Эмили Ван Баскирк

Проза Лидии Гинзбург

Реальность в поисках литературы

Благодарности

Эта книга не обрела бы окончательную форму без содействия очень многих людей, которые на протяжении нескольких лет великодушно делились со мной информацией и знаниями. Для начала я хотела бы поблагодарить научного руководителя моей диссертации, на которой основана эта книга, Стефани Сэндлер, за то, что все эти годы она давала мне мудрые советы, энергично воодушевляла и поддерживала меня. Мне принесло огромную пользу сотрудничество с Андреем Зориным в нескольких проектах, касавшихся Гинзбург; его увлеченность прозой Гинзбург вдохновляла мои исследования на ранних этапах, он помог мне решить несколько вопросов текстологического и исторического толка и много лет был для меня одним из главных учителей. Ксения Кумпан щедро помогала мне с расшифровкой рукописей, делилась воспоминаниями и мыслями о Лидии Яковлевне Гинзбург и ее окружении. Ирина Паперно внимательно читала и комментировала мою работу. Кэрил Эмерсон в своих отзывах на несколько глав дала мне пищу для дальнейших размышлений. Уильям Миллс Тодд III и Джастин Уэйр, будучи оппонентами на защите моей диссертации, дали ценные отзывы на мою работу и оказали мне самую заботливую поддержку.

Я глубоко признательна Александру Кушнеру за то, что он дал мне возможность работать, поощрял мой труд и делился воспоминаниями о Лидии Гинзбург. Он великодушно разрешил мне работать с материалами архива Гинзбург, пока они находились у него на хранении, а впоследствии содействовал моим изысканиям в Российской национальной библиотеке и неизменно давал мне разрешения на использование и публикацию архивных рукописей. Я благодарю Марину Любимову за неоценимую помощь и выражаю признательность всем библиотекарям из Отдела рукописей Российской национальной библиотеки.

На протяжении всех этих лет многие друзья и коллеги так или иначе помогали осуществлению моего проекта. Благодарю профессорско-преподавательский состав кафедры славистики Гарвардского университета, моих соучеников-аспирантов по Гарварду, коллег из Дэвисовского центра российских и евразийских исследований (Davis Center for Russian and Eurasian Studies), а также профессорско-преподавательский состав кафедры славистики Принстонского университета, где я начала учить русский язык. Я благодарна своим коллегам и студентам, а также сотрудникам Ратгерского университета, особенно сотрудникам кафедры немецкого, русского и восточноевропейских языков и литературы, программы «Сравнительное литературоведение» и Центра культурологического анализа. Перечислю тех, кому я выражаю особую благодарность: Кэрол Авинс, Полина Барскова, Алексей Иванов, Эндрю Кан, Андрей Курилкин, Станислав Савицкий, Мария Свиченская, Лидия Семенова, сотрудники издательства «Новое литературное обозрение» и авторы статей, включенных в сборник Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. За вопросы ко мне и отзывы о моих докладах я благодарю участников Зубовских семинаров в Российском институте истории искусств (РИИИ РАН), Банных чтений и коллоквиума «Человек и личность как предмет исторического исследования. Россия, конец XIX–XX в.» в Европейском университете в Санкт-Петербурге, а также участников панелей и слушателей на конференциях, которые проводились AATSEEL (American Association of Teachers of Slavic and East European Languages), ASEEES (Association for Slavic, East European, and Eurasian Studies), ICCEES (International Council for Central and East Eureopan Studies) и NeMLA (Northeast Modern Language Association). Я глубоко признательна Пенелопе Бёрт за высококвалифицированную помощь с редактированием книги. Благодарю также анонимных рецензентов издательства Princeton University Press, корректора Дженнифер Харрис, составителя указателей Джеймса Кёртиса, моего редактора Анн Савареез и других сотрудников этого издательства. Выражаю благодарность Светлане Силаковой, которая перевела эту книгу на русский язык, и редактору русского издания Татьяне Тимаковой.

Многие друзья Гинзбург великодушно делились со мной в интервью своими воспоминаниями: это были Константин Азадовский, Яков Багров, Яков Гордин, Надежда Золина, Альбин Конечный, Николай Кононов, Нина Королева, ныне покойная Елена Кумпан, Ксения Кумпан, Александр Кушнер, Джон Малмстад, Алексей Машевский, ныне покойный Елеазар Мелетинский, Галина Муравьева, Елена Невзглядова, Ирина Паперно, Ирэна Подольская, Елена Рабинович, покойная Нина Снеткова, Уильям Тодд, Зоя Томашевская, Мариэтта Турьян, ныне покойная Елена Шварц и другие.

Отдельные части некоторых глав этой книги первоначально увидели свет в форме статей в журналах Slavic Review и «Новое литературное обозрение», а также в сборнике Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. Я благодарна тем, кто дал свою оценку этим ранним, впоследствии переработанным мной исследованиям.

Выражаю благодарность многочисленным организациям, поддержавшим мои исследования и работу над книгой: Национальному фонду гуманитарных наук, Научному совету Ратгерского университета, Центру культурологического анализа Ратгерского университета, Дэвисовскому центру российских и евразийских исследований при Гарвардском университете, Совету по стипендиям в области гуманитарных наук фонда Уайтинг, Совету по исследованиям в области общественных наук и Совету имени Фредерика Шелдона, выделяющему стипендии на поездки.

Пояснения по вопросам орфографии, транслитерации и ссылок на архивные документы

При транслитерации цитат и названий с русского языка на английский я опиралась на обновленную систему транслитерации, принятую в Библиотеке Конгресса США.

Архив Гинзбург находится в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге и каталогизирован еще не полностью. При ссылках на архивные материалы я указываю аббревиатуру ОР РНБ (Отдел рукописей Российской национальной библиотеки) и основной номер, присвоенный всему архиву Гинзбург, – 1377. При ссылках на записные книжки я использую систему нумерации, которую применяла Гинзбург («ЗК» и римская цифра). На автографы, сделанные на отдельных листах, я ссылаюсь, используя заглавия, которые дала им Гинзбург (если таковые заглавия имеются), либо на описательные названия черновиков или папок, в которых лежали эти автографы, а также упоминаю приблизительные даты. В определенных случаях (например, когда папки на данный момент имеют ошибочные названия или когда я работала с данными материалами уже после того, как в 2011 году в РГБ была передана оставшаяся часть архива) я ссылаюсь на данные из каталога архива (пока еще не окончательного). Ссылаясь на материалы из архивов брата Гинзбург Виктора Типота и ее племянницы Натальи Викторовны Соколовой, которые хранятся в Российском государственном архиве литературы и искусства в Москве, я указываю аббревиатуру РГАЛИ (Российский государственный архив литературы и искусства) и полные шифры конкретных единиц хранения из каталога РГАЛИ.

Введение

На протяжении семи десятилетий Лидия Гинзбург (1902–1990) описывала реальность повседневной жизни и исторических перемен в Советской России. В различного рода записях и повествованиях она задействовала уникальные в ее понимании возможности «промежуточных» жанров («человеческих документов», мемуарных очерков, эссе, автобиографических текстов и проч.), чтобы обогатить литературу репрезентацией новых сфер мышления и жизни. Гинзбург с беспрецедентной проницательностью и ясностью фиксировала, как ее современники формируют свои личности и автоконцепции, реагируя на опыт советской жизни. Однако в англоязычном мире Лидию Гинзбург доселе знают в основном как исследователя литературы (автора книги «О психологической прозе», в 1991 году опубликованной издательством Принстонского университета (Princeton University Press) в переводе на английский), а также как «мемуаристку», описавшую блокаду Ленинграда в годы Второй мировой войны (в 1995 году издательство «Харвилл» (Harvill Press) опубликовало под названием Blockade Diary («Блокадный дневник») ее «Записки блокадного человека»).

Гинзбург полагала, что у нее два призвания: первое – призвание ученого, а второе, еще более важное – призвание писателя. В конце 1970‐х, подводя итоги пятидесяти лет, на протяжении которых она писала в стол, Гинзбург сетовала: «Полвека (уже больше) я веду двойной разговор – о жизни и о литературе. Полвека длится двоящееся беспокойство: когда о литературе – значит, занимаюсь не главным делом; когда о жизни – занимаюсь нереализуемым»[1].

Репутация Гинзбург становилась все весомее по мере того, как широкой аудитории открывался доступ к новым граням ее литературной деятельности. Образ Гинзбург в сознании читателей кардинально менялся несколько раз, подвергаясь переосмыслению: она воспринималась то как авторитетный историк литературы, специалист по русскому романтизму, Михаилу Лермонтову и Александру Герцену; то как видный специалист по лирической поэзии, в чьих исследованиях объединены исторический, текстологический и гуманистический анализ;[2] то как автор оригинальной теории промежуточной литературы; то как проницательный создатель мемуарных очерков о виднейших русских литераторах первой половины ХХ века, в том числе о Владимире Маяковском, Николае Олейникове, Юрии Тынянове и Анне Ахматовой; то как автор поистине революционных, основанных на личном опыте философско-психологических аналитических работ о жизни в блокадном Ленинграде. Лишь недавно Гинзбург начала приобретать репутацию писательницы, создавшей новую разновидность прозы, где сплелись самоанализ, философско-исторические размышления и своеобычная социально-литературная психология. Теперь в научных работах на английском и русском языках Лидию Гинзбург начинают позиционировать по-новому – как сложную и интригующую фигуру, глазами которой можно, словно с удобного наблюдательного пункта, обозреть советскую эпоху с начала до конца.

До самого последнего времени значение Лидии Гинзбург было трудно оценить, поскольку, несмотря на все впечатляющие публикации, совокупный корпус ее текстов и его размах оставались неизвестными. Книга, которую вы держите в руках, основана на десяти годах скрупулезной работы с полным корпусом текстов Гинзбург, многие из которых, следует отметить, доступны читателю только в ее личном архиве и до сих пор не опубликованы. В результате исследований я пришла к новой интерпретации поисков Гинзбург – ее поисков иного способа письма, который соответствовал бы временам, когда ей выпало жить. В центр своего анализа я помещаю не крупные произведения (более-менее известные читателю повествования, эссе и научные монографии), а скорее те тексты (в том числе много незаконченных), которые, по-видимому, меньше всего вписываются в стандартные жанры художественной литературы и литературной критики. Полагаю, эти малоизвестные тексты повлияют на наше понимание жизни в эпоху модерна и советского опыта.

Гинзбург достигла совершеннолетия вскоре после двух революций 1917 года и оказалась едва ли не самой талантливой среди учеников русских формалистов. Хотя она всю жизнь занималась исследованиями литературы, самые глубокие труды, представляющие собой ее вклад в науку, стали доступны широкому читателю лишь в 1970‐е годы. Ее книги «О психологической прозе» (первое издание – 1971) и «О литературном герое» (1979) помогают нам глубже понять, как автоконцепции перемещаются из литературы в жизнь и из жизни в литературу, как в литературных персонажах отражаются меняющиеся представления о человеческой личности. Гинзбург демонстрирует, как эстетические построения промежуточной литературы становятся связующим звеном между построениями, характерными для повседневной жизни, и романными построениями, тем самым способствуя эволюции литературы и самопознанию человека.

Экспериментировать с промежуточной литературой Гинзбург начала в 1925 году, занося в записные книжки остроты, исторические анекдоты, афоризмы, а также размышления о людях из ее окружения – ученых, принадлежавших к школе формалистов, писателях и простых людях. Ее проект эволюционировал в течение семи десятилетий советской истории, в ходе которых она писала эссе и очерки в стол (почти на всем протяжении жизни, кроме нескольких последних лет, публикация этих текстов при всем желании автора была невозможна и в основном даже невообразима), критически анализируя в них жизнь русской интеллигенции – социального слоя, ценности которого, на взгляд Гинзбург, подвергались нескончаемым атакам. Гинзбург прожила достаточно долгую жизнь, чтобы извлечь пользу из смягчения цензуры в эру гласности, и ошеломляла российских читателей все более пространными изданиями своих нетривиальных историй, остроумных исторических анекдотов и вдумчивых размышлений, в которых сочетались различные промежуточные жанры, то есть формы мемуарно-документальной и художественной прозы. Литературовед Сергей Козлов вспоминает, что в 1980‐е годы чувствовал, как и многие его современники, что «Гинзбург дарила нам язык и концептуальный аппарат для понимания самих себя и окружающих». Один читатель из круга знакомых Козлова говорил о Лидии Гинзбург: «Она мне объясняла меня самого»[3].

Почему же даже на излете советского периода Гинзбург столь успешно «объясняла» интеллигенции «ее саму»? Десятки лет в своих жанровых экспериментах она преследовала две все более дерзкие цели: 1) создать новую концепцию человека, которая соответствовала бы катастрофическому ХХ веку; 2) прийти к новой литературной форме взамен психологического романа, который, по мнению Гинзбург, к тому времени устарел. Обе задачи она решала индуктивным методом, наполняя записные книжки и эссе, бросавшие вызов жанровым канонам, скрупулезными самонаблюдениями и беспощадным анализом характеров и поведения современников. Она могла объяснить интеллигенцию самой интеллигенции, поскольку выдвинула убедительные доводы о связях личности с историей и нашла форму выражения, позволявшую раскрыть эти связи; такой формой оказался не роман, не какая-либо из больших литературных форм, а фрагментарное повествование промежуточного жанра, лавирующее между историей и художественной литературой.

В годы Второй мировой войны Гинзбург сетовала, что литература по большей части впала в состояние недоразвитости и скучных повторов. Она поставила литературе диагноз, рассудив, что корень проблемы в неспособности открыть «новую принципиальную концепцию человека»[4]. Гинзбург нашла связь между двумя взаимосвязанными кризисами, охватившими ее эпоху, – кризисом ценностей и кризисом литературы; оба порождались отсутствием новой концепции человека, которая могла бы выразить моральную неопределенность в новых исторических обстоятельствах, а также фрагментацией и социальной обусловленностью, затруднявшими формирование идентичности у человека эпохи модерна. Войны и революции, писала Гинзбург, безвозвратно низвергли индивидуалистическую идеологию XIX века, подорвав веру в безусловную ценность уникального человека – веру, которая, в свою очередь, зиждилась прежде всего на вере в существование предопределенных Богом абсолютов. Эти события растоптали и мечту о том, что общество изменится к лучшему: с одного взгляда на сталинскую Россию и нацистскую Германию можно было осознать неискоренимость социального зла. Начиная с 1930‐х годов и в послевоенные десятилетия Гинзбург (в своих текстах, в то время не предназначавшихся для печати) призывала современников прекратить литературные диспуты, которые сводились к оплакиванию утраченной самоценной души, и вместо этого задуматься, «как бы выжить и как бы прожить, не потеряв образа человеческого»[5]. Ее опасения находят параллели в опасениях европейских интеллектуалов (например, Жана-Поля Сартра), которые тоже обсуждали, как должно измениться искусство в ответ на тотальную катастрофу человечества в годы Второй мировой войны.

Стержневая часть моей книги – исследование разработанной Гинзбург концепции человека после кризиса индивидуализма, концепции «постиндивидуалистического человека» (или self, постиндивидуалистического «я»), как я это называю. Если выразиться словами Гинзбург, это «сознание», которое «при всей субъективности ‹…› не смеет уже удивляться собственной конечности»[6]. Английское слово self не имеет эквивалента в русском языке (правда, в русском есть возвратная частица «себя», близкая к слову self во многих языках, и в этом смысле используется слово «я», в кавычках). Исследователь жанра автобиографии Пол Джон Икин определяет the self как «всеобъемлющий термин, обозначающий совокупность нашего субъективного опыта», а специалист по интеллектуальной истории Джеральд Сигал – как «особенное существо, которое представляет собой каждый человек»[7]. Я имею в виду эти значения self, связанные с субъективностью, опытом и личными особенностями, но опираюсь и на основополагающее исследование Чарльза Тейлора «Истоки „Я“», где он утверждает: «…когда мы говорим о людях как о selves, то имеем в виду, что люди – существа достаточно глубокие и сложноустроенные, чтобы обладать некой идентичностью… (или пытаться ее обрести)»[8]. В обеих концепциях человека – и у Гинзбург, и у Тейлора – главная роль принадлежит этике и повествованию, но Гинзбург сильнее, чем Тейлор, сомневается в существовании стабильной, перманентной идентичности человека, а также делает особый упор на социальном аспекте (на том, что мы могли бы назвать «личностью» или сравнить с «социальным „Я“» из теорий Уильяма Джеймса)[9].

Один из центральных элементов теории Гинзбург о человеке и структуре личности – мысль, что мы стараемся осознавать свои переживания как ценность, между тем как наше понимание ценностей берет начало в процессах социализации и интериоризации в нашей социальной среде. Душевная жизнь человека ХХ века состоит из изолированных моментов, которые быстро изглаживаются из памяти и не могут сформировать какую-либо «длящуюся связь взаимопроникающих элементов»[10]. Эту отчужденность от абсолютных ценностей не следует путать со своенравной свободой, которая ассоциируется с героями Достоевского. Основные действующие лица, появляющиеся в документальной прозе Гинзбург, схожи с вымышленными героями Кафки и Хемингуэя, у них нет лишнего времени на идеи, которые потрясут мир (идеи типа «все позволено»), поскольку эти герои обречены существовать в «давящем мире объективного ужаса жизни» (из эссе 1958 года, опубликованного в конце 80‐х)[11]. Как лаконично формулирует Гинзбург в поздней научной работе «О литературном герое» (1979), современный герой не предопределяется идеями – он «управляем механизмом социализации, интериоризации, ожиданий, запретов, ценностей своей среды, своей „референтной группы“»[12].

Следуя долгой философской традиции, соединившей этику, личность и повествование, Гинзбург делает центральной темой своих текстов этический потенциал постиндивидуалистического человека. Гинзбург, атеистка, подбирает, чтобы найти им повторное применение, элементы гуманистической традиции XIX века и контрабандой протаскивает их в средоточие века ХХ-го. Она «сбрасывает со своего парохода» объемные миры, замысловатые сюжетные структуры и изображение внутренней жизни индивидуализированных литературных героев. Отказ от всех этих элементов отличает Гинзбург от ее современника Василия Гроссмана, который писал традиционные «толстовские» романы о войне и сталинском терроре, применяя в общем и целом приемы психологической прозы. В определенных аспектах Гинзбург ближе к поразительному летописцу ГУЛага Варламу Шаламову, который уверял, что читатели, прошедшие через революции, войны и концлагеря, не нуждаются в романах. В своей документальной прозе Шаламов отвергал «литературщину», сводя к минимуму описания внешности и предыстории персонажей или вообще обходясь без таких описаний[13]. Гинзбург тоже показывает читателю только конкретные, сиюминутные переживания своих фрагментарных героев, но, в отличие от Шаламова, заменяет приемы художественной литературы анализом[14].

Самоотстраненный, проводимый извне анализ – ключевой метод для подхода Гинзбург к постиндивидуалистическому человеку, отражающий ощущение, что в ее эпоху «конфликт литературного персонажа стал опять внешним конфликтом, как во времена допсихологические» (еще одна цитата из эссе 1958 года, созвучная ее научному труду «О литературном герое»)[15]. Самоотстранение роднит эстетику Гинзбург с ее же этикой: анализ извне помогает создать некое «построение личности», с которым можно, пытаясь сохранить «образ человеческий», связать поступки, никак не связанные между собой. Самоотстранение помогает объяснить и тот факт, что Гинзбург дистанцируется от традиционной автобиографии. Как утверждал Роберт Фолкенфлик, «представление о себе как о Другом – одно из условий автобиографического повествования»[16]. Но Гинзбург поднимает это «одруговление» на новый уровень, рассматривая «я» как произвольно выбранный образец для анализа – не как автономное существо, а как неотъемлемый элемент общественного строя. «Я», выступающее в роли стороннего наблюдателя, – некая анализирующая события отвлеченная фигура, половая принадлежность которой не указана, фигура, которая обычно ведет рассказ в третьем лице. Центральный персонаж – альтер эго Гинзбург – тоже говорит о себе в третьем лице и подвергается легкой фикционализации, чтобы сделать его более репрезентативным в историческом отношении.

Творческие работы Гинзбург лучше всего могут быть поняты в контексте двух кризисов – кризиса индивидуализма и кризиса романа, – которые в первые десятилетия ХХ века имели резонанс во всей Европе. Согласно знаменитой фразе Осипа Мандельштама в статье «Конец романа» (1922), в ХХ веке индивиду недостает сил и даже чувства времени, без которых нельзя сохранить полномасштабную биографию, образующую композиционный «позвоночник» романа[17]. Советские прозаики, пытаясь изобразить новую реальность, должны были сопротивляться наследию реалистического романа ХIX века, а также усилиям формалистов по демифологизации литературных приемов и тому воздействию, которое оказывала на культуру большевистская революция. Некоторые литературные течения сочли, что литература может обновиться, обратившись к факту и документу (к тому, что более радикальные идеологи из «Левого фронта искусств» – ЛЕФа – называли «литературой факта»).

Я принимаю во внимание весь корпус текстов Гинзбург, но сосредотачиваюсь в основном на 1930‐х и 1940‐х годах, когда она активно экспериментировала во множестве направлений сразу. Одно время она, под влиянием нараставшего в СССР 1930‐х годов интереса к роману, считала авторов записных книжек «литературными импотентами», которым не хватает «положительных идей». И все же открытое отвращение, которое она питала к фикциональности романа, побудило Гинзбург предпочесть незавершенность текстов и записей в записных книжках. Ее мечта (в 1930‐е годы облеченная в слова) состояла в том, чтобы создать жанр, которому невозможно подобрать название, максимально близкий к «дневнику по типу романа», жанр, в рамках которого она могла бы, «не выдумывая и не вспоминая», «фиксировать протекание жизни»[18]. Я детально, со ссылками на черновики из архива Гинзбург, рассматриваю повествования, которые, возможно, стали частью этого романизированного дневника:[19] «Возвращение домой» (1929–1936), «Заблуждение воли» (ок. 1934), «Мысль, описавшая круг» (ок. 1934 – 1936 либо 1939), «Рассказ о жалости и о жестокости» (ок. 1942 – 1944), «День Оттера» (ок. 1943 – 1945) и «Записки блокадного человека» (авторская дата – «1942–1962–1983»). В этих произведениях чувствуется стремление Гинзбург навести мосты между романом и историей самой себя (и своей среды). Она полагала:

Сейчас работа историка и работа «романиста» (условное название для человека известным способом концепирующего действительность) до некоторого предела должна быть однородна. И то и другое – понимание жизни; то-есть [sic! – Э. Б.] описание фактов и объяснение связей между ними[20].

Персонажи Гинзбург принадлежат, как и она сама, к кругам интеллигентов-гуманитариев, получивших воспитание в дореволюционный период. Радикальные исторические перемены, с которыми столкнулось это поколение, обычно действовали на характеры «остраняюще» и обнажали «автоконцепции»: примерно раз в десятилетие люди заново изобретали себе внешний имидж, чтобы выжить. В сталинскую эпоху Гинзбург интересовал стержневой сюжет истории, затронувший жизнь всех и каждого из этих людей: в какой мере они могли по-прежнему функционировать в качестве интеллектуалов, в то время как Советское государство становилось все более репрессивным? После смерти Сталина Гинзбург наблюдает, как уцелевшие беспрерывно вносят коррективы в свои публичные высказывания и имидж, чтобы как можно выгоднее воспользоваться возможностями либерализации. Гинзбург учитывает тот факт, что у индивидов крайне ограниченна свобода выбора собственного пути, но все равно возлагает на них ответственность за их поведение.

При анализе собственного пути Гинзбург ищет в историческом опыте своего поколения типичные элементы. Поиски ею баланса между «неповторимо личным» и «исторически закономерным» я наиболее детально рассматриваю при анализе ее текстов о любви; тема любви ставила перед Гинзбург специфический набор трудноосуществимых задач не только в литературе, но и в частной жизни. В кругу ближайших друзей Гинзбург самоидентифицировалась как лесбиянка во времена, когда в русской/советской литературе и обществе однополое желание табуировалось (да и сегодня все еще табуируется); это формировало опыт своей инаковости, причем Гинзбург упорно уклонялась от идеализации или какой-либо репрезентации этого опыта. Однако при внимательном исследовании обнаруживается, что об однополой любви в текстах Гинзбург говорится конкретно, хоть и обиняками. Гинзбург выражает свой частный опыт лесбиянки, «вписывая» свою субъектную позицию в грамматические формы третьего лица мужского рода единственного числа и тем самым сочиняя гипотетические драмы о гетеросексуальном, как кажется на первый взгляд, желании. Ее решение применить к описанию любви традиционный подход создает необычные эффекты – например, подогревает ее критическое отношение к «нормальным» женщинам (тем, которые, если употреблять ее старомодную терминологию, не относятся к числу «инвертированных»). Но фикционализация гендера и сексуальности противоречит этическому договору между Гинзбург и миром (договору, по условиям которого слова отражают и обязаны отражать действительность, причем добываются они ценой жизненного опыта и страданий)[21].

Вопрос о смешении художественного вымысла с автобиографией занимает основное место и в главе моей книги о «Записках блокадного человека» – самом популярном из произведений Гинзбург в мире (оно издано в переводах на английский, немецкий, шведский, французский и нидерландский языки). Блокада Ленинграда была для ее жертв катастрофическим опытом, но, по иронии судьбы, вселила во многих людей, включая Гинзбург, позитивное ощущение деятельной сопричастности к грандиозному поворотному моменту истории в период, когда Советский Союз шел с боями к победе над нацизмом. Для Гинзбург и других блокада стала персональным экзаменом на предмет того, возможно ли «выжить и прожить, не потеряв образа человеческого»[22]. Гинзбург помещает в центр «Записок блокадного человека» героя мужского пола, которого именует «Эн»; согласно ее замыслу, это типичный представитель ленинградской интеллигенции. Казалось бы, тем самым Гинзбург делает шаг в направлении художественной литературы, но это часть ее попыток репрезентировать максимально широкий исторический опыт.

Однако по неопубликованным рукописям видно, что Гинзбург ориентирует свое произведение в сторону беллетристики еще и для того, чтобы скрыть самые сильные и трагические из своих блокадных переживаний, связанные со смертью матери от голода. Этот роковой эпизод она описывает в квазификциональной форме в «Рассказе о жалости и о жестокости»[23]. В рассказе обнажается чувство вины, с котором герой вспоминает тягостные последние недели жизни своей тетки и ее смерть. В «Записках блокадного человека» Гинзбург намекает на эти переживания завуалированно и крайне скупо, вместе с тем гораздо детальнее, чем в «Рассказе…», воссоздавая реалии блокадного существования (реалии эти, возможно, помогают объяснить причины небезупречного поведения героя в «Рассказе о жалости и о жестокости»). То есть в разных повествованиях Гинзбург делала свою работу, выступая в качестве историка-прозаика, объясняющего связи между «фактами». Создавая «Записки блокадного человека», Гинзбург следовала модели, уже хорошо известной ей по исследованиям жизни и творчества Герцена – писателя, который претворил мучительные эпизоды своей частной жизни (трагическую судьбу родных, свои неудачи, чувство вины и угрызения совести) во всеобъемлющие мемуары об истории своей эпохи.

Я провожу параллели между Гинзбург и писателями, которых она исследует в книге «О психологической прозе», – такими как Герцен, Толстой и Пруст, – но вместе с тем делаю акцент на многочисленных факторах, обуславливающих несходство Гинзбург с этими моделями. По профессии Гинзбург была литературоведом, а прозу писала в стол. Ее аудитория часто ограничивалась небольшой группой слушателей, и ее поэтика была сформирована привычкой зачитывать свои тексты вслух. Эти чтения в «своем кругу» начались, по-видимому, в конце 1920‐х годов. В пору сталинского террора чтения, вероятнее всего, прекратились (по иронии судьбы этот факт, возможно, раскрепостил Гинзбург – позволил ей писать о современниках более жесткие очерки), а возобновились в конце 1950‐х или начале 1960‐х и продолжались до последних лет ее жизни. В последние годы жизни Гинзбург младшие друзья перепечатывали ее статьи на машинке в связи с планами их публикаций; вкусы этих друзей влияли на состав книг Гинзбург. Тот факт, что Гинзбург много лет не имела широкой читательской аудитории, а также отсутствие как возможностей публиковаться, так и требований, с которыми пришлось бы считаться при публикации, препятствовали созданию «целостных» произведений. Но то, что она работала в промежуточных жанрах, означало, что она уже в докомпьютерную эпоху применяла операцию «копировать и вставить» – переносила целые фразы, формулировки и эссе из записных книжек в научные работы или большие повествования. Бывало и наоборот: в итоге ей удалось опубликовать в качестве коротких эссе выдержки из неоконченных больших повествований.

Однажды Гинзбург нарисовала свой словесный автопортрет: человек «с настоятельной потребностью в словесном закреплении своих мыслей, с некоторыми способностями к этому закреплению и с явным неумением и нежеланием выдумывать». Она признавала, что эти черты характера, казалось бы, предрасполагают к написанию автобиографических произведений, но бунтарски заявляла: «Я совершенно лишена этой возможности; отчасти из застенчивости, которую можно было бы преодолеть, если бы это было нужно; отчасти из соображений, которые, вероятно, не нужно преодолевать»[24]. Разновидность промежуточной прозы, выбранная Гинзбург, – в некотором роде порождение обеих своеобычных настоятельных потребностей; Гинзбург стремится изложить свои мысли словами, но таким образом, чтобы избежать прямой автобиографичности. Итак, хотя Гинзбург называла свои ненаучные тексты «прямым разговором о жизни»[25], они состоят с «я» в чрезвычайно косвенных и сложных отношениях. Так, в 1928 году она написала:

Можно писать о себе прямо: я. Можно писать полукосвенно: подставное лицо. Можно писать совсем косвенно: о других людях и вещах, таких, какими я их вижу. Здесь начинается стихия литературного размышления, монологизированного взгляда на мир (Пруст), по-видимому наиболее мне близкая[26].

Гинзбург экспериментировала с прямыми, косвенными и «полукосвенными» отношениями с автобиографическим «я» (она намекает, что все три способа – способы писать «о себе»). Чаще всего она писала и размышляла «о других людях», расценивая это как «прямое выражение» своего жизненного опыта[27].

Было бы крайне нелегко рассматривать тексты Гинзбург, задавшись целью выстроить на их основе связную или полную биографию. Ее своеобразное автобиографическое письмо примечательно обилием лакун. Детство, семья и частная жизнь описаны лишь расплывчатыми намеками. О политических взглядах говорится мало (самое примечательное исключение из этого правила – ее полуфикциональные тексты о блокаде), о материальных обстоятельствах ее жизни – тоже немного. Хотя, по словам всех знакомых, Гинзбург обладала даром острословия и чувством юмора с мрачноватым оттенком, она предпочитала записывать не собственные остроты, а остроты людей из своего окружения. (Однажды Гинзбург объяснила близкому другу Борису Бухштабу, что писателю не пристало быть самому себе Эккерманом – нехорошо самому за собой ходить с записной книжкой[28].) В неопубликованных текстах косвенно говорится о некоторых подробностях ее биографии – например, о ее еврейской идентичности и неудачных любовных связях с женщинами. Одна из причин – в том, что Гинзбург сковывало желание публиковаться: она надеялась, что однажды ей удастся издать эти тексты, хоть и сомневалась, что подлинная свобода печати когда-нибудь наступит. Но в основном то, что в ее текстах выглядит лакунами, – результат ее концепции «охвата изображаемого»[29], возникшей как по личным, так и по эстетическим соображениям.

В записную книжку от 1928 года она однажды занесла фразу: «Все, чем человек отличается, есть его частное дело; то, чем человек похож, – его общественный долг»[30]. Гинзбург уже в молодости занимает откровенно-антиромантическую позицию: вместо того чтобы культивировать в себе эксцентричность, она намеревалась получить опыт жизни в соответствии с нормами и «стать на уровне среднего человека»[31]. В особенности это касалось ее авторепрезентации. Она была готова описывать типичного представителя своего поколения, но все же полагала, что во многих отношениях отклоняется от этого образчика: «Что касается меня, то, при всем моем здравомыслии, и я оказываюсь в некоторых отношениях чересчур раритетным человеком для литературы»[32]. Ее позиция в чем-то схожа с позицией А. С. Пушкина, который, хоть и разделял некоторые аспекты романтизма, без малейшего «байронизма» разграничивал творчество и обыденную жизнь. Как разъяснила Гинзбург в интервью 1988 года: «…творчество – это высочайшая ценность для Пушкина, дело его высшей духовной жизни. А в остальном – в быту, в семье, в свете – оставаться, как все люди»[33]. Поскольку, в отличие от Пушкина, основным плодом творчества Гинзбург была проза, документирующая повседневную жизнь, она в итоге стала писать об альтер эго, которому хочется «оставаться, как все люди».

Название моей книги – вывернутое наизнанку название одной из книг Гинзбург («Литература в поисках реальности», первое издание – 1987 год), где под одной обложкой собраны научные статьи, статьи по теории литературы и проза (мемуарные очерки, повествования и эссе). Гинзбург полагала, что писатель всегда стремится к еще большему «реализму», (впрочем, она признавала, что термин «реализм» относителен), а также считала, что промежуточная проза раздвигает границы того, что считается достойным репрезентации. Ее проза находится в поисках «реальности», но все же одновременно обнажает, как реальность предъявляет к литературе свои требования, подбирая новое, подходящее слово. В этом словосочетании акцентируются неполнота и (употреблю термин М. М. Бахтина) незавершимость, сложность поиска формы, будь то форма жанровая или институциональная. В нем также передано понимание Гинзбург личности человека как «куска вырванной с мясом социальной действительности».

Чтобы пролить свет на тексты Гинзбург об автоконцепции человека после кризиса индивидуализма, в каждой из глав моей книги связи между автоконцепциями и формами литературы рассматриваются в каком-то ином ракурсе. Я объясняю промежуточность ее прозы как в контексте субъектной позиции (переключениями с первого лица на третье лицо, с «я» на Другого, с автора на героя и обратно), так и в контексте жанра (автобиография, художественная литература, исторический труд, научная литература).

В главе 1 содержится объяснение понятия «постиндивидуалистическая проза» как подчеркнутого дистанцирования от реализма XIX века. Это отрывочная документальная литература, которая ограничивает себя сферой «факта» и вместе с тем свободно выходит за рамки условностей, характерных для традиционных жанров. Первостепенная дилемма постиндивидуалистического человека – кризис ценностей, а Гинзбург расценивает писательство как этический акт. Я фокусируюсь на том, как письмо служит «выходом из себя» – процессом, в результате которого «я» становится Другим, отбрасывая «эго». Во второй части главы я перехожу к двум повествованиям Гинзбург («Заблуждение воли» и «Рассказ о жалости и о жестокости»), где дилеммы нравственного поведения описываются как реакция на смерть близкого человека. Субъект, страдающий от психологической травмы, применяет прием «дистанцирования от себя», чтобы совладать с эмоциями по отношению к себе и своему прошлому; в этих целях он выстраивает завершенную и способную отвечать за его действия автоконцепцию, вписанную в социальную среду, а затем пытается связать эту автоконцепцию со своими поступками. Используемые Гинзбург приемы «дистанцирования от себя» (которое я именую словом «самоостранение») рассматриваются в одном ряду с понятиями «отстранение» у Шкловского и «вненаходимость» у Бахтина (однако я не пользуюсь термином Шкловского: не «остранение», а «самоотстранение»).

В главе 2 в центре моего анализа оказываются различные записи и эссе Гинзбург, рассматриваемые тремя основными методами. Во-первых, я рассматриваю жанр этих текстов в контексте кризиса романа, особенно взглядов формалистов на этот кризис. Во-вторых, я конкретизирую специфическую эстетику записок Гинзбург, особо выделяя поэтику «формулы» – кристально-четкой фразы или выражения, где в краткой или сжатой форме содержится целая сокровищница впечатлений. В-третьих, я описываю гибкость и множественность жанровой ориентированности записей, запечатленные в истории их публикации и читательского восприятия.

В главе 3 рассматривается риторика личных местоимений в текстах Гинзбург о любви и сексуальности; при этом я опираюсь на работу Майкла Люси, где исследуется, как во французской литературе ХХ века писали о любви в первом лице[34]. Люси утверждает, что употребление местоимений в сферах литературы и сексуальности, особенно когда речь идет об однополых отношениях, заслуживает особого внимания. Пруст в своих псевдомемуарах создает некое абстрактное «я», но Гинзбург идет другим путем – она использует повествование от третьего лица мужского рода единственного числа, чтобы четко обозначить свое промежуточное положение между разными сексуальными и гендерными идентификациями. Анализируя эту тему, я объединяю вопросы жанра и повествования с вопросами гендера и сексуальной сферы. Эта глава состоит из двух частей, где рассматриваются тексты двух разных периодов о двух типах любви, которые Гинзбург считала типичными для интеллектуалов: в части «Первая любовь» я говорю о безответной и трагической любви, описанной в дневниках юной Гинзбург (1920–1923); а во «Второй любви» анализирую любовь, которая реализуется в жизни, но в конечном счете оказывается столь же трагической, – любовь, описанную в черновиках, связанных с «Домом и миром» (30‐е годы). Я рассматриваю модели, которые Гинзбург искала в литературных текстах, а также в трудах по психологии и философии (у Вейнингера, Крафт-Эббинга, Блока, Шкловского, Олейникова, Хемингуэя и Пруста).

Если в главе 3 рассматриваются тексты Гинзбург о «себе», то в главе 4 внимание сфокусировано на ее записях о других людях, в особенности на анализе характеров в текстах Гинзбург 1930‐х, 1940‐х и 1970‐х годов, когда она пытается объяснить историю через характер, а характер через историю. Взяв за образец два заметных литературных произведения XIX и XX веков – «Былое и думы» Герцена (публиковалось частями, начиная с 1854 года) и «Шум времени» Мандельштама (1928), – Гинзбург рассказывает не истории жизни людей, а историю личностей, в которых отражается история. Тексты Гинзбург, написанные во времена, когда официальная доктрина социалистического реализма и суровая цензура прервали какой бы то ни было искренний взаимообмен между литературой и жизнью, представляют собой галерею портретов современников и ценную литературную историю ее социального слоя. Вдобавок это выступления в защиту «подлинной» интеллигентности (то есть ориентированности на высокие культурные и общественные ценности и идеалы и готовности пострадать за них), противопоставлявшейся ламентациям и терзаниям, которым было так легко предаваться, – тем сетованиям и терзаниям, которые под гнетом неблагоприятных обстоятельств переставали утаиваться и становились более приемлемыми в обществе.

В главе 5 рассматриваются «Записки блокадного человека» – многочастное гетерогенное повествование, которое является не только самым значительным и самым прославленным из отдельных произведений Гинзбург, но и самым неверно понятым в жанровом отношении: его часто принимают за дневник или мемуары. Я провожу детальное исследование слоев этого палимпсеста, чтобы более четко установить жанр «Записок», причем в процессе этой работы становятся очевидными основные черты текстов Гинзбург, анализируемые на протяжении всей книги. С помощью ее приемов самоотстранения строится повествование в третьем лице о слегка обобщенном Другом, находящемся в четко очерченной исторической ситуации.

Лидия Гинзбург: биографический очерк

Эта биография Лидии Гинзбург основана на архивных материалах и интервью, а также на ее собственных автобиографических текстах[35]. С поэтикой Гинзбург диссонирует как любая форма традиционного биографического повествования, так и любая биография Гинзбург, в которой ее отделяют от поколенческого или исторического контекста. Поскольку причастность к истории была для нее высшим мерилом, она подвела пессимистичный итог своей жизни, заявив, что биографии у нее не было[36].

Лидия Яковлевна Гинзбург родилась 18 марта (5 марта по старому стилю) 1902 года в Одессе в довольно богатой еврейской семье, сумевшей после двух банкротств восстановить материальное благополучие. Краткий очерк о биографии ее отца и матери, изложенной глазами Гинзбург, уцелел благодаря стараниям ее племянницы, писательницы Натальи Соколовой:[37] та оставила в своем московском архиве краткую биографию тети – текст, который «местами ‹…› напоминает семейную хронику». Соколова, дочь Виктора (1893–1960) – старшего брата Лидии Гинзбург, драматурга, известного под литературным псевдонимом Виктор Типот, – родилась в 1916 году[38]. Вот история, которую Гинзбург, как сообщается, в 1977 году рассказала ей:

Отец мой рано умер, я совсем его не помню[39]. Был, видимо, талантливый человек. Семья купеческая, дед Моисей – разорившийся купец. Детей у него было много. Григорий, старший, все-таки восстановил былое благосостояние, хотя, вероятно, не в полном объеме. Имел кирпичный завод, своих лошадей. Гнездо их было – Городня Черниговского уезда, там вел дела дед Матвей, там же жил и Григорий. Огромный дом, фактически имение. Мы, дети, я и Виктор, любили туда ездить с дядей Марком. Мне больше, чем преуспевающий суховатый Григорий, нравился странноватый холостяк, Мануил, который жил с матерью, уже совсем одряхлевшей, отживающей.

Братьев было много, все пошли по купеческой части, только Яков и Марк выбрали науку, химию. Пока оба учились, Григорий им материально помогал. Яков был ярче, Марк – при нем, очень ему предан. Учились в Швейцарии, в Берне, а там было легче попасть в высшее учебное заведение и дешевле жить.

В Берн приехала богатая барышня из России Рая Гольденберг, которая хотела не то немного поучиться, не то свободно пожить и развлечься. Учиться мешал отец, богатый купец, он же был против романа с «голодранцем» Яковом Гинзбургом. Но тот все-таки добился своего, стал ее мужем. А тут отец Раи в свою очередь разорился (как когда-то отец Якова), он занимался оптовой торговлей хлебом на экспорт, у него утонул пароход. И Рая из всех детей обнищавшего купца Давыда Гольденберга оказалась самой обеспеченной и устроенной[40].

Яков Гинзбург рано умер, но оставил дело на ходу, которое давало средний достаток – лабораторию пивных дрожжей. А верный Марк, так и не женившись, посвятил свою жизнь маме и нам, детям брата, оставался при маме до самой своей смерти. У отца было много изобретений, всяких патентов, помню проспекты-рекламы на «виктолидин» (слово составлено из имен его детей), кажется, это было средство для дезинфекции, но не бытовой, а в каком-то производстве[41].

Примечательно, что Гинзбург не помнит своего отца Якова Гинзбурга, который в сорок пять лет умер от сердечного приступа; произошло это в декабре 1909 года, когда ей было семь лет. Деловые и семейные обязательства Якова, как она отмечает, были унаследованы ее дядей Марком, которого она в других местах называет отчимом[42]. Соколова акцентирует беззаботность Раи, противопоставляя эту черту твердому, решительному характеру своей тети Лидии, поборницы разума; Соколова повторяет остроумное замечание их друзей: «Курица снесла орлиное яйцо»[43].

До революции семья Гинзбург владела двумя домами в Одессе (часть помещений в этих домах сдавалась в аренду), имела в услужении горничных и немок-гувернанток[44]. По дневникам юной Лидии Гинзбург видно, что у нее был широкий круг чтения на русском, немецком и французском языках (позднее она стала читать по-английски; ее полиглотство не распространялось ни на идиш, ни на украинский язык[45]). Вместе с братом она участвовала в деятельности театра «Крот» – театра отчасти «домашнего»[46]. На лето Гинзбурги снимали дачу, причем этот обычай сохранялся до середины или конца 1920‐х годов, когда к ним надолго приезжали погостить многие ученые, жившие в Ленинграде (Борис Эйхенбаум, Виктор Жирмунский, Григорий Гуковский, Борис Томашевский, Борис Бухштаб и другие; некоторые из них сами были уроженцами Одессы). Лидия любила спорт: ходила под парусом, играла в теннис, особенно выделялась умением хорошо плавать. В детстве она состояла в клубе скаутов и, как сообщает Наталья Соколова, однажды (не ранее 1913-го, но не позднее 1915 года) пострадала от несчастного случая, который вполне мог стать фатальным: скауты развели костер над неразорвавшимся снарядом, который не был заметен под слоем земли, и в тот самый момент, когда к костру наклонилась Гинзбург, произошел взрыв. Пролежав месяц в больнице, она выздоровела (по словам Соколовой, она была в беспамятстве и на пороге смерти), но травмы глаз – по разным сведениям, одного глаза или обоих – оказались неизлечимыми, и во взрослом возрасте глаза у нее часто слезились[47].

Гинзбург родилась в сильно секуляризированной еврейской семье, некоторые члены которой (но не Лидия Яковлевна) перешли в протестантскую веру, что облегчило (или вообще сделало возможным) их поступление в университет[48]. В детстве Гинзбург никогда не переступала порог синагоги, но по воскресеньям иногда бывала в церкви с гувернанткой-немкой, научившей ее читать перед сном «Отче наш»[49]. Когда ей еще не было 17 лет (в марте 1919 года), Гинзбург сделалась атеисткой и оставалась таковой до конца жизни[50]. Она никогда не определяла себя через свою еврейскую идентичность, но и никогда не скрывала еврейского происхождения, рассудив, что «есть на свете нечто еще худшее, чем еврейские националисты, – это еврейские антисемиты»[51].

Взгляды и вкусы Лидии Гинзбург сформировались под влиянием радикализма в искусстве и политике, что было типично для образованных еврейских интеллектуалов ее поколения. Она восхищалась Блоком и Маяковским, симпатизировала обеим русским революциям 1917 года. Она писала, что была готова отказаться от своих постыдных материальных преимуществ, принести жертву ради «народа». Она вспоминает, что самое сильное очарование событиями возникло у нее после Февральской революции, когда она, пятнадцатилетняя девочка, бродила по Одессе, приколов к платью красный бант (и легко отделавшись – ей лишь сделала замечание классная дама)[52]. После Октябрьской революции энтузиазм Гинзбург пошел на убыль. В Одессе наблюдались зловещие предвестья грядущей беспомощности отдельного человека перед лицом насилия: «увешанные пулеметными лентами» матросы с важным видом «кучками ‹…› ходили по городу и входили в любую квартиру, если хотели. Это внушало чувство беспомощности, отчужденность»[53].

Гинзбург с детства любила Санкт-Петербург и жадно стремилась попасть в этот город, имперскую столицу с начала XVIII века, в город, в антураже которого произошла большевистская революция. Гинзбург идеализировала его закованную в гранит холодность и литературные традиции, надеялась, что там у нее наладится новая прекрасная жизнь[54]. Свой новый дневник она начинает с нижеследующей записи:

Четверг. 19.VII.20. Вчера я в первый раз в жизни одна, т. е. без родных, выехала из Одессы в Петербург. Страннее всего, что с детских лет я именно так и представляла себе окончить 8-ой класс и в Питер учиться. И вот несмотря на «время» [то есть революцию и Гражданскую войну. – Э. Б.] именно так и произошло[55].

Переполняемая восторгом, который пробудили революционные потрясения, она приехала в Петроград, опустошенный голодом, экономическими лишениями и последствиями Гражданской войны[56]. Вначале она изучала химию и оказалась прескверной (по ее собственным словам) студенткой[57]. Спустя три с половиной десятилетия она написала об этом переезде, претворив (что для нее характерно) автобиографический опыт в исследование абстрактного случая; повествование ведется в третьем лице мужского рода, а Петроград заменен на Москву:

Вот случай, один из многих: человек восемнадцати лет, с резкими гуманитарными способностями, с отсутствием всяких других способностей, вообразил, что для воспитания ума, для полного философского развития необходимо заложить естественнонаучную основу. И вот он в теплушке, по фантастическому графику 20-го года, пробирается в Москву – закладывать естественнонаучный фундамент будущей гуманитарной деятельности. Среди еще неизжитой разрухи и голода у него никаких материальных ресурсов и ни единой мысли о том, как же, собственно, практически от заложенного фундамента (на это уйдет, очевидно, несколько лет) переходить потом к освоению профессиональных знаний и что есть при этом… Им казалось тогда, что они мрачные и скептические умы. На самом деле, сами того не понимая, они гигантски верили в жизнь, распахнутую революцией. В этом как раз их историческое право называться людьми 20‐х годов[58].

С ощущением, что впереди безграничное будущее, она начала ходить на занятия к знаменитому философу-неокантианцу Александру Введенскому, который преподавал в Петроградском государственном университете (бывшем Санкт-Петербургском университете)[59]. Как водится у многих юношей и девушек, литературную деятельность она начала с сочинения стихов и даже заслужила похвалу Николая Гумилева[60]. Однако, даже когда Гинзбург называет свой первый год в Петрограде многогранным «уроком» – «и студия, и вечера поэтов, и музеи, и город», – она все же подытоживает, что все ее достижения были «странно отрицательного свойства»[61]. Ее все еще обуревала неразделенная любовь (см. главу 3), а пробиться в литературные круги не удалось. После того как ее не приняли в университет, Гинзбург летом 1921 года вернулась в Одессу. Но не рассталась с твердым намерением оставить в прошлом «несерьезный» город юности, чтобы реализовать свои таланты на практике[62]. Вспоминаются слова, которые Эйхенбаум произнес через несколько лет, приехав в Одессу. Гинзбург записала их так: «Не понимаю, – сказал мне Эйхенбаум задумчиво, – как это вы могли от моря, солнца, акаций и проч. приехать на север с таким запасом здравого смысла. Если бы я родился в Одессе, то из меня бы, наверное, ничего не вышло»[63].

В октябре 1922 года Гинзбург была принята в Институт истории искусств и снова перебралась в Петроград. Поступить в институт ей помогли одесские друзья, которые уже обосновались в Петрограде[64]. Она вела образ жизни нищей студентки (в городе, где население в целом сильно обнищало) – жила у друзей семьи или ненадолго арендовала комнату у тех, кто сам снимал жилье;[65] иногда ей присылал деньги дядя Марк.

Гинзбург утверждала, что весной 1923 года, когда Юрий Тынянов расхвалил самый первый ее доклад на семинаре, она всецело и всерьез избрала стезю литератора[66]. Если блистательный ученый подтверждает, что у вас есть талант, это вселяет опьяняющий восторг пополам со страхом[67]. В дневнике она отмечает: «Мне удалось то, что удается далеко не всем – найти дело, которое мне нравится и которое мне подходит, дело которое мне удается, и которое может быть мне будущее; я убедилась (наконец-то объективно) в том, что у меня есть силы творческие, м. б. и большие, но уже во всяком случае такие, которые на улице не валяются». С другой стороны, будущее – теперь, когда оно воплотилось в реальность, вместо того чтобы существовать только в мечтах, – неизбежно выглядело куда более тусклым, чем ее подростковые грезы: «Я верила, что я стану новым необычайным человеком, в новых необычайных условиях». (Чтобы мы случайно не подумали, что речь идет об утопическом «советском новом человеке», Гинзбург уточняет: «Новoе-то должно было быть внешне и для других, для меня же, этот человек был родной и знакомый тот идеальный человек, которого я вынашивала в себе».) «А теперь, – продолжает она, – мне все тверже кажется, что того человека и тех условий уже никогда не будет». Она продолжает воспринимать себя как «человека морально запутанного; ‹…› человека, для которого закрыта большая дорога личной жизни»[68].

Но Гинзбург отбросила сомнения и шагнула в новую творческую и профессиональную жизнь. В Институте истории искусств – колыбели русского формализма – она, по ее собственным словам, претерпела полную метаморфозу благодаря общению со своими учителями, которых называла мэтрами (в ее орфографии – метрами).

Они же, метры, как таковые, в чистом виде, изменили жизнь. ‹…› Если бы не было Эйхенбаума и Тынянова, жизнь была бы другой, то есть я была бы другой, с другими способами и возможностями мыслить, чувствовать, работать, относиться к людям, видеть вещи[69].

Намного позднее она вспоминала, как опыт преподавания и публикаций побудил ее группу на какое-то время ощутить себя «начинающими деятелями начинающегося отрезка культуры»[70]. Формализм она описывает как «течение, будто бы противостоявшее эпохе, но на самом деле порожденное эпохой»[71]. Какими бы недолговечными ни оказались эти ощущения, Гинзбург полагала, что они предопределили ее будущий путь. Присоединение к авангардному движению в литературе и науке навевало упоение своим новаторством, открытиями и участием в жизни общества.

В 1924 году избранная группа студентов начала встречаться на «домашнем» семинаре под руководством Эйхенбаума и Тынянова, избрав своей главной темой русскую прозу XIX века. Эта группа учеников, позднее известная как «младоформалисты» (в их числе были Борис Бухштаб, Виктор Гофман и Николай Степанов), сообща подготовила сборник статей «Русская проза»[72]. В этот сборник, вышедший в 1926 году, была включена первая статья Гинзбург о «Старой записной книжке» князя Петра Вяземского – поэта-романтика, друга Жуковского и Пушкина; в этой череде разрозненных зарисовок, заметок и коллекции знаменитых bon mots Вяземский на закате жизни попытался воссоздать в широком масштабе эпоху своей молодости. В том же году Гинзбург окончила Институт и стала в нем работать научным сотрудником и ассистентом преподавателя[73].

В институтские годы Гинзбург наконец-то попала в круги петроградской литературной элиты и вскоре познакомилась с Анной Ахматовой, Осипом Мандельштамом, Осипом Бриком, Владимиром Маяковским, Николаем Заболоцким и многими другими. Работая с наследием Вяземского, Гинзбург одновременно начала писать собственные «Записные книжки» в манере Вяземского, призванные запечатлеть яркую и разнообразную картину ее времени и среды. С середины 1920‐х годов научные занятия Гинзбург были взаимосвязаны с ее собственными литературными планами и устремлениями. Хотя она всю жизнь занималась наукой, что давало ей профессию и средства к существованию, свои исследования истории литературы она воспринимала как проекцию проблем, важных для нее как писателя.

В конце 1920‐х годов случились кризис формальной школы и ее разгром идеологами-марксистами, повлекший за собой закрытие Института истории искусств и окончательные меры, путем которых формалистам заткнули рот в 1930 году[74]. Еще до этих событий, в 1928 году, Гинзбург отчислили из очной аспирантуры Ленинградского государственного университета (где она начала учиться под руководством Эйхенбаума) «ввиду недостаточного применения [ею] марксистского метода»[75]. В декабре 1929 года в Институте истории искусств марксистский идеолог из Москвы Сергей Малахов устроил Гинзбург разнос за статью о поэзии Веневитинова[76]. Малахов, планировавший опубликовать в журнале «Красная новь» статью с осуждением «воинствующего идеализма» Гинзбург, считал, что его миссия – «стереть ее с лица земли» (как выразилась сама Гинзбург). Гинзбург была уязвлена тем, что Малахов публично пригвоздил ее к позорному столбу, а другой марксист (Яков Назаренко) распространял слухи об этом; но намного сильнее ее возмутило то, что ее учителя не пришли на это мероприятие и не помогли защитить ее от критики (она полагала, что им было заранее известно о намеченной атаке). Она обменялась с Эйхенбаумом и Тыняновым серией писем, в которых объявила, что перестает быть их ученицей; после этого Тынянов забрал из задуманного сборника свою статью, явно отказавшись публиковаться под одной обложкой с Гинзбург[77].

Еще до того, как разразилась окончательная катастрофа, у младоформалистов, особенно у Гинзбург, осложнились отношения с «метрами» ввиду интенсивной борьбы «отцов и детей», колоссального политического нажима, а также того факта, что сама Гинзбург обратилась к социологическим методам[78]. Этот разрыв с учителями (особенно с Тыняновым) оставил в ее душе глубокую рану, но Гинзбург тщательно это скрывала и никогда, даже в последние годы жизни, не предавала случившееся огласке. Хотя в личных отношениях она отдалилась от своих учителей, но всю жизнь хранила им верность и оставалась близка к их интеллектуальной традиции, не считаясь даже с риском испортить свои профессиональные перспективы[79].

В 1932 году, оглядываясь на прошлое, Гинзбург осознала, что к 1928 году уже отбросила возвышенные надежды на то, что сумеет воплотить свои творческие устремления. Она четко обозначила три сферы деятельности, особенности которых продолжала изучать и ощущать на собственной шкуре последующие пять десятков лет: творчество, работа и халтура[80]. В 1930–1932 годах она написала начерно статьи о Прусте и «Записных книжках писателей», сама сознавая, что опубликовать их тогда было невозможно[81]. Попыталась заработать на жизнь детской литературой. В 1930 году подписала договор на детский детективный роман «Агентство Пинкертона», который после некоторых сложностей опубликовала в начале 1933 года[82].

В то время (и вплоть до 1970 года) Гинзбург жила в центре Ленинграда, в 1928 году официально прописавшись в квартире на канале Грибоедова (в доме сразу за Казанским собором). Это была коммунальная квартира, в которой Гинзбург занимала одну просторную комнату; в числе соседей были ее собеседник по интеллектуальным разговорам Григорий Гуковский, его первая жена Наталья Викторовна Гуковская (Рыкова) (умершая в том же году при родах), его брат Матвей и Селли Долуханова, сестра ее институтской однокурсницы Веты Долухановой[83]. В 1931 году Гинзбург поселила свою родню поближе к себе – перевезла из Одессы мать и дядю Марка (что помогло им спастись от надвигавшегося голода 1932–1934 годов на Украине)[84]. Гинзбург отгородила часть своей комнаты, превратив ее в маленькую комнату для матери, где та прожила вплоть до кончины в блокадном 1942 году. Тогда же Гинзбург помогла устроить дядю в солнечной комнате в пригороде Ленинграда – Детском Селе (бывшем Царском Селе, впоследствии городе Пушкине); там Марк Гинзбург прожил остаток жизни и скончался в 1934 году.

В 1935 году Гинзбург вступила в Союз писателей в рамках массированной кампании приема в эту основанную в 1934 году организацию. С 1930 по 1950 год она работала сразу во множестве мест лектором, подрабатывая в дополнение к своему основному источнику дохода – по-прежнему скудным гонорарам за публикации. Поскольку раньше она принадлежала к кругу младоформалистов (а также из‐за ее еврейской национальности), ее просьбы о трудоустройстве преподавателем в такие престижные учебные заведения, как Ленинградский государственный университет (ЛГУ), неизменно отклонялись. Она читала лекции на рабфаке Института гражданского воздушного флота (1930–1934) и в литературном кружке на фабрике «Красный треугольник» (1932–?)[85]. В конце 1930‐х годов ей удалось воспользоваться приближавшимся столетием смерти М. Ю. Лермонтова (выпавшим на 1941 год), чтобы в 1940 году защитить в ЛГУ кандидатскую диссертацию на основе своей монографии «Творческий путь Лермонтова», изданной в том же году[86].

Живя в Ленинграде, Гинзбург уцелела в годы сталинского террора, хотя многие из ее друзей были арестованы и сосланы или казнены. Лишь один раз, в 1933 году, ее арестовали и две недели продержали под стражей в связи с делом, которое пытались завести на ее друга Виктора Жирмунского[87]. В своих эссе Гинзбург описывает 1930‐е годы как время, которое в психологическом отношении было тяжелее, а в нравственном – сложнее, чем 1920‐е годы. С одной стороны, строительство нового общества вселяло энтузиазм, порождавший у интеллигенции мучительное желание включиться в работу – желание «Труда со всеми сообща / И заодно с правопорядком»[88]. С другой стороны, были налицо ужасы коллективизации, голода, арестов и ГУЛАГа, вынуждавшие прибегать к таким стратегиям выживания, как «приспособляемость к обстоятельствам; оправдание необходимости (зла в том числе) при невозможности сопротивления; равнодушие человека к тому, что его не касается»[89]. Гинзбург не причисляет себя к «завороженным» – тем, кого в сталинскую эпоху очень уж увлекла советская идеология; по ее собственному объяснению, идеология ее не заворожила, потому что устремления у нее были интеллектуальные, а не общественные или профессиональные[90].

Конец периода «Бури и натиска» в жизни Гинзбург и крупные перемены в социальном статусе и профессиональных амбициях способствовали ее литературной переориентации. Она перестала считать себя причастной к одной из стержневых культурных тенденций и все больше позиционировала себя как наблюдатель, пытающийся осмыслить ход истории. Если учесть, что в интеллектуальном и социальном отношении она была далека от «общего дела», Гинзбург почувствовала на собственной шкуре ту изолированность, «отторгнутость», в которой нет ничего от романтической позы, – это отторгнутость «практическая, буквальная, к тому же грозящая отнять кусок хлеба»[91]. С начала 1930‐х годов неудачи, одиночество и маргинальность стали для Гинзбург ключевыми факторами ее литературной идентичности и автоконцепции. Она представляла собой маргинальную фигуру как писатель, не имеющий никаких надежд на публикацию своих произведений, как научный работник без постоянного места работы, живущий в тоталитарном государстве, как скрытая лесбиянка во все более гомофобном обществе, как еврейка в стране, где почти немаскируемый антисемитизм постепенно стал частью официальной идеологии, а дискриминация по национальному признаку укоренилась и сделалась устоявшейся практикой. На протяжении всей жизни Гинзбург не меняла отношения ко всем этим аспектам своей новой социальной роли: она была готова смириться с маргинальным статусом, но непреклонно отказывалась его идеализировать. Она была готова с достоинством терпеть лишения, но не соглашалась искать в них хоть толику утешения. Позицию Гинзбург и структуру ее новых литературных экспериментов предопределяла ностальгия по общественным нормам, которые благоприятствовали бы желанной для нее этике.

В 1930‐е годы у нее сильно ослаб интерес к записным книжкам как жанру. Если ее записные книжки 1925–1930 годов занимают 816 страниц, то записные книжки за 1931–1935 годы вполовину меньше по объему – 376 страниц. В 1935 году она вообще прекратила их вести (последнюю записную книжку, после длительного перерыва, Гинзбург вела в 1943–1944 годах). Более того, меняется характер записных книжек. В 1930‐е годы в них становится меньше забавных эпизодов, портретов великих деятелей культуры, блестящих шуток и острот, афоризмов и отрывков подслушанных разговоров, зато появляется больше мини-эссе, фрагментов и размышлений о социальных вопросах и экзистенциальных проблемах. Возможно, Гинзбург стала воспринимать некоторые из этих эссе и фрагментов скорее как наброски для произведений в более крупных жанровых формах, чем как завершенные вещи.

Первое «повествование» Гинзбург (термин «повествование» она ввела позднее, чтобы дать определение этому типу промежуточной литературы) – «Возвращение домой» – написано в период между 1929 и 1936 годами, а для публикации датировано 1931 годом[92]. В нем она анализирует психологию любви и эмоциональную фактуру встречи и расставания влюбленных на фоне различных пейзажей. В конце 1930‐х годов были написаны еще как минимум два повествования, в них анализировались личные переживания Гинзбург в связи со смертью знакомых, друзей и близких родственников («Мысль, описавшая круг» и «Заблуждение воли»). В конце 1980‐х Гинзбург запишет диалог, в котором сформулированы особенности ее наследия как прозаика:

Вот человек написал о любви, о голоде и о смерти.

– О любви и голоде пишут, когда они приходят.

– Да. К сожалению, того же нельзя сказать о смерти[93].

К моменту, когда она сделала эту запись, Гинзбург уже опубликовала или готовилась опубликовать большую часть своих «повествований». Но читательской аудитории оставалось неизвестно, что на ранней стадии они задумывались как части большого объединенного произведения, которое Григорий Гуковский приветствовал, сочтя крупным романом[94]. Гинзбург, всю жизнь высоко ценившая Льва Толстого, дала этому квазироману название «Дом и мир»: «мир» – в смысле «окружающий мир», «вселенная»[95]. Это произведение она мыслила себе как что-то вроде дневника-романа, где описывались бы ее поколение и ее социальная среда – то, что в другом месте в записных книжках она назвала «гуманитарная интеллигенция советской формации и неказенного образца»[96].

Как явствует из определения, которое Гинзбург дает жанру этого произведения, она намеревалась сделать свой opus magnum почти документальным текстом, где художественный эффект создавался бы не вымыслом, а отбором и композиционным построением, а также особой смесью описательных кусков с размышлениями о природе человека, психологии, этике и истории. Своих целей Гинзбург старалась достичь, разрабатывая скрупулезные квазинаучные методы самоанализа и анализа своего ближайшего окружения, зарисовывая и анатомируя характеры окружающих, дотошно записывая их разговоры на манер стенографа. Она применяла приемы самоотстранения, чтобы обращаться с самой собой как с образцом для исследований, как с представителем конкретных исторических тенденций. «Дневник по типу романа» Гинзбург так и не был завершен, но сохранился в форме отдельных «повествований», эссе, фрагментов, записей в записных книжках и черновиков. Черновики и очерки, написанные ею в 1940‐е годы, в ужасающий период войны и блокады, можно считать продолжением более ранних вещей и самой значительной частью ее работы в этом жанре.

Гинзбург пишет, что начало Великой Отечественной войны дало краткую психологическую передышку после «Большого террора» конца 1930‐х. В блокаду Гинзбург выжила благодаря тому, что работала редактором в Ленинградском радиокомитете (в Литературно-драматическом отделе): с начала 1942 до конца мая 1943 года была штатным сотрудником, а затем, вплоть до конца войны, внештатным редактором. Для всех, кому выпало жить при блокаде, радио было важным источником не только информации, но и надежды, душевных сил. Для Гинзбург работа в Радиокомитете была ценным опытом «социальной применимости» – шансом ощутить себя человеком, хотя бы ненадолго влившимся в устоявшийся жизненный уклад. Кроме того, атмосфера в сфере культуры на непродолжительное время стала чуть посвободнее, и возникло предчувствие, что жесткие идеологические ограничения будут мало-помалу смягчены. После ужасающих лишений первой блокадной зимы Гинзбург с удвоенной творческой энергией вернулась к работе. Некоторое время ей казалось, что война наконец-то решила загадку истории ХХ века, ретроспективно пролив свет на смысл террора и репрессий, которые обрушились на ее поколение. В черновиках военных лет Гинзбург несколько раз упоминает, что «только теперь» наконец-то может понять избранных ею для «повествований» героев и смысл их судьбы, а благодаря этому узреть в полном объеме масштабы своего первоначального замысла: «Теперь я знаю кто это такие мои типовые герои – это люди двух войн и промежутка между ними», «Итак, только теперь понятен исторический смысл этого выморочного поколения и символика его судьбы»[97].

В 1942–1945 годах Гинзбург написала, возможно, самые сильные из своих «повествований» – «Рассказ о жалости и о жестокости» и «День Оттера»[98]. Первое – подробнейшее описание смерти близкой родственницы в блокаду и беспощадный анализ чувства вины, которое испытывает выживший, думая о своей роли в происшедшем. Второе повествование Гинзбург намного позднее переработала, и оно превратилось в «Записки блокадного человека». В обоих в центре внимания находится один и тот же герой, альтер эго Гинзбург; его странно звучащее имя Оттер – вероятнее всего, транслитерация сразу двух французских слов: «l’autre» и «l’auteur». Гинзбург часто использовала это имя в своих автобиографических вещах 1930‐х и 1940‐х годов. Она анализирует феноменологию голода и основополагающие структуры человеческой природы и общественного устройства – структуры, которые, как она полагала, под воздействием немыслимых физических и нравственных страданий не столько разрушались, сколько выявлялись и обнажались. Колоссальный объем эссе, фрагментов, размышлений, черновиков, очерков о характерах и записей разговоров – всего, что написано ею за эти два или три года испытаний и борьбы за выживание, – не имеет параллелей на других этапах ее литературной деятельности.

Занятия всем вышеперечисленным почти прекратились с наступлением идеологического «оледенения» в 1946 году и с началом антиформалистских и антисемитских кампаний, которые за этим последовали. В истории советской литературы и гуманитарных наук семилетний период, который начался с речи Андрея Жданова против Анны Ахматовой и Михаила Зощенко в 1946 году, а закончился со смертью Сталина в 1953 году, – время самого страшного упадка. Из-за новой волны репрессий, которая началась после войны, писала Гинзбург, люди стали смиряться с фактом, что жестокостям не будет ни конца, ни края[99]. По-видимому, в те годы в Гинзбург угасла даже слабая надежда, которая в страшные времена «Большого террора» и блокады Ленинграда убеждала ее не бросать писательство. В изданиях ее прозы этот период не представлен ни одной строкой[100]. В то время Гинзбург писала докторскую диссертацию о «Былом и думах» Александра Герцена, с публикацией которой у нее возникли значительные трудности[101]. Одно из ее косвенно автобиографических эссе 1954 года – психологический профиль анонимного персонажа, который несколько лет пытается опубликовать свою книгу. Только теперь (после смерти Сталина), когда обстановка перестала быть смертельно опасной, он может осмыслить чувство униженности и душевную боль тех лет, когда его голос непроизвольно срывался на просительную интонацию, когда друзья избегали разговоров с ним, когда он жил в унизительном страхе перед каждым телефонным звонком, каждым посещением издательства. Гинзбург описывает, как человек начинает страшиться «самого процесса унижения» сильнее, чем вердиктов или их последствий, даже смерти, вероятность которой была вполне реальна[102].

Единственная регулярная работа в сфере образования появилась у Гинзбург во время кампании по борьбе с космополитизмом, когда ее друг Елеазар Мелетинский устроил ее на ставку доцента в Карело-Финский государственный университет в Петрозаводске (1947–1950). Тогда считалось: чтобы не привлекать внимания, безопаснее куда-нибудь уехать, и Гинзбург курсировала между Ленинградом и Петрозаводском, где останавливалась у Мелетинского (согласно одному источнику, спала в ванне)[103]. В 1949 году Мелетинского арестовали, и спустя недолгое время Гинзбург (говоря ее собственными словами) «выжили из университета в Петрозаводске»[104]. В конце 1952 года ее вызывали на допросы по делу, заведенному на Эйхенбаума, но, к счастью, спустя несколько месяцев смерть Сталина «спасла и мою в несметном числе других жизней», как написала Гинзбург спустя много лет[105].

После смерти Сталина, в период оттепели, известность Гинзбург понемногу стала расти. В 1957 году ей наконец удалось защитить и опубликовать докторскую диссертацию о «Былом и думах» Герцена (сама она заявляла, что эта книга пострадала от «глубоко сидящей несвободы»)[106]. В 60‐е годы она написала и опубликовала книгу «О лирике» (1964), которая закрепила за ней статус ведущего исследователя русской литературы.

Она стала общаться с такими представителями своего поколения, как Надежда Мандельштам, проводила лето вместе с ней и Мелетинскими в Тарусе (где Мандельштам познакомила ее с Варламом Шаламовым)[107] и Переделкине. Начала читать вслух выдержки из своих записных книжек и повествований узкому кругу молодых поклонников, а те вскоре взялись помогать ей, перепечатывая на машинке подборки, которые планировалось опубликовать в будущем. Новые поколения писателей, поэтов, художников и литературоведов чтили Гинзбург, видя в ней «хранительницу огня», одного из свидетелей блистательной эпохи русского авангарда[108]. Именно от этих писателей и интеллектуалов мы сегодня еще можем услышать воспоминания о Гинзбург, о заведенных ею ритуалах приема гостей (яичница и майонез, графин с водкой), о том, что дома у нее всегда было прибрано – нетипичная для интеллигенции особенность, о манере вести разговоры – привычке терпеливо кружить вокруг одной мысли, рассматривая ее все более скрупулезно, о том, что Гинзбург можно было абсолютно доверять, не опасаясь, что она разболтает ваши тайны, о ее порядочности, о том, что она была ментором молодых поэтов и молодых литературоведов, о ее любви к «литературному скандалу». Многие друзья умели любовно передразнивать ее выговор: говорила она медлительно, «в нос»[109].

В 1960–1970‐е годы Гинзбург опубликовала несколько мемуарных очерков на основе материалов из своих записных книжек – тексты о своих давних друзьях и знакомых: Эдуарде Багрицком, Анне Ахматовой, Юрии Тынянове и Николае Заболоцком. Она также вернулась к писательству: в те годы написаны некоторые из ее лучших эссе – «О старости и об инфантильности», «О сатире и об анализе» и многие другие. Вновь появляется жанр «записи» с остротами и bon mots (теперь она не ведет записные книжки, а пишет от руки на отдельных листах, затем перепечатывая записи на машинке), параллельно Гинзбург фиксирует жизнь и характеры представителей молодого поколения, таких своих ровесников, как Надежда Мандельштам, и тех, кто принадлежит к более старшему поколению, – таких фигур, как Ахматова. Но для этого периода более типичны длинные философские или социологические рассуждения, где, если сравнивать с более ранними периодами, заметнее присутствие первого лица единственного числа – «я». В те же годы Гинзбург занялась любительской фотографией, которая стала для нее еще одним способом наблюдения за своей средой и создания хроники этой среды[110]. Но проект «дневника по типу романа» в духе Пруста она, очевидно, забросила. Как написала Гинзбург в 1954 году: «Таинственные ростки будущего, листы, которые складываются в стол, теперь не более, чем следы павших замыслов»[111]. То, что должно было стать ее крупным произведением, теперь раздробилось на десятки и сотни разрозненных фрагментов. И все же в 1960‐е годы Гинзбург предпринимает еще одну попытку протолкнуть в печать, вопреки цензуре, один из важнейших своих текстов.

В 1962 году публикация «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицына сильно раздвинула пределы дозволенного при публичном обсуждении ужасов минувшей эпохи, и это дало Гинзбург основания надеяться, что появится возможность опубликовать ее блокадное повествование. Вместе с тем ей явно не хотелось, чтобы ее восприняли как всего лишь очередного эпигона Солженицына, а потому она была вынуждена отвергнуть форму «Один день из жизни Х.». В одном из вступлений к новой версии своего блокадного повествования она иронично заметила: «У произведений, десятками лет созревающих и распадающихся в письменных столах, за это время появляются предшественники, столь же естественно, как у печатной литературы преемники»[112]. Она переделала «День Оттера», превратив в текст, который теперь намеревалась назвать попросту «Блокада», дополнив голос главного героя множеством голосов очевидцев и тем самым превратив частное повествование в более обобщенное описание. Но пока она вносила эти поправки, оттепель закончилась. Публикация блокадного повествования Гинзбург оказалась отсрочена еще на два десятилетия.

Наука о литературе – литературоведение, как она именовалась в номенклатуре советской науки (Гинзбург несколько раз упоминала, что ненавидит это слово), – теперь была единственной доступной для Гинзбург сферой деятельности, где она могла и заработать на пропитание, и обрести нечто вроде социального статуса. В своей монографии «О психологической прозе» (1971) она попыталась, что было для нее весьма типично, найти какую-то промежуточную территорию между «двойным разговором – о жизни и о литературе», который вела уже пятьдесят лет. Гинзбург называла ее «самая интимная из моих литературоведческих книг» именно потому, что в ней говорилось «о промежуточной литературе, о важных вопросах жизни, о главных для меня писателях»[113]. В «записях» Гинзбург есть еще один перерыв – с 1966 по 1973 год, связанный, как представляется, с ее напряженной работой над этой книгой; как она однажды пояснила: «Покуда готовилась и писалась последняя книга, все другое на несколько лет было отложено, в том числе эти записи»[114]. Между тем некоторые страницы этой книги вышли прямо из лаборатории, где создавались более ранние записи и эссе Гинзбург. Научный анализ промежуточной литературы продолжился в ее следующей книге «О литературном герое» (1979), где заметны плоды ее долговременного интереса к западной социологии и психологии[115].

В 1970 году условия жизни и работы Гинзбург изменились: из‐за того, что ее многоквартирный дом перестроили в административное здание, где разместились железнодорожные кассы, она была вынуждена съехать из своей комнаты, и друзья помогли ей получить однокомнатную квартиру; так она впервые с тех пор, как стала взрослой, поселилась в отдельном жилье – в «некоммунальном» пространстве[116]. Гинзбург тревожил вынужденный переезд на окраину (она говорила Лидии Лотман: «Это не Петербург, не Ленинград. Это другой город!»), но, по некоторым свидетельствам, она привыкла к своей новой квартире и с удовольствием совершала долгие прогулки в окрестных парках[117]. На стенах в квартире висели работы художников-авангардистов 1920‐х годов – Давида Бурлюка, Михаила Матюшина, Дмитрия Митрохина, Александра Тышлера (портрет Анны Ахматовой, на котором поэтесса «исправила» свой нос[118]), Василия Чекрыгина, Александры Экстер и других (их дарил друг Гинзбург – коллекционер произведений искусства Николай Харджиев).

Весной 1982 года по случаю ее восьмидесятилетия друзья и коллеги организовали празднование юбилея в Доме писателей с речами в ее честь, а затем ужин в гостинице «Европейская». В наброске юбилейной речи Гинзбург подчеркивает, что интересующие ее темы – собственно, то, чем она интересовалась всю жизнь, – снова в моде. Например, она говорит, что в бытность ученицей Тынянова подпала под влияние историзма; ее личные склонности были таковы, что ее «не привлекала» практика «имманентного анализа» ранних формалистов. Уже в 1930‐е годы она вела «сознательные поиски единства исторического и структурного подхода», причем она называет это одной из «основных проблем современного литературоведения». Она также отмечает, что ей близки работы, направленные на исследование «пересечений литературоведения с психологией, с социальной психологией». Гинзбург уточняет, что ее интересует «проблема исторического характера, форм исторического поведения. Семиотика личности»[119]. По интересам она была близка к Юрию Лотману и Тартуской школе (Борис Гаспаров опубликовал одну работу Гинзбург в ученых записках Тартуского университета[120]), но в круг этих исследователей ее так и не приняли, что уязвляло Гинзбург, по свидетельствам ее друзей[121].

В 1980 году Гинзбург пессимистично заключила, что вступила в финальный, «неисторический» период своей жизни. Она и не догадывалась, что вскоре начнется второе возрождение ее репутации, еще более грандиозное, чем ее профессиональное признание в качестве ученого в период оттепели. 1982 год отмечен первой публикацией небольшой подборки ее записей в «Новом мире». В том же году она опубликовала несколько более обширную подборку записей в книге статей и воспоминаний «О старом и новом»[122]. Спустя неполных два года ленинградскому литературному журналу «Нева» наконец-то удалось опубликовать сокращенный вариант ее блокадного повествования, озаглавленный «Записки блокадного человека»; в содержании журнала Гинзбург представлена читателям в качестве «нового имени».

Большой успех «Записок блокадного человека» подогрел интерес читательской аудитории к ее творчеству. Она наконец стала обретать широкий круг читателей в качестве писателя. Благодаря курсу на перестройку и последующему уничтожению цензурных препон стали возможны новые публикации. В 1987 и 1988 годах Гинзбург потрясла читателей в среде интеллигенции двумя эссе, опубликованными одно за другим, – «И заодно с правопорядком» и «Поколение на повороте», где проницательно подвергала социально-психологическому анализу причины того, почему русская интеллигенция сочувствовала большевистской революции и умудрялась сосуществовать со сталинским террором. Последние годы жизни Гинзбург ознаменовались публикацией еще трех книг, причем в этих публикациях увеличивалась доля ранее не издававшейся прозы; книга, которую Гинзбург готовила к печати в последние месяцы жизни, вышла после ее смерти[123]. В 1988 году Гинзбург удостоилась Государственной премии в области литературы и искусства за книги «О литературном герое» и «Литература в поисках реальности» (тогда лауреатами стали примерно двенадцать человек, в том числе кинорежиссер Алексей Герман, поэт Давид Самойлов и писатель Анатолий Приставкин)[124]. В науке Гинзбург ценили все больше, поскольку ее интересы, по-видимому, оказались созвучны как массовому интересу к социологии литературы, так и развитию структурализма и семиотики.

Однако, даже когда Гинзбург перевалило за восемьдесят пять, она не могла ограничиваться подготовкой давным-давно написанных текстов к запоздалой публикации. Тремя годами раньше на праздновании своего дня рождения она сказала:

Приятно говорить юбилярам, что они молоды – независимо от возраста – и что у них все впереди. Понимаю условность этого обычая и не обольщаюсь. Как бы то ни было, хорошо и то, что меня пока еще не покинула привычка выражать свои мысли письменным образом[125].

В последние годы жизни Гинзбург продолжала писать и размышлять о прошлом и настоящем. Она горячо интересовалась колоссальными переменами в политической и культурной жизни СССР и впервые в жизни купила телевизор, чтобы лучше следить за текущими событиями. В одном из ее эссе говорится о Горбачеве и перестройке[126].

Бурная деятельность Гинзбург, возможно, сказывалась на ее здоровье. Ее лечащий врач Яков Юрьевич Богров сообщил мне, что примерно в 1975 и 1980 годах у нее было два легких инсульта, но оба раза она впечатляющим образом выздоровела. (Возможно, этими инсультами объясняется неровный почерк Гинзбург в рукописях 1980‐х годов.) В 1986 году она написала Наталье Соколовой (которая тогда занималась архивом Типота и пыталась собрать переписку тети с отцом): «Письма папы я непременно поищу (не знаю, с успехом ли). Не могла этим пока заняться, п. ч. болела. Переутомление и мозговые спазмы в результате. Только что прихожу в себя. Никак не могу привыкнуть к тому, что в моем возрасте все следует делать благоразумно – в том числе работать. Пришлось прервать чтение корректуры книги»[127].

По словам доктора Богрова, в июле 1990 года у Лидии Гинзбург случился легкий сердечный приступ, за которым последовал обширный инсульт; спустя несколько дней, 15 июля, она скончалась в возрасте восьмидесяти восьми лет.

Ее похоронили в скромной могиле на Комаровском кладбище, где покоятся Анна Ахматова и многие другие петербургские/ленинградские поэты, прозаики и ученые, с которыми она была знакома.

Глава 1

Описание человека после кризиса индивидуализма: Самоотстранение и моральная оценка

В новогодних размышлениях в начале 1932 года Лидия Гинзбург написала поразительный словесный автопортрет: «Я ощущаю себя как кусок вырванной с мясом социальной действительности, которую удалось приблизить к глазам, как участок действительности, особенно удобный для наблюдения»[128]. Ощущая себя произвольно выхваченной частью целого, она дает понять, что дистанцируется от обычной позиции субъектов автобиографий, которые подают себя как фигуры, заслуживающие читательского внимания в силу своей уникальности[129]. Гинзбург предлагает себе саму себя не столько как «я», увиденное в ретроспективе, сколько как объект самоанализа – не в качестве автономного существа, но (тут мы попробуем прояснить логику ее глубоких метафор) как неотъемлемый элемент социальной ткани.

Подход к себе как к куску социальной действительности означает, что Гинзбург акцентирует не то, что уникально, а скорее «все психофизиологически и исторически закономерное». Она анализирует судьбу себя и других как «точку пересечения всеобщих тенденций»[130]. Вместе с тем, хотя у нее преобладает интерес к этим всеобщим тенденциям, за единицу анализа она берет отдельного человека. Даже в 1934 году, когда на ученых усилилось давление – от них требовали перенимать марксистскую методологию, Гинзбург понимала: пусть историки и экономисты и могут строить теории вокруг массовых феноменов, ей самой потребовался «подход, который годился бы для понимания исторического процесса и для понимания судьбы отдельного человека, как человека социального»[131].

Начиная с 1925 года, на протяжении почти семи десятилетий существования Советского государства, Гинзбург писала разнообразную документальную прозу (эссе, диалоги и более пространные повествования, «наводящие мосты» между эссе и «дневником по типу романа», где содержатся миниатюрные аналитические исследования отдельных характеров, которые складываются в грандиозную панораму разных типов социальной действительности ее эпохи). Эссе Гинзбург – ценный материал как для историков культуры, так и для историков литературы, которые опираются на эти произведения, чтобы лучше понять конкретные фигуры – например, Осипа Мандельштама или Анну Ахматову, а также разобраться, как жили люди во время Ленинградской блокады или в какой обстановке работала творческая интеллигенция[132]. Однако эксперименты Гинзбург с прозой подчинены более масштабной и амбициозной цели: описать и запечатлеть новую концепцию человека, которая соответствовала бы современной ей эпохе. Этот проект был затеян в качестве реакции на кризис литературы o человеке и кризис ценностей, включая кризис индивидуализма.

Гинзбург была склонна рассматривать эволюцию литературы через призму таких понятий, как личность и индивидуальность, и определяла великих писателей из своего личного пантеона (то были Руссо, Герцен, Лев Толстой и Пруст) как тех, кто открыл и ввел новые способы понимания человека[133]. Ее печалило, что после Чехова и символистов литература вступила в период стагнации, оказавшись не способна выработать новые концепции человека. Во время Второй мировой войны Гинзбург заявила: «Отсутствие большого стиля в искусстве характерно для всей эпохи, повсеместно. Это вообще падение гуманитарной культуры»[134]. Она подразумевает не кризис гуманитарных наук как учебных дисциплин (хорошо известное нам по нашей современности явление), а скорее кризис ценностей и утрату веры, будь то вера в индивидуализм или в общественный прогресс. Ниже она пишет, что наиболее ярко этот феномен проявился в СССР, где «высокая литературная культура ‹…› была насильственно прервана». Однако на Западе, хотя там есть свобода выражения мнений, литература тоже страдает от инерции, причина которой – «отсутствие новой принципиальной концепции человека»[135]. Как я отметила выше, Гинзбург не употребляет слов, которые можно было бы четко перевести на английский термином «self» (собственно, в русском языке английское «self» не имеет точного аналога, хотя иногда употребляется слово «эго»). Ее излюбленная тема – «человек»; этим словом она именует и себя, и обобщенных других людей[136]. Иногда она употребляет местоимение первого лица «я» (как личное местоимение, а также в отвлеченном смысле), возвратное местоимение «себя», а также определительное местоимение «сам» (когда последнее становится частью таких составных слов, как «самоутверждение»). Она часто говорит о «характере», а изредка – о «личности»[137]. Можно утверждать, что различные значения слова «человек» у Гинзбург пересекаются с формулировкой Чарльза Тейлора, определяющего «self» как существо «достаточно глубокое и сложноустроенное, чтобы обладать некой идентичностью… (или пытаться ее обрести)»[138].

На взгляд Гинзбург, взаимосвязь между кризисом литературы и кризисом культуры человечества держится на концепции человека и ее этическом обосновании. Она предполагает, что этика – в конечном счете главное содержание литературной деятельности: «Литература имеет дело со свойствами, характерами, поступками – со всевозможными формами обобщенного поведения человека. А там, где речь идет о поведении, любые жизненные ценности оказываются в то же время ценностями этическими»[139]. Увязывая воедино индивидуальность, этическое поведение и повествование, Гинзбург следует долгой философской и литературной традиции. Чарльз Тейлор отмечает в «Источниках „Я“»: «Индивидуальность и добро, либо, иным образом, индивидуальность и нравственность оказываются неразрывно переплетенными темами»[140]. А как доказали мыслители от Аристотеля до Поля Рикера, мы обращаемся к уже существующим повествованиям, чтобы они стали для нас уроком того, как быть хорошим человеком, а новые повествования пишем, когда анализируем этические проблемы, с которыми сталкиваемся в собственной жизни. Гинзбург проводит связь между литературой, этикой и индивидуальностью в специфическом общественно-историческом контексте ХХ века, который породил обостренное осознание социального зла, психологическое и философское недоверие к цельности человека, а также, не в последнюю очередь, недоверие к повествовательной форме и ее привычным категориям.

Гинзбург воспринимала мир вокруг себя как мир, переживающий моральную катастрофу. Даже в периоды, когда в этом мире царила относительная стабильность, Гинзбург считала повседневную жизнь советского общества «царством безнравственности»[141]. Людей своего поколения, на которых обрушились две мировые войны и ужасы сталинизма, она характеризует так: «дважды и трижды превращенные в крошево», доведенные до такого состояния, что им открылась «неизбывность социального зла и призрачность единичного сознания»[142]. Обе призрачные иллюзии – веру в то, что искоренить социальное зло можно путем преобразования общества, а индивидуальное сознание обладает безусловной ценностью, – можно было возвести к гуманизму XIX века.

Гинзбург наследует и сохраняет для будущего вопросы, которыми были одержимы великие русские писатели XIX века, старавшиеся написать портрет типичного человека своей эпохи, а затем оспорить нравственную ответственность этого человека. Однако Гинзбург показалось, что характерная для XIX века практика изображения персонажей как «самодовлеющих душ» имеет в ее собственном историческом контексте «бесплодный, эпигонский характер»[143]. Гинзбург искала новые способы и формы восприятия и анализа человека ХХ века – человека, не имеющего другого ориентира для своих мыслей и действий, кроме шаткой «моральной рутины» или «этической рутины»[144]. В планах неоконченного квазидневника-квазиромана «Дом и мир» Гинзбург описывает героя, которого намеревается изобразить в качестве «сознания субъективно-позитивного и притом неиндивидуалистического»[145]. Герой «позитивен» в том смысле, что он отказывается считать свое положение трагическим и старается изыскать способы самооправдания, а также «субъективен» в том смысле, что его мировоззрение не укоренено в общечеловеческих ценностях. Но именно последний в ряду этих терминов – «неиндивидуалистическое» – маркирует самый значительный разрыв Гинзбург с ее предшественниками.

Как показал Стивен Люкес, слово «индивидуализм» имеет целый спектр разных значений, зависящих от культурно-исторического контекста. Отвергнутая Гинзбург концепция зародилась в немецком романтизме, который воспевал (процитирую лаконичное определение Люкеса) «понятие индивидуальной уникальности, оригинальности, самореализации»[146]. Согласно этой теории, любой человек воплощает в себе уникальные качества или потенциальные возможности, а следовательно, на него возложена обязанность усовершенствовать себя и благодаря этому исполнить свою роль в мировой истории[147]. Гердер распространил этот принцип уникальности на национальные государства или народы[148]. Социолог и философ Георг Зиммель категорично противопоставляет идеал XVIII века, пропагандировавший развитие человека как представителя жизни вообще или природы («просто точки пересечения и взаимослияния всеобщих законов»), и идеал XIX века, подчеркивающий отличия данного человека от других людей, «углубление индивидуальности вплоть до неповторимости сущностей и свершений, к которым призван человек»[149]. Гинзбург в определенном смысле, делая упор на общих закономерностях, вносит в свою прозу ХХ века элементы подходов XVIII и XIX веков, а также учитывает события переходного периода – такие, как крах религиозной веры.

В своей книге «О психологической прозе» Гинзбург рассматривает разные философские подходы к индивидуализму, близкие к немецкому и русскому романтизму. Она подчеркивает взаимосвязи индивидуализма с религиозными верованиями:

Сверхличны, тем самым непререкаемы веления бога, абсолюта, сверхличны даже метафизически понимаемые требования избранной личности, поскольку это требования ее духа, которым эмпирический человек обязан подчиниться[150].

Ниже она отмечает, что определенное понятие абсолютов, стоящих выше индивидуального (Гинзбург называет эти абсолюты «сверхличными»), сохранялось даже в раннем позитивизме, натурализме и западном утопическом социализме. Собственно, и декадентство рубежа XIX–XX веков «не могло даже обойтись без понятия греха, и потому декадентство так легко вступало в контакт с догматической религией, казалось бы, ему противопоказанной»[151]. Однако с тех пор, как во второй половине XIX века широко возобладал атеизм (под влиянием Шопенгауэра и других мыслителей), самая трудная задача «безрелигиозной этики» состояла в том, чтобы «заново обосновать критерии ценности и принципы поведения человека, найти их обязательность». «Тупиковая кризисная ситуация» в индивидуализме возникла из ощущения, что отдельная жизнь не может иметь никакого смысла, если только душа не обладает некой абсолютной ценностью или способностью к посмертному существованию[152].

Гинзбург, твердо стоя на позициях атеизма, помещает своего героя ХХ века в ситуацию, в которой вышеописанный кризис уже перестал быть трагичным. В черновиках «Дома и мира» в 1930‐е годы она особо указывает, что сознание ее героя – «изолированное; нерелигиозное, и нереволюционное, бессвязное, нетрагическое (смерть ему не противоречит), внеморальное, инфантильное, релятивистическое и т. д.»[153]. В каком-то смысле эти свойства совпадают с негативными коннотациями индивидуализма во французской философии. Во Франции термин individualisme (если отвлечься от его понимания Руссо, который в этом отношении повлиял преимущественно на немецких романтиков) отсылал к феномену изолированного человека, живущего при дисгармоничном общественном строе[154]. Гинзбург планировала изобразить своего героя «на фоне истории самосознания личности (от Руссо до наших дней) – от высокого индивидуализма до декадентской субъективности». Я называю человека Гинзбург «постиндивидуалистическим» (вместо того, чтобы употреблять ее собственный термин «неиндивидуалистический»), дабы подчеркнуть, что она была осведомлена об истории самосознания «от Руссо до наших дней» и знала о неослабевающей силе романтической концепции.

Важнейший эпитет, которым Гинзбург именует своего неиндивидуалистического героя, эпитет, лаконично описывающий его свойства и затруднительное положение, – слово «имманентный». Этим словом часто описывается подход ранних формалистов к литературным текстам, для которого характерно исследование факторов, присущих (или «имманентных») произведению, и «оставление за скобками» таких вещей, как исторический контекст, биография автора и прочие внелитературные факторы влияния. Понятие восходит к Канту, который нарек «имманентными» ограниченные миром опыта, эмпирически верифицируемые принципы, противопоставляя их принципам, проистекающим из трансцендентности. В одном из своих повествований Гинзбург представляет читателю своего автобиографического (но типичного) героя как образчик «имманентного» типа сознания, существующего «в глобальном объеме». Она поясняет, что «люди этого склада лишены безусловных, внеположных им ценностей. Их ценности (без ценностей человек действовать не может) – либо заданные им правила социума, либо порождение собственных их влечений, способностей и возможностей»[155]. Как она пишет в черновике 1940‐х годов, действия подобных людей – ответная реакция на мимолетные ситуации; собственно, на том этапе она описывает «человека» как «ситуацию», «пересечение биологических и социальных координат», из которого рождаются поведение и «функционирование» человека[156].

Трагедия имманентного сознания – не в том, что оно умирает, поскольку, как пишет Гинзбург, «оно не смеет уже удивляться собственной конечности». Трагедия – в самом ощущении действительности как чего-то бессвязного, в ощущении моментов своей жизни как ничем не связанных между собой. Гинзбург пишет, что это сознание ощущает время в том «пространственном» понимании, которое, как утверждал Анри Бергсон, закрывает нам доступ к его «длительности» и, следовательно, к нашим более глубоким (profond), более изменчивым и более устойчивым «я»[157]. Сегментирование и изоляция времени, по-видимому, обесценивают эмоции человека – как наслаждение, так и душевную боль. Ибо, как пишет Гинзбург, «в непрочности, в бесцельности страдания есть нечто еще более оскорбительное, чем в мгновенности наслаждений, – какое-то неуважение к человеку». Подобное имманентное сознание беспрерывно испытывает недоумение: оно не может рационально контролировать эмоции, которые улетучиваются без следа. Более того, «оно не может иметь отношения к смерти, поскольку смерть его не касается. Оно вечно пусто, – как решето, подставленное под льющуюся воду»[158]. Гинзбург исследует тему «нравственной победы или поражения» этого типа сознания «в схватке с его погибельной бессвязностью»[159]. Затруднительное положение имманентного сознания – сознания обрывочного и не уверенного в собственной реальности – Гинзбург делает главной темой своих размышлений, будь то размышления об этическом потенциале сознания такого типа или о его вкладе в оправдание искусства и литературных методов, соответствующих ее эпохе.

Тексты Гинзбург продолжают аналитическую традицию документальной прозы, к которой принадлежали такие писатели, как Александр Герцен, превративший «ведущее значение теоретической, обобщающей мысли и изображение действительности, не опосредствованное миром, созданным художником» в строительный материал для своих мемуаров «Былое и думы»[160]. Приемы, применяемые Гинзбург для изображения имманентного сознания, разрушают такие беллетристические условности, как сюжет и персонаж[161]. В ХХ веке роман был для Гинзбург чем-то невозможным – совсем как для Осипа Мандельштама, в статье «Конец романа» (1922) выдвинувшего знаменитую мысль о «связи, которая существует между судьбой романа и положением в данное время вопроса о судьбе личностей в истории». Если считать, что «мера романа – человеческая биография», то во времена, когда у человека не может быть биографии, не может быть и романа. На взгляд Мандельштама, человек ХХ века не имел ни силы, ни даже чувства времени, на котором должна основываться полноценная биография[162].

Постиндивидуалистический человек Гинзбург, изменчивый и фрагментарный, – существо, чье постоянство как связного единства во времени находится под вопросом (речь идет о перманентности, которую Рикер считает одним из ключевых связующих звеньев между понятиями «самости» и «того же» – ipse и idem)[163]. Обеспокоенность непостоянством «я» возникает как минимум уже у Локка, который разрушил единство человека своими аргументами о взаимоотношениях духа и тела[164]. Гинзбург, бесспорно, сознавала, что унаследовала существовавшие в ХХ веке версии учения об итеративном «я» (таком, которое видоизменяется с каждым моментом его провозглашения), на данный момент развившиеся, например, в теорию Джудит Батлер (понятие перформативной идентичности)[165]. И все же Гинзбург полагает, что способность изобретать / заново изобретать себя – это не позитивная или подбадривающая ценность, а скорее черта характера, предрасполагающая к нравственной безответственности. Открыв для себя неиндивидуалистическое, фрагментированное, лишенное корней, «имманентное» сознание, Гинзбург немедленно пробует выяснить, существуют ли построения, которые могли бы придать ему смысл. Гинзбург находит новое применение элементам гуманистической традиции XIX века и протаскивает их контрабандой в самый разгар ХХ века. Она словно бы олицетворяет обобщение, сделанное ею при научном анализе прозы ХХ века: «Писатель испытывал давление своего времени, но он же не мог забыть то, чему люди научились в XIX веке»[166].

В первой половине этой главы содержится анализ теорий Гинзбург – взаимосвязанных теорий человека, этики и литературы, сложившихся в ответ на то, что она расценивала как затруднительное положение неиндивидуалистического, имманентного субъекта. В ее стержневой мысли содержится представление о письме как о «выходе из себя», как об этическом акте, который порождается имманентным импульсом, но незамедлительно устанавливает контакт со своим социальным обоснованием. Чтобы исследовать мысль Гинзбург о необходимости новых направлений и приемов в прозе, поместив эту мысль в контекст истории литературы и истории культуры, я опираюсь в основном на несколько эссе, написанных Гинзбург с интервалами в несколько десятилетий в период после Великой Отечественной войны, но опубликованных спустя долгое время после их написания, в таких книгах, как «Человек за письменным столом» 1989 года. Я также опираюсь на неопубликованные черновики 1930‐х годов – например, на планы повествования «Мысли, описавшей круг» и «Дома и мира».

Исследования человека и этики у Гинзбург могут показаться отвлеченными, но они всегда основывались на живой практике и иногда были примечательно конкретными и ужасающе наглядными. Во второй части данной главы я анализирую два ключевых повествования – «Заблуждение воли» (ок. 1934) и «Рассказ о жалости и о жестокости» (ок. 1942 – 1944), герой которых (в обоих произведениях один и тот же) под давлением раскаяния анализирует неотступно преследующие его воспоминания. Почти небрежное отношение к собственному опыту и личной биографии, которое выразилось в словах Гинзбург о себе («кусок вырванной ‹…› социальной действительности»), сменяется в этих повествованиях на диаметрально противоположное. Когда персонаж чувствует вину за смерть другого человека и его страдания в последние дни жизни, он перестает относиться к себе исключительно как к социальной действительности. Таким образом, автор старается не рассмотреть себя вблизи, а скорее проанализировать путем самоотстранения личные, мучительные и хаотичные воспоминания, чтобы расстаться с ними. Типичность и закономерность опыта героя приходится созидать посредством активных действий.

Эти два «повествования» – так называет их Гинзбург, относя к литературной форме, которая колеблется между эссе и рассказом, между художественной прозой и документальной прозой, – ярко демонстрируют необычные эффекты, создаваемые ее экстериоризированным представлением о собственном «я». Она применяет разные стратегии самоотстранения, чтобы анализировать и описывать эпизоды из жизни персонажа – образчика «имманентного» сознания ХХ века. Приемы самоотстранения, применяемые Гинзбург[167], имеют несколько общих черт с теорией остранения у Шкловского, а также с понятием «вненаходимость» у Бахтина. И все же, хотя самоотстранение достигается Гинзбург прежде всего в процессе письма, это что-то большее, чем художественный прием: оно – этическая и психологическая стратегия. Одна из главных целей при рассматривании себя глазами другого – создать субъекта с постоянной или единой идентичностью, который был бы способен ощущать свою ответственность за то, как он обходится с конкретными другими людьми и с самим собой.

Новый литературный «разговор» после индивидуализма: послевоенные раздумья

То, что Гинзбург категорично не принимала индивидуалистическую прозу своей эпохи (это неприятие она выразила в послевоенных эссе), объясняется четырьмя факторами, требующими разрыва с такой литературой. Первый фактор – существование минувшего, XIX века, когда разыгрывалась, пока не изжила себя, драма индивидуализма. Вдобавок это прошлое несет в себе проблему, поскольку революция, возымевшая долгосрочные пагубные последствия, вдохновлялась, в том числе, идеологиями и деятелями XIX столетия. Второй фактор – катастрофическое настоящее: мировые войны и сталинский террор, которые не оставили камня на камне от идеи «абсолютной ценности единичной души»[168]. Третий фактор – сокрушительный гнет государства, проникавший повсюду, внушавший людям чувство полной беспомощности. Последний фактор – общий кризис ценностей, симптомом которого был триумф морального релятивизма и социального детерминизма. Позвольте мне подробно рассмотреть все четыре фактора.

Свои требования к постиндивидуалистической прозе Гинзбург формулирует в эссе «Торжество заката» (датированном в машинописи 1958 годом, не публиковавшимся вплоть до конца 1980‐х)[169]. Она начинает с описания красивого заката, который в фигуральном смысле гложет ее, так как устойчиво ассоциируется со смертью. Размышляя о затруднительном положении писателя, который уже вышел из среднего возраста и не сумел самореализоваться, Гинзбург затем запрещает себе соглашаться с выводом писателей XIX века, заключивших, что «жизнь пустая и глупая шутка»:[170]

Люди второй половины XIX века поносили жизнь и вопияли против смерти. Это противоречие можно им простить, приняв во внимание, что они были людьми потерянного рая. Недавно, у всех на памяти, рассеялся рай абсолютов, разных – от католической догмы и Декларации прав человека до Гегеля. Понятно, что, потеряв абсолютные ценности и, больше того, бессмертие души, можно было сгоряча несколько десятилетий кричать о том, что жизнь обман и шутка. Но когда до бесконечности повторяют, что жить бессмысленно, и притом живут и живут, и очень неохотно умирают, и продолжают писать о том, что не стоит жить, как если бы писать об этом во всяком случае стоило, – то все это уже не может питать ни теоретическую мысль, ни искусство[171].

В этом пассаже набросана несколькими штрихами – с сочувствием, презрением и иронией сразу – яркая, неформально изложенная история индивидуалистического сознания, которое выражалось в искусстве ХIX века. «Классические антиномии индивидуализма» утратили власть и актуальность – искусство зашло бы в тупик, если бы не могло делать ничего, кроме как твердить, что «жизнь бессмыслица, злая шутка и прочее»[172].

Прошлое, XIX век ставили и другую проблему – проблему причастности прошлого к идеологически мотивированным ужасам эпохи, в которую жила Гинзбург, причем, как полагала сама Гинзбург, ее поколение ввиду своего положения имело уникальный шанс на то, чтобы вскрыть и расследовать эту причастность. Наиболее четко Гинзбург выразила эту мысль, когда (в 1950‐е годы) восхищалась стихотворением Осипа Мандельштама «Мы с тобой на кухне посидим» (1931): «Настоящее слово в искусстве – если оно еще возможно, – вероятно, могли бы сказать именно мы. И не потому, что мы видели самое страшное, – там [то есть на Западе] тоже многое видели»[173]. Гинзбург отвергает тезис, что одного наблюдения ужасов уже достаточно для того, чтобы обрести новое понимание жизни, способное отразиться в литературе: на Западе писатели вопреки всему, что повидали, продолжали писать индивидуалистическую прозу. Советские писатели могли прийти к «настоящему слову», потому что страдали от насилия, которое опиралось на высокопарные идеологии с их иллюзиями прогресса: «Только мы на собственной коже испытали год за годом уход XIX века. Конец его великих иллюзий, его блистательных предрассудков, его высокомерия… всех пиршеств его индивидуализма». Революция (которую Гинзбург вначале, в подростковом возрасте приветствовала) намеревалась разрушить индивидуалистические, капиталистические социумы и построить на их месте социалистические социумы, основанные на равенстве и чувстве общности. Коммунистическая идеология черпала кое-какие элементы из различных течений мысли XIX века – таких, как популизм, гуманизм, социализм, марксизм и даже романтизм с его сверхчеловеками и гениями, грезивший о более светлом, приближенном к идеальному мире[174]. Гинзбург считала, что, если взглянуть ретроспективно, гуманизм XIX века с его высокими идеалами стал, как ни парадоксально, соучастником некоторых преступлений коммунистических режимов – ведь он одобрял веру в то, что цель оправдывает средства и строительство светлого будущего требует огромных жертв. «И все мы, интеллигенты старшего поколения, – пишет она, – причастны этому греху»[175].

Для Гинзбург кризис индивидуализма, мучительного осознания того, что ни Бога, ни моральных абсолютов не существует, был явлением прошлого, явлением XIX века, а значит, творческие люди, по-прежнему поглощенные этими проблемами, вынуждали свою аудиторию переживать «нерадостное узнавание сказанного лет пятьдесят тому назад». Она пишет: «На этом пути ничего больше и не будет, кроме обманчиво новых (если они на высоком уровне) повторений. Потому что именно в XX веке кончился давно начатый разговор о тщете жизни и начался другой разговор – о том, как бы выжить и как бы прожить, не потеряв образа человеческого»[176]. Выбранное Гинзбург слово «разговор» не обозначает какой-либо конкретный жанр, но, несомненно, стало бы подходящим определением ее промежуточной прозы. Последние слова этого пассажа – «выжить и прожить, не потеряв образа человеческого» – указывают на второй фактор, порождающий потребность в новой прозе ХХ века, – на испытание тотальной моральной и физической катастрофой. Гинзбург пишет: «Продуктивно искусство, которое объясняет, почему человек живет (ведь не из одной же трусости), показывает или стремится показать этическую возможность жизни, хотя бы и в обстановке катастроф XX века»[177].

«Торжество заката» созвучно происходившим во всей Европе и Соединенных Штатах дискуссиям о человеческих ценностях и искусстве после катастрофического опустошения, которое принесла Вторая мировая война, и после Холокоста (эту проблему можно резюмировать афоризмом Теодора Адорно о невозможности писать стихи после Освенцима)[178]. Жан-Поль Сартр написал в эссе «Ситуация писателя в 1947 году» об иронии, заключенной в том факте, что картина Миро под названием «Разрушение живописи» существовала на свете в те времена, когда «и живопись, и ее разрушение запросто могли погибнуть от зажигательных бомб». Он заявил: «Нам было не до воспевания утонченных буржуазных добродетелей», поскольку закрадывались сомнения «в дальнейшем существовании французской буржуазии как таковой». Самым жгучим вопросом, заботившим писателей, был вопрос, «можно ли остаться человеком на войне»[179]. Василий Гроссман в великом романе «Жизнь и судьба», написанном после войны, выводит охранника нацистских газовых камер, который «смутно знал, что в пору фашизма человеку, желающему остаться человеком, случается выбор более легкий, чем спасенная жизнь, – смерть»[180]. А Варлам Шаламов в эссе 1965 года «О прозе» (написанном после нескольких десятилетий заключения в ГУЛАГе, но также через призму знания о войне) отметил, что «самое главное для писателя – это сохранить живую душу»[181].

Гинзбург обнаружила, что в ХХ веке существовала новая «легкость смерти» – то, как тихо и бесцеремонно можно было стирать индивидов с лица земли[182]. Гинзбург утверждает: в ее времена, хотя инстинкт самосохранения никуда не делся, страх смерти больше не функционировал как «идеология», как «мера вещей», поскольку индивидуализм становился все несущественнее, а смерть была неприкрыто зримой[183]. Как известно, герой канонического рассказа Толстого «Смерть Ивана Ильича» (1886) упорно (чуть ли не до последнего вздоха) отказывался признать, что на него самого, как и на всякого человека, распространяется силлогизм Аристотеля: «Кай – человек, люди смертны, потому Кай смертен»[184]. Гинзбург, в свою очередь, пишет, что во время Ленинградской блокады смерть была наиболее ожидаемым событием. Подобных «легких смертей» предостаточно в советской (неофициальной) художественной литературе: вспоминается, например, Мария – героиня «Пещеры» Евгения Замятина, – которая во время Гражданской войны, в осажденном Петрограде хочет избежать мучительных лишений и упрашивает мужа дать ей флакон с дарующим смерть ядом «так же просто, как просила чаю»[185], или сентенция из рассказа Шаламова «Сухим пайком»: «Мы понимали, что смерть нисколько не хуже, чем жизнь, и не боялись ни той, ни другой»[186]. Гинзбург тоже говорит о друзьях-интеллигентах, которые попали в сталинские лагеря и осознали, что были арестованы совершенно произвольно. В контексте повальной жестокости узники лагерей считали свои судьбы типичными: «Удивление перед лицом общественного зла было детищем XIX века. [Вернувшиеся из лагерей] же рассказывают о том, чего и следовало ожидать от двадцатого. „Закономерности всем известны, а вот вам еще характерный случай; случай этот – я“»[187]. Когда безвременная смерть становится обычным человеческим уделом, протест индивида против жестокости его личной тяжелой судьбы перестает что-либо значить даже для него самого. Гинзбург хочет сделать темой своего творчества не это индивидуальное, ничего не значащее страдание, но скорее стоящую за ним логику, а также нравственные изъяны и мысль, что жизнь даже в моменты ужасающих лишений прекрасна[188].

По-настоящему эпохальными писателями ХХ века, на взгляд Гинзбург, были те, кто изображал жизненные катастрофы как нечто типичное, делая своих героев смиренными рядовыми людьми. Она находила это в поздних стихах Осипа Мандельштама[189], а также у Чаплина, Кафки и Хемингуэя. Гинзбург лаконично описывает новую эгалитарную модель, начиная с имплицитного противопоставления Достоевскому:

Вместо свободного мира идей – предельно необходимый и давящий мир объективного ужаса жизни. Герой – страдательный, маленький человек, просто человек. Функция его в корне изменилась. Он стал теперь выразителем всех – больших и малых, глупых и умных, умудренных и малограмотных. В этом демократизм современного сознания[190].

Это «демократичное» современное сознание выковывалось уравнительным могуществом жестокости в массовом масштабе, кто бы ни совершал жестокие поступки – советские или нацистские силы.

Третий из основных факторов, на которые, по мнению Гинзбург, следовало откликнуться современной прозе, – предопределяющее влияние общественных сил и слабость власти индивида при столкновении с деспотичными, тоталитарными режимами, такими как тот, который существовал в СССР. Шаламов в эссе-манифесте писал, что новая проза должна вопрошать: «Возможно ли активное влияние на свою судьбу, перемалываемую зубьями государственной машины, зубьями зла»[191]. Предаваясь воспоминаниям в 1989 году, Гинзбург отметила, что тоталитарное давление «перетирало личные свойства человека. Сталинской поре присуща унификация поведения перед всем грозящей пыткой и казнью. Лгали лживые и правдивые, боялись трусливые и храбрые, красноречивые и косноязычные равно безмолвствовали»[192]. В 50‐е годы она размышляет: «Личность сильна только как носительница общественной динамики… Иным казалось, что это марксистское положение опровергнуто практикой. Напротив того, оно подтверждено практикой»[193]. Это правило не опровергалось тем фактом, что безмерные разрушения может спровоцировать один-единственный человек (такой, как Иосиф Сталин, которого уже не было в живых в момент, когда Гинзбург писала эти строки), поскольку «и четырехлетний ребенок, играя спичками, может сжечь деревню или деревянный город». Но ограниченные конструктивные возможности всякой личности зависят от «исторических предпосылок»[194].

В эссе 80‐х годов Гинзбург пишет: «XX век с его непомерными социальными давлениями постепенно отнял у человека переживание абсолютной самоценности»[195]. В этом контексте, утверждает Гинзбург, «определяющей оказывается социальная роль человека», а не индивидуализм[196]. Исследуя статус нравственного выбора, она рассматривает поведение с позиций функционализма, когда «добро» – это всего лишь интериоризированные ценности твоей референтной группы и некая производная от твоей социальной роли[197]. В ее книге «О литературном герое» видно, что Гинзбург глубоко погрузилась в социальные и психологические теории, которые силились объяснить личность и процесс ее формирования (теории Карла Маркса, Вильгельма Дильтея, Зигмунда Фрейда, Эдуарда Шпрангера, Макса Вебера, Карла Юнга, Дмитрия Узнадзе, Уильяма Джеймса и других). Она также исследует взаимосвязь этих теорий с экспериментами прозаиков с персонажем (в ХХ веке такими экспериментами занимались Сэмюэль Беккет, Мишель Лейрис, Андре Бретон, Жан-Поль Сартр, Натали Саррот, Филипп Соллерс и другие члены группы «Тель Кель»). В особенности она сосредотачивается на том, как прозаики изображали могущество социальных сил и ослабление власти личности – либо через абсурд, либо отказываясь от персонажа как от литературного приема, либо выдвигая на первый план аморфное и изменчивое «сознание как язык»[198].

Однако Гинзбург находит эти новые ответные реакции менее разнообразными и интересными, чем те, которые были характерны для ХIХ века[199]. И в книге «О литературном герое», и в книге «О психологической прозе» Гинзбург полагает, что смутно гегельянская история эволюции психологической прозы начинается с писем Виссариона Белинского 30–40‐х годов ХIХ века (в них много самоанализа и глубоко личных соприкосновений с немецкой философией) и движется по траектории, на которую влияли литература и философия Германии и Франции, пока не находит свое наивысшее выражение в Льве Толстом[200]. Если же говорить о писателях из других стран, то, по мнению Гинзбург, высшего уровня в осознанном анализе личности достиг Пруст. Она восхваляет Толстого и Пруста за исследование «социальной обусловленности», исторических форм личности, новых типов, порождаемых беспрерывно меняющимся обществом, а также нестыковок между изменчивыми идентичностями человека (или автоконцепциями) и его социальными ролями. Гинзбург утверждает: толстовский упор на социальной обусловленности – признак писателя, который продолжает выросшие из реализма традиции конца XIX века, – признак более важный, чем какие-то отличительные черты стилистики[201]. К этой категории писателей она относит Чехова, Горького и Пруста. Толстовское внимание к психологии героя как к душевному процессу, свойственное, как подметил Чернышевский, даже самой ранней прозе Толстого (произведениям 50‐х годов XIX века), сделалось у писателей ХХ века преобладающим подходом[202].

Гинзбург указывает, что в этом отношении Достоевский – один из писателей, повлиявших на модернистов ХХ века[203], в том числе на символистов (например, на Андрея Белого) и немецких экспрессионистов[204], – полная противоположность Толстого: он уходит в более вольное царство идей или метафизики, где не столь важны общественные нормы. Достоевский восставал против теорий детерминизма, доминировавших в 60–70‐е годы XIX века, и отказывался объяснять поступки своих героев какой-либо «причинно-следственной цепочкой»: «Между историческими предпосылками и поведением героя Достоевского помещается идея, которую он, этот герой, вынашивает и воплощает»[205]. Однако, как утверждает Гинзбург в своей книге «О литературном герое»:

Оказывается, типовой человек не может сказать «все дозволено», потому что он управляем механизмом социализации, интериоризации, ожиданий, запретов, ценностей своей среды, своей «референтной группы»[206].

Писатели, чьи герои наделены неправдоподобно большой свободой, были Гинзбург не по вкусу. Она следовала скорее за «реалистами» наподобие Льва Толстого, чем за «модернистами» типа Достоевского. В рамках своей поэтики ХХ века она стремилась запечатлевать портреты типичных личностей в условиях тяжелейших лишений – например, Ленинградской блокады. Литература Гинзбург – не та психологическая проза, где индивидуум был волен сам себе выбирать конфликт, где «интеллектуальный человек – не довольствуясь сопротивлением [всего лишь] вещей и обстоятельств – сам создавал его [конфликт] и сам разрешал (по возможности)». В каком-то смысле затруднительное положение героя Гинзбург – возвращение в далекое прошлое: «На нашей памяти [то есть при нашей жизни. – Э. Б.] конфликт литературного персонажа стал опять внешним конфликтом, как во времена допсихологические»[207]. Этот тип литературного персонажа, изображаемого извне, это возвращение к «допсихологической» прозе она находит у таких художников, как Чаплин и Кафка.

Четвертый фактор, на который откликается Гинзбург, на деле объемлет все три вышеперечисленных фактора, – это статус человека в мире, где отсутствует вера в абсолютные моральные ценности. Гинзбург указывает на контраст с предыдущими кризисами ценностей, когда Ницше сорвал маску с истинного происхождения морали, а литературные персонажи стали протестовать против этой потери, – у поколения Гинзбург, напротив, была потребность держаться за пустые оболочки моральных привычек или условности, уцелевшие от минувших времен[208]. В ее понимании сетовать на то, что теперь у морали нет метафизических основ, означало неверно трактовать полезность моральных привычек. В дни Ленинградской блокады она осознала, что реконструкция, реанимация былых условностей (работа, отчасти проводившаяся «административными методами», путем постановлений, инициатив и специальных мер) – инструмент, который общество может применить для экстренной защиты от эгоистичных и преступных деяний[209]. Гинзбург не осмеливалась надеяться, что зародятся новые философские принципы, способные придать этим условностям весомость абсолюта[210].

Признание существования мира, который строится на моральных условностях, гармонирует с концепцией человека как чего-то изменчивого и зависящего от ситуативных переменных. Гинзбург пишет: «Человек моральной рутины – это человек ситуаций, от самых больших исторических до мимолетнейших житейских»[211]. Она считает себя и своих современников «людьми ситуаций», изменчивыми «устройствами», которые складываются из противоречивых свойств и способны приспосабливаться к изменчивой окружающей среде: «Человек не есть неподвижное устройство, собранное из противоречивых частей (тем более не однородное устройство). Он – устройство с меняющимися установками, и в зависимости от них он переходит из одной ценностной сферы в другую, в каждой из них пробуя осуществиться»[212]. Единственным неизменным качеством человека была его воля к самореализации или самоактуализации в любой навязанной ему ситуации, где он мог довольно приспособленческим образом выбирать себе ценности.

Если вы избираете ситуативный или функциональный подход к персонажу, труднейшая задача – сохранение этического аспекта. Как писала Гинзбург и в научных работах, и в записных книжках, парадокс героев XIX века состоял в том, что, с одной стороны, их освобождали от ответственности, поскольку анализ заключал, что в их недостатках и проступках виновата среда, которая этих героев испортила, а с другой стороны, им предоставлялась свобода разрешать конфликты и изобретать какие-то меры и решения. Исследуя это взаимодействие свободы с детерминизмом, психологический анализ становился все изощреннее[213]. Тем не менее Гинзбург стремилась всецело отринуть и детерминизм, и психологический анализ. Она критикует тот анализ, когда человек рассматривается «в целом и изнутри» с целью оправдать его отклонения от моральных норм. Отбросив этот подход ввиду его неуместности, она выдвигает свой ключевой аргумент о взгляде извне:

Мы – современники тех, кто бывал расположен сделать себе портсигар из человеческой кожи. Наш детерминирующий анализ имеет предел, перед которым он останавливается. У зажегших печи Освенцима и у всех им подобных нет психологии; дом их не потрясают несчастия, у них не умирают дети. Они – чистая историческая функция, которую следует уничтожать в лице ее конкретных носителей.

Ну а как же теория ситуаций? Современное этическое чувство не приемлет детерминированности в качестве отпущения вины. Ему ближе глубокие и жестокие слова Евангелия: «Соблазн должен прийти в мир, но горе тому, через кого он придет»[214].

Если от больших исторических злодеяний обратиться к повседневному моральному блуду, то оказывается – явления качественно близкие мы практически рассматриваем то извне, то изнутри[215].

Гинзбург выдвигает суровый аргумент, что писатель не должен стараться пробудить в нас сочувствие к человеку, который стал палачом в Освенциме, даже если путь этого человека к злодеяниям начался с семейных трагедий. Эта дилемма возникла в момент, когда закончилась война: писатели признавали роль социализации в том, чем предопределяется поведение индивидов, но всячески чурались крайнего морального релятивизма, который поощрялся подобными социальными теориями. Таким образом, для Гинзбург исследование фигуры палача «изнутри» или сочувственно – хоть в психологическом романе, хоть в документальной прозе – табуированная тема. В финале эссе «О сатире и об анализе» она воображает размышления одного из тех, кто в 1949 году проводил «чистки», а затем принуждает себя замолчать: «Хватит! Этот психологический роман уже написал девятнадцатый век»[216].

Гроссман, еще один размышлявший об этике последователь Толстого, нашел иное решение этой дилеммы, когда писал «Жизнь и судьбу» – роман о Второй мировой войне, созданный по образцу «Войны и мира». Он набрасывает краткие (такой же длины, как, например, его описания русских снайперов в Сталинграде) портреты нескольких заключенных, обслуживавших газовые камеры; у всех этих людей есть кое-какие положительные черты и запутанная биография, которая довела их до такого положения. И тем не менее Гроссман избегает описывать лагерных охранников худшего разбора – тех, кто упивается казнями; как он пишет, «страшное, прирожденное уродство оправдывало» их поведение. Автор-повествователь «Жизни и судьбы» заверяет: несмотря на подавляющую мощь государства и неотвратимость судьбы, индивиды все равно несут ответственность за свои поступки и могут быть признаны виновными в них[217].

На взгляд Гинзбург, проклятые вопросы индивидуализма (вопросы свободы, ценности отдельного человека, утраты абсолютов) и традиция решать их, воображая и анализируя внутреннюю жизнь индивида, не могли породить ни какой-либо новый «разговор», ни модернистскую прозу, которая адекватно соответствовала бы ХХ веку. Преодоление неприемлемого морального релятивизма зависело от способности найти точку зрения, с которой можно взглянуть на свои поступки извне. На практике люди регулярно, без заминки находят образы и слова для осуждения других, но редко распространяют такие вердикты на самих себя. Гинзбург, напротив, считала, что оценивание себя извне – ключ к нравственной жизни[218]. Ее стремление шагнуть вперед, оставить индивидуализм в прошлом дает поразительные результаты в ее «описании человека» (включая и самоописание), одновременно психологическом, самоотстраненном и философском. Сам акт письма оказывается одним из ключевых элементов победы Гинзбург над индивидуализмом, потому что, как она теоретизирует, письмо – это этический акт, а также акт, связанный с личностью и идентичностью.

Искусство как «выход из себя»

В стержневом высказывании об искусстве, этике и творчестве Гинзбург фокусируется на своей концепции имманентности:

Человек уходит в себя, чтобы выйти из себя (а выход из себя – сердцевина этического акта). Человек в себе самом ищет то, что выше себя. Он находит тогда несомненные факты внутреннего опыта – любовь, сострадание, творчество – в своей имманентности, однако не утоляющие жажду последних социальных обоснований[219].

Это высказывание взято из эссе «О сатире и об анализе», которое Гинзбург объявила своим «писательским кредо», – текста, где она обрамляет теорию писательского труда рассуждениями об этике[220]. Это эссе, написанное в 60‐е годы, предвосхищает кульминационную часть ее книги «О психологической прозе» (выстроенную вокруг фигуры Толстого), куда Гинзбург перенесла прямо из этого «кредо» некоторые формулировки, фразы и даже целые абзацы[221]. Во время творческого акта художник вначале уходит в себя с той целью, чтобы выйти из себя (или из своего эго), перемещается в язык, в сферу Другого. Гинзбург полагает, что творческие порывы имманентны и существуют в нашем сознании как часть нашего внутреннего опыта или интуиции, но вместе с тем требуют, чтобы мы нащупали их социальную основу, дабы обосновать их значимость. Гинзбург описывает это как парадокс «индивидуально-психологической области»[222].

У формулировок Гинзбург «искусство как выход из себя», «выход из себя как этический акт» были более ранние прецеденты в философии Владимира Соловьева и Жана-Мари Гюйо. В «Мысли, описавшей круг» (1930‐е годы) она прямо ссылается на теорию любви Соловьева, отмечая, что любовь – «простейший, первичный способ выхода из себя»[223]. Она продолжает:

Если принцип любви в том, что вне меня находящееся становится мною, то принцип деятельности (творчества) в том, что я становлюсь вне себя находящимся. И надо сказать – это почти один и тот же принцип[224].

Любовь и творчество побуждают к «преодолению субъективности» и «объективации мира»[225]. Как пишет Соловьев, когда мы влюблены, сам центр нашего бытия смещается таким образом, что мы начинаем жить не только в себе, но и в другом человеке[226]. Он утверждает, что человек жертвует своим эго, чтобы принести свою «истинную индивидуальность» в дар союзу с другим человеком – союзу, который вечен и бессмертен[227].

Гинзбург во многом идет по стопам Соловьева, но отвергает его возвышенный индивидуализм. Вместо слова «индивидуальность» она употребляет возвратное местоимение «себя», чтобы обозначить некий мир, где человек затворяется, чтобы подготовиться к деятельности или обрести вдохновение, а затем сбегает из этого мира в искусство и любовь. Любовь и семья – самый яркий контрольный пример для Гинзбург (и в этом она расходится с Соловьевым – мистиком, поборником платонической любви), поскольку любовь и семья вообще – состояния крайней эгоистичности, даже если «этот эгоизм знает, что есть вещи, настолько нужные для единичной жизни, что они уже переходят ее пределы». Хотя о творчестве (то есть о творческой работе) как об этическом акте Гинзбург размышляет чаще, чем о любви в этом плане, она отмечает, что любовь важна в более широком отношении: «Любовь и семья – истинно демократические ценности; для их реализации не нужно избранных, или нужны избранные совсем в другом смысле»[228].

До Гинзбург французский философ Жан-Мари Гюйо тоже уверял, что творческие порывы исходят изнутри, что художник, «побуждаемый некой внутренней силой, выносит наружу свое самое сокровенное „я“, делится с нами самым сокровенным»[229]. К тому времени Гинзбург почти наверняка была знакома с его трактатом 1885 года «Нравственность без обязательства и без санкции», на который позднее ссылалась в книге «О психологической прозе»[230]. Гюйо стремился выработать пострелигиозную этику, которая возникала бы из самой жизни, чтобы «выяснить, какой была бы нравственная философия без каких-либо абсолютных обязательств и без каких-либо абсолютных санкций»[231]. Гинзбург практикует сходный подход, вопрошая: «Вне абсолютов, вне непререкаемых требований общего сознания – как возникает этический акт в обиходе обыкновенного человека?»[232] Точно так же, как обнаружил Соловьев в случае любви, Гюйо утверждал, что творческие порывы – нечто имманентное и всеобщее: они возникают в эго, но, как отмечает Гюйо, жизненная сила и талант индивида стремятся выйти за рамки себя и требуют сотрудничества с другими людьми в целях самореализации:

Жизнь, подобно огню, поддерживает себя только сообщая себя; и в отношении разума это так же верно, как в отношении тела. ‹…› Природа наша целиком общительна. Жизнь ‹…› не может быть полностью эгоистичной, даже если бы пожелала такой сделаться[233].

Он уверяет, что непреодолимая тяга сообщать другим людям о том, «что мы существуем, чувствуем, страдаем, любим», – не эгоизм, а «антитеза эгоизма»[234].

В своем эссе «О сатире и об анализе» Гинзбург определяет этический акт как «пожертвование низшим ради высшего», как преодоление или сублимацию «первичных вожделений» во имя высших ценностей – ценностей, признанных высшими социальной средой, к которой принадлежит человек[235]. Этот творческий акт, хотя и вдохновленный имманентными импульсами, все равно остается этическим актом, так как художник поднимается над базовыми эгоистическими потребностями, чтобы дать другим людям нечто ценное. Гюйо тоже полагал, что общественные ценности стоят на нравственной шкале выше прочих, и даже отмечал «примечательную характерную черту» «интеллектуальных удовольствий»: «Они одновременно самые сокровенные и самые общительные, самые индивидуальные и самые общественные»[236]. Гюйо не делал особого акцента на самопожертвовании, с которым сопряжено художественное творчество (или «интеллектуальная плодовитость», как он это называет), но предполагал, что должно существовать что-то вроде закона сохранения энергии, обязывающего соблюдать баланс между интеллектуальной плодовитостью и «физическим порождением» (он пишет: «Организм не может прибегнуть к этому двойному расходованию сил так, чтобы при этом не пострадать»)[237].

Самопожертвование, которое воображает Гинзбург, – «не обязательно жертва „христианского типа“». Иными словами, человек не пытается сам стать мучеником ради спасения других, а скорее жертвует своим «свободным временем, покоем и нервами», чтобы заниматься творческой работой[238]. В конце эссе Гинзбург, ссылаясь на случай Осипа Мандельштама, намекает на огромные жертвы, которые требовались от советских творческих людей. Из-за своих произведений Мандельштам лишился положения в обществе, всех средств к существованию, свободы, а в конце концов и жизни. Процитировав его строки: «Я лишился и чаши на пире отцов, И веселья, и чести своей…», Гинзбург продолжает: «Сам лишился, а до людей [свою мысль/слово] донес»[239]. В книге «О психологической прозе» (рассматривая другую тему – образ художника глазами романтиков) она пишет более обобщенно: «Творческие побуждения – пусть имманентные – распоряжаются человеком так, как не всегда им могут распорядиться суровейшие законы внешнего мира»[240].

Искусство как перманентность, ценность и смысл

Но тот факт, что письмо основано на «имманентных» творческих импульсах, не разрешает вопроса о его смысле или ценности. Гинзбург находит три основных решения вопроса, призванные оправдать творчество, причем все эти решения сформулированы с позиции имманентного «я» и имеют особую связь с автобиографическим письмом. На взгляд Гинзбург, письмо может быть оправданно как победа над временем, как общественно значимый акт и как способ создания осмысленных структур. Позвольте мне рассмотреть все три решения поочередно.

Главное беспокойство, вызываемое кризисом индивидуализма, порождается сомнениями в том, что человек существует во времени непрерывно, в качестве цельного, отвечающего за свои действия объекта. В черновиках «Мысли, описавшей круг» 1930‐х годов[241] Гинзбург обращается к проблеме забывания: оно делает недолговечными и радости, и печали, влечет за собой беспрерывное «умирание» человека, которое Гинзбург метафорически воображает в виде череды мертвецов, скопившихся в чьем-то прошлом[242]. Эта недолговечность, пишет она, неизбежно ведет к «идее бессмысленности жизни, которой как бы и нет». Воспоминания в той мере, в какой человек их вообще хранит, не имеют никакого неотъемлемого смысла и обречены исчезнуть без следа, совсем как удовольствие или боль. Однако Гинзбург, как до нее Марсель Пруст, борется с этой проблемой, выдвигая предположение, что у человека есть и другая способность – «творческая память», которая может делать «продукты памяти» «ценными, прочными и вечно-переживаемыми».

Итак, в понимании Гинзбург искусство оправдано тем, что способно будить в имманентном человеке «творческую память», чтобы время могло переживаться и заново переживаться в своей целостности и осознанно:

После Гегеля никто, кажется, не определял искусство с такой силой, как Пруст. В последнем томе он объяснил, зачем нужно искусство, и тем самым – почему оно было и будет. Искусство – найденное время, борьба с небытием, с ужасом бесследности. Обретенная предметность, ибо всякий предмет – остановка времени. Творческий дух одержал величайшую свою победу – остановил реку, в которую нельзя вступить дважды[243].

Согласно этой формулировке, искусство необходимо, так как оно помогает художнику преодолеть страх перед своей непрочной памятью, страх смерти (вне зависимости от общественной ценности искусства или его способности преображать читателя)[244]. Но решение Пруста может сработать лишь в случае, если художник «всю жизнь» творит «одно только творение; чтобы прошлое никогда не переставало быть единым настоящим, переживаемым бесконечно»[245]. Иначе художник может обнаружить, что чувствует отчуждение по отношению к тем собственным произведениям, которые предшествовали его новейшей работе.

Свои разрозненные, фрагментарные записи Гинзбург называет словом «разговор» – существительным в форме единственного числа (обычно «разговор о жизни»). Но ее представление о письме как об остановке времени подразумевает, видимо, не какое-то отдельное произведение, а сам акт написания чего-то (независимо от того, какое отношение этот акт написания имеет к автобиографическому «себе» – прямое, косвенное или полукосвенное)[246]. Гинзбург (впервые эта мысль возникает уже в ее юношеских дневниках) пишет, что стремится жить как можно более осознанно, а также выражает опасения, что все, что не удалось выразить в слове, поблекнет и отомрет[247]. В возрасте двадцати семи лет Гинзбург утверждает: «Все, не выраженное в слове [вслух или про себя], не имеет для меня реальности, вернее, я не имею для него органов восприятия»[248]. А ниже дает писателю определение «человек, который, если не пишет, не может переживать жизнь»[249]. Именно так она описывает себя в неопубликованной записи: «В итоге самонаблюдений давно установлено, что я способна не столько жить, сколько осознавать жизнь»[250]. А в записи от 1935 года она говорит своему другу Григорию Гуковскому, что, оказавшись совершенно одна на необитаемом острове, писала бы на песке (Гуковский шутит, что то же самое она проделывает, когда пишет в стол)[251].

Разумеется, это не означает, что Гинзбург никогда не посещало беспокойство: в нескольких местах она сообщает, что боится собственного равнодушия и «остановки желаний», в том числе «остановки» желания писать[252]. Однако желание возвращалось всегда, иногда с удвоенной силой, как во время Ленинградской блокады – самого плодотворного периода в творчестве Гинзбург. По-видимому, во многих случаях письмо становилось способом преодолеть чувство бессилия, вырабатывая осознанное отношение к общественному злу и к смерти. Пусть человек или «подопечный» не в силах контролировать то, как его станет использовать «Левиафан» (введенный Гоббсом термин, которым Гинзбург в блокадных записях обозначает государство), но он может решить, как станет к этому относиться[253]. Борясь за выживание в условиях блокады, Гинзбург пишет: «Отношение – это броня»[254].

В черновиках «Мысли, описавшей круг» Гинзбург отмечает, что решение оправдывать жизненный опыт его творческим претворением в вещи, имеющие ценность только для художника, – «довольно декадентское»[255]. Чтобы личная память обрела более глубокий смысл, она должна иметь «ценность» для других людей. Здесь мы переходим ко второму из основных оправданий искусства у Гинзбург, которое гласит, что искусство – акт общественно значимый. Она утверждает, что творческий порыв как таковой порождается интуитивной догадкой о том, что коллективное влияет на индивидуальное, желанием дать обществу что-то ценное. Эта мысль напоминает нам о Гюйо, но Гинзбург здесь ссылается на французского писателя Жюля Ромена и его доктрину унанимизма, согласно которой даже самые индивидуалистические идеи – на деле идеи общественные, а искусство – слияние с коллективным сознанием[256]. Общественное происхождение всех ценностей дает искусству тот смысл, которым его никогда не могло бы наделить гедонистическое наслаждение. «Организовать поведение человека может только идеология, то есть система ценностей», – утверждает Гинзбург. Ценность, в отличие от наслаждения (оно мимолетно), сохраняется в памяти; более того, ценность – социальное явление, которое сохраняется, как вневременная и «как живая идеологическая реальность». Только ценность, утверждает Гинзбург, «разрешает вопрос о счастьи и о поведении человека» (и первое, и второе связаны с проблемой «оценки факторов жизни» – таких, как удовольствие и страдание). Но эта теория означает, что человек должен отбросить индивидуализм: «Ибо в единичном сознании можно обосновать гедонистический критерий наслаждения, но нельзя обосновать критерий ценности». От этого Гинзбург переходит к определению творческой деятельности и ее этическому оправданию: «Творческая память превращает в ценность нейтральные или отрицательные факты жизни. Творчество представляется наиболее субъективной, изнутри прорастающей ценностью. Но, собственно, это аберрация; для творчества необходимы предпосылки, хотя бы неосознанные, – социальной осмысленности этого акта»[257]. Ценности, как и произведения искусства, представляют собой «найденное время», но – и для Гинзбург это имеет ключевую важность – оно должно быть найдено неким неиндивидуалистическим способом.

Текст вбирает элементы пережитого и дарует им автономное социальное существование (особенно когда они становятся известны читательской аудитории). На самом базовом уровне человек в литературе превращается в другого человека с помощью языка, поскольку язык по своей природе социален[258]. Далее Гинзбург постулирует, что художники способны изменять язык и вносить в коллективное сознание новые идеи. В конце 1930‐х она пишет: «Что такое самостийный человек? Пещерное существо. А духовная жизнь – это жизнь в слове, в языке, который нам дан социумом, с тем чтобы мы от себя вносили в него оттенки»[259]. Соглашаясь с теоретиками структурализма и постструктурализма в том, что касалось социальной сконструированности языка и общества, Гинзбург не разделяет их мнения, когда они возвещают о приближающейся «смерти автора»[260].

Третий из основных аргументов Гинзбург, связанный с первыми двумя, оправдывает искусство в силу того, что оно порождает осмысленные структуры. Гинзбург верит в понятие структуры: «Смысл – это и есть структурная связь, включенность явления в структуру высшего и более общего порядка. В произведении искусства, например, ни один элемент не равен себе, но вмещен в символическую связь расширяющихся представлений». Более того, искусство служит моделью для осмысленного упорядочивания переживаний. Для Гинзбург особенно важно слияние эстетического с этическим: «Структуры иерархического ряда жизнеосмысления, вмещаясь друг в друга, набирают высоту. Так что смысл и ценность образуют неразложимое переживание»[261]. Ее логика движется по кругу: смысл приобретается, когда явление включено в структуру высшего порядка; следовательно, структуры наделены смыслом. В искусстве смысл возникает из взаимосвязей между элементами, имманентными для какого-то произведения. Вместе с тем «расширяющиеся представления», которые вмещают каждый элемент сообразно своим «символическим связям», тоже могут отсылать к смыслам, порожденным более широким литературным, историческим или общественным контекстом[262].

Структура и смысл в жизни человека прирастают благодаря созданию биографии – либо написанной (в качестве художественного произведения), либо разыгрываемой в повседневной жизни (в качестве автоконцепции). Гинзбург пишет: «Понимание смерти возможно, когда жизнь осознается как факт истории и культуры. Как биография. А биография – структура законченная и потому по самой своей сути конечная». Как и ее современника Василия Гроссмана, Гинзбург привлекают положительные аспекты привнесения сюжета в жизнь: «Тогда жизнь не набор разорванных мгновений, но судьба человека, И каждое мгновение несет в себе бремя всего предыдущего и зачаток всего последующего»[263]. И действительно, любой абзац биографии (как и любая строка стихотворения) не равен себе – он приобретает смысл через взаимосвязь с другими элементами, с целым, а также с «историей и культурой». Оправдать жизнь человека перед лицом смерти помогает восприятие даже пока не завершенной жизни как биографии.

Идея жизни как произведения искусства схожа с понятием «жизнетворчество» у русских символистов, трактуемым в ницшеанском духе – как абсолютная эстетизация повседневной жизни человека. Сама Гинзбург определяла жизнетворчество как «преднамеренное построение в жизни художественных образов и эстетически организованных сюжетов»[264]. Но она (как и многие другие представители поколений, пришедших после символистов) скептически смотрела на эту особую разновидность «жизни как искусства»: «Беда в том, что жизнь в целом не поддается эстетизации»[265]. Символисты сами понимали, отмечает она, что в конечном счете их жизнетворчество превратилось в «мистическое шутовство, буффонаду»[266].

Пожалуй, на идеи Гинзбург можно взглянуть в ином контексте: заметно, что они очень близки к малоизвестной работе московского лингвиста и исследователя литературы Григория Винокура, который был лично знаком с некоторыми формалистами. В книге «Биография и культура» (1927), написанной под влиянием немецкой Lebensphilosophie («философии жизни». – Примеч. пер.), Винокур выдвигает далекоидущую концепцию биографии как структуры мышления или формы опыта, которая придает действиям людей исторический и общественный смысл. Храня верность лингвистическим основам своей теории, он сравнивает развитие личности с вербальной, а в особенности с синтаксической структурой, которая формируется постепенно, со временем. Он разграничивает синтаксис и хронологию: «Самая последовательность, в которой группирует биограф факты развития, а отсюда и все свои факты вообще, есть последовательность вовсе не хронологическая, а непременно синтаксическая»[267]. Гинзбург разделяет негативное отношение Винокура к хронологичности, называя ее «самым примитивным, что есть» в «идее структурности», поскольку хронологичность ведет к представлению, будто «единственно реальным для человека окажется последний день его жизни»[268]. На ее взгляд, чтобы прийти к «единству самосознания», аспекты жизни следует ранжировать по значимости (а не считать наиболее значимыми новейшие изменения).

Мысли Гинзбург (и Винокура) пересекаются с идеями одного из мыслителей, практиковавших философию жизни, – Вильгельма Дильтея – и с его герменевтикой искусства, когда она распространяется на понимание жизни (во многом вытекающее из его исследований психологии и литературы). Для целей нашего исследования особенно важна мысль Дильтея, согласно которой индивиды постепенно формируют «структурную связь» (нечто, имеющее отношение к самоосознанию индивидом его душевной жизни, ценностей, предназначения и творческих способностей) и в соответствии с ней действуют и развиваются. Исследователь, улавливающий «психическое единство» индивида, может не только постичь его прошлое, но и даже предсказать его развитие в будущем (то есть, выражаясь терминами Гинзбург, его судьбу). Дильтей рассматривает, как «структурная связь» развивается у индивида сообща со «своего рода структурой целого, с обществом». Для Дильтея «та жизнь была бы совершеннейшей, в которой всякий момент был бы исполнен чувства своей самодовлеющей ценности»[269].

В этом контексте можно понимать размышления Гинзбург об искусстве – его ценности, смысле и вкладе в этическое понимание жизни. Она пишет:

Вывести из тупика [субъективизма] может только руководящий принцип поведения. Представление о жизни человека, как о разрешении задачи, осуществлении назначения. Жизнь как становление, так что все пережитое имеет смысл опыта или этапа [процесса]. При становлении [то есть в процессе становления] последующее не снимает предыдущего; оно наращивается на предыдущее[270].

Человек раскаивающийся: почувствовать реальность другого в собственных переживаниях

Теории Гинзбург, касающиеся этики, имманентного человека и описания человека извне, можно с поразительной конкретностью исследовать на примере двух повествований Гинзбург, которые входят в число самых сильных ее вещей; в них анализируются моральные слабости персонажа, у которого умирает кто-то из родных. «Заблуждение воли», где описывается смерть отца, – это квазификционализированное описание смерти дяди Гинзбург; между тем «Рассказ о жалости и о жестокости», где описывается смерть тети героя, – сходным образом квазификционализированное описание смерти матери Гинзбург[271]. В центре обеих вещей – вина и раскаяние. Герой Гинзбург анализирует, как из‐за своего эгоизма и изолированности оказался слеп – не разглядел, какова на самом деле была жизнь его родных. Он глубоко раскаивается в своем жестоком и эгоистичном поведении в недели и месяцы, приведшие к смерти, которая сделала его ошибки навеки непоправимыми. Более того, он чувствует свою ответственность за сам факт смерти близкого человека[272]. Гинзбург отказывается снять вину с автобиографического героя – переложить вину на среду или неподвластные нам обстоятельства (Ленинградскую блокаду, бедность, недостатки системы здравоохранения, бессердечную государственную бюрократию), подчеркнуто дистанцируясь от того, что считала недостатком многих романов XIX века.

В «Смерти Ивана Ильича» Толстой нарисовал портрет человека, который под воздействием приближающейся смерти взглянул другими глазами на прожитую жизнь и на смысл жизни вообще. Гинзбург, напротив, поглощена тем, как человек постиндивидуалистический, имманентный (в лице ее альтер эго) переживает смерть близкого, которую, как представляется, можно было предотвратить[273]. «Заблуждение воли» содержит детальнейшую реконструкцию физиологического процесса смерти старика, показанную глазами стороннего наблюдателя. Эн (герой повествования, первоначально носивший имя Оттер) проклинает себя за пассивность и неверные меры, предпринимавшиеся в ответ на ситуацию, но исследует смерть так досконально, что связанные с ней отдельные моменты и образы не дают ему покоя месяцами или годами[274].

Гинзбург называет смерть «прожектором», который «проливает внезапный свет на факты жизни», совсем как театральный софит высвечивает какие-то конкретные действия на подмостках. Она характеризует прожектор смерти такими словами, как «реалистический» и оздоравливающий: «а сознание, текущее мутным потоком, нуждается в этих прожекторах»[275]. В «Заблуждении воли» Гинзбург прибегает к мотиву раздирания завесы, чтобы прояснить запускаемые смертью процессы поиска истины и самоанализа:

Смерть вырывает участок бытия из темноты. Чтобы избежать боли, мы не позволяем себе понять жизнь родного человека. Но боль, причиненная смертью, так сильна, что она не боится никакой другой боли и раздирает завесу[276]. Мы ищем для себя концентрацию боли, потому что смерть близкого человека переживается как наша вина, требующая внутренней казни. Так смерть поднимает раскаяние. А раскаяние любит подробности и умеет устанавливать упущенную связь[277].

Смерть может возобладать над нашими обычными попытками инстинктивно избегать боли: мы, словно мазохисты, жаждем этой боли как кары и как толчка к процессам, которых требует больная совесть. В «Заблуждении воли» и «Рассказе о жалости и о жестокости» изображены попытки имманентного человека докопаться до истины в отношениях с теми, кого больше нет в живых.

В теории Гинзбург цель творчества схожа с воздействием угрызений совести – она состоит в том, чтобы заново собрать для мира куски действительности[278]. Она называет раскаяние «одним из самых мощных механизмов воображения и памяти» и отмечает его тесную и многообразную связь с художественным творчеством[279]. Раскаяние порождает «подробные, необратимые, ужасные» представления, которые терзают человека в настоящий момент, но принадлежат прошлому, поскольку внести в них коррективы невозможно. Их двойная темпоральность означает, что «предметы раскаяния» – такие же, «как и предметы истории или искусства»[280]. Гинзбург пишет о другом странном эффекте удвоения, вызываемом угрызениями совести: рядом с жизнью человека – прожитой в реальности – существует жизнь, которая была бы возможна, если бы человек применил свою волю, чтобы «исправить» жизнь[281]. Сравнений с искусством предостаточно: Гинзбург также проводит параллели между чувством вины у человека, не применившего волю, и чувством вины у художника, не дописавшего свое произведение[282]. Это сравнение порождает сильнейшую потребность описать чувство вины за смерть близкого, которое испытывает человек.

Шопенгауэровское название, которое Гинзбург дает этому повествованию, – «Заблуждение воли»[283] – указывает на то, что перед нами не история одной смерти (как в «Иване Ильиче» Толстого), а «история одной вины», вины Эна, на котором лежит ответственность за нищенскую старость и смерть его отца. Все начинается с благоразумного шага, сделанного с благими намерениями: Эн переселяет отца, который жил один где-то вдалеке, постепенно теряя социальный статус и общий уровень благосостояния, в пригород крупного города (предположительно Ленинграда), в котором живет сам. Заботясь об отце и снабжая его деньгами из своих скудных заработков, которые служат дополнением к отцовской пенсии, Эн считает, что все улажено во благо им обоим. С тех пор как Эн в студенческие годы перебрался в большой город, он мечтал иметь где-нибудь неподалеку семейный «home» – убежище от царивших вокруг него одиночества, холода и голода[284]. Он живо воображает приятные товарищеские отношения с отцом, который описывается как атеист и материалист с демократическим образом мысли, интеллигентный представитель поколения 80‐х годов XIX века[285].

Но реальность, вытесняющая мечты, выглядит уныло. С деньгами и продуктами туго, а жилплощадь приходится постоянно оборонять от козней администраторов из жакта, которые не намерены допускать, чтобы пенсионер занимал солнечную комнату один. Старик – в повествовании он чаще именуется «стариком», а не «отцом» – опечален скукой, одиночеством и невозможностью работать (он собирался продолжать научную работу, писать статьи). Между тем, парадоксально, в то время как его отец скатывается в бездну страданий, Эн находится на пике новой и многообещающей любовной связи (которая вскоре заканчивается катастрофой). Научная карьера Эна, некоторое время буксовавшая, тоже начинает налаживаться. Потому-то за недолгий срок – какие-то несколько недель, когда здоровье отца резко ухудшается, – разные обстоятельства, в том числе общее отношение Эна к жизни, не дают Эну спешно принять правильные меры в связи с болезнью старика.

На протяжении всего этого времени Эн поддается самообману – полагает, что старается, насколько это в его силах, обеспечивать отца (к которому, как сознается Эн, не испытывает горячей любви) всем необходимым для удовлетворения базовых жизненных потребностей, хотя сам часто живет впроголодь. Однако Эн обнаруживает, что был неправ, и изумленно вопрошает: «Как это он тогда проглядел, недопонял принцип человеческой жизни, главный двигатель – убеждение в собственной ценности»[286]. Сожаление, которое испытывает Эн, – это сожаление об аберрации восприятия, слабом понимании ситуации. И все же Эна больше всего раздражает, что отец интериоризировал свой пониженный социальный статус. Впрочем, Эн и сам считает отца слабым и жалким человеком, а потому частично теряет уважение к нему и желание с ним беседовать. При самом последнем разговоре между ними Эн отвечает жестокой отповедью на то, что старик с нехарактерной прямотой говорит, что нуждается в общении с сыном. Видимо, существуют какие-то подспудные психологические процессы, объясняющие эту бесчувственность: в своей жизни Эн пытается преодолеть ощущение собственной никчемности, образ «неудачника», олицетворяемый его дряхлеющим отцом[287].

Летом и Эн, и его тетя уезжают отдыхать, а старика оставляют одного в ситуации, когда ему не хватает денег на жизнь. Отцу настолько тяжело, что он вынужден отправить сыну умоляющее письмо, которое заставляет Эна выйти из «лазейки непонимания». Вспоминая об этом, Эн детально анализирует изнурительную, одинокую, жалкую реальность, в которой существовал старик, дни и ночи старика. И заключает:

Они были, эти медленные стариковские ночи со всеми подробностями течения мыслей о ненужности, о ноге, о смерти. И никак нельзя вынуть из раскаяния это звено, чтобы не было тех дней и ночей и мыслей. И достаточно представить себе их ясно как бывшие, чтобы захотелось головой удариться об угол стола[288].

Смерть берет на себя функцию прожектора: теперь Эн в полной мере воспринимает мучительную жизнь другого. Он не властен изгладить из сознания эту реальность, укорененную во времени, которое теперь кажется более перманентным и более логичным, опровергая ощущение Эном его существования как фрагментарного и имманентного. Страдание конкретного человека, вообразить которое даже чересчур легко, служит убедительным доказательством непрерывного существования самого Эна – тем доказательством, которым не может быть всего лишь теория.

Примерно восемь лет отделяют смерть дяди Гинзбург, которая стала толчком к написанию «Заблуждения воли», от смерти ее матери во время Ленинградской блокады[289]; вскоре после смерти матери Гинзбург написала начерно «Рассказ о жалости и о жестокости», никогда не публиковавшийся при ее жизни[290]. Эти два произведения тесно связаны между собой. В них фигурирует один и тот же герой (Оттер, позднее, в переработанной версии «Заблуждения», получивший имя Эн), устойчивый во времени настолько, насколько вообще может быть устойчив фрагментарный персонаж. В обоих рассказах герой виноват тем, что неверно оценил события, а раскаяние приводит его к анализу ситуации. Внутренняя работа, совершаемая им в повествовании, состоит в том, чтобы попытаться понять и взять под контроль воспоминания, не дающие ему покоя. В «Рассказе о жалости и о жестокости» не так много обобщающих рассуждений о жалости, угрызениях совести и смерти, как в «Заблуждении воли», но, когда эти рассуждения начинаются, они повторяют и подкрепляют теории, сформулированные Гинзбург в более раннем рассказе. Можно было бы даже утверждать, что второе произведение – развернутая иллюстрация к более обобщенным тезисам первого.

«Рассказ о жалости и о жестокости» начинается с рассмотрения того, как Оттер и героиня, именуемая «тетка», переживают ее надвигающуюся смерть как повторение смерти старика (отца/дяди). Оттер – повествователь в третьем лице – проводит такое сравнение:

Это было похоже и в то же время это неизмеримо дальше ушло в смысле буквальности. Обстоятельства, сопровождавшие смерть старика, так же как обстоятельства многих других бедствий – давно уже поразили Оттера буквальностью. Откровенное социальное зло реализовало переносные метафизические смыслы, связанные с комплексом нищеты, заброшенности, унижения. Но все это оказалось далеко позади, по сравнению с той ужасающей прямотой и буквальностью значений, которую пришлось пережить сейчас[291].

Именно в невыносимых условиях блокады герой Гинзбург постигает совершенно буквально, что такое отсутствие нравственных абсолютов. Оттер задается вопросом:

С помощью каких критериев может скептик установить иерархию всех этих интуиций и непосредственных моральных данностей? Он может только сказать, что жизнь человека нужна ему самому и что в своем праве на существование люди равноправны[292].

Оттер – писатель средних лет, в своих текстах он, как и Гинзбург, раскрывает тему «становление и крах индивидуалистического сознания», и, если он умрет, его проект оборвется[293]. В течение дня Оттер испытывает кое-какие интеллектуальные наслаждения, в то время как тетка, женщина семидесяти пяти лет с социальным статусом иждивенца, может надеяться лишь на «некоторое количество вкусовых ощущений»[294]. Оттер понимает, что на чашах весов лежат жизни двух человек, имеющих абсолютно равные права на существование.

Хотя в обоих рассказах Оттер совершает сходные ошибки при оценке событий, характер тетки – диаметральная противоположность характера отца. Гинзбург описывала старика как человека со слабым «жизненным напором» (перевод термина elan vital, который встречается у Анри Бергсона и Пьера Жане), который мирится со своей унизительной судьбой и поддается жалости к себе. Тетка, напротив, наделена столь мощным жизненным напором, что невольно поощряет одну из главных ошибок Оттера. Он, убежденный в несокрушимости ее иллюзий, постоянно твердит ей, что нисколько в ней не нуждается, воображая, будто его жестокие слова – «правильный воспитательный прием и средство самозащиты против этого захлестывавшего его жизненного напора»[295]. Итак, точно так же, как получилось со стариком, Оттер заботится об удовлетворении базовых потребностей своей тетки, но все равно отравляет ей жизнь.

Вторая крупная проблема тетки – в этой женщине воплотился в крайней форме «имманентный» тип человека, она – наглядный образчик одной из главных, на взгляд Гинзбург, проблем человека ХХ века, причем Тетка (в отличие от Оттера/Эна) ни в малейшей мере не осознает эту проблему. Если в более раннем повествовании Эн видел угрозу для себя в образе старика, воспринимавшегося как неудачник, то в этой вещи Оттер старается сопротивляться той упрямой и неукротимой «разорванности сознания», которая свойственна тетке[296]. Поступки тетки всегда подчинены «мгновенному гедонистическому импульсу, без учета связи и соотношения вещей, которых требует разумное убеждение. И потому никакое разумное убеждение не может дойти до этого разорванного сознания»[297].

Эта напряженность в личных отношениях усугубляется атомизацией общества, которую провоцирует блокада. Жестоким поступкам Оттера благоприятствует тот факт, что свидетелей его поведения почти нет: «Душевный механизм не освоил это переживание, воспользовавшись отсутствием свидетелей злодеяния, отсутствием морального порицания извне, суда извне, который был бы объективацией вины»[298]. Тетка, основная свидетельница и жертва преступлений Оттера, забывчива. Нет никого, кто помог бы Оттеру претворить его вину в объективный, внешний факт – факт, на который ему пришлось бы смотреть трезво; ничто не мешает Оттеру отделять его отдельно взятые поступки от своей более устойчивой автоконцепции.

Подсказки социума, все же поступающие Оттеру извне, ведут его еще ниже по ступеням моральной иерархии. Мимолетное замечание приятельницы – на деле намек, что он спасает тетку в ущерб себе, – побуждает его пожалеть о том, что он делится едой с теткой[299]. Вредоносные позиции, выражаемые вслух другими ленинградцами, просачиваются в адресованные тетке слова Оттера, создавая отчужденность между ним и его автоконцепцией: «Это чувство как бы театральной отчужденности от собственной речи, как бы стилизации под что-то – подтверждалось тем, что он пользовался не своими словами, а готовыми стандартными формулами, заведомо пропитанными всей мерзостью обывательского цинизма»[300]. Оттер привык относиться к словам серьезно и даже с здоровым страхом, поскольку «переживал действительность в слове»[301]. И все же теперь, задним числом, он осознает, что впал в «театральную отчужденность», а это симптом нравственной деградации, порождаемой неэтичными отношениями между «собой» и другим человеком, а также недостаточным самоанализом.

К осознанию своего нравственного падения он приходит позднее, как раз путем самоотстраненного анализа. Ранее Гинзбург развила в себе привычку применять рациональное мышление как лекарство от жизненных трудностей: «Я охотно принимаю случайные радости, но требую логики от поразивших меня бедствий. И логика утешает, как доброе слово»[302]. Мучительность не воспринятых и не переваренных сознанием переживаний она сравнивала с фантомной болью в ампутированной конечности[303].

Хотя в этих двух повествованиях, по сравнению с другими произведениями Гинзбург, более четко выражена фабула (поскольку они строятся вокруг рассказа о смерти одного из персонажей), их движущая сила – психологический анализ и философское обобщение. Они сохраняют эстетику отрывка и эссе[304]. Отрывочность – эстетический коррелят той душевной разорванности, которой страдает имманентный, постиндивидуалистический человек. Как отмечает Гинзбург в черновом варианте другого повествования – «Возвращения домой»: «Для меня отрывочность – не литературный эффект, но дефект мировосприятия. Но я не хочу избавляться от этого недостатка путем мертвых мест и слов не дожатых до ясности. От него можно отделаться только поняв и полюбив мир иначе, чем я в состоянии это сделать сейчас»[305]. Хотя отрывочность может быть «дефектом», Гинзбург не считает, что этот дефект можно преодолеть, не фальсифицируя свои тексты; в этом смысле отрывок миметичен[306].

Ощущение отрывочности в этих повествованиях подкрепляется определенной беспорядочностью и нерешительностью, отражающими эмоциональное состояние героя. Гинзбург представляет своего героя – Оттера/Эна – как человека, которого уже давно «поток разорванных мыслей» начинает терзать всякий раз, когда он задумывается о смерти близкого человека[307]. В финале более раннего из этих повествований автор, замыкая круг, возвращается к началу, чтобы перечислить неупорядоченные воспоминания – ошибки Эна, мучительные ключевые узлы повествования; и все они будут «еще беспредельно долго вращаться в его [Эна] мозгу…»[308] В «Рассказе о жалости и о жестокости» композиция тоже закольцованная: получение Оттером открытки от его брата «В.» (чьим прототипом был Виктор, брат Гинзбург) и начинает, и завершает повествование. То, что круг замкнулся, указывает нам, что за время повествования Эн/Оттер не пришел к полной ясности, хотя несколько раз прошел по кругу, предаваясь осмыслению своих ошибок и заблуждений.

Сцены и образы этих повествований, навеянные угрызениями совести, продолжают воздействовать с какой-то иррациональной силой вопреки тому, что анализируются логически. Читатель «Заблуждения воли» вспомнит апельсины, сломанный телефон, остывшую воду в ванне, керосин, который старик тайно, противозаконно перевозил по железной дороге и случайно разлил в вагоне; в «Рассказе о жалости и о жестокости» есть кусочек жира на полу, не вымытые вовремя банки, в которых Оттер должен приносить еду из столовой, привычку не доводить воду до кипения, устрашающе легкое тело тетки. Вплоть до финала обоих повествований Эн/Оттер так и не берет под контроль эту череду мучительных подробностей: Гинзбург оставляет его в состоянии горя. По ее утверждению, художественная литература способна удачно выражать жалость и возбуждать ее в читателе, «останавливая» на последних страницах произведений горестные мгновения, – например, в «Отцах и детях» Тургенева так показана скорбь стариков Базаровых по сыну. Однако подобная «стабилизация» мгновений казалась Гинзбург фальшивой, поскольку в реальности люди после утраты близкого продолжают вести обычную жизнь. Она хвалит Толстого и Пруста как единственных писателей, которые показывают подлинную трагедию действительности, состоящую в том, что «печаль немногим прочнее радости»[309].

Гинзбург оставляет своего героя в состоянии раскаяния, и на это у нее есть важные основания, кроме потенциально автобиографически-психологических: одно то, что Эну/Оттеру не удается взять раскаяние под контроль, доказывает, что разрозненность его личности не абсолютна. Или, говоря словами Гинзбург, имманентное сознание, возможно, лишено «общих целей» и может думать, что существование –

не то эмпирическое месиво мгновений, равноправных в своей бессмысленности, не то тупая последовательность мгновений, поочередно отменяющих друг друга. И последнее из мгновений – смерть, которая отменяет все.

Такова логика достигшего предела индивидуализма. Но сильнее логики экзистенциальная практика. Она требует от мимолетного человека, чтобы он жил так, как если б его поступки предназначались для бесконечного исторического ряда. Она настаивает на неотменяемых связях общего бытия, любви и творчества, жалости и вины[310].

В обоих этих рассказах «экзистенциальная практика» – или мучительные воспоминания под давлением раскаяния и анализ этих воспоминаний – служат доказательством того, что индивид все же существует во времени и его поступки имеют значение.

«Рассказ о жалости и о жестокости» и «Заблуждение воли» парадоксально обнажают как слабость, так и силу рационального мышления. С одной стороны, Эн/Оттер не способен применить с толком систематичность, аналитичность своего образа мышления тогда, когда они всего нужнее, и эта неспособность трагична; подобный образ мышления не может помочь ему преодолеть эгоизм и обходиться с отцом и теткой добросердечно и гуманно. Сам факт того, что переживание смерти в «Заблуждении воли» (и его анализ) не помешали Эну/Оттеру (или автору) повторить сходные ошибки (об их повторении говорится в «Рассказе о жалости и о жестокости»), демонстрирует неспособность рационального мышления (либо, возможно, памяти) брать верх над отрицательными чертами характера. В блокадном рассказе Оттер даже отчитывает себя за то, что при напрасной попытке оправдать себя вновь принимается анализировать характер тетки[311].

С другой стороны, рациональное мышление – мощный двигатель посттравматического исправительного анализа, поскольку оно вскрывает ошибки, или «аберрации» (как называет их на своем научном языке Гинзбург), которые были совершены в прошлом. Когда герой заглядывает в прошлое, несколько его ошибок становятся видны. Отдалившись на определенную дистанцию во времени и в процессе понимания, оказавшись в ситуации, когда смерть родных служит «прожектором», Эн/Оттер теперь делает разумные выводы из мешанины впечатлений, терзающей его сознание. Возможно, он не добьется того «самоисправления», которое считал возможным Макс Шелер[312], – ведь его не перестает мучить совесть. Но аналитические рассуждения, движимые чувством вины, восполняют в нем то постиндивидуалистическое «я», которое в остальном отрывочно и безответственно. Существование обоих повествований – и чувств, побудивших к их написанию, – доказывает некий более фундаментальный, важный тезис, касающийся памяти и идентичности, а также непрерывности и логической последовательности существования.

Самоотстранение, отчуждение, вненаходимость

Гинзбург пространно размышляет о механизмах жалости, а в особенности о том, что нужно до какой-то степени «дистанцироваться» от человека и ситуации, заслуживающих жалости. Жалость рассматривается ею и как эстетическое, и как этическое явление: «Подобно трагическому, комическому, возвышенному, жалкое перестраивает для себя материалы действительности, пользуясь притом откровенно эстетическими приемами»[313]. Рисуя в тексте «Заблуждения воли» воображаемую сцену смерти на Литейном проспекте в центре Ленинграда, она строит гипотезы о возникновении чувства жалости (у кого-то, чья позиция схожа с ее собственной): подмечаешь, что человек, раздавленный трамваем, нес домой яблоки в бумажном кульке; кулек промокает от крови; милиционер, спеша к месту происшествия, давит сапогом яблоко…

Предмет должен находиться достаточно близко от нас в пространстве и времени, чтобы обрести детализированность, наглядность и существенность – свойства, которые нужны, чтобы в нас пробудилась жалость. Вместе с тем Гинзбург отмечает, что жалость как «социальный факт» требует «чувства дистанции и чувства ответственности». Она обобщает: «По мере приближения к человеку – мы часто теряем жалость»[314]. Итак, чтобы один человек пожалел другого, нужно, чтобы первый в каком-то смысле не понимал положения другого, тут требуется «нечто от удивления, от непонимания и взгляда со стороны»[315]. Калека не жалеет другого калеку, арестант под конвоем не жалеет товарища по несчастью, даже если на воле жалел таких людей[316]. Во время Ленинградской блокады Оттер не в состоянии жалеть тетку, так как слишком близко находится и сам слишком сильно страдает от лишений. Теория Гинзбург, опровергая наши интуитивные представления, гласит: те, кто наиболее чутко считывает потребности окружающих и лучше всех способен вообразить себя на месте другого, меньше всех испытывают жалость. Точно так же, чтобы пожалеть себя, нужно от себя отстраниться: «Жалость к себе самому – всегда отчасти метафора или игра, парадоксальная поза разглядывания себя со стороны»[317].

То, что Гинзбург обостренно-четко почувствовала, на какую дистанцию нужно отойти от себя или другого, чтобы включилось чувство жалости, – в действительности лишь один пример того важного значения, которое имело для нее восприятие объектов со стороны. Чтобы все разглядеть ясно, нужно смотреть на события и персонажей извне, с точки, с которой открывается некая неизменная и всеобъемлющая картина. Такое отстраненное восприятие себя Гинзбург анализирует в эссе «О сатире и об анализе»[318]. Главные темы этого эссе также легли в основу завершающего раздела книги «О психологической прозе», в котором рассматривается, в том числе, этическая оценка в реализме. Гинзбург связывает сатиру – «всегда синтетическую, с ее стереотипами, накладываемыми извне на изменчивое течение жизни» – с изображением событий со стороны, а психологический анализ – «беспощадно обнажающий скрытые мотивы и в то же время объяснением этих мотивов в какой-то мере „отпускающий вину“» – с изображением изнутри[319]. Ради своего проекта Гинзбург отвергает и сатиру, и психологический анализ XIX века, ее задача – иной тип анализа, который содержит взгляд извне, взгляд со стороны, добиваясь уместного и скрупулезно-точного словесного выражения мыслей[320]. Чтобы понять, как работает это самоотстранение, полезно обратиться к «Запискам блокадного человека», где этот процесс представлен в осязаемо-материальных категориях[321].

Самоотстранение Гинзбург в ее блокадных записях работает отчасти с помощью тех же приемов, что и «остранение» у Шкловского – эстетический прием, позволяющий нам взглянуть на предмет так, словно он нам в новинку, наделяющий наше восприятие обновленной силой. Шкловскому принадлежит знаменитое утверждение, что цель искусства – научить нас видеть вещи, а не просто узнавать те вещи, которые нам уже знакомы, и ради этой цели надо сделать так, чтобы сам воспринимательный процесс стал более долгим и более трудным[322]. Как предложенное Шкловским понятие «остранение», так и любимый прием Гинзбург – самоотстранение (термин автора этого исследования) были разработаны под влиянием Льва Толстого[323]. Но самоотстранение выполняет иную функцию[324]. В блокадной прозе Гинзбург самоотстранение – не просто художественный прием или метод описания, схожий с остранением[325]. Это еще и этический и психологический образ восприятия жизни со стороны и отношения к себе как к «другому».

Гинзбург пользуется отчуждением или остранением, порожденным уже самими условиями жизни в блокаду, когда ленинградцы со всей остротой осознали тяготы существования и передвижения в пространстве, которое раньше казалось им детально знакомым. Теперь город можно было видеть и чувствовать, вместо того чтобы просто узнавать. Гинзбург скрупулезно отмечает, что опустошенное дистрофией тело человека уже, казалось, больше ему не принадлежало, а для того, чтобы ходить или просто оставаться в вертикальном положении, требовалось сознательное усилие воли. Разбомбленные городские здания внезапно стали похожи на декорации к спектаклям в стиле Мейерхольда – этакое остранение навыворот. Настал миг, пишет Гинзбург, когда город в целом обрел новый, странный облик: стал похож на сельскую местность в том смысле, что расстояния как бы увеличились (едва прекратилось трамвайное сообщение), а воздух стал чище (с закрытием большей части предприятий). Экстремальный опыт влиял и на язык: окостеневшие выражения, метафорическое происхождение которых давно было забыто, – такие как «делиться со своими ближними куском хлеба» – вновь обрели свой буквальный смысл[326]. Блокадники испытывали чувство дезориентирующей отчужденности от всех сторон повседневной жизни.

На все эти изменения Гинзбург смотрит под углом того, в какой мере человек мог иметь хотя бы минимальную власть над переживаемым и воспринимаемым. Потому-то одной из важных тем «Записок блокадного человека» Гинзбург делает тему зрения. Герой, Эн, – как и безымянный рассказчик отрывка «Оцепенение» (опубликованного в составе подборки «Вокруг „Записок блокадного человека“», которая служит дополнением к «Запискам») – близорук. Похоже, в определенном смысле близорукость – удобная деталь, объясняющая, почему персонажи-мужчины в повествованиях Гинзбург не ушли на фронт, а остаются в городе (из‐за близорукости они не подлежат призыву в армию). Но Гинзбург находит этой особенности зрения и более плодотворное применение. Герой «Оцепенения», оставшись без очков, которые случайно были раздавлены в переполненном трамвае, раздражается из‐за неспособности вернуть «памятным ленинградским сочетаниям» ту «немного искусственную радужную отчетливость» – зрительное впечатление, которое он любил «в той жизни», иначе говоря, в своей прежней жизни, и раздражение разгорается настолько, что герой готов начисто отвергнуть «зрительную полноценность». Отчужденный от города, он решил отвергнуть город сам и взмолился: «Я был наболевшей поверхностью, и я просил город меня не трогать»[327].

Но у Гинзбург прием самоотстранения, хотя и опирается, как и жалость, на четко выверяемую градацию, решает иную задачу – не ту, что у героя «Оцепенения», человека с израненной душой; Гинзбург нужен этот прием, чтобы «навести на резкость». Аналитическая четкость – отличительная черта стиля Гинзбург в «Записках», где имеются транскрибирование разговоров, максимально подробные описания телесных ощущений, а также всеобъемлющее рассмотрение социальных и психологических аспектов повседневной жизни в блокаду. Вдобавок сознательно задействовать взгляд со стороны – возможно, способ выживания. Тревожные симптомы дистрофии были более заметны для окружающих, чем для самого дистрофика: «„А ведь он уже пухнет“, – говорят про него, но он еще не знает об этом»[328]. Таким образом, чтобы оценить состояние своего здоровья, вам приходилось смотреть на себя чужими глазами. Некоторые действия становились постижимы только тогда, когда вы воображали их себе с точки зрения стороннего наблюдателя. Гинзбург описывает, как человек начинает «ощущать», что действительно пилит доску, только когда он выстраивает в сознании составную картину ситуации: он подмечает, что все элементы его позы – это элементы позы пилящего, и слышит гармонирующие с этим звуки. Иными словами, поскольку человек утратил привычное ощущение движений своего тела (то, что Чарльз Скотт Шеррингтон называл «проприорецепция»), он только через акт создания мысленного образа и самоотстранения осознает, что в данный момент пилит доску[329]. (Строго говоря, остранение по Шкловскому сделалось теперь частью повседневной жизни людей; ничего автоматизированного теперь больше нет[330].) Аналог этой процедуры – жест, с которого начинаются «Записки блокадного человека»: Гинзбург описывает, как человек проверяет по «Войне и миру» Толстого свое ощущение блокады – то есть для того, чтобы осмыслить свой непосредственный опыт или контекст, человек выходит за пределы этого опыта или контекста[331].

Методы самоотстранения Гинзбург имели аналоги в нравственных и физических стратегиях выживания других блокадников. Многие также читали Толстого, а многие еще и вели дневник, не смущаясь тем, что на это приходилось тратить дополнительную энергию в обстоятельствах, когда надо было максимально беречь силы. При жизни Гинзбург был опубликован, в числе других текстов, дневник Юры Рябинкина (в составе «Блокадной книги»)[332]. В этом документе, силу которого отмечала Гинзбург[333], много самокритики и мучительного анализа слабостей и дурных поступков автора дневника. Шестнадцатилетний Рябинкин поднимается на более высокий уровень самоосознания, экстериоризируя свой опыт в дневнике, воспаряя в пространственно-временном восприятии над блокадой. Он воображает самого себя в будущем, в эвакуации, и пытается соответствовать высокой планке этого образа: «Я чувствую, чтобы стать таким, как прежде, требуется надежда, уверенность, что я с семьей завтра или послезавтра эвакуируюсь. ‹…›. Если бы не она [надежда на эвакуацию], я бы воровал, грабил…»[334] Автобиографическое письмо было для блокадников одним из «искусств себя», описанных Мишелем Фуко в его исследовании этих практик в греко-римской культуре I–II веков н. э.:

Письмо о себе четко возникает в отношениях взаимодополнения, которые связывают его с затворничеством: оно смягчает опасности уединения; оно выставляет на потенциальное обозрение дела или мысли человека; тот факт, что человек обязывает себя что-то писать, берет на себя ту же роль, которую выполняют наши спутники, вселяя страх перед неодобрением и чувство пристыженности[335].

Суровые материально-физиологические и социальные реалии блокадной жизни, борьба за выживание, сталкивавшая людей лбами, могли быть особыми помехами для верности человека его моральной рутине. На взгляд Гинзбург, это означало, что нужно делать над собой специальные усилия, чтобы объединить свои разрозненные поступки и чувства в некую систему или целостность, а также занять несколько дистанцированную позицию – позицию стороннего наблюдателя. Она часто видела и ощущала обратный процесс, когда человек смотрел на себя изнутри и отрицал свои аморальные поступки (такие, как кража еды или что-то еще более ужасное), считая их «временными и случайными». Гинзбург называла этот процесс «психологическим раздвоением» или отчуждением человека от его автоконцепции. Она описывает интеллектуала, для которого «поступок не имел отношения к его пониманию жизни вообще и потому не мог отразиться на этических представлениях и оценках, выработанных всей его биографией. Он видит себя изнутри, и он видит свой поступок как отчужденный от его постоянной человеческой сущности»[336]. Во времена лишений даже тот, кто способен смотреть на себя извне и обретать ощущение своей биографии, приглушает и изолирует свое ощущение «жизни вообще», чтобы ни один «единичный» инцидент не мог затронуть или изменить это ощущение. Однако тот же человек, именно под влиянием этой разницы в восприятии, станет с легкостью осуждать других: «другого же ‹…› он не видит изнутри»[337].

Гинзбург демонстрирует, что самоотстранение необходимо для этической оценки, для чего бы она ни служила – для самокритики или самосовершенствования. Взгляд на себя глазами другого помогал человеку признать себя «негодяем», когда он вел себя, как негодяй[338]. В конце войны Гинзбург наблюдала обратное явление: коллективные идентичности и давление социума вдохновляли людей жить в соответствии с более высокими критериями. Люди, находившиеся вне кольца блокады, в итоге внушили ленинградцам, что те – герои, чья ежедневная борьба с бытовыми тяготами вносила свой вклад в выживание страны. Ленинградцы обретали позитивные автоконцепции, основываясь на описаниях героизма в прессе и вручении государственных наград. У этого был и негативный эффект: люди позабыли или вытеснили в подсознание все те свои поступки блокадной поры, которые не были героическими. Но фактически люди обладали мотивацией для того, чтобы вести себя более благородно, в соответствии с их новообретенными (или заново обретенными) автоконцепциями и ценностями[339].

Гинзбург – друг и бывшая ученица Шкловского – должна была сознавать важность остранения для своих описаний блокадной жизни; правда, сама она возражала, что это сама действительность замедлилась и затруднила акт восприятия. Ей вряд ли было известно понятие «вненаходимость», введенное Михаилом Бахтиным: оно рассматривается в его ранней работе «Автор и герой в эстетической деятельности», написанной ок. 1924–1927 годов, но опубликованной лишь в 1979 году. Правда, Гинзбург знала работы таких немецких философов, как Макс Шелер, под влиянием которого сложилось понятие «вненаходимости» у Бахтина[340]. Согласно знаменитой (но все еще загадочной) теории Бахтина, дистанцированность – то есть вненаходимость, нахождение вне другого – необходима, чтобы превратить этого другого в визуальное, эстетическое или семантическое целое. Таким образом, дистанцированность – предварительное условие создания литературного героя. Как и Гинзбург, Бахтин уделяет особое внимание разнице между тем, как мы обычно воспринимаем себя, и тем, как мы обычно воспринимаем других, отмечая: «Менее всего в себе самом мы умеем и можем воспринять данное целое своей собственной личности»[341]. Хотя для нас обычная практика – воображать, как выглядят глазами другого человека наша внешность и поступки, принимать во внимание то, как другие на нас реагируют, и даже воображать последствия нашей смерти, факт тот, что затем мы берем все эти впечатления и «переводим» их в свою продолжающуюся жизнь, в которой никогда не совпадаем сами с собой, в которой у нас всегда есть лазейка для того, чтобы измениться[342]. Однако, на взгляд Бахтина, литературный герой отличается от своего автора и должен быть неким самостоятельным, существующим по отдельности целым. Следовательно, чтобы создать даже автобиографического героя, «автор должен стать вне себя, пережить себя не в том плане, в котором мы действительно переживаем свою жизнь»[343].

Бахтин и Гинзбург едины в том, что ратуют за дистанцирование как необходимый способ уловить и упорядочить человеческий характер. Но между вненаходимостью Бахтина и самоотстранением Гинзбург есть ключевые различия. Бахтинское понятие функционирует преимущественно в интересах создания художественного произведения[344]. Если Бахтин и наводит до какой-то степени мосты между сферами эстетики, познания и этики, он говорит о вненаходимости в категориях сочувствия или эмпатии (в духе Шелера), а не в терминах вынесения нравственных оценок (себе самому или другим людям). Самый яркий из своих примеров он начинает с образа страдающего человека. Только со стороны мы можем увидеть положение этого человека целостно: например, голубое небо, «его обрамляющее, становится живописным моментом, завершающим и разрешающим его страдание»[345]. А когда Бахтин говорит, что мы не совпадаем сами с собой, он подразумевает оптимистичную идею нашей открытости будущему, которая определенно важна для различения нас как субъектов. Но она не помогает преодолеть неопределенность и отрывочность, которые Гинзбург находит столь тревожными.

Особое внимание Гинзбург к самоотстранению порождено подозрением, что переживание жизни как серии разрозненных моментов может сделать человека морально ущербным. Гинзбург, особенно в обстановке, когда этическое чувство сильно ослабло, сознавала, как опасно человеку отделять образ себя от конкретных поступков, совершаемых им по личному выбору (или поневоле). Итак, Гинзбург ставила себе цели, находившиеся вне непосредственного контекста, в котором она существовала (контекста блокады, контекста советского общества или какого-либо иного), чтобы подчинить свои поступки высшему этическому мерилу[346]. Парадоксальным образом взгляд на себя глазами другого дарует более отчетливое, более полное ощущение своей «постоянной человеческой сущности». Путем экстериоризации и систематизирования личного опыта Гинзбург доносила до своих читателей не застывший автобиографический образ и не какую-то конкретную систему ценностей, а что-то более важное: метод того, как посредством письма выстроить моральную структуру себя в любых условиях жизни, даже в отсутствие абсолюта.

Автор и герой Гинзбург: разные степени отстранения

Самоотстранение как понятие и прием – один из лейтмотивов автобиографической эстетики и этики Гинзбург. Оно имеет ключевое значение для ее концепции письма как выхода из себя, как акта, направленного на Другого, как акта, в котором некий плод себя превращается в реальную вещь, циркулирующую в мире. Самоотстранение жизненно важно для создания той новой прозы ХХ века, которую представляла себе Лидии Гинзбург, – прозы, где характер имманентного героя и его поступков может получать оценку и не может быть оправдан нравственным релятивизмом, социальными предпосылками, воздействием социальной среды или внутренними психологическими особенностями человека. Дистанцирование от себя и другого необходимо также при ощущении жалости и в ходе посттравматического процесса рационального анализа своих поступков, совершенных в прошлом.

Другой важный уровень, на котором работает самоотстранение, при описании сложных взаимоотношений автора (или автора-повествователя) с героем – это формальный или нарратологический уровень. Давайте вернемся к «Заблуждению воли» – уникальному повествованию, где более явно, чем обычно, видны последствия, которые имел стиль Гинзбург для ее представлений о человеке.

Гинзбург написала первый черновик «Заблуждения воли» в середине 1930‐х годов и переписывала его несколько раз, меняя грамматическое лицо, от которого ведется повествование[347], пока, наконец, в 1989 году не опубликовала. В ранних рукописях она экспериментировала с повествованием в первом лице. К примеру, вот версия зачина, которая, вероятно, была первоначальной:

Когда эта тема по настоящему находит на меня, она идет долгим потоком разорванных мыслей. И уже неизвестно – теперешний ли это поток или тот самый поток, который непрестанно гудел в моей голове в те первые дни после этой смерти[348].

Черновик слишком быстро обрывается, чтобы мы могли установить, намеревалась ли Гинзбург писать и дальнейший текст в первом лице. В более позднем черновике, где точка зрения более отстраненная, рассказчик все же вступает в тесные, автобиографические отношения с «материалом»:

Вот в моих руках, в руках писателя побывала жалкая жизнь и жалкая смерть человека. ‹…› И во всем своем объеме она [смерть] существовала для одного только человека, для которого она стала виной и казнью воли[349].

В последующих версиях «Заблуждения воли» Гинзбург вводит в повествование своего героя Оттера, позднее переименованного в Эна. Это можно было бы назвать актом фикционализации, но, поскольку «Оттер» и «Эн» не являются полноценными личными именами, они скорее намекают, что это автобиография, написанная в третьем лице. По-видимому, «Оттер» – попытка транслитерации французских слов «автор» (auteur) и «другой» (autre). В черновиках обычно обнаруживается сокращение «От.» – русский предлог «от». Вдобавок в этих текстах предостаточно узнаваемых автобиографических подробностей, а явная фикционализация отсутствует, за исключением того обстоятельства, что Эн/Оттер – мужского пола[350]. Хотя в 1930–1940‐е годы Эн/Оттер появляется в качестве альтер эго Гинзбург в нескольких более пространных повествованиях (и тем самым у него со временем накапливается опыт, совсем как у автора дневника), стремление создать такого персонажа порождено очевидным желанием отграничить персонажа от автора. Правда, даже в повествовании в первом лице можно достичь самоотстранения, но третье лицо более явно отделяет историю Эна/Оттера от какого-либо «внутреннего» самосознания. Оно указывает, что Гинзбург занимает позицию постиндивидуалистического писателя, который старается взглянуть на человека со стороны.

В опубликованной версии «Заблуждения воли» сосуществуют два основных голоса: голос автора-повествователя, анализирующий и обобщающий, и голос полуавтобиографического персонажа (Эна), подробно описывающий поступки и чувства Эна в прошлом, а заодно тоже анализирующий и обобщающий. Множественные голоса (автор-повествователь, Эн тогдашний, Эн теперешний) символизируют разные слои самоотстранения, которых столько же, сколько голосов. Автор-повествователь начинает и завершает повествование, а также, по-видимому, прерывает развитие сюжета размышлениями о жалости, раскаянии, вине, старении и смерти. Он никогда не высказывается от первого лица (так, как он высказывается в «Возвращении домой», «Мысли, описавшей круг» и «Записках блокадного человека»). Его голос практически неотличим от голоса предполагаемого автора у Гинзбург в других повествованиях, а также в эссе, которые содержатся в записных книжках (и даже, в определенные моменты, в ее научных работах)[351].

Основной голос – голос героя, Эна – говорит только в третьем лице, когда герой копается в воспоминаниях[352]. Это можно было бы назвать свободной косвенной речью, но в свете взглядов Эна на психологию и людские взаимоотношения, а также его методов анализа дело скорее выглядит так, будто автор-повествователь – чревовещатель, а Эн – его кукла, говорящая только в третьем лице. Определенные моменты, когда Эн пытается припомнить события прошлого, приближаются к свободной косвенной речи, поскольку тогда голос Эна лучше опознается как его собственный, а не как голос бесстрастного автора-повествователя. В эти моменты ясно, что именно Эн размышляет о своих поступках и пытается вспомнить прошлое. Например, он сердито отчитывает себя: «Глупец!»[353] В такие моменты мы обнаруживаем эллиптические высказывания и слова, указывающие на неуверенность, колебания или приблизительные оценки: «как-то», «что-то», «вероятно», «дня два». Однако, когда Эн занят рациональным анализом своего прошлого, его голос труднее отличить от голоса автора-повествователя. Рассмотрим, например, нижеследующий пассаж:

Как-то у Эна были гости, и кто-то из гостей, одна из женщин, сказала, что у старика отличный вид, что он молодеет, и тому это было приятно.

Нет, такие воспоминания явно не клеятся, они тусклы и насильственны. Структурная работа раскаяния с силой отметает все, что ему не подходит. Зато раскаянию вполне подходит то, что однажды сказал старик, не Эну прямо, но тетке, – вероятно, для передачи; сказал: лучше бы он давал мне определенную сумму в месяц, а не так, как случится. Лучше – это значит, больше похоже на пенсию или на зарплату, во всяком случае не так обидно… Как можно, как можно было допустить до обиды…[354]

Здесь мы обнаруживаем разные типы речи: вначале мы видим Эна, пытающегося припомнить приятную сцену из прошлого. Но затем он – или, возможно, автор-повествователь – вмешивается, чтобы заявить: такие воспоминания не могут оказать желательное для нас воздействие. Это более отстраненный взгляд, на смену которому приходит еще более отстраненное обобщение (которое, возможно, вновь принадлежит автору-повествователю) о том, как устроено раскаяние – дескать, раскаяние «с силой отметает все, что ему не подходит». И все же после этого текст вскоре дает обратный ход: в следующем предложении мы снова с Эном, вспоминающим более типичный и более удручающий разговор. Припомнив и проанализировав отцовские жалобы, Эн невольно возвращается в эмоциональное настоящее, недоуменно, многократно осыпая себя упреками («Как можно, как можно было…») – и мы возвращаемся к трудной, нескончаемой работе раскаяния.

Другой случай головокружительной смены нарративных уровней встречается ближе к финалу повествования. Здесь мы видим ожидаемую реакцию «вымышленного» персонажа, Лизы (возлюбленной Эна), на предполагаемое авторское обобщение:

«Отец Горио» – очень неверная книга. Разве бывают, разве могли быть когда-нибудь дети, которые из‐за званого обеда не хотят пойти к умирающему отцу. На самом деле все хуже и проще: дети всегда идут к умирающему отцу, спешат к умирающему отцу, после того как испортили жизнь живому.

Лиза это поймет, она сама такая. Лиза когда-то сказала ему:

– Ты заметил, люди, которые в самом деле любили своих родителей, к их смерти относятся довольно спокойно. Мучаются же эгоисты – вместо того, чтобы думать об исчезнувшем человеке, они думают о своей вине[355].

Вначале кажется, что размышление о Бальзаке принадлежит автору-повествователю, и тем не менее, возможно, с Бальзаком спорит сам Эн. В любом случае в воображении возникает представление, что Лиза откликается именно на эту мысль. Глагол совершенного вида – «Лиза это поймет» – распахивает для повествования двери в будущее, намекая, что Эн надеется найти у Лизы сочувствие и утешение. Это обобщение – мол, только когда уже слишком поздно, человек окружает других вниманием и заботой, в которых они крайне нуждаются, – всплывает также в «Рассказе о жалости и о жестокости»; по-видимому, оно может быть приписано обычному для текстов Гинзбург автору-повествователю.

У Гинзбург голоса героя и автора-повествователя почти все время практически неотличимы. Как представляется, герой и автор-повествователь просто находятся на разной дистанции от переживаний или событий. У Эна есть настоящее, которое за пределами повествования распахивается в будущее: он существует в сюжетном времени. И все же он проводит самоанализ тем же способом, который совпадает с методами и воззрениями автора-повествователя. Сходное слияние или совместимость голосов есть в «Рассказе о жалости и о жестокости». В этом мучительном блокадном повествовании обобщающий голос автора-повествователя присутствует лишь в минимальной степени. И все же, если учесть, что эти два повествования Гинзбург тесно связаны между собой, можно бы сказать, что философствование в «Заблуждении воли» создает рамки интерпретации для «Рассказа о жалости и о жестокости».

Эта множественность голосов (Оттер, Эн, автор-повествователь) демонстрирует множественные слои дистанцирования – или фрагментации авторского голоса – без четкого разделения или дифференциации по «персонажам». Гинзбург создает героя, казалось бы, отделяя сюжет от своей авторской позиции приемом, который ассоциируется с художественной литературой, но затем, из‐за близости автора к герою, возвращается к документальной эстетике. Отделение сюжета означает, что Гинзбург как автор не берет на себя ответственность – по крайней мере, перед читателем – за поступки, описанные в тексте. Иными словами, она изображает пунктирного, имманентного персонажа, даже когда уверяет, что все мы должны всеми силами увязывать пережитое воедино и создавать идентичности, ответственные за свои поступки.

Пользуясь анализом понятия «вненаходимость» у Бахтина, можно предположить, что, дабы дать жизнь своим повествованиям, Гинзбург требовалось «творческое сознание», которое поднималось бы над ее эпизодическими повествованиями (в данном случае повествованием о чувстве вины) и могло бы наблюдать за ее литературным героем в действии, не будучи само действующим лицом. Расщепление на несколько голосов – на автора, чьи переживания остаются для нас неведомыми, но чьими взглядами продиктованы обобщенные рассуждения, и на героя, который является субъектом действия, но тоже вносит свою лепту в размышления и обобщения, – возможно, в эстетическом или психологическом отношении потребовалось для нарративной обработки чувства вины за смерть дяди и матери Гинзбург. В качестве автора Гинзбург должна изолировать определенный кусок пережитого и придать ему связную последовательность (встраивая взаимоотношения в целое путем определенных обобщений и постоянных тем, проходящих лейтмотивом через повествования). Это означало бы, что со стороны автора были усилия обрести ясность в отношении своего опыта (установить «отношения» самооправдания), в то время как ее герой отдалялся на определенную дистанцию от своего опыта: реальный акт самоотстранения сопутствует акту, изображенному в повествовании[356].

Фикционализация личного опыта через создание героя, сочетаемая с (частичным) расщеплением на героя и автора, по-видимому, позволяет увидеть ситуацию сверху, с достаточной высоты для того, чтобы разъяснить строение имманентного человека. То, насколько удается авторскому голосу вырваться из сферы индивидуального или отделиться от нее, – видимо, индикатор возможности подняться над ситуацией имманентности.

Заключение

Человек ХХ века, которого Гинзбург анализирует и помещает в центре своих экспериментов с прозой, – человек постиндивидуалистический. Гинзбург отождествляет себя с этим человеком и считает его типичным для своей эпохи. Этот антиромантичный, имманентный человек должен нащупывать свой путь в условиях исторических катастроф и жизни в репрессивном государстве, обладая только ценностями, которые предопределены социумом, и приблизительным, прерывистым представлением о своем существовании. Под давлением (истории, личных обстоятельств либо того и другого) человек этого типа склонен поступать безответственно, а затем давать своим поступкам рациональное объяснение либо забывать их. В своей прозе Гинзбург отражает эту отрывочность в эпизодических героях, описанных в третьем лице, но не растворяя персонажей в речи или мысли, как было бы сделано во французском «новом романе» (nouveau roman). И в эссе, и в полуавтобиографических повествованиях об Оттере Гинзбург постулирует, что выстраивание последовательной автоконцепции – единственный способ избежать безответственного, эгоистичного поведения. Методы самоотстранения способны создать этот образ себя и нужны для вынесения моральных оценок (пусть даже оценки выносятся только задним числом). Прежде чем пережитое может быть представлено в качестве типичного и подвергнуто четкому, рациональному анализу, также необходимо дистанцироваться. В более широком смысле письмо вообще – уже разновидность самоотстранения: это выход из себя и чувство сопричастности с другими людьми, способ жить деятельно и осознанно; плод «творческой памяти», имеющий свою структуру, смысл и ценность.

По риторической структуре и подходу к человеку плоды «творческой памяти» Гинзбург несколько похожи на автобиографию в третьем лице, эффект от которой, как пишет Филип Лежен, – в том, чтобы выставить на всеобщее обозрение косвенность всех автобиографий и амбивалентность идентичности. Лежен утверждает, что «первое лицо всегда скрывает под собой ‹…› тайное третье лицо» и что «мы никогда не бываем ни, в сущности, кем-то другим, ни, в сущности, тем же самым человеком»[357]. Или, говоря словами Роберта Фолкенфлика, «автобиография часто выкристаллизовывается, чтобы таким способом разрешить проблему инаковости прежнего облика»[358]. В случае Гинзбург способ «разобраться» с инаковостью – в том, чтобы отстранить инакового, Другого от «я» путем создания эпизодического персонажа, а одновременно обеспечить почти полную идентичность отстраненных голосов и точек зрения при описании пережитого. Третье лицо в повествовании не только подчеркивает инаковость, но и особенно эффективно функционирует, когда вы хотите поведать историю неудачи (между тем значительная часть автобиографий в первом лице – истории успеха того или иного рода)[359]. В квазиавтобиографических текстах Гинзбург «он» – человек, получивший психологическую травму, пытающийся постичь свои нравственные изъяны способом расщепления на участника событий / страдающего и наблюдателя/судящего. В жизни, как гласит теория Гинзбург, этот самоотстраняющий шаг делает возможным создание структурного целого, с которым «я» сможет связывать свои поступки в будущем, стараясь сделаться нравственно ответственным человеком, сохранить «облик человеческий».

Повествования Гинзбург с персонажами в третьем лице – повествования эпизодические, которые так никогда и не были объединены в цельное произведение, и этот факт акцентирует ту самую фрагментарность, с которой борется ее герой. Как минимум на этом основании подход Гинзбург к автобиографии совпадает с подходом Ролана Барта, другого мастера промежуточных жанров. Собственно, Барт упивался нарративной прерывностью, утверждая, что его автобиографический текст следует расценивать как что-то, что произносят персонажи некоего романа, и отрицая, что можно сказать о себе «окончательное слово»[360]. То, что Гинзбург избегает традиционной автобиографии, можно было бы интерпретировать как акт, путем которого она резервирует за собой нарративную свободу, при которой возможно то суровое и требовательное изображение себя, невозможное в режиме «искренности». Уход от традиционной автобиографии созвучен и представлениям Гинзбург о человеке как о чем-то ситуативном, о личности как о чем-то историческом, об идентичности как о чем-то нестабильном, а о смысле (и социальных ценностях) как о чем-то неотъемлемо присущем имманентным структурам любого масштаба, какими бы фрагментарными они ни были.

Глава 2

Записные книжки, или Поэтика письма в стол

На одной неофициальной дружеской встрече в начале 1930‐х годов, во времена, когда Гинзбург уже начала экспериментировать с большими повествованиями, она прочла вслух черновой вариант «Возвращения домой»[361] группе людей, среди которых были Анна Ахматова, Николай Пунин, Николай Олейников, Григорий Гуковский, Борис Энгельгардт и еще не менее шести человек[362]. После чтения она зафиксировала (в форме неопубликованной записи) отзывы слушателей и то, как они охарактеризовали тему, стиль и жанр ее повествования[363]. Григорий Гуковский предпочел описать жанр этой новаторской вещи как «роман», материалом для которого служит «человеческая мысль», а не переживания. (Это Гуковский позднее распространил слух – циркулирующий и доныне, – что Гинзбург писала прустовский роман[364].) Но одна подруга (именуемая в записи просто «Л.») сказала, что записные книжки нравятся ей больше, и добавила: «И потом это совсем не роман. Собственно те же з<аписные> кн<ижки>, только они стали однообразнее». Ахматова прокомментировала поразительные описания любви у Гинзбург, заметив: «Очень разоблачительно, т<ак> ч<то> даже неприятно слушать»[365].

Хотя «Возвращение домой» ориентировано на несколько жанров (например, эссе, дневник, мемуары и роман или повесть), «Л.», подруга Гинзбург, была права, заметив, что этот текст «однообразнее», чем записные книжки. В неопубликованной статье «О записных книжках писателей» (ок. 1930 – 1932) Гинзбург сама идентифицировала, что для записных книжек «специфична» «многожанровость», причем эти жанры «должны смешиваться, перебивать друг друга».

В этой главе я рассматриваю гетерогенность и гибкость записных книжек Гинзбург, выясняя, что происходит, когда отдельная «запись» мигрирует из одного композиционного единства в другое и обзаводится новыми соседями. Я исследую «теорию записи в записной книжке» Гинзбург, изложенную в ее ранних научных работах о Петре Вяземском (1925–1926, 1929) и в статье «О записных книжках писателей» – ее первых рассуждениях с научных позиций о промежуточной прозе – на тему, с которой Гинзбург впоследствии внесла свой наибольший вклад в науку о литературе.

Ранние научные работы Гинзбург и зарождение проекта записных книжек в 1925 году совпали с ощущением, что роман переживает кризис, и с растущим интересом к документальной литературе. Сосредоточившись на второй половине 1920‐х годов, мы сможем проследить, как записные книжки Гинзбург подпадали под влияние этого кризиса и стремились его преодолеть. Хотя ей как творческому человеку не импонировали некоторые аспекты традиционного романа, в своих записях и больших повествованиях она искала способы навести мосты между записной книжкой и романом. Одну из ключевых ролей при «романизировании» записи играет характерная поэтика «формулы» – выразительной фразы или словосочетания, где в сжатой или спрессованной форме содержится целая сокровищница впечатлений. С романом формулу роднят несколько свойств: формула старается смотреть на вещи ретроспективно и выражать те аспекты судьбы человека, которые соответствуют более общим законам («закономерной человеческой судьбе»)[366]. Вырабатывание формулы предполагает поиск логики и основополагающей структуры в хаотичном протекании жизни и тем самым помогает объединить прозу Гинзбург с ее научными исследованиями. Ниже в этой главе я беру в качестве примера ее чрезвычайно личную формулу о цвете моря, дабы показать, что формула – это устойчивое выражение, меняющее смысл в зависимости от эволюционирующего «я» и долговременного проекта письма в стол.

В 1954 году, когда до ее прорыва в печать оставалось еще три десятилетия, Гинзбург, поддавшись отчаянию, отметила: «Пятидесятилетний, скажем, автор насчитывает уже несколько периодов творчества в стол – раннее, зрелое, позднее… Он может следить, как написанное, лежа в столе, теряет своевременность; ‹…› как загнивает нежившая материя»[367]. И все же, когда в 1980‐е годы она наконец получила возможность донести свои тексты до широкой аудитории, оказалось, что ее многожанровые фрагменты удовлетворяют читательский запрос на документальную прозу и обладают той гибкостью и открытостью, которая годится для самых разных видов публикаций. В финальных разделах этой главы я принимаю во внимание различные жанровые установки тех публикаций записей Гинзбург, которые увидели свет с 1982 года по сей день.

Документальная проза в эпоху кризиса романа

В первые десятилетия ХХ века и в Европе, и в России считалось, что роман пребывает в состоянии кризиса[368]. Как отмечали теоретики в 1920‐е годы, жизнеспособность литературной формы, занимавшей доминирующее положение во второй половине XIX века, теперь ставилась под сомнение стремительными социальными переменами, которыми сопровождались военные и революционные потрясения, а также широким кризисом субъективности. Человек рассматривался уже не как отличающийся от других и конкретный индивид, а скорее как рыхлое скопление непоследовательных порывов и ощущений[369]. Осип Мандельштам в своей знаменитой статье «Конец романа» (1922) указал на ключевую проблему, с которой столкнулся роман: невозможность индивидуальной биографии и психологии, порожденную сочетанием нескольких феноменов, которые были свойственны ХХ веку, – таких как усиление массовых движений, расщепленность общественных отношений и новое понимание времени и пространства, выраженное в теории относительности Эйнштейна. Поскольку биография была позвоночником романа, ее распад, спровоцированный социальными силами, а также неопределенностью времени и пространства, должен был привести к устареванию романа[370].

В определении традиционного романа, которое дал Мандельштам, во главу угла поставлены законченность или единство: «Отличие романа от повести, хроники, мемуаров или другой прозаической формы заключается в том, что роман – композиционно замкнутое, протяженное и законченное в себе повествование о судьбе одного лица или целой группы лиц»[371]. Но новая идея расщепленного героя, которой сопутствовала модернистская эстетика обрывочности и многообразия, привела к убежденности в том, что законченность, замкнутость и единство невозможны (или нежелательны). Такие русские писатели, как Виктор Шкловский и Борис Пильняк, вместо стремления к органичной цельности начали создавать своеобразные романы, сваливая в одну кучу куски разных сочинений, написанных в разных целях и даже разными людьми[372]. Своими экспериментами они пытались доказать, что «произведение» можно создать, просто «заключив в раму» несколько гетерогенных текстов и объявив это произведением, вместо того чтобы рассказать законченную, логически связную историю о судьбе некоего человека. Шкловский нарисовал запоминающийся образ авторства как случайного компилирования, описывая возникновение своего квазиромана «Zoo» (вышедшего первым изданием в 1923 году): «…когда я положил куски уже готовой книги на пол и сел сам на паркет и начал склеивать книгу, то получилась другая, не та книга, которую я делал…»[373]

В России кризис романа совпал с зарождением исследований литературы как самостоятельной дисциплины или науки. С 1915 года формалисты закладывали фундамент своей новой науки, вычленяя в литературном произведении все специфически-литературное, дабы выяснить, «как сделано» произведение, и открыть имманентные «законы» его создания[374]. Оттеснив автора, они входили в текст, словно в мастерскую, вместо того чтобы брать на себя традиционно второстепенную роль ученого, который изучает художника и его намерения. Они анатомировали текст, разделяя его на составные части, стилистические методы и приемы, в особенности сосредотачиваясь на тех, которые помогали привлечь внимание к его художественности. Для формалистов роман стал испытательным полигоном, а не сакральной литературной формой: многие полагали, что написание собственного романа стало бы для них главным доказательством их права считаться учеными. В записных книжках Гинзбург приводит мнение Шкловского, что каждый «порядочный» литературовед должен уметь написать роман – «пускай плохой, но технически грамотный»[375].

Собственно, на раннем этапе (примерно с 1915 по 1921 год) формалисты не обязательно интересовались созданием теории романа[376]. В пору формирования своей научной школы они ставили на первый план исследования поэзии, которая по языку и структуре наиболее далека от бытовой речи. Когда же формалисты демонстрировали работу «приемов» в прозе, они преимущественно фокусировались на рассказах. (Например, Эйхенбаум в 1919 году писал статьи о Гоголе, а в 1925‐м – об О.Генри.) Анализируя романы, формалисты обычно выбирали те произведения, которые явно бросали вызов условностям (Шкловский писал о Стерне и Сервантесе). В 1929 году Шкловский утверждал, что русский роман был «внетеоретичен», хотя серьезные исследования романа в России начались в 90‐е годы XIX века с работ Александра Веселовского[377]. В 1927 году вышла книга Бориса Грифцова «Теория романа», и все же более значимым периодом для теорий романа стала середина 30‐х, а ведущими критиками, которые ею занимались, были Дьёрдь (Георг) Лукач и Михаил Бахтин[378].

Когда осенью 1922 года Лидия Гинзбург поступила в Институт истории искусств, в состоянии кризиса пребывал не только роман, но и формализм, как вспоминала она в 1982 году[379]. Члены ОПОЯЗа (Общества изучения поэтического языка, в которое теоретики, известные как «формалисты», объединились в 1916 году) осознали несостоятельность своей прежней убежденности в имманентности литературного текста (тезиса, что текст можно изучать отдельно, как некую самодостаточную вещь), едва «от чистой теории, от поэтического языка перешли к истории литературы»[380]. Уже в 1922 году, в статье Юрия Тынянова об оде, предлагался способ преодолеть имманентность – а именно, отмечалось: «Литературная система соотносится с ближайшим внелитературным рядом – речью, с материалом соседних речевых искусств и бытовой речи»[381]. А его статья от 1924 года «Литературный факт» знаменует окончательный поворот к истории и эволюции литературных жанров (получивший продолжение в работе 1927 года «О литературной эволюции»). Там он утверждает, что даже в случае приемов их восприятие и функции предопределяются историческим контекстом, так что «вся суть новой конструкции может быть в новом использовании старых приемов, в их новом конструктивном значении» (курсив Тынянова)[382].

В «Литературном факте» Тынянов делает упор на том, как кардинально меняются определения одного и того же жанра – и литературы вообще – в руках писателей и умах читателей разных эпох. Восприятие фрагментарных жанров бывает различным: иногда произведения в этих жанрах могут восприниматься как отдельные части более пространных произведений (таких как поэма), а иногда именно как фрагменты (курсив Тынянова): «В XVIII веке отрывок будет фрагментом, во время Пушкина – поэмой»[383]. Тынянов утверждает, что, когда мы даем определение жанру, нам следует обращать внимание на эти второстепенные или глубоко затаенные свойства, обычно воспринимаемые как что-то само собой разумеющееся[384]. Следовательно, мы должны давать определение роману, исходя из его величины и энергии, из того, что «он – большая форма», а не из его содержания (например, из нашего понимания романа как истории о судьбе отдельного человека) или каких-то других свойств, которые, возможно, доминируют лишь в некий конкретный период. То, что мы учитываем величину формы, уже может натолкнуть нас на глубокие интерпретации, «поскольку каждая деталь, каждый стилистический прием в зависимости от величины конструкции имеет разную функцию, обладает разной силой, на него ложится разная нагрузка»[385]. Переходя к широкому, расплывчатому понятию энергии, Тынянов все еще мыслит себе произведение как цельное, законченное единство – в особенности как «динамическую речевую конструкцию»[386]. Между тем из определения романа как «большой формы» следует, что роман можно написать, агрегируя некие маленькие части без объединяющих сюжетных структур. На взгляд Тынянова, склонность воспринимать совокупность фрагментов как «большую форму» возникает (парадоксальным образом) тогда, когда «малые формы» начинают доминировать и, следовательно, автоматизируются.

Если следовать логике Тынянова, о растущей значимости фрагмента в 20‐е годы ХХ века должно свидетельствовать то, что Гинзбург в статье 1926 года о Вяземском прибегла к намеку на роман, чтобы заострить внимание на достижениях Вяземского в прозе. Она пишет: «В своей совокупности бессвязные отрывки „Записных книжек“ почти монументальны – это своего рода большая форма малого жанра»[387]. Гинзбург стремится определить жанр Вяземского как монументальный, не умаляя достижений этого писателя по части краткости – именно того свойства, которое сделало его «Старую записную книжку» созвучной эпохе Гинзбург. В записной книжке начала 1927 года Гинзбург определяет краткость как свойство ХХ века, отмечая, что современная проза пишется фразами, похожими на стихотворные строчки, – каждая из этих фраз «может оцениваться порознь»[388], по отдельности от других. Наблюдение Гинзбург совпадает с мнением ее современника Евгения Замятина, который в 1923 году провел параллель между краткостью и завороженным интересом модернизма к скорости и энергии, провозгласив: «Старых, медленных, дормезных описаний нет: лаконизм – но огромная заряженность, высоковольтность каждого слова. ‹…› Образ – остр, синтетичен, в нем – только одна основная черта, какую успеешь приметить с автомобиля»[389]. В России основоположником склонности к коротким фразам-абзацам стал Шкловский: он, как написала Гинзбург, «дал современной русской литературе короткую, как бы не русскую фразу»[390]. Тынянов даже сказал Гинзбург, что экспериментальный автобиографический роман Шкловского «Третья фабрика» (1926) следовало бы публиковать отдельными фразами, а не в виде романа[391].

Сам Тынянов, впоследствии автор исторических романов, тоже тяготел к «очень маленьким» формам и находил, что писать такие вещи «очень трудно»[392]. На требования, которые предъявляют к писателю малые формы, Гинзбург указывает в рецензии на роман Дмитрия Лаврухина «По следам героя» (1930), первая половина которого состоит из отрывочных записей героя: «Можно переварить скуку трехтомного романа, но в трехстрочной записи скука непереносима»[393]. Сама Гинзбург, чаровавшая слушателей своими афоризмами и остротами, полагала, что именно в крупных формах у нее ничего не получится, и сознавалась: «Я уверена и сейчас, что ‹…› провалилась бы сразу на фабуле и вообще на связках»[394].

В 20‐е годы в СССР многим казалось, что в состоянии кризиса находятся все литературные жанры и институты, а не только роман. В 1924 году Борис Эйхенбаум отметил: «Литературы нет – есть только писатели, которых читатель не читает»[395]. Гинзбург с ее особой творческой этикой и ориентацией на слово не видела в октябре 1925 года, оглядываясь вокруг, ни одного прозаика-единомышленника, который работал бы «над выжиманием из каждого слова наибольшей силы выразительности». Вместо этого, писала она, они заняты коллекционированием языковых курьезов или подражанием им, будь то «фольклорная стилизация» или неграмотный синтаксис и лексикон рабочих, пытающихся приспособиться к новой советской реальности (она упоминает Михаила Зощенко). Она сожалеет о заразительном дилетантизме, который, на ее взгляд, достиг наивысшего выражения у Ильи Эренбурга («сукиного сына», как она его назвала) в мелодраматической вещи «Любовь Жанны Ней» (1924)[396]. Этот дилетантизм вызывает у Гинзбург удивление и досаду:

Чем они пишут, эти люди без языка, без стиля, без характеров, без фантазии!

Они в сущности простодушные мальчики, хотя воображают, что мудры как змии, потому что теоретики натаскали их на несколько никому не нужных «стернианских» трюков.

Что они понимают в таких вещах, как работа Толстого в архивах, как записные книжки Гонкуров, как авторские штудии, длившиеся годами, как упорное накопление внелитературного материала, которым одевается всякий роман, как размах большой формы – как книга, которая пишется 10 лет![397]

Идеал Гинзбург – толстовский роман, опирающийся на скрупулезную подготовительную работу и серьезные исторические исследования. Толстой в письме Леониду Андрееву в 1908 году (которое цитировал Шкловский) рекомендовал Андрееву, который тогда уже пользовался популярностью как писатель, избегать «желания быть особенным, оригинальным, удивить, поразить читателя», а также поспешности: «Она и вредна, и, кроме того, есть признак отсутствия истинной потребности выразить свою мысль»[398]. То, что Гинзбург упоминает о необходимости накапливать внелитературный материал, побуждает предположить, что ведение записных книжек, возможно, отчасти было для нее подготовительной исследовательской работой романиста.

Гинзбург, также вслед за Толстым, не приемлет художественный вымысел в современной прозе. Толстой, подаривший человечеству столько незабываемых вымышленных персонажей, событий и целых объемных миров, в 1905 году предрек отмирание художественного вымысла: «Мне кажется, что современем [sic] вообще перестанут выдумывать художественные произведения. Будет совестно сочинять про какого-нибудь выдуманного Ивана Ивановича или Марью Петровну. Писатели, если они будут, будут не сочинять, а только рассказывать то значительное или интересное, что им случилось наблюдать в жизни»[399]. Толстой усомнился, что у художественной литературы есть будущее, и предположил, что было бы честнее и порядочнее сообщать о своих наблюдениях прямо, а не при посредничестве художественного вымысла.

Гинзбург, совсем как поздний Толстой, находит художественный вымысел чем-то постыдным. В 1933 году она передает разговор с поэтом Николаем Олейниковым на эту тему: «Мы говорили долго о непостижимости того, как писать прозу. Уже ничего не может быть постыдней как написать: такой-то подошел к столу и сел. И вообще все существующие способы изображения человека – навеки скомпрометированная фикция»[400]. Здесь она употребляет слово «фикция» в смысле «фальсификация», но применение приемов художественной литературы казалось ей особенно «скомпрометированным» способом изображения действительности. В следующем году негативное отношение Гинзбург к художественной литературе только окрепло: «Выдуманные люди и ситуации ‹…› внушают мне некоторое отвращение»[401].

В отвращении Гинзбург к вымыслу отразился дух 20‐х годов ХХ века, когда читатели нетерпеливо хотели увидеть в текстах отражение текущего момента и требовали, чтобы этот новый материал был показан в гиперреалистической манере[402]. Как обобщает Гинзбург в черновике своей статьи «О записных книжках писателей»:

Интерес к бытовому документу связан обычно с повышенным требованием материала в литературе; требование материала свойственно периодам больших исторических сдвигов, когда литература не поспевает за предъявляемым ей социальным заказом[403].

На формалистов повлияло энергичное движение, которое вырвалось на общественную сцену в 1922–1923 годах, – «Левый фронт искусств» (ЛЕФ) во главе с Осипом Бриком, ратовавший за «литературу факта»: за работу в бытовых, традиционно внелитературных и нехудожественных жанрах (газеты, журналы, мемуары, письма, дневники и т. п.). В 1920‐е годы то, что раньше считалось «внелитературным», всего лишь частью «быта», стало восприниматься как «литература» (эту смену ориентиров рассматривает Тынянов в «Литературном факте»). И Тынянов, и Эйхенбаум писали, что журналы и газеты могут сделаться новой «большой формой», которая придет на смену роману: статьи разных авторов могут мыслиться как единое произведение, выстроенное редактором[404]. Эйхенбаум даже написал о себе экспериментальный «толстый журнал» – «Мой временник» (1929)[405].

Одним из важных направлений в «литературе факта» был уход от прозы, ориентированной на сюжет (Шкловский принижает ее, называя «запасом старых навыков»), переход к таким жанрам, как «ощущаемые эстетически» мемуары[406]. Брик утверждал, что существовала прямая корреляция между «растущим интересом к отдельным фактам, к отдельным деталям» и «разложением сюжетной схемы». Тексты, пришедшие из повседневной жизни, якобы способны впитывать «сырой» материал, не искажая его надуманными сюжетами[407]. Брик описывал сюжет как силу, которая принудительно подчиняет себе факт: «Всякое сюжетное построение непременно насилует материал, выбирая из него только то, что может служить развитию сюжета, и выбранное еще искажает в тех же целях. ‹…› Люди не позволяют сюжету калечить реальный материал, требуют, чтобы реальный материал был им подан в своем первоначальном виде»[408]. Факты, по мнению Брика, не нуждаются в искусственном единстве, которое придает им сюжет, – напротив, они при их простом агрегировании могут сложиться в единство иного типа.

В своих записных книжках Гинзбург пересказывает состоявшийся в 1926 году разговор с Бриком об экспериментах Шкловского по сочетанию художественного вымысла и факта. Она пишет: «Литература фактов, в которую верует Брик (если верует), вместо эстетики (буржуазной) имеет потребность в этике. Она должна быть честной»[409]. Брик рассказывает Гинзбург, что один из читателей Шкловского, познакомившись с писателем, счел себя обманутым и обиделся: веселость Шкловского ничем не походила на ту угрюмость, которой пронизана «Третья фабрика». Гинзбург цитирует слова Брика: «Читатель прав, неэтично обманывать читателя». И завершает запись замечанием, что теория ЛЕФА настолько противоречит базовым литературным условностям, что заслуживает более внимательного исследования: «В этой теории подкупает ее очевидная абсурдность. Она настолько антилитературна, что испытываешь потребность дойти до каких-то ее здравых корней»[410].

Ироничная позиция Гинзбург, усомнившейся в искренней вере Брика в искреннюю литературу, позволяет читателю подметить ее скептическое отношение к поискам здравых корней «литературы факта». В своей статье о Прусте, написанной в стол в 1929–1930 годах, она открыто сомневается в том, что новый материал способен указать выход из литературного тупика: «Дело не в материале, а в создании новой структуры смыслов и в повышении познавательных возможностей литературного слова»[411]. Поворот самой Гинзбург к документальной прозе отражал ее мнение, созвучное оценкам Толстого, что в преобразившемся мире ХХ века писать художественную прозу постыдно, а также понимание ею того, что литература может обновиться, лишь повернувшись лицом к быту (под которым Гинзбург подразумевала психологию обыденной жизни) и чему-то традиционно внелитературному. Она искала не материал как таковой, а новый способ выражения окружающей действительности – способ «повысить познавательные возможности» литературы, ради чего, видимо, требовалось вырваться из стесняющих рамок романа.

Лидия Гинзбург и теория записи

В 1925 году Гинзбург начала работать над своей первой пространной статьей о князе Петре Вяземском (опубликованной в следующем году), а в 1929‐м составила сокращенное, в формате «выбранных мест», издание его «Старой записной книжки» и написала к этому изданию предисловие. Она представляет читателю того Вяземского, который не был открыт прежде. Она пишет, что современники Вяземского читали лишь его «непервоклассные» стихи и критические статьи, упуская из виду его главное достижение, и со временем он стал восприниматься всего лишь как друг Пушкина[412]. Гинзбург дает высокую оценку афоризмам, анекдотам и воспоминаниям Вяземского об устной и литературной культуре его времени, считая, что именно эти тексты – его подлинное достижение, отмечая: даже он сам знал, что его вклад остался «за пределами большой дороги русской литературы»[413]. На теоретическом уровне она продолжает традицию своего учителя Юрия Тынянова, уделяя внимание функции «периферийных» или маргинальных жанров и инкорпорированию устной речи как способам обновления литературы[414].

В 1982 году Гинзбург вспоминала: занятия Вяземским «навели меня на мысль начать самой нечто вроде записной книжки»[415]. Возможно, этому решению способствовало определенное сходство литературных обстоятельств, в которых существовали Гинзбург и Вяземский, но между этими обстоятельствами были и существенные различия. Князь Вяземский – аристократ, в его кругах существовала культура салона, где культивировалось искусство беседы. В кипучем окружении Гинзбург в 1920‐е годы, которое составляли формалисты, поэты-футуристы, акмеисты и обэриуты (название этой литературной группы – аббревиатура от «Объединение реального искусства»), словесное красноречие ценилось, но эта культура вскоре распалась на части и подверглась безжалостному уничтожению. Миссия, которую сам себе поручил Вяземский, – запись и комментирование слухов и анекдотов – была призвана изменить к лучшему состояние русской словесности, которая, как он считал, отставала от русской устной культуры, а тем более от литературы других народов[416]. Он задумывал свои записи как материал и источник вдохновения для писателей грядущего, работавших в других жанрах прозы[417]. Документальная проза Гинзбург о социальной действительности, в которой существовала интеллигенция, была призвана указать выход из литературного тупика, кризиса романа, но сомнительно, что сама Гинзбург воспринимала свои записи как материал для текстов других авторов. (Если она когда-либо и рассматривала ведение своих записных книжек как подготовку к работе над другими произведениями, то определенно видела автором этих произведений себя.) Вяземский делал записи с 1813 года до конца жизни, по 1877 год (как указывает Гинзбург в издании 1929 года) или по 1878 год (согласно публикации в десятом томе полного собрания его сочинений, вышедшем в 1886 году) – на протяжении длительного периода, который охватывает как зарю профессионализации русской литературы, так и высочайшие достижения этой литературы в области великого реалистического романа. Записи Гинзбург, сделанные с 1925 по 1990 год (по воле судьбы, этот период длился почти столько же лет, как и период, когда вел записи ее предшественник), охватывают почти всю историю литературы в советское время, от времен «литературы факта» до грандиозного мифотворчества социалистического реализма и поворота к мемуаристике и документальной прозе в годы перестройки.

Гинзбург отчетливо сознавала параллели между своим временем и тем же периодом предыдущего столетия – переходом от 20‐х годов к 30‐м в XIX веке. Она характеризует 30‐е годы XIX века как десятилетие, когда был повышенный интерес к «материалу» и «подлинному чувству», которые не подверглись «нейтрализации» эстетической формой (что напоминает один из ее разговоров с Бриком о Шкловском)[418]. Заимствуя у Тынянова термин, характеризовавший 20‐е годы ХХ века, она называет 30‐е годы XIX века «промежуточным периодом» – «периодом использования, переработки и преодоления высоких достижений предыдущих десятилетий»[419].

В предисловии, написанном в 1929 году, Гинзбург вступает с ЛЕФом в двойственные отношения[420]. С одной стороны, она ссылается на ЛЕФовскую «литературу факта» и монтажную литературу, а также пишет: «Наша литературная современность, с ее неопределенными беллетристическими формами и повышенным интересом к мемуарам и материалам, создает благоприятные условия для восприятия неофициальной деятельности Вяземского»[421]. С другой стороны, она отказывается следовать тенденции ЛЕФа – то есть приравнивать «литературу факта» к поэме или роману, – а промежуточность Вяземского рассматривает как «самоограничение». Его произведения она относит именно что к промежуточной литературе, чему-то между литературой факта и романом.

Важнейшая часть статьи Гинзбург о Вяземском – то, как она характеризует его промежуточность: «Создать законченные словесные конструкции, не убивая и не пролитературивая факта – в этом пафос „Записных книжек“, и в этом же их основная техническая проблема»[422]. Гинзбург хочет сказать, что Вяземский оставался похвально близок к «факту» и «действительности», избегал «литературности» и «стилизации». Она даже употребляет резкие слова («убить факт»), созвучные идеологии ЛЕФа. И все же она проявляет себя как ученица Тынянова, когда заверяет, что Вяземский трудился над литературным произведением, создавая «законченные литературные конструкции», и «полностью брал на себя ответственность за словесный строй своих записей»[423].

Традиция романтизма восхваляла отрывок за его незаконченность, которая, как утверждалось, парадоксально предвещала существование некоего мистического целого. Гинзбург называет записи Вяземского законченными в том смысле, что они доведены до совершенства как эстетические структуры, а не в том смысле, что они завершены или полны. Задача Гинзбург – отнести записную книжку Вяземского к литературному жанру, который ускользает от обременительных условностей таких устоявшихся жанров, как роман или поэма. Гинзбург также подчеркивает, что у Вяземского был дар писать кратко и остроумно, выбирая слова скрупулезно и скупо. Хотя в качестве составителя книги Гинзбург сохраняет «запись» как композиционную единицу, она все же утверждает, что поэтика Вяземского работает на уровне отдельной фразы (эту особенность она назвала свойством ХХ века)[424]. Для примера она выделяет его «шедевр из четырех слов» – «Баснописец Измайлов – подгулявший Крылов» (две строки анапестом): расшифровке этой фразы Гинзбург посвящает занимающее целую страницу примечание, суть которого в том, что в 20‐е годы ХIX века Александр Измайлов, как считалось, отражал в своей натуралистической прозе грубоватый народный язык (и, обращаясь с читателями запанибратски, шутил, что журнальные номера запаздывают, потому что редактор на праздниках загулял), а Крылов в своих баснях умел «облагораживать» этот простой язык[425].

Благодаря «отрицательному» конструктивному принципу[426] поэтика «законченной словесной конструкции» также позволяет «Старой записной книжке» Вяземского избежать многих литературных ограничений. В своем издании Вяземского Гинзбург следует лишь приблизительной хронологии. Его записи она выстраивает в выбранном ею самой порядке, что порождает ее собственные ритмы и сопоставления. Гинзбург присваивает каждой записи номер, укрепляя границы «словесных конструкций». Она ориентируется на то, что представлялось ей важнейшей новаторской находкой Вяземского, – его решение не группировать записи по их тематике или другим признакам. Как отметил Гэри Сол Морсон, остроумные высказывания требуют элемента неожиданности: их воздействие усиливается, когда они включаются в высказывания иного типа или граничат с такими высказываниями[427]. Гинзбург утверждает: если бы Вяземский сгруппировал записи, принадлежащие к конкретным жанрам, под отдельными заглавиями (например, воспоминания, портреты, афоризмы, собрания высказываний, политические эссе), его труд было бы легко осмыслить в соответствии с уже существовавшими на тот момент моделями. Именно благодаря сознательной несистематичности Вяземского его проза выглядела новаторской даже в литературной обстановке ХХ века. Он писал законченные миниатюры, скомбинированные так, что получилось собрание, отличающееся беспредельным разнообразием.

Исследование записных книжек – темы, имевшей для нее злободневное значение, – Гинзбург продолжила в статье «О записных книжках писателей» (ок. 1930 – 1932), где Вяземский рассматривается в одном ряду с такими писателями, как Андрей Болотов, Александр Пушкин, Антон Чехов, Александр Блок и Василий Розанов: все они практиковали ведение записных книжек, которые служили им либо лабораторией для создания других произведений, либо самостоятельной литературной формой[428]. Хотя эта статья писалась в стол, Гинзбург включила в нее общие места, характерные для тогдашних публикаций по вопросам литературы (правда, обошлась без единого упоминания о марксизме-ленинизме), утверждая, что методы написания записных книжек заслуживают внимания потому, что имеют «интерес не только исторический, но и практический»[429]. Она пишет, что современным писателям следует изучать записные книжки, чтобы учиться «самому принципу обостренного наблюдения мира. Свободному противостоянию материалу, извлекаемому из пролитературенных ассоциаций»[430].

Гинзбург начинает с максимально самоочевидного определения записной книжки: «Всякий знает, что записная книжка – это тетрадка, блокнот или книжечка особого (и непременно малого) формата, которую носят в кармане и куда записывают разные вещи, о которых не следует забывать»[431]. Далее она утверждает, что существует преемственность – от еженедельников, адресных книг, блокнотов со списками «что надо сделать», «записной книжки писателя» с набросками будущих литературных произведений до записной книжки как литературного жанра (здесь я пересказываю запись Гинзбург своими словами, используя наши современные названия упомянутых ей видов записных книжек)[432]. То, что записная книжка изначально возникла в практической обыденной жизни, а также материальные условия ее использования влияют на формирование записей и образа автора в тексте. Размер и формат записной книжки, а также манера вести записи (человек либо носит записную книжку с собой и на ходу делает записи карандашом, либо сидит за письменным столом и пишет чернилами) оказывают «давление на подбор материала, на способы его распределения и сочетания, наконец, на характер отдельной записи»[433].

Гинзбург пишет, подразумевая записную книжку, что «меньше всего здесь, пожалуй, индивидуального человека», вместо этого в ней обнаруживаешь человека, который принадлежит к определенной исторической формации и социально-экономическому классу, человека определенной профессии. Это совпадает с тем, как Гинзбург характеризует автопортрет Петра Вяземского в его записях – как социальную или «внешнюю биографию», репрезентацию себя как публичной фигуры и гражданина вместо описания собственной частной жизни или эмоциональных переживаний[434]. Гинзбург также замечает, что тот, кто ведет записную книжку, как и обычный человек, делающий в еженедельнике пометки по бытовым вопросам, часто пытается разрешить «некую задачу, непосредственно предложенную окружающим бытием»[435]. Она и сама часто подчеркивала, что записные книжки были нужны ей в практических целях: «Для меня всякий процесс писания – это процесс наилучшего разрешения задачи»[436].

Черновик статьи о записных книжках писателей был наспех набросан в блокноте, где перечислены оценки студентов Гинзбург с рабфака; по этой детали видно, как ее научная работа в стол сосуществовала с рутинными задачами, которые она решала в практической жизни и профессиональной деятельности. «За семь десятков лет, в течение которых (с перерывами) Гинзбург вела записные книжки, несколько раз драматично менялись материальные условия ее жизни (доступность или дефицитность тетрадей или чернил как таковых) и характер профессиональной деятельности. На начальном этапе Гинзбург делала записи в записных книжках в твердой обложке, на первосортной бумаге, а в 1930–1940‐е годы – в менее долговечных тетрадях, на шершавой бумаге. Она вела записные книжки, сидя за письменным столом, обмакивая перо в чернильницу (в годы Ленинградской блокады перо и чернила уступили место карандашу, а в послевоенные годы – пишущей машинке), перенося на бумагу законченные записи, которые вначале набрасывала начерно на обрывках бумаги (на обрывках она могла делать первоначальные записи в самой разной обстановке, как в городе, так и на природе)[437]. В 1989 году, публикуя книгу, составленную из записей, Гинзбург остановилась на названии «Человек за письменным столом», подчеркнув образ погруженного в размышления писателя-одиночки[438]. Этот образ весьма далек, например, от автопортрета Маяковского в «Как делать стихи?» – человека, который едет в трамвае, имея при себе «записную книжку писателя». В своих записных книжках Гинзбург обычно (несмотря на дефицит бумаги) оставляла пустыми страницы, соседствующие с исписанными, чтобы продолжить редактирование фрагментов или вставлять новые записи. Она часто располагала рядом записи, гетерогенные по жанрам, и облекала их в зафиксированную форму в последовательности, не совпадавшей с хронологической. Также она применяла при работе ножницы и клей, чтобы вырезать записи и вклеивать их в другие места записных книжек, а некоторые фрагменты вымарывала густыми черными чернилами. Она лишь спорадически датировала записи, причем перед публикацией часто убирала даты.

В статье «О записных книжках писателей» – тексте, который можно читать как попытку косвенного создания теории собственных записных книжек, – Гинзбург пишет, что в ее времена читатели применяли к записным книжкам двойной код интерпретации, воспринимая их одновременно как «материал» и как конструкции[439]. Современным писателям и современным читателям одинаково трудно «оперировать понятием чистого материала, настолько он имеет тенденцию конструктивно осознаваться»[440]. «Каждый автор, ведущий сейчас те или иные документальные записи, – продолжает она, – ощущает их двойную обращенность (иногда тех же записей) – в сторону конструкции и в сторону заготовки»[441].

«Дневник по типу романа»

Способность записной книжки вмещать в себя множество жанров и одновременная обращенность записи в сторону черновика и в сторону «законченной словесной конструкции» делают этот формат самой благодатной лабораторией писательских экспериментов. Предаваясь воспоминаниям, когда ей было около 70 лет, Гинзбург отмечает, что воспринимала некоторые из ранних текстов как черновики и заготовки: «И самое прекрасное, что не знаешь, для чего именно понадобятся эти слепки любви и боли, победы и унижения, – потому что еще не знаешь, что ты можешь и чего не можешь написать»[442]. В том виде, в котором ее записные книжки первоначально задумывались под влиянием Вяземского, они не могли достигнуть своего расцвета в ситуации, когда не было бурно развивающейся литературной культуры. Долгие годы Гинзбург влекли различные жанры и интеллектуальные проекты. Гибкость ее промежуточной прозы позволяла осуществлять планы этих проектов в рамках заданного формата.

Еще в годы учебы в Институте Гинзбург полагала, что роман в ее будущем неизбежен. Летом 1927 года она храбро отметила: «Я, например, знаю, что напишу роман, – и это одно из тех ожиданий, страшных по существу, которые не страшат только в силу своей естественности. Так люди думают о том, что они неизбежно постареют, переживут своих близких, умрут»[443]. Она и не подозревала, что единственный роман, который ей доведется написать (принимая во внимание те реальные исторические обстоятельства, в которых она оказалась), окажется остросюжетным романом для детей «Агентство Пинкертона» (он был начат в 1930 году и опубликован в 1932‐м)[444]. Гинзбург была убеждена: пределы возможностей человека – то, чего он не может делать, – могут рассказать о нем не меньше, чем то, что он делать может[445]. «Агентство Пинкертона» не было ни органичным событием на четком пути ее развития как русского писателя, который начинает с поэзии и заканчивает прозой, ни элементом ее роли как представителя школы формалистов (формалист пишет роман, чтобы продемонстрировать свой профессионализм). Работа над этим романом скорее была способом выжить и заработать на пропитание во все более враждебной и стесняющей обстановке, которая установилась в сферах литературы и науки. Характеризуя «Пинкертона», она утверждает, что для нее этот роман – «не своя книга» (а его стиль действительно очень далек от ее записей в записных книжках), «сознательный литературный фальсификат»[446]. «При каждом движении, – сетует она, – все просвечивает и напоминает – не вещи, которые можно назвать по имени, но абстрагированные жанровые начала»[447]. За такую затею, как сочинение романа такого типа, она никогда не смогла бы взяться по второму разу, «потому что не знаю – можно ли второй раз писать не свою вещь с увлечением», объясняла она[448].

А вот роман иного типа Гинзбург жаждала написать, хотя эта цель так и не была достигнута. В 1928 году она мечтала о романе, который имел бы что-то общее с тем, как понимали форму романа немецкие романтики, – с «высокоответственной сводкой мыслей о жизни, представлений о жизни, отношений к жизни». Ниже она пишет, что в произведении, которое она хочет написать, «человек стоит перед вселенной и свободно говорит о вселенной, рассуждая, рассказывая и описывая, – это и есть роман»[449]. В начале 1933 года Гинзбург изливает неудовлетворенность, умаляя значение записей в духе Вяземского, блистающих «красноречием и остроумием», и мечтает поставить на их место «познание и выражение действительности»[450]. Она замечает: поскольку «(з)аписные книжки и проч. – литература импотентов», ей было бы «невозможно» «жить, не пиша романа». Но она признает, что есть одна проблема: «Писать роман, как я сейчас понимаю, тоже почти невозможно. Я не вижу той реальности, даже следов той реальности, какая может быть образована из слов, имеющихся в моем распоряжении»[451].

Вдобавок к более масштабной проблеме поиска языка, подходящего для описания окружающей действительности, Гинзбург столкнулась со сложным вопросом того, как придать роману законченную форму. На чисто практическом уровне прийти к «законченному» результату было трудно из‐за внешних обстоятельств: у Гинзбург просто не было шансов на публикацию. Но возникла и творческая проблема, если учесть ориентированность Гинзбург на автобиографическое письмо. Она отмечает: «Пишущий дневник продвигается наугад, не зная еще ни своей судьбы, ни судьбы своих знакомых. Это поступательная динамика, исполненная случайностей и непроверенных событий. Роман обладает ретроспективной динамикой, предполагающей закономерности и оценки»[452]. Более того, автор романа обладает «последним творческим пониманием», ведь в силу своего положения он способен давать оценку поступкам персонажей и произносить свое «последнее слово»[453].

Гинзбург всегда сопротивлялась идее написать мемуары, поскольку отвергала темпоральность мемуарного жанра, считая его «холодным»[454]. Идеальное произведение, которое она себе воображала, должно было сочетать в себе ретроспективную/историческую динамику романа с поступательной динамикой дневника. Она хотела изобразить в одном-единственном сознании событие, которое было бы совершившимся и в то же время продолжало бы совершаться[455]. Самое лучшее название для этого жанра, которое пришло ей в голову, – дневник-роман или «дневник по типу романа»:

Если бы – не выдумывая и не вспоминая – фиксировать протекание жизни… чувство протекания, чувство настоящего, подлинность множественных и нерасторжимых элементов бытия. В переводе на специальную терминологию получается опять не то: роман по типу дневника или, что мне все-таки больше нравится, – дневник по типу романа[456].

Гинзбург рассуждает гипотетически, и неясно, действительно ли она задумывала собственные произведения как «дневник по типу романа».

Наброски из архива Гинзбург свидетельствуют, что в 1930‐е годы она планировала написать некое большое взаимосвязанное произведение. В белой папке с надписью «Дом и мир» лежат несколько набросков, черновики отдельных сцен и зарисовки персонажей, имеющие отношение к этой незаконченной вещи[457]. В названии романа Гинзбург противопоставлены «дом» как хрупкая сфера уюта, эмоциональных переживаний и творчества и «мир» как арена общественной жизни, несущая опасность, но необходимая для выживания. Одной из стержневых тем «Дома и мира» должна была стать судьба (или возможности самореализации) гуманитарной интеллигенции, которую сформировала революция, в годы, когда оставаться в статусе «попутчика» было уже невозможно. Прототипами персонажей должны были стать Гинзбург, ее мать, бывшие возлюбленные, а также друзья и коллеги[458].

В черновиках Гинзбург называет это произведение «новеллой», а также «пятью повестями», но «романом» или «дневником по типу романа» – ни разу. Ничто в черновиках и набросках не указывает на то, что это одно, единое произведение, – скорее это серия взаимосвязанных повествований (скорее всего, «пять повестей»), основанных на жизненном опыте самой Гинзбург:

[Дом и мир]

1. Теоретическое вступление – Эпигр<аф>

2. Возвращение на родину – Эпигр<аф> из М.

3. Смерть – Эпигр<аф> из Ларошфуко

[4. Дом и мир I. Эпигр<аф> из М. и «Фауста»]

[5. Дом и мир II][459].

Первые три раздела этого произведения позднее стали известны читателям в различных формах, в качестве отдельных повествований. Четвертый и пятый пункты более детально описаны в другом плане, где названы «(п)ять категорий бытия: быт, любовь, профессия, творчество, самосознание»[460]. Большая часть дошедших до нас черновиков (диалоги и очерки персонажей), которые лежат в этой папке, касаются категорий «любовь» и «быт»;[461] есть также наброски одного дня из жизни героя, в которых описывается его профессиональная деятельность[462]. Форма и стиль этих трех текстов, которые один читатель назвал «рационалистическим импрессионизмом»[463], в огромной степени фрагментарны. Тем самым они иллюстрируют главный конструктивный принцип Гинзбург: все части, из которых оно состоит, могут быть легко перенесены из одного произведения в другое, в то время как целое отличается тесной взаимосвязанностью элементов.

Дневник (фактографический, непредсказуемый, открытый и отрывочный) и роман (вымышленный, структурированный, законченный и протяженный) – таковы два полюса, между которыми совершает колебательное движение проза Гинзбург. Вместе с тем в ее экспериментах по-прежнему находят себе место элементы «записи» – как черновика и построения, а также как отражения человека социального. В дневниках обостренно чувствуются неопределенность и гибкость момента, но «закономерность» и «оценка» – нечто труднодостижимое. Чтобы создавать в дневнике законченные, поддающиеся обобщению тексты, человек должен изыскать способ, чтобы ретроспективно взглянуть на жизнь в то же время, как эта жизнь протекает. Эта дилемма вывела Гинзбург на поэтику формулы.

Формула: максимы и микрокосмы сюжета

Гинзбург была виртуозом краткости и остроумия. В ее коротких рассказах о жизненных ситуациях (анекдотах) зачастую метко уловлено истинное состояние общества, а одновременно раскрыт характер того или иного действующего лица. Например, в записи от 1928 года (это всего одна фраза про профессора («Я хожу только на свои доклады, – говорит Виноградов, – и то не всегда»)) запечатлены, видимо, надменность этого конкретного ученого, а также этакое «профессиональное заболевание» – образ жизни, для которого характерны зацикленность на себе и склонность разбрасываться, перегружая себя разнородными делами[464]. Анекдоты Гинзбург иногда близки к афоризмам или максимам – следующему уровню обобщения[465]. (Она была страстной поклонницей Ларошфуко и полагала, что у него «терминология моралиста, но хватка психолога»[466].) Один из наиболее характерных жанров записей из ее «репертуара» – «формула», как именует его сама Гинзбург; остроумную сентенцию и «формулу» роднит между собой поэтика лаконичности. В жанре формулы Гинзбург работала в течение всего своего творческого пути.

Формула – конечный результат поисков закономерности или структуры, близкой к желанному ретроспективному взгляду на свою жизнь одновременно с тем, как эта жизнь проживается. Это наблюдение, утверждение или мнение, облеченные в законченную форму или спрессованные в одну фразу, которую Гинзбург во многих случаях затем разъясняет либо вставляет эту фразу в разные произведения. Формула – это репрезентация, подобная микрокосму, задача которой – разъяснить в краткой фразе некую замысловатую историю. Вот несколько примеров:

Талантливые люди профессионально всегда честнее бездарных.

Когда доходит до беды, самая плохая семья удобнее самых лучших друзей.

То, что мы можем, и то, чего мы не можем, определяет границы нашего понимания[467].

В этих формулах есть нечто эмоциональное: они вносят логику в мучительные ситуации[468]. Так, младшие друзья Гинзбург вспоминают, что вторую из вышеприведенных формул она произносила в старости, когда, одряхлев, зависела от помощи друзей, поскольку родных рядом не было. Формулы Гинзбург говорят о ее богатом жизненном опыте, в них сочетаются два ключевых компонента, свойственные искусству слова (оба этих компонента она выделяла как характерные черты романа), – эмоциональность и обобщение[469]. Это плоды творчества и анализа одновременно.

В формуле сочетаются наблюдения за собой и за другими. То есть формула в особенности подходит писателю, который еще на раннем этапе определял свой проект как анализ не «неповторимо личного» и не «типического», а «всего психологически и исторически закономерного. Фатум человека, как точка пересечения всеобщих тенденций»[470]. Гинзбург как автор записных книжек уравновешивает неизбежные «случайные» элементы («случайности») описаниями закономерностей жизни[471]. Она пишет, что автор дневника или записных книжек должен «идти по пятам за собственной жизнью», никогда не забывая о том факте, что его или ее жизнь «не обязалась быть поучительной»[472]. Писатель-аналитик должен также поглядывать одним глазком на жизнь и судьбы других людей, чтобы выявлять типичное.

У формулы щекотливо-сложные отношения со временем: в ней сочетаются поступательная динамика записных книжек и что-то более стабильное, вдумчивое и окончательное – но не настолько окончательное, чтобы превратиться в тупик. Свое понимание формулы, взятой в ее отношениях с реальностью и словесным выражением, Гинзбург приводит в ключевом пассаже, который был написан летом 1929 года:

Всякая формула внутреннего опыта является выжимкой из большой массы недифференцированных и как будто бесцельных впечатлений. Иногда нужно загубить два месяца, прожить их в сумбуре обрывающихся ощущений, для того чтобы придумать одну фразу.

Я говорю о фразе, потому что для меня найденная формула – лучшая из наград. Все, не выраженное в слове (вслух или про себя), не имеет для меня реальности, вернее, я не имею для него органов восприятия. Выразить вещь в слове – не значит наименовать ее терминологически. Необходимо в каждом данном случае выдумать формулу, маленькую структуру, микрокосм сюжета, со своим собственным разрешением. Когда я вижу прекрасный пейзаж, не имея для него формулы, я испытываю ощущение ненужности происходящего, как если б я грызла семечки на лавочке в пыльном сквере. Все радости и горести жизни доходят какими-то словесными сгустками, как бы навязчивыми цитатами, надолго застывающими в сознании[473].

В этом необычайном пассаже описывается почти что утилитарное отношение к миру – как к материалу, который требуется, чтобы творчески выразить его в слове. Этот материал неподвластен законам экономики или трудовой деятельности, поскольку для его претворения в слово требуется потратить энергию, как кажется, впустую (хотя на самом деле это только кажется). Поиск формул становится непрерывной деятельностью, которой занят ум писателя. После того как на поиски правильной формулы затрачивается масса времени, начинает казаться, будто слова, наконец-то пришедшие на ум, существовали в сознании уже долгое время – хранились на каком-то складе мыслей, обретших свое выражение. Идея формулы как «микрокосма сюжета» у Гинзбург, возможно, указывает на то, что формула имеет отношение к художественной прозе, или на то, что характерные черты художественной прозы распространяются и на документальную прозу[474]. Формула как плод труда прерывает непрерывность времени (момент прозрения, который кристаллизуется, момент, за который цепляешься); более того, ко времени формула относится нелояльно – можно сказать, вероломно, на манер художественного вымысла, – потому что спрессовывает его (она представляет собой «выжимку»).

Вот толкование первого значения слова «формула» в статье 17-томного словаря, подготовленного Академией наук СССР: «Общее краткое определение какого-либо положения, закона, отношения и т. п., приложимое к частным случаям; краткое, точное словесное выражение, определение чего-либо»[475]. То, как Гинзбург употребляет слово «формула», свидетельствует, что под ее определение также подпадают клише, повторяемые людьми в бытовой речи, – такие как «Все проходит» или «Время – лучший целитель»[476]. (Она отмечает, что, хотя эти формулы, возможно, выражают всеобщие истины, в конкретных ситуациях они не годятся для самоутешения или утешения других, поскольку кажутся пошлыми и фальшивыми.) Она также сожалеет, что теории того или иного ученого спрессовываются в формулы, существующие изолированно, потому что таким образом можно «поглотить многообразие идей, способных активно жить и работать, вступая в непредвиденные соотношения»[477]. В словарной статье первая цитата, иллюстрирующая употребление слова «формула», взята ни много ни мало как у Александра Герцена (одного из тех, кого брала себе за образец Гинзбург): он определяет формулу как правило жизни или как максиму: «Усвойте себе общий взгляд, общую формулу, и вы почти никогда не ошибетесь в частном приложении»[478]. Такая формула преследует практическую и этическую цель – помочь человеку действовать в мире и самосовершенствоваться; таким образом, она связывает деятельность по ведению записных книжек, понимаемых как литературный жанр, с практическими истоками привычки делать заметки.

Слово «формула» автоматически ассоциируется с такими научными дисциплинами, как естествознание и математика, и это напоминает нам, что первоначально Гинзбург отправилась в Петроград, чтобы изучать естественные науки, а также что она происходит из семьи химиков. Это слово напоминает также, что формалисты ориентировались на научный подход. Вдобавок слово «закономерность», а также «формула» («историческая формула») имеют гегельянские и марксистские оттенки, отсылающие к представлению, что история движется вперед по определенным законам и может порождать формулы для использования в будущем, когда история будет подвергнута научному анализу. (Слово «формула» приобрело негативные коннотации, когда под ним подразумевались общие места марксизма-ленинизма, они же «штампы» – обязательная к использованию, но пустопорожняя терминология, проникавшая в устные выступления и предисловия к книгам[479].) Употребление этого термина у Гинзбург подтверждает существование того, что Александр Жолковский назвал псевдонаучным элементом ее прозы[480].

Привычка искать логику и основополагающие законы близка к тому, чем Гинзбург занималась в науке. Юрий Лотман дает ученому как таковому следующее определение: это человек, упорядочивающий хаотичный материал, претворяя его в «закономерность», выстроенную вокруг определенной системы или структуры, в научную работу[481]. И все же работа ученого сродни задачам романиста – задаче создать мир, который был бы более упорядоченным, чем мир вне текста. Барбара Херннстейн Смит в своей теории дискурса художественной прозы напоминает нам: «Художник создает структуры, которые относительно свободны от всего неуместного, неровного и монотонного – всего, что частенько сводит на нет или уменьшает нашу удовлетворенность познавательной деятельностью, но в то же время структуры достаточно сложные, богатые или утонченные, чтобы дать занятие нашим когнитивным способностям и увлечь их»[482]. Гинзбург, работавшая в области промежуточной литературы, писала, что искусство всегда представляет собой «борьбу с хаосом и небытием, с бесследным протеканием жизни», а художественная проза – такая, как романы и повести, – это высшее выражение эстетической структуры[483].

Ниже Лотман утверждает, что художники выдумывают, а ученые делают открытия. Человек может воссоздавать старые формулы, действуя на манер ученого, или выдумывать новые, действуя более творчески. В молодости Гинзбург особенно любила открывать для себя «готовые» формулы: «Чужие слова всегда находка – их берут такими, какие они есть; их все равно нельзя улучшить и переделать. Чужие слова, хотя бы отдаленно и неточно выражающие нашу мысль, действуют, как откровение или как давно искомая и обретенная формула»[484]. Один из примеров такой формулы-«находки» позаимствован из интуитивной догадки Толстого: «…так жить, как я живу, нельзя, нельзя и нельзя, – это одно было правда», по поводу которой Гинзбург пишет: «Вот она, формула личной нравственной ответственности за социальное зло. Формула действительного гуманизма. Предпосылка жалости. Формула утраченная»[485]. Гинзбург не только открывает эту формулу заново, но и размышляет о ее важности, полезности и культурной истории. Другой пример демонстрирует, что Гинзбург часто берет существующие формулы (например, пословицы) и изменяет их, подвергая таким образом деавтоматизации. Так, «сытый голодного не разумеет» – расхожая сентенция, но блокадный опыт Гинзбург позволяет ей утверждать: «Сытый не разумеет голодного, в том числе самого себя»[486]. В поэтике формулы речь других людей опосредована личным опытом; эта особенность роднит формулу с эссе (на этом я остановлюсь ниже), которое тоже открыто новому опыту – открыто так, как не открыта этому опыту традиционная научная деятельность[487].

Море морского цвета: личная формула

Не все формулы Гинзбург – это попытки что-то обобщить на основании опыта или поучать. Некоторые из них – в основном личные и идиосинкразические. Одна из таких формул описывает море – источник сильных эмоций и пищи для размышлений в ее текстах. Гинзбург выросла на Черном море, в Одессе, прекрасно плавала, гребла и ходила под парусом. В двадцать лет она написала в дневнике, что море срывает маску с ужасающих сущностей жизни. Когда человек находится у моря в одиночестве, замечает она, «все заслонки рушатся, все как-то обнажается, и осознаешь себя минутами тем, чем являешься всегда – затерянным человеком, окруженным тысячью угроз»[488]. В записях Гинзбург тема природы встречается нечасто, Гинзбург относится к ней амбивалентно – как к силе, которая может вселять либо успокоение, либо тревогу[489].

Одно из самых длинных описаний пространства природы (моря, гор или сельской местности) в текстах Гинзбург содержится в «Возвращении домой». В главном пассаже о море Гинзбург заявляет, что предпочитает море не тогда, когда оно отражает розовый закат, и не тогда, когда оно становится серым от шторма, но именно тогда, когда оно существует в виде «моря морского цвета». Она пишет: «Я предпочитаю море в широком и тусклом блеске солнца, поднимающегося к зениту, утреннее море морского цвета»[490]. Ее предпочтения можно рассматривать как вариацию темы «закономерности», поскольку описанное ею море можно считать «законопослушным»: оно не позерствует, как чудаковатые герои Достоевского, не напяливает на себя маски.

Море морского цвета нравится Гинзбург тем, что его «нельзя с чем-нибудь сравнить или назвать иначе (вообще много сравнивать бесполезно)»[491]. Гинзбург обычно избегала метафор и утверждала, что их неумеренное использование создает опасность для стиля прозаиков. (За этот недостаток она критиковала Веру Инбер и даже Осипа Мандельштама.) Над писателями, которые «не умеют оставлять вещи в покое», «пока не загонят вещь в метафору», нависает угроза того, что они начнут плодить «безответственные сравнения, фальшивые масштабы, кунсткамерность и остроумие»[492]. В прозе метафора может помешать достигнуть толстовской или пушкинской ясности и точности слова. Если в метафоре a = b (одна вещь приравнивается к другой или заменяется ею), то в формуле, как понимала это Гинзбург, a = A (вещь равняется более обобщенной версии самой себя).

В описании моря у Гинзбург его естественный цвет ассоциируется с «формулой» здорового отношения к жизни и смерти: «Море морского цвета, в короткой и крепкой волне, помогает найти формулу здоровья и формулу преодоления страха. Здоровье – мужество организма, который живет, хотя знает о бедствиях возможных и неизбежных, в том числе о собственной смерти»[493]. Ниже в том же пассаже Гинзбург описывает, как пловец осознает ненадежность своего положения в воде. Висящий над бездной, но остающийся на поверхности благодаря маневрам своего тела, он существует благодаря своей силе воли. Нейтральное «море морского цвета» характеризует отношение человека к водному пространству как к месту, где нет поддержки, что помогает человеку понять смерть, а следовательно, и жизнь.

Есть еще один пассаж о море, где Гинзбург, выступая в роли гипотетического писателя, испытывает себя на прочность. Черновой вариант этого пассажа – часть «Теоретического вступления» (ок. 1939) к «Возвращению домой» (первому разделу «Дома и мира»)[494]. Гинзбург знакомит читателей с писателем, который раскладывает на части переживаемое им, методично анализируя свои впечатления:

Представим себе человека, лежащего на пляже. Спиной он ушел в колющий спину песок. Его колени расслаблены. Солнце остановилось у него на губах и веках. Закрыв глаза, он слышит, как шипит и как потухает волна. Раскрывая глаза, он следит за волной, сначала движущейся в ряду других. Волна – все отчетливее и ближе; она идет, наконец, первой волной прибоя. Увеличиваясь, вдруг заворачивается вовнутрь и вспыхивает пеной; разворачивается плоско, течет назад, оставляя за собой пузырчатую пену, всасывающуюся в песок. Человеку на пляже нравится лежать в песке и на солнце и смотреть на волну. Но какое-то происходящее в нем движение не может на этом остановиться. Зачем мне, собственно, солнце? Затем, что это доставляет мне удовольствие. А зачем испытывать удовольствие? …Скорее всего, гипотетический человек на пляже не произносит этот внутренний монолог. Но так точнее всего расшифровывается его душевное беспокойство. В беспокойстве он начинает думать; он думает о песке и про себя называет его колючим, щекочущим, жестким, или, напротив того, нежным; ему приходит в голову, что чувствительная кожа губ сильнее, чем остальная поверхность тела, отзывается на солнечные лучи, и он формулирует: солнце остановилось на губах и веках. Ему приходит в голову разложить прибой на несколько последовательных движений. И когда это сделано – беспокоиться больше не о чем. Песок, солнце и море нашли себе применение.

С таким же успехом гипотетический человек мог бы задать вопрос… зачем я назвал песок, на котором лежу, – нежным, или рассыпчатым, или колючим? Это интересно? А зачем, собственно, чтобы было интересно… Он мог бы спросить, но он не спрашивает. Это значит, что он нашел то, что в разных контекстах называют смыслом, счастьем, ценностью, назначением, – неразложимую самоцель жизненного процесса[495].

В этом глубоком, многослойном пассаже яркие образы иллюстрируют, как подобное описание формируется в голове писателя и как чувствует себя сам писатель в ходе этого процесса. Подход Гинзбург к внешнему и внутреннему мирам (морю и настроению писателя) – не что иное, как метод разложения на части (движения волны и беспокойства писателя). Вместе с тем это модус объяснения: «формула» лежания на пляже («Солнце остановилось на губах и веках») на поверку оказывается четко логичной, поскольку кожа этих участков лица наиболее чувствительна к теплу. Вся сцена – набор вопросов и решений.

При всей его аналитической блистательности пассаж также отличается чарующими созвучиями и поэтичностью[496]. Первая строка изобилует звуками «с», «л» и «н», сконцентрированными во всеобъемлющем слове «Солнце». В четвертой короткой фразе преобладают звуки «ы» (есть также один звук «и»), а также шипящие согласные («Закрыв глаза, он слышит, как шипит…»). В целом налицо преобладание шипящих и звуков «в» и «с», которые, возможно, отсылают к плеску волн у песчаного берега (звуки «п» и «с»). Ниже есть внутренние рифмы – например, повторяется «-ворачивается» (заворачивается, разворачивается), есть три ударных слога с открытым звуком «а» («пляже нравится лежать»). Умножаются не только звуки, но и действия. «Солнце остановилось», но в голове писателя что-то не может остановиться («какое-то происходящее в нем движение не может на этом остановиться»). Это движение во внутреннем мире писателя дублируется движением волны, которую он разлагает на части («разложить прибой на несколько последовательных движений»). «Разложенный» поток воды противопоставляется «неразложимой самоцели».

Контраст между движением и статичностью, на котором заострено внимание в этом пассаже, перекликается с взаимоотношениями между временем и письмом. Устойчивая формула в начале текста, образ статичности («Солнце остановилось на губах и веках») приводится в движение актом разложения на части. Во второй раз, когда мы узнаем, как именно формула возникает в сознании писателя, у нее уже другой смысл. В мини-сюжете Гинзбург писатель перестает беспокоиться после того, как находит формулу для этой сцены. Парадоксальным образом, несмотря на свой дар анализа, Гинзбург ставит знак равенства между счастьем и прекращением мыслительной деятельности, которое становится возможным благодаря удачной формуле; ее поиски на миг прекращаются вместе с поисками, которым предается гипотетический писатель. Однако она намекает, что неохотная удовлетворенность, которую испытывает писатель, улетучивается, ведь, чтобы разрушить окончательность концовки, хватило бы всего одного дополнительного вопроса, еще одного «зачем?». Склонность Гинзбург акцентировать непрерывное движение отражена в двух образах: солнца, которое останавливается на губах и веках, и разбивающейся о берег волны, разложенной на движения, из которых она складывается. И все же пассаж в целом (не случайно он следует за сравнением писателя с прустовским героем) разворачивает процесс мышления так, как этот процесс происходит в текущую секунду. Описание одной волны прибоя может служить метафорой того, как описывается протекание жизни во всем произведении, – протекание увлекательное именно потому, что движение жизни непрерывно, а запечатлеть его трудно.

Расширение времени достигается здесь путем анализа, путем разложения сцены на составные части. Нескончаемые вопросы и лиричность анализа напоминают Толстого[497]. По-видимому, «гипотетический писатель» Гинзбург схож по темпераменту с толстовским Иртеньевым – ведь он как бы постепенно узнает, как устроено его восприятие мира, впервые в жизни осознает процесс восприятия. В научных работах о Толстом Гинзбург отмечала, что его анализ «в своем роде синтетичен» и что, разлагая «целостное явление» на части, он создает описание, превосходящее совокупность этих компонентов, поскольку теперь компоненты могут вступить в новые эстетические взаимоотношения[498]. В вышеприведенном пассаже о море Гинзбург достигает аналитического синтеза, подобного тому, которым она восхищалась у Толстого.

Спустя несколько десятилетий воспоминание Гинзбург о ранней «формуле» «море морского цвета» побуждает ее предположить, что она не смогла самореализоваться в качестве писателя. В эссе 1960 года она описывает прогулку на катере, во время которой ей внезапно вспоминаются давнишние попытки «описать море» и «поймать его цвет»:

И все это, кажется, кончилось формулой: море морского цвета. Тогда казалось, что начинается узнавание мира, что спешить еще некуда; казалось, поставлен эксперимент, который может надолго затянуться. С тех пор прошла жизнь, в основном занятая другими делами. Существовало сознание, которое могло осознать – и смалодушествовало, под предлогом не зависящих от него причин[499].

Тема этого пассажа – переживание своей неудачи; Гинзбург раскрывает тему, в качестве примера ссылаясь на то, что когда-то сама была начинающим писателем, осмысляющим мир через его формулирование в слове. Не случайно Гинзбург отсылает в прошлое, к повествованию «Возвращение домой», знаменовавшему ее первые попытки сделаться в некотором роде прозаиком. Важно, что она мыслит себе формулу как конечный результат мысли: это отражает ее ощущение, что «эксперимент» уже закончился – закончился еще тогда, когда казалось, будто он только начинается. (Формула – маленькая победа, но вместе с тем проблема, поскольку ты не можешь ни двинуться дальше, ни бросить формулу; она закончена лишь в том случае, если (или пока) не всплывет снова.) И все же чувство законченности нейтрализуется тем фактом, что однажды, спустя долгое время, формула всплывает вновь, в качестве воспоминания, имеющего новый смысл и новое эмоциональное содержание. Тогда, именно в тот момент Гинзбург обрела в виде «формулы» мнемонический триггер, а также фразу, лапидарно описывающую ее давнюю встречу с природой и отразившую ее собственный литературный потенциал.

Один раз найдя или придумав формулу – точное выражение своих мыслей или наблюдений, – Гинзбург обычно повторяла ее в разных прозаических произведениях и разных контекстах, даже в «Агентстве Пинкертона» – вещи, которая во многом была обусловлена шаблонами жанра в соответствии с навязчивыми конвенциями 1930‐х годов[500]. Гинзбург сознавала, что в этой чуждой ей книге не место ее формулировкам и мыслям, пыталась их туда не включать: «У меня было много уже придумано про жизнь; много заготовок, в частности описаний. Следовательно, неотступный соблазн – вставить»[501]. Герой «Агентства Пинкертона» Крейн, живущий впроголодь, занимает немного денег у соседа по пансиону, чтобы сытно поесть перед собеседованием в частном детективном агентстве, куда надеется устроиться на работу. Гинзбург пишет:

Крейн съел горячий завтрак на доллар ирландца Томми; теперь он сидел против будущего хозяина настороженный, с ясной головой и послушными нервами. Позади голод, затянувшийся голод, похожий на болезнь и уже совсем не похожий на желание есть. Крейн сжал зубы: я должен найти работу[502].

В период военного коммунизма, а также в студенческие годы в Петрограде Гинзбург хорошо узнала, что такое голод; даже в 1930‐х она часто голодала, пытаясь содержать мать и дядю на свои скудные заработки[503]. Размышления о длительном голоде и его дестабилизирующем воздействии на психику она вставила в книгу, юные читатели которой, возможно, прочли бы эти рассуждения по диагонали, увлекшись фабулой (правда, в те трудные годы читатели тоже могли иметь опыт вынужденного голодания).

Во время Ленинградской блокады Гинзбург испытывала муки голода совсем другого масштаба. Описывая голод в «Записках блокадного человека», она вставляет туда свою формулу из «Агентства Пинкертона»:

Настоящий голод, как известно, не похож на желание есть. У него свои маски. Он оборачивался тоской, равнодушием, сумасшедшей торопливостью, жестокостью. Он был скорее похож на хроническую болезнь. И, как при всякой болезни, психика была здесь очень важна[504].

Психология и физиология голода – одна из центральных тем «Записок блокадного человека», это обобщенное рассуждение совершенно гармонично вписывается в текст и пространно разъясняется. Общий для всех писателей соблазн вставлять заветные мысли, мнения и наблюдения не только в одно, а в несколько своих произведений наверняка особенно силен у тех, кто вынужден писать одни прозаические тексты в стол, а другие – с расчетом на публикацию.

Записи, эссе, фрагменты: разные способы группирования и сочетания

Такое свойство отрывка, как гибкость, становится совершенно очевидным в контексте того, как Гинзбург эксплуатировала это свойство, чтобы поставлять тексты для множества своих разнородных публикаций. Внимательное рассмотрение того, как Гинзбург в целях публикации отбирала, редактировала, сополагала и снабжала названиями свои записи, прольет свет на их эстетику и жанровые установки. Как написала Гинзбург в книге «О психологической прозе»: «Для эстетической значимости не обязателен вымысел и обязательна организация – отбор и творческое сочетание элементов, отраженных и преображенных словом»[505]. Один из способов вдохнуть жизнь в «формулу» – растянуть процесс ее зарождения в длинном повествовании и поместить ее в расширенный контекст (описание такого действия, как плавание в «море морского цвета»). Кроме того, благодаря отбору и сочетанию «законченные» записи Гинзбург могли обретать вторую жизнь и предлагать автору новые творческие возможности.

За период с 1982 года до своей смерти в 1990 году Гинзбург выпустила примерно 12 публикаций своих «записей» – от журнальных подборок на две страницы до 350-страничной компиляции «Человек за письменным столом». Благодаря своей растущей популярности, а также смягчению цензуры она публиковала все больше и больше записей, касавшихся все более широкого спектра тем (в одну из ее последних прижизненных публикаций были включены рассказы о ее недолгом пребывании под арестом в 1933 году и о допросе в 1952‐м[506]). Уже само количество публикаций Гинзбург создает впечатление, что у нее был огромный склад «законченных» миниатюр, которые можно было бы бесконечно редактировать, варьировать, объединять и сочетать по-новому. Объем неопубликованных записей, оставшихся после ее смерти, просто колоссален. Определенные записи, принадлежащие к этой категории, она придерживала либо потому, что их темы (например, однополая любовь) все еще балансировали на грани дозволенного цензурой, либо потому, что эти записи могли бы обидеть или расстроить людей, которые послужили прототипами персонажей этих записей или их родных и друзей, либо из‐за нехватки времени. Последние несколько недель своей жизни она провела, работая вместе с Николаем Кононовым над книгой «Претворение опыта», а планы, найденные в ее архиве, свидетельствуют о том, что она продолжала составлять примерные схемы для других публикаций.

Обстановка 80‐х годов ХХ века, когда Гинзбург начала публиковаться, хоть и значительно отличалась от 1925 года, когда она начала писать, вновь стала благоприятной для промежуточных форм. Во-первых, литература вновь принялась искать новые направления и жанры. В предисловии к первой небольшой подборке своих записей Гинзбург выразила надежду на то, что заботы литературы 1920–1930‐х годов окажутся созвучны современному литературному процессу[507]. Во-вторых, как она заметила в своей книге «О литературном герое», границы литературы настолько разомкнулись, что автобиографическая и документальная проза сделались теперь общепризнанными жанрами[508]. В-третьих, в период гласности документальная проза о минувшем пользовалась огромным спросом среди читателей[509]. В своих первых публикациях Гинзбург отдавала предпочтение «старым» записям 1920–1930‐х годов, особенно тем, где содержались штрихи к портретам знаменитых литераторов (в том числе многих из тех, чьи имена годами были под запретом): Ахматовой, Маяковского, Мандельштама, Шкловского и Олейникова.

Когда в 1980‐х Гинзбург редактировала свои записи, на нее определенно влияли метаморфозы ее публичной идентичности как писателя – из члена кружка формалистов она становилась представительницей постреволюционной интеллигенции, очевидцем Ленинградской блокады, а в конце концов – своего рода культовой фигурой. Благодаря фрагментарности записей ей удавалось использовать их как материал для строительных работ с помощью сочетания и отбора. Однако, питая уважение к человеческим документам, она никогда не переделывала свои записи 1920‐х годов под углом вопросов, заботивших ее в более зрелый период (например, вопросов устной речи или постиндивидуалистического человека), а лишь слегка редактировала их (в основном делала купюры). (В ее воспоминаниях дело обстоит иначе: их она недвусмысленно структурировала и датировала именно как воспоминания, – но ее записи включались даже в воспоминания.)

Как Гинзбург отбирала и сополагала свои «записи» с расчетом на публикацию? В ее ранних записных книжках соблюдается тот же «отрицательный» конструктивный принцип, который она выявила как новаторский компонент записных книжек Вяземского. Записи разного типа (анекдоты, остроты, размышления, эссе), касающиеся самых разных тем, соседствуют. Готовя их к публикации, она должна была выбрать способ группировки записей – по тематике, в хронологической последовательности, по какому-то иному принципу либо в произвольном порядке. На практике она по-разному сочетала одни и те же записи для разных публикаций (а иногда вносила в отдельные записи легкие стилистические изменения). Вдобавок более пространные произведения: «воспоминания», длинные «эссе» и «повествования», например «Записки блокадного человека», она публиковала в нескольких разных версиях, обычно включая в них побольше материала, когда подворачивался удобный случай.

В дебютной публикации записей Гинзбург, которая появилась в «Новом мире» – подборке «Человек за письменным столом: Из старых записных книжек», – показаны эпизоды из раннего периода ее литературной жизни. Обозначение «старые записные книжки», бесспорно, задумано как отсылка к «Старой записной книжке» Вяземского. Публикация Гинзбург почти вписывается в категорию типичных для русской интеллигенции мемуаров – в особый жанр «воспоминания современников», как описала его Барбара Уокер[510]. В предисловии Гинзбург лаконично вспоминает об атмосфере, царившей в Институте истории искусств, и это воспоминание подготавливает почву для отобранных ею примерно 35 записей – в основном портретов знаменитых ленинградских поэтов и ученых, набросанных в конце 1920‐х – начале 1930‐х годов. Тема литературной жизни – не только общая нить этих миниатюр; Гинзбург также строит вокруг известных фигур несколько небольших групп записей: две записи подряд о Блоке, три подряд о Маяковском, шесть – об Ахматовой и четыре – об Олейникове. Внутри каждой группы порядок записей (не датированных) не совпадает с хронологической последовательностью[511]. Гинзбург начинает и завершает публикацию записями иного типа, демонстрирующими, что автор не просто летописец: в начале она помещает запись с размышлениями о том, как различается манера читать в юности и в зрелости, а затем переходит к списку книг, по которым она жила (в нем содержится все, когда-либо написанное Львом Толстым)[512]. Завершающая запись – о привычке заниматься писательской работой по ночам и о «человеке за письменным столом», который чувствует себя живым, освобожденным от тирании дневной рутины[513]. В этой записи содержится словосочетание, вынесенное в название публикации, а позднее и одноименной книги Гинзбург.

В книге «Человек за письменным столом» (как и других, более пространных публикациях) «отрицательный» конструктивный принцип соблюдается куда более строго, чем в первой публикации. Это не значит, будто Гинзбург просто раскидала записи по полу и начала подбирать наугад, как сделал Шкловский (или, точнее, как причудливый персонаж, созданный Шкловским в качестве образа автора, ведь на деле в составных частях «Zoo» заметна некая последовательность или сюжет) – наоборот, кажется, что Гинзбург выстраивала их последовательность с целенаправленной дотошностью. Она часто помещала записи разных типов вперемешку, ради разнообразия: серьезная запись соседствует с юмористической, исторически значимая – с сокровенно-личной, короткая – с длинной, чья-то процитированная реплика – с размышлениями. Интересно, что запись о «человеке за письменным столом» – столь пронзительная концовка журнальной публикации – в книге обнаруживается на случайном месте, среди записей 1929 года, никоим образом не маркированная особо.

В отличие от журнальной публикации, введением к которой служили предисловие и запись-размышление, книга начинается неформально – с записи разговора с Юрием Тыняновым, происходившего, возможно, в коридорах Зубовского института. Тринадцатистрочная запись начинается так:

Тынянов – ученик Венгерова (как все). Он уверял меня, что Семен Афанасьевич говаривал: «Как! Вы собираетесь доказывать влияние Катенина на Пушкина… так ведь Катенин же несимпатичная личность!»[514]

По-видимому, прямо с этих первых слов Гинзбург обращается к двум аудиториям: своим сверстникам-формалистам и тем читателям 1980‐х годов, которые живо интересовались обстановкой 20‐х годов ХХ века[515]. Читатель должен опереться на свой багаж познаний о культуре и искусстве, дабы уловить иронию судьбы – оказывается, учителями формалистов были те самые ученые, чьи методы позднее были отвергнуты формалистами. Далее в записи лаконично, занимательно и неформально рассматриваются методы и этика науки о литературе. Тынянов говорит, что Венгеров ждал от своих студентов более высокого уровня исследовательской работы, читательской эрудиции и знания материала, чем формалисты – от своих.

Первые несколько страниц «Человека за письменным столом» косвенно знакомят читателя с автором, чей интеллект был сформирован годами, проведенными в Институте; это серия записей о формалистах (как об ученых, писателях и колоритных личностях). Гинзбург отбирает те записи, где главным героем является Шкловский, вдохновлявший ее на написание прозы больше, чем другие учителя. В оригиналах записных книжек более заметное место отведено Тынянову, который сильнее повлиял на ее научную деятельность. Только на шестой странице книги обнаруживаешь запись другого типа – остроумное высказывание без указания автора – запись, не имеющую явного отношения к конкретным современникам[516]. За ней следуют две похожие записи – остроумные фразы с психологическими наблюдениями, почерпнутыми Гинзбург из своей жизни: «Икс из тех, кто, сняв с человека голову, интересуется потом, не растрепался ли у него при этом пробор» и «Как странно, что мы с вами так редко встречаемся и так часто расстаемся. (Из письма)»[517]. Созвездия записей о какой-то отдельной фигуре встречаются не так часто, как в подборке из «Нового мира». Вместе с тем хронологическая последовательность чаще служит упорядочивающим принципом – возможно, потому, что публикация охватывала несколько десятилетий, а книга – много. В «Человеке за письменным столом» границы временных интервалов образуют что-то наподобие глав. Эти главы асимметричны (между 1926‐м и 1936‐м – всего один или два года, а затем, начиная с 1950‐х годов, каждая глава охватывает два десятилетия), что создает особый эффект – первые десятилетия подаются как более важные в историческом и личном отношении[518]. (1940‐е годы представлены только «Записками блокадного человека», а не записями обычных для Гинзбург типов.) Следует отметить, что, располагая записи внутри той или иной главы, Гинзбург никогда не следует строгой хронологической последовательности. А еще – обычно по каким-то четким мотивам – помещает определенные фрагменты в главы, не соответствующие годам их написания[519].

Давайте рассмотрим в «Человеке за письменным столом» последовательность из четырех записей, герой которых – Виктор Шкловский, и проанализируем результаты сочетания записей, практикуемого Гинзбург. Ни одна из записей не снабжена конкретной датой, но помещены они в главу «1925–1926».

Шкловский вошел в дирекцию 3-й Госкинофабрики. Уверяют, что он телеграфировал Тынянову: «Все пишите сценарии. Если нужны деньги – вышлю. Приезжай немедленно» – и что Ю. Н. телеграфно ответил: «Деньги нужны всегда. Почему приезжать немедленно – не понял».

«Моя специальность – не понимать», – говорит Шкловский.

Шкловский говорит, что все его способности к несчастной любви ушли на героиню «Zoo» и что с тех пор он может любить только счастливо.

Про «Zoo» он говорил, что в первом (берлинском) издании эта книга была такая влюбленная, что ее, не обжигаясь, нельзя было держать в руках.

Совершенно неверно, что Шкловский – веселый человек (как думают многие); Шкловский – грустный человек. Когда я для окончательного разрешения сомнений спросила его об этом, он дал мне честное слово, что грустный[520].

В воздействии на читателя этих четырех разных анекдотов из жизни есть нечто единообразное: в каждом содержатся спрессованные и «законченные» высказывания, сообщаемые читателю (из первых или вторых рук). Краткие высказывания оказывают юмористический эффект – такой, как неожиданные последствия телеграммы Шкловского (для телеграммы лаконичность – непременно необходимое свойство), – становясь почти афористичными. И – абсолютно так, как Тынянов выдергивает из контекста вторую фразу телеграммы Шкловского, отвечая на конкретный вопрос о деньгах на проезд до Москвы обобщением «Деньги нужны всегда», – остальные отрывки также вырваны из изначального контекста, места и времени. Как заметила бы Барбара Херннстейн Смит, это вырывание из контекста – процедура, превращающая записи в литературу: записи – «скорее описания или изображения естественной речи, чем ее подлинные примеры»[521]. Мы обнаруживаем, что отрывки Гинзбург – этакие моментальные снимки, фиксирующие состояние Шкловского, а писались они с прицелом на задачу историка – задачу проиллюстрировать загадочный характер Шкловского и связь этого характера с образом автора в его произведениях.

В действительности четыре соположенные записи о Шкловском взяты из двух разных записных книжек и охватывают период длиной два года – 1925–1927 годы[522]. Вторая из напечатанных в книге записей («Моя специальность – не понимать») была сделана на той же странице, где находится отрывок (который Гинзбург не стала публиковать) о разрыве Шкловского со «старым ОПОЯЗом», особенно с Тыняновым и Эйхенбаумом[523]. В изначальном окружении эта запись, видимо, характеризует научный метод Шкловского, его упрямство, то, чем он отличался от других формалистов. Но теперь, в опубликованной версии, анекдот как бы комментирует (благодаря тому, как Гинзбург сополагает записи) саркастический (заканчивающийся словами «не понял») ответ Тынянова на телеграмму. Более того, Гинзбург соединила два абзаца о «Zoo», уменьшив их значение как «законченных» миниатюр и превратив в более красноречивое описание отношения Шкловского к «Zoo», а также его переменчивого характера. Четвертая запись в оригинале – то есть в рукописной записной книжке – следует за отрывком, который я анализировала в этой главе, – отрывком, где Брик рассказывает Гинзбург о разочарованном читателе «Третьей фабрики»[524]. Перенося на другое место запись о том, как Шкловский дал честное слово, что он, подобно образу автора в его книгах, грустный человек (это честное слово никоим образом не разрешает проблему), Гинзбург тем самым изымает это высказывание Шкловского из контекста полемики о «литературе факта» с Бриком. Вместе с тем, публикуя эту запись по соседству с упоминаниями о «Zoo» Шкловского, она сохраняет отголосок этого контекста – сравнения Шкловского в жизни со Шкловским из его автобиографических романов. Сходным образом, чтобы пролить свет на другие, но тоже намеренно выстроенные структуры, можно было бы проанализировать и другие способы группирования записей – те, когда Гинзбург предпочитает разнообразие и несовместимость.

Точно так же, как, исходя из отбора записей, мы обнаруживаем изменения жанровых установок, отличающие журнальную публикацию Гинзбург 1982 года от ее книги 1989 года, мы обнаруживаем, как меняется жанровая маркированность. Например, в своих первых публикациях, а также в таких книгах, как «Литература в поисках реальности» (1987), она использует термин «записи», отсылающий к Вяземскому (к его «Записным книжкам»), а возможно, и к документальной прозе Александра Герцена (по ассоциации со словом «записки»)[525]. В «Человеке за письменным столом» Гинзбург классифицирует некоторые из своих фрагментов по-новому – в качестве «эссе». Тем самым она подспудно вносит исправления и проводит открытую параллель с французской традицией, с жанром, который прославил Монтень[526].

Исследуя, как лексема «эссе» (essay) использовалась с XVII века, Реда Бенсмайа сообщает, что ее «употребляли для описания любого прозаического текста средней длины, в котором превалирует неформальная манера изложения, а автор не стремится к исчерпывающему охвату темы»[527]. Будучи промежуточным жанром, эссе порождало споры о том, к какой категории оно в большей мере относится – к искусству или науке. Георг Лукач пишет, что эссе – искусство, говорящее обиняками, Теодор Адорно утверждает, что оно «обособляется от искусства своим понятийным характером и своими претензиями на истину, свободную от эстетической видимости», но несистематичностью отличается от чисто научного текста[528]. Большинство теоретиков сходятся в том, что, хотя эссе может апеллировать к другим текстам и интерпретировать их, в нем проявляется более непосредственное отношение к жизни, чем в критике либо других родах искусства. Следуя по стопам Монтеня, эссеист традиционно опирается на свою способность к размышлениям и знания, основанные на собственном опыте, подвергая идеи «проверке»[529]. Это представление об эссе (и об эссеисте) напоминает о «прямом разговоре о жизни» у Гинзбург, об изменчивости жанров, в которых она работала (ведь она не видела непреодолимых границ между своей научной деятельностью, записями, эссе или другими формами прозы), и о ее склонности к философским размышлениям[530].

Эссе Монтеня описываются как почти не упорядоченный набор «историй, примеров, максим и других элементов»[531]; можно утверждать, что в них заметно то, что Гинзбург на примере «Записных книжек» Вяземского называла «отрицательным» конструктивным принципом[532]. Монтень утверждал, что хаос – не что иное, как его основной принцип (или отсутствие такового принципа). Он писал: «Всегда и везде я домогаюсь разнообразия, притом шумно и навязчиво. Мой стиль и мой ум одинаково склонны к бродяжничеству»[533]. Вдобавок, эссе отрывочно: как выражается Бенсмайа, слово в эссе всегда лишь «адекватно своей задаче», оно никогда не бывает тотальным или окончательным[534]. Даже когда эссеист дает своим эссе названия (например, «О пьянстве» или «О стихах Вергилия» у Монтеня), в размышлениях, следующих за этими названиями, затрагивается множество тем, которые не исчерпываются и не предопределяются названием.

Эссе, в том числе посредством названия, щеголяет своей избыточностью и неокончательностью одновременно. В публикациях Гинзбург можно увидеть эту динамику в действии. Первое заглавие в «Человеке за письменным столом» – «Поэты», и читателю кажется, что оно должно предварять серию записей или длинное эссе. Но на деле Гинзбург использует его как подводку к одному-единственному анекдоту о том, как Мандельштам восторженно открывает для себя творчество Константина Вагинова и поздно ночью решает позвонить Эйхенбауму[535]. Главные темы нескольких записей, соседствующих с этой (и никак не озаглавленных), – тоже поэты (Пастернак, Тихонов, Маяковский); все эти записи помогают нам глубже понять, как живут и общаются с людьми поэты, а также разобраться в конкретных произведениях и характерах. Возможно, название «Поэты» указывает, что эту отдельно взятую запись (которая завершается фразой: «Вот она, живая история литературы, история литературы с картинками») следует трактовать как миниатюрное изображение жизни поэтов. Но также возможно, что по замыслу автора заглавие должно распространяться на несколько соседних эссе или записей, привлекая наше внимание к одной из их повторяющихся тем.

Сдвиги жанровой установки в посмертных изданиях

Хотя «Человек за письменным столом» – самое полное собрание прозаических текстов Гинзбург, изданное при ее жизни (а именно в 1989 году), и, видимо, кульминация всего изданного ею с 1982 года, тот факт, что перед смертью Гинзбург продолжала работу над новыми изданиями, означает, что окончательной версии ее записей не существует. Между тем эти тексты – будь то эссе или записи – по своей природе сопротивляются попыткам облечь их в окончательную или авторитетную форму. Читательское восприятие записей и эссе Гинзбург менялось на протяжении более трех десятилетий, миновавших после их первой публикации, при которой тексты Гинзбург появились в весьма ограниченном объеме. Посмертные публикации текстов Гинзбург вызвали самые разные прочтения жанровых установок ее промежуточной прозы. Существуют прочтения ее записей как «романа», как «дневников», как эссе и как историко-литературного документа или «архива».

Одна американская исследовательница, назвав прозу Гинзбург «дневниками» (journals), охарактеризовала их как «непревзойденную прозаическую форму для новой эпохи», что созвучно феминистским и постмодернистским теориям дневника как зарождающейся формы автобиографии и ультрасовременного искусства повествования[536]. Некоторые видят в Гинзбург связующее звено между Вяземским, Герценом, Эйхенбаумом и Шкловским, с одной стороны, и российскими учеными, пишущими в постмодернистском или эклектичном духе, такими как Михаил Гаспаров, Александр Жолковский и Михаил Безродный[537]. Однако чаще всего Гинзбург ценят как мыслителя, у которого можно найти уникальный исторический, психологический и социальный анализ советской жизни[538].

Над книгой «Претворение опыта» вместе с Гинзбург работал поэт и прозаик Николай Кононов, вышедший на арену публичной деятельности в эру гласности (и в постсоветское время основавший в Петербурге издательство). В качестве соредактора он повлиял на отбор записей, их названия и расположение в книге. Книга вышла в 1991 году, через год после смерти Гинзбург[539]. Кононов считает Гинзбург прежде всего писателем и даже романистом, хвалит ее именно за это. В послесловии к книге он утверждает, что научные работы Гинзбург – лишь комментарий к ее новаторской прозе. Он считает, что «Человек за письменным столом» в целостном виде – «самый настоящий роман с почти детективным сюжетом», герой которого – «(м)ысль, осуществляющая себя самое»[540]. В «Претворении опыта» Кононов и Гинзбург соблюдают «отрицательный» конструктивный принцип, предлагая читателю записи, выстроенные не в хронологической последовательности. Способ их упорядочивания делает упор на образе Гинзбург как творческой силы. Например, раздел «Записи разных лет» начинается с нижеследующей записи: «По поводу этих записей я сказала Андрею Битову: – Человек записывает чужие разговоры, а его за это хвалят. Несправедливо! – Так ведь их еще надо выдумать, – сказал Андрей»[541]. Если предположить, что Гинзбург согласилась с замечанием Битова или что оно ей польстило, то эта запись, размещенная на видном месте, придает жанру оттенок художественной литературы, указывая на более одобрительное – по сравнению с рассмотренным мной выше «отвращением» – отношение автора к вымыслу («Выдуманные люди и ситуации ‹…› внушают мне некоторое отвращение»).

В 1992 году Александр Кушнер, выдающийся поэт и давний друг Гинзбург (а также душеприказчик ее наследства), отобрал для публикации в «Новом мире» прежде не издававшиеся записи 1920‐х и 1930‐х годов. Характеризуя прозу Гинзбург как нечто вроде «романа», которому придал структуру ее могучий интеллект[542], он обозначает линии преемственности в ее записях и повествованиях, а также уверяет, что разные занятия Гинзбург – как исследователя литературы, мемуариста, эссеиста, прозаика – не разделены явными перегородками. Кушнер дает начало полуархивистскому подходу к ее творчеству, публикуя в хронологической последовательности оставшиеся за бортом куски записных книжек; при таком композиционном расположении больше не делается акцент на тех эстетических структурах, которые порождались последовательностью записей в публикациях, подготовленных самой Гинзбург. Он поощряет читателя, знакомого с «Человеком за письменным столом», представить себе «место ныне публикуемых записок в общем контексте» и осознать, что многие лакуны в разделе посмертно опубликованных отрывков могут быть «заполнены напечатанной ранее большей частью текста». Оберегая наследие Гинзбург от критики, он представляет читателю автора как фигуру настолько масштабную, что можно предать огласке даже те ее «незрелые» суждения (например, мнение, что лирика Пушкина уступает лирике Батюшкова и Баратынского или что Фет был «нехорошим» поэтом), которые сама Гинзбург оставила за бортом других публикаций. В начале 1920‐х, уверяет он, вкусы Гинзбург были созвучны эпохе. И все же Кушнер публикует далеко не все записи, от публикации которых воздержалась сама Гинзбург: своим отбором записей он продолжает формировать образ Гинзбург и откликаться на интересы воображаемого читателя.

Во введении к комментариям в «Новом мире» Александр Чудаков (известный исследователь Чехова, один из тех, кто составлял академические издания научных работ формалистов, а под конец жизни прозаик) подчеркивает, что у Гинзбург теория и проза взаимосвязаны. Он позиционирует Гинзбург не как автора дневника, а как автора особой разновидности промежуточной прозы – той прозы, ведущим исследователем которой она тоже была. Комментарии Чудакова, где воссоздан контекст 20‐х годов ХХ века, показывают, что познания об истории формализма и ленинградской литературной элиты помогают выше ценить записи Гинзбург.

В 1999 году в переводе Джейн Гэри Харрис в составе антологии Russian Women Writers увидела свет первая подборка записей Гинзбург на английском языке[543]. Озаглавленная «From the Journals» («Из дневников» (англ.)), эта подборка (в антологии ей предпослана статья о жизни и творчестве Гинзбург), впервые знакомящая читателя с Гинзбург, – попытка приобщить к миру записных книжек Гинзбург новую аудиторию, отбирая при этом записи, которые будут понятны массовому читателю; записи эти дополнены заглавиями, придуманными составителем, и расположены в хронологической последовательности. В том же году экстравагантный издатель Захаров, человек, не принадлежащий к кругу друзей Гинзбург (они смотрят на него с подозрением), подготовил совершенно иное издание – «Записные книжки: новое собрание»[544]. Он утверждает, что представляет читателю самые легкие для понимания записи, «тексты, не требующие специальных знаний». Захаров предпочитает не следовать принципам упорядочивания и разделам, выстроенным Гинзбург; он лишает ее эссе названий и включает в книгу не эссе целиком, а только выдержки из них. «Записки блокадного человека» напечатаны среди записей 1940‐х годов. На суперобложке он представляет Гинзбург читателю как свидетельницу советской истории и в каком-то смысле подкрепляет статус ее творчества как исторического документа, группируя записи в последовательном порядке. Между тем в аннотации на обложке проза Гинзбург подается как что-то сенсационное: утверждается, что это «страшная книга», которая «покруче любого романа». Издание Захарова, которое Кирилл Кобрин справедливо называет «чудовищным по принципам и исполнению» из‐за вольного отношения к текстам Гинзбург[545], все же демонстрирует, как можно вписать ее отрывки в странные и произвольные форматы.

Кобрин – писатель, критик и журналист, который начал писать и публиковаться в период распада СССР, – пишет, что его личные ощущения от 1990‐х годов были «обрамлены» книгами Гинзбург[546]. Однако тогда в публикациях текстов Гинзбург наступило затишье. В 2002 году, спустя сто лет после ее рождения, издательская деятельность заметно оживилась – вышел самый объемистый на данный момент том «Записные книжки. Воспоминания. Эссе», где под одной обложкой собраны все ее ранее опубликованные записи, эссе, повествования и воспоминания[547]. В этом издании соблюден конструктивный принцип Гинзбург – главы «Человека за письменным столом» и «Претворения опыта» оставлены в неприкосновенности, хотя в книгу также включены без изменений посмертные журнальные публикации Гинзбург, выстроенные по другим принципам[548]. В том же году для публикации в «Звезде» были сделаны новые извлечения из записных книжек 1925–1934 годов: Кушнер отобрал записи и написал к ним вступительную статью. Он вновь попытался более-менее воспроизвести ту последовательность записей, которая существует в первоисточнике – в записных книжках. Вернувшись к записным книжкам – и нарушив прежние принципы отбора, причем не только принципы Гинзбург, но и собственные, – Кушнер оправдывает свое решение, замечая: «Разумеется, это, так сказать, остатки пирога, но воспользуюсь поговоркой „остатки сладки“». Он указывает на «опасность при извлечении пропущенных самим автором записей нарушить общую ткань, разбавить крепкий текст вещами менее содержательными, проходными». Но он находит прецедент в прошлом, когда он и другие друзья Гинзбург, помогавшие ей в 1960–1980‐е годы перепечатывать записи на пишущей машинке, оказывали своими советами влияние на отбор записей[549].

Те, кто называет прозу Гинзбург романом или единым произведением, во многих отношениях подхватывают высказывания самой Гинзбург[550]. Она долгое время лелеяла идеал – задачу создать «одно» произведение, «разговор о жизни»[551]. В предисловии к книге «Литература в поисках реальности» она утверждает, что первый раздел, с теоретическими статьями, и второй, составленный из эссе и мемуаров, связаны между собой: «Между жанрами обеих частей я не ощущаю непроходимого разрыва. Все это для меня разновидности прозы»[552]. Однако сравнения с романом не вяжутся с противоположной, более распространенной склонностью считать записные книжки Гинзбург дневниками. Даже исследователи Гинзбург, например Станислав Савицкий, порой называют прозу Гинзбург «дневниками»[553]; но чаще слово «дневники» используется авторами, которые пишут об истории советской литературы и культуры и извлекают из текстов Гинзбург отдельные записи для иллюстрации тех или иных положений[554]. А американский славист Сара Пратт утверждает, что тексты Гинзбург в разных жанрах могут быть прочтены так, словно они образуют одну «автобиографию»: она предполагает, что книгу «О старом и новом» (1982), где содержатся теоретические исследования, статьи о конкретных литераторах, воспоминания и записи, вполне можно было бы переименовать в «О Лидии Гинзбург»[555].

За десяток лет, прошедших с 2002 года – с публикации вышеупомянутой книги, – проза Гинзбург издавалась в форме нескольких небольших публикаций[556]. Вышедшая в 2011 году книга «Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека» фокусирует внимание не на записных книжках 1925–1936 годов, а на годах войны (1940‐х годах, которые оказались для Гинзбург самым плодотворным, хотя, пожалуй, наименее созвучным духу текстов Вяземского десятилетием). В книге содержатся извлеченные из архива Гинзбург записи и незаконченные черновики, собранные из записных книжек и разрозненных листков, которые уцелели в годы блокады и последующие десятилетия[557]. Как написала критик и литературовед Инна Булкина, «Проходящие характеры», по-видимому, ознаменовали новую «архивно-социологическую волну интереса к Гинзбург»[558].

Поэтика отрывка означает, что читатели любой из публикаций Гинзбург вольны читать записи не в той последовательности, в которой они выстроены в публикации, – читать либо произвольно, либо по какому-то принципу, например в соответствии с длиной или тематикой (в книги 2002 и 2011 годов включены именные указатели). Электронные версии текстов Гинзбург, которые можно скачать в интернете, дают возможность читать текст способом поиска по ключевым словам (правда, искать и находить имена людей часто нелегко, поскольку Гинзбург использовала сокращения от имен)[559]. Выбор способа чтения и впечатление от расположения записей Гинзбург отчасти зависят от того, на какой жанр вы ориентируетесь – склонны ли вы считать этот текст многожанровым произведением или романом, дневником, записью из записной книжки или эссе.

Еще один признак гибкости, многогранности и открытости жанра Гинзбург, а также знак того, что ее творческое наследие просто не может обрести окончательный вид, – интернет-сайт Lidia_Ginsburg – русскоязычное сообщество в «Живом журнале», созданное в 2004 году и до сих пор активное (хотя активность спадает). Следует отметить, что со времен первого английского издания этой книги общая популярность «Живого журнала» как платформы колоссально снизилась; возможно, это объясняется преобладанием таких платформ, как «Фейсбук» и «Вконтакте». Ирина Паперно описывает Lidia_Ginsburg как «сообщество авторов онлайн-дневников (мужчин и женщин), которые заимствуют идентичность Гинзбург, ее слова и ее образ на фотографиях в целях самовыражения»[560]. Пользователи размещают отдельные записи, а затем обмениваются комментариями, которые показывают, как Гинзбург и ее тексты становятся толчком к личным воспоминаниям, исповедям, размышлениям и историческим комментариям. Иногда они создают «диалог», сополагая записи Гинзбург. Так, 16 августа 2007 года один пользователь (arpad) разместил фрагмент из текста Гинзбург «Вокруг „Записок блокадного человека“», сделав «запись» из длинного повествования – о том, чем различаются обычная, красивая зима и «непобежденная» (то есть блокадная) зима, когда надо таскать ведра на холоде и во мраке. Другой пользователь (anonymous) 27 сентября 2007 года пишет в сообществе: «Но все равно весна придет», делая эту фразу преамбулой к отрывку из послевоенной записи Гинзбург о великолепии поры, которая наступает перед весной, – «предвесны»[561]. Второй пользователь, по-видимому, хотел утешить первого, напомнив, что зиму всегда сменяет весна, и генерировал новый, личный смысл, сополагая вырванные из их изначального контекста отрывки и соединяя их в новый повествовательный «сюжет»[562].

Заключение

Процесс письма у Гинзбург часто начинался с наблюдений и ведения записей, которые она затем преломляла в расширяющей призме комментария или спрессовывала в форме афоризма, чтобы прийти к мысли с соответствующим наглядным примером или сцене с соответствующей формулой. Ролан Барт в одном из эссе, написанных в третьем лице, рассказывает о характерном для своего мышления «процессе»: «Он редко отправляется от идеи, придумывая для нее образ, – он отправляется от чувственного предмета и надеется найти для него подходящую абстракцию, почерпнутую из интеллектуальной культуры текущего момента»[563]. Гинзбург в книге «О литературном герое» отмечает, что работа над документальной прозой движется по сходной траектории, противопоставляя это художественной литературе или вымыслу:

В сфере художественного вымысла образ возникает в движении от идеи к выражающему ее единичному, в литературе документальной – от данного единичного и конкретного к обобщающей мысли[564].

Тезис Гинзбург, столь близкий к тезису Барта, помогает объяснить, почему ее наблюдения над окружающим миром, а также над общественным и индивидуальным поведением людей (частным и конкретным единичным) часто завершаются формулами (обобщающими мыслями). Ученый с научным складом ума, работающий методом индукции, также начинает с конкретики, а от нее переходит к мысли.

Описывая противоположные процеcсы, которые практикуются соответственно в документальной и художественной прозе, Гинзбург употребляет два разных слова – «идея» и «мысль», относя первую к сфере романа, а вторую – к сфере документальной литературы. Хотя она высоко ценила мысль, укорененную в общественной реальности (в этой связи вспоминается, что она предпочитала Достоевскому Толстого), в этом разграничении обнаруживаются намеки на определенный комплекс неполноценности, возникший в 1930‐е годы, когда она была увлечена идеей романа. В те годы, приходя в отчаяние от того, как трудно придать нужную форму своим текстам, она сетовала, что авторы записных книжек – «импотенты», которые всего лишь идут по пятам за реальностью, в то время как романисты – демиурги, способные творить «целые миры»[565]. В то время Гинзбург косвенно включает себя в лагерь Вяземского, который «был через голову умен, учен, талантлив – и так за свою жизнь ничего путного не написал»[566]. В другой неопубликованной записи того периода она жалуется: «Этот будущий роман напишу во всяком случае не я. Его напишут люди положительных идей, у которых я недостойна развязать ремень обуви…»[567] Она не была уверена в себе как в прозаике – а однажды даже объявила, что она вообще не прозаик, но надеется стать им[568].

Между тем, хоть Гинзбург и завидовала (пользуясь ее словами) «людям идей», в своей прозе она не вступила в «сферу художественного вымысла», что означало бы, что она должна начать с «идеи» и продвинуться к «выражающему ее единичному» (см. цитату выше, а также примечание 202). В те годы, планируя свой «дневник по типу романа», она отвергла и вымысел, и воспоминание[569]. Она определенно знала, что даже в записных книжках не может обойтись без опоры на память, и признавала, что все диалоги, о которых она сообщает, до какой-то степени выдуманы[570]. Она также смирялась с определенной долей вымысла, создав полуавтобиографического героя другого пола (мужчину) и избирательно показывая персонажей из своей собственной жизни. Однако она находила, что в этом есть элемент принципа – стремление как можно скрупулезнее основывать свою прозу на той «реальности», которая была интересна ей самой. Итак, проза Гинзбург зиждется на намеренном отказе от определенных средств и процессов. Это похоже не только на конструктивный принцип Вяземского, который Гинзбург называла «отрицательным», но и на то, что Пруст сумел написать девять толстых томов, не прибегая к определенным, по выражению Гинзбург, «конструктивным элементам»[571].

Лидия Гинзбург так никогда и не завершила собственный роман, да и записные книжки не подавала в качестве романа. Однако ей было близко то, что Ролан Барт воспевал под именем «романическое»; оно, как и эссе, делает упор на методе, а не на результате, на работе, которая не завершена и не осилена, а не на работе систематической или законченной[572]. И Гинзбург, и Барт выросли в тени Первой мировой войны, приохотились к чтению в период кризиса романа и обрели известность в 1960‐е годы. В рамках своей документальной и фрагментарной эстетики Гинзбург применяла романические приемы весьма своеобразными способами, поэтому их эффект далек от того, чего мы ожидаем от романа. Иногда она поддавалась порыву спрессовать свои мысли, переживания и обобщения в «формулу», действующую как законченная вещь, по силе способную приблизиться к максимам. Но она часто инкорпорировала и реинкорпорировала свои формулы в фрагменты, эссе и повествования, которым была неотъемлемо присуща незавершенность. Поскольку перед нами писательница, у которой десятки лет не было возможности публиковаться, множественность путей, по которым творчество Гинзбург наконец-то пришло к читательской аудитории, подтверждает, что ее эссе и записи отвечают «несомненно, воистину современному представлению, согласно которому незавершенное может быть – и даже должно быть – опубликовано (или представлению, что опубликованное никогда не бывает завершенным)»[573].

Хотя Гинзбург, в отличие от Барта, десятки лет оставалась недовольна своим модусом записных книжек, она признавала, что для ее способа мышления фрагментарная запись в записной книжке – самая подходящая форма. В 1928 году она написала: «Вряд ли можно найти для моих тенденций форму более адекватную, чем эти записные книжки, – между тем я не могу на них успокоиться. Известно, что комические актеры хотят играть Гамлета, рисовальщики – писать батальные картины. Державин непременно хотел сочинить героическую поэму. Кроме того, меня смущает ее непечатность»[574]. Спустя шесть десятилетий, когда проза Гинзбург наконец была опубликована, именно эти записные книжки во многом доставляли удовольствие читателям. Должно быть, похвалы читателей, звучавшие в конце 1980‐х, подвели Гинзбург к выводу, что она достигла успеха благодаря неудаче.

Гинзбург начала свой проект записных книжек в атмосфере кризиса романа, во времена литературного промежутка, когда считалось, что выход из литературного тупика – в экспериментаторстве. Хотя вскоре она взяла курс на роман, исходя из того, что форма записных книжек ее в некотором роде не удовлетворяла (а также руководствуясь своими тогдашними творческими устремлениями), вопрос формы как таковой не был ей важен. Скорее, она искала способ письма, который позволял бы ей создавать адекватные описания своего мира и, если удастся, прийти к новым способам понимания личности, характера и общества. Ее интерес к аспектам личности, которые предопределяются некими законами, а не индивидуальными особенностями, то, что она постоянно ищет в своей жизни свойства, несущие общественно-исторический смысл для затруднительного положения неиндивидуалистического человека, – все это подталкивало прозу Гинзбург к сближению с историографией и социологией. Когда она начала писать начерно свой не вполне «дневник по типу романа», те же предпочтения обобщений и типичного поощрили ее на еще одно важное творческое решение – решение вписать свои переживания в позицию субъекта, который грамматически и формально является мужчиной. Следующая глава посвящена дилемме Гинзбург – вопросу о том, изображать ли в своем квазиромане-квазидневнике однополую любовь, а если изображать, то каким образом. Задача этой главы, где я фокусируюсь на юношеских дневниках Гинзбург и ее черновиках «Дома и мира» 1930‐х годов, – проследить эволюцию ее отношения к гендеру и сексуальности на материале нескольких литературных встреч и жизненных переживаний. В главе будет рассмотрено, как приверженность Гинзбург определенным аспектам литературной традиции функционировала сообща с жанровым новаторством ее аналитической, документальной прозы.

Глава 3

Маргинальность в мейнстриме, лесбийская любовь в третьем лице

В 1925 году Гинзбург написала в стол критический отзыв о знаменитом трактате Андре Жида в защиту гомосексуальности «Коридон. Четыре сократических диалога». Мишенью ее нападок становится не столько общая задача, которую ставит автор в трактате, сколько один из основных аргументов Жида – утверждение, что в гомосексуальности как способе бытия нет ничего предосудительного, так как она «естественна» и встречается во всем царстве животных. Гинзбург с явным сарказмом парирует: «В сущности, все хорошие вещи не естественны: искусство не естественно, ‹…›, не естественно есть вилкой и сморкаться в платок, ‹…› паровоз и динамо-машина противоестественны до последней степени». Доводя аргумент Жида до абсурда, она насмехается: «А если бы спасительные собаки ограничились бы благосклонностью своих сук, что тогда?»[575]

Гинзбург критикует Жида и за недостаточное внимание к вопросу лесбийской сексуальности. Хотя герой трактата Жида Коридон признает существование бессчетных «градаций» и «оттенков» и внутри разных сексуальных ориентаций, и в промежутке между этими ориентациями, его главнейшая задача – развить теорию социального, эстетического и личностного превосходства того, что он называет «нормальной педерастией»[576].

Гинзбург пишет:

У Жида, по обыкновению, почти не затронут вопрос о женском извращении, оно, вероятно, не удовлетворяет его требованию высшей эротики (Платон!).

А между тем если в каких-нибудь формах гомосексуальности искать «повышения», по сравнению с нормальным чувством, то в первую очередь здесь.

(Еще Вейнингер в своей неповторимой, вдохновенной, не выдерживающей никакой критики книге очень тонко учел это.)

Плохо ли, хорошо ли, но несомненно, что до сих пор женщина в своем умственном росте равняется на мужчину.

И вот иногда доравнивается до непреодолимой не столько физической, сколько психической потребности в мужской любви, единственно ценной, полной, литературной.

И тут же такое же «психофизическое» отвращение к своей естественной роли. Впрочем, это не обязательно.

Пушкин любил повторять изречение Шатобриана: «II n’y а du bonheur que dans les voies communes» [ «Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах»][577].

Стараясь вжиться в субъектную позицию гетеросексуального мужчины, Гинзбург апеллирует к иному, чем Андре Жид, культурному наследию. В ее утверждении, что психологически непреодолимая природа «мужской любви» может внушить человеку отвращение к его «естественной роли», заключается намек на то, что под влиянием этого чувства женщина может равняться на образец гетеросексуального мужчины вне зависимости от того, каковы ее собственная сексуальная ориентация и физические желания.

Спустя примерно десять лет Гинзбург берется писать ответ Жиду – свой лаконичный сократический диалог, где рассматривает табуированную тему однополой любви наиболее открыто, так, как не рассматривает ее больше нигде в корпусе своих текстов (по крайней мере тех, которые сохранились до нашего времени). Она придумывает голос персонажа – авторитетный мужской голос (о нем говорится в грамматическом мужском роде, хотя другие явные указания на пол персонажа отсутствуют), чтобы описать типичный процесс, постепенно приводивший геев и лесбиянок подросткового возраста, людей ее поколения, к осознанию их сексуальной ориентации после того, как они вдруг обнаруживали в себе «нечто постороннее, нечто невозможное»[578]. Вообразив, что ему представилась возможность дать совет юноше-гею, собеседник в диалоге Гинзбург рассуждает о том, какой подход к жизни – залог самых счастливых, насколько это возможно, взаимоотношений с любимыми (его ответ – смирение с ситуацией), одновременно предостерегая о фундаментальной подспудной проблеме. Крепкая большая любовь (говорит наставник) – редчайшее исключение, а следовательно, отношения могут стать стабильными и надежными, только когда они преобразованы различными социальными институтами и жизненными событиями. Однако «двух инвертированных связывает по преимуществу любовь, отчужденная от всего, на чем закрепляется любовь человека: дети, семья, оформленный быт, социальное признание, обязанности и обязательства. Но любовь, если она и не может ни во что перейти, не стоит на месте; она распадается от собственной самоцельности. Все это в особенности относится к женской инверсии». Лесбиянки сталкиваются с этой проблемой в самой острой форме, продолжает наставник, поскольку у «нормальной женщины» в обыденной или домашней жизни есть психологическая потребность в «формах, организуемых, определяемых общественной ценностью партнера»[579].

Жид и Гинзбург по-разному трактуют однополое желание, но их роднит, наряду с формой диалога, и такой прием, как метаповествование. Коридон – к которому его бывший друг (вначале настроенный довольно предвзято) приходит посоветоваться о том, как следует относиться к некоему «скандальному» судебному процессу (скорее всего, это отсылка к суду над Оскаром Уайльдом), – отвечает другу, проверяя на нем доводы из своей еще не завершенной книги «Защита педерастии»[580]. Между тем в тексте Гинзбург безымянного героя-собеседника вначале спрашивают, не пишет ли он сейчас роман. Все обсуждение однополого желания и однополых идентичностей происходит под предлогом ответа на вопрос, можно ли рассмотреть этот комплекс проблем в романе. Взял бы это как материал для своей прозы собеседник – мужчина, питающий особый интерес к этой теме? Он отвечает отрицательно. Эта тема – не только не «проблема», пригодная для романа, но «даже и не тема. То есть, может быть, это тема для гуманного романа о беспощадности общества. Ну, к таким романам я отношусь равнодушно. Потому, в частности, что беспощаднее общества здесь собственные закономерности. Что касается психологического романа… Если бы я писал психологический роман, я отвел бы эту тему. Подмененную, неверную тему особой любви, будто бы непохожей на все другие»[581].

Слово «отвел», которое употребляет собеседник, говоря о своем гипотетическом решении отвергнуть эту тему, несколько двусмысленно. Оно означает, в том числе, «1. Ведя, доставить куда-н… 2. Ведя, направить в сторону… 3. Изменить направление движения чего-н… О. взгляд, глаза (посмотреть в сторону). О. беду (перен.: отвратить, предотвратить). 4. Отклонить, отвергнуть. О. обвинение. О. Чью-н. кандидатуру»[582]. Оно намекает на какие-то усилия или уловки, к которым необходимо прибегнуть, чтобы не писать об этой «особой любви», либо дает понять, что эту любовь можно «отвести», не вполне ее отвергая. Как выясняется, в действительности Гинзбург планировала включить этот диалог о том, что не следует включать сюжеты о лесбийской любви, в сочинявшийся ею тогда «дневник по типу романа», где любовь, основанная на жизненном опыте самой Гинзбург, описывалась в виде гетеросексуальных отношений[583].

Если бы Гинзбург хотела написать «гуманный роман о беспощадности общества», она смогла бы найти обширный материал. Как писал современный социолог Игорь Кон, советское общество было крайне нетерпимо ко всему, что отличалось от общепринятого, а самой стигматизированной социальной группой в ряду тех, кто выделялся необычным поведением или инакомыслием, были гомосексуалы[584]. В начале ХХ века Гинзбург, которая тогда была подростком, недолгое время существовала в культурной среде, где к сексуальности относились сравнительно либерально: тогда в русской литературе и философии, благодаря таким фигурам, как Михаил Кузмин, Николай Клюев, Лидия Зиновьева-Аннибал, София Парнок и Василий Розанов, возникают темы гомосексуальности, даже вопреки тому, что вне определенных литературных кругов гомосексуальность по-прежнему считалась болезнью[585]. После большевистской революции началось то, что Саймон Карлинский называет «полным отступлением к сексуальным нравам буржуазии викторианской эпохи»[586]. Как утверждает Карлинский, после революции никто из литераторов, бывших открытыми геями или лесбиянками, так и не начал карьеру, которая позволяла бы публиковать свои произведения[587]. В декабре 1933 года был принят закон, квалифицировавший мужскую гомосексуальность как наказуемое преступление, за которое полагалось от трех до восьми лет исправительных работ строгого режима (кара, сопоставимая с наказанием за саботаж или шпионаж); закон оставался в силе весь советский период. Считалось, что неполных двадцати лет социализма оказалось достаточно, чтобы искоренить гомосексуальность: так уверял нарком юстиции Николай Крыленко, заявивший в 1936 году, что все оставшиеся гомосексуалы – это «остатки эксплуататорских классов»[588]. Законы, затруднившие расторжение брака и запретившие аборты, упрочили фактическое возвращение советского общества к «семейным ценностям».

Хотя женская гомосексуальность не ставилась вне закона открыто, лесбиянки могли ожидать «осмеяния, гонений, исключения из учебного заведения или увольнения с работы, угроз отобрать детей», сообщает Кон[589]. Общая завеса молчания вокруг однополой любви как таковой, сформировавшаяся к 30‐м годам ХХ века, была даже еще более непроницаемой, когда речь шла о любви между женщинами. Диана Бургин пишет: «Не только никто не писал и не говорил о лесбийской любви, но никто на нее даже не намекал на всем протяжении сталинской эпохи и позднее, вплоть до 80‐х годов ХХ века»[590].

Благодаря свидетельствам – материалам из архива Гинзбург – нам теперь известно, что в этой атмосфере молчания и репрессий Лидия Гинзбург все-таки писала – в стол – о лесбийской любви как в экспериментальных прозаических вещах середины 30‐х, так и в очерках времен Ленинградской блокады (1941–1944). Однако она писала о лесбийской любви, отрицая при этом важность тематики однополой любви для литературы или, как минимум, в литературных произведениях того рода, которые ей было интересно читать или писать.

«Разговор о любви» (первоначально названный «Из диалогов о любви», как мы и будем именовать его ниже) 30‐х годов предлагает несколько парадоксов. Во-первых, Гинзбург, по-видимому, вновь написала текст преимущественно ради того, чтобы отвергнуть его тему. Во-вторых, она выдумала персонажа – собеседника мужского пола, – чтобы он с авторитетных позиций дискутировал о лесбийской любви. Как нам понять прямоту этого высказывания в рамках косвенности, которую обеспечивают фикционализация, диалогическая форма и использование голоса Другого? Может быть, в этом случае Гинзбург претендует на принадлежность к тому, что представляется ей высшей мужской литературной традицией, и, может быть, тут эта традиция в некотором роде подрывается?

Связь между гендером, сексуальной ориентацией и грамматическим лицом

В «Из диалогов о любви» включены наблюдения и мнения, основанные на личном опыте – на тяжелых моментах из жизни Гинзбург в юности. Противовесом этого автобиографического аспекта служит ее метод обобщения, наиболее явно проявляющийся в том, что Гинзбург использует для этого героя грамматическую категорию мужского рода. Таким образом, Гинзбург бесповоротно лишает это «я» какой-либо женской идентичности и помещает говорящего в жанровое пространство сократического диалога. Она также дистанцирует свой текст от исповеди, остановив выбор на собеседнике, который уверяет, что изучил гомосексуальность путем дотошного сбора информации, а не на опыте чего-то, пережитого лично. («…Я всем этим интересовался специально. Собирал наблюдения», – говорит он.)

Это риторическое творение автора – рамочный собеседник, говорящий от первого лица, – существует в одном континууме с самыми обычными для Гинзбург автобиографическими «героями – заместителями автора». Она, не церемонясь, воздерживается от наделения своих альтер эго личными именами, которые стали бы бесспорной приметой художественного вымысла[591]. Вместо этого она населяет свои записи и повествования персонажами, которые носят квазиимена типа N. или Y. (обычно прописывая названия букв в виде целых слов – то есть «Эн», «Игрек») или «Оттер» (у Гинзбург это имя образовано от французских слов, означающих «другой» или «автор»), часто в сокращенной форме «От.» или «О.»[592]. Гинзбург использует для этих героев грамматическую категорию мужского рода, но их принадлежность к мужскому полу не маркируется какими-либо прочими отличительными признаками маскулинности. Предметы их любовного интереса, если таковые у них вообще есть, – исключительно особы женского пола. Вместе с тем черты характера, личностные особенности и интересы этих героев узнаваемо автобиографичны.

Во многих своих текстах Гинзбург часто стремится к еще более высокому уровню обобщения, заменяя «я» словом «человек» – существительным мужского рода, которое имеет гендерно-нейтральное значение. Поскольку слово «человек» требует местоимения мужского рода единственного числа, употребление соответствующих местоимений может служить самым гибким способом анализа обобщенного примера из собственной жизни. Таким образом, используя инициалы и местоимение «он», Гинзбург может убрать из текста свою (женскую) индивидуальность, не жертвуя поэтикой документальной прозы ради условностей художественной литературы[593]. В некоторых повествованиях она усиливает эту ориентированность на документальную литературу, вводя наряду со своими «О.» или «Эном» повествователя от первого лица (например, в «Записках блокадного человека»). Между тем роль этого «я» в повествовании минимальна, а о его половой принадлежности вообще умалчивается. Чтобы добиться такой неопределенности в текстах, написанных на языке, где большинство грамматических форм (в том числе формы глаголов в прошедшем времени) имеет грамматический признак рода, Гинзбург обходится грамматическими формами, не имеющими гендерной маркировки (такими, как глагольные формы в настоящем времени и диалоги во втором лице множественного числа). Словесная эквилибристика, необходимая для сокрытия гендерной принадлежности, иногда порождает неуклюжие конструкции, и это ярко свидетельствует о трудностях, с которыми сталкивается женщина-писатель при попытках войти в мейнстрим русской литературной традиции. В то же время решение Гинзбург показать свой опыт с обобщенной точки зрения героя, который предстает в качестве гетеросексуального мужчины, не позволяет ей прямо коснуться ущемленного положения женщин и лесбиянок в советском обществе.

В книге «Никогда не говорить „я“: сексуальность и грамматическое первое лицо у Колетт, Жида и Пруста» (Never Say I: Sexuality and the First Person in Colette, Gide, and Proust) Майкл Луси утверждает, что и литература, и сексуальность – «сферы, где употребление местоимений требует особого внимания»[594]. Он утверждает, что в эволюции французской прозы ХХ века главное место занимают желание авторов говорить об однополых отношениях и вопрос, следует ли говорить о них в первом лице[595]. Хотя история французской литературы заметно отличается от истории русской литературы в том, что касается трактовки тем эротики и сексуальности, Марсель Пруст – центральная фигура книги Луси – чрезвычайно важен для нашего разговора о гендере, сексуальности и жанре, тем более что цикл «В поисках утраченного времени» (увидевший свет частями, в 1913–1927 годах) сильно повлиял на подход самой Гинзбург к письму, особенно в 1930‐е годы.

Узнав, что его друг Андре Жид собирается написать трактат о гомосексуальности (а именно трактат «Коридон»), Пруст, по слухам, настоятельно рекомендовал Жиду: «Можно все сказать, если не говорить „я“»[596]. В первоначальный план романа самого Пруста, где тема однополой любви рассматривается как открыто, так и завуалированно, было включено рамочное повествование. Оно называлось «Жан Сантей» и должно было содержать историю (Сантея), рассказанную вымышленным автором (который обозначен одним инициалом – латинской буквой S). Жерар Женетт предположил, что Прусту приходилось преодолевать определенные препятствия, порожденные автобиографической традицией повествований в первом лице, чтобы «заслужить право говорить „я“ или, точнее, право предоставить говорить „я“ своему герою, который не совпадает полностью ни с ним самим, ни с кем-либо другим»[597]. Основываясь на этом аргументе, Луси добавляет, что невозможность говорить «я» чинила особые помехи французским писателям ХХ века, пытавшимся найти способ говорить об однополых сексуальных отношениях, который позволял бы им высказываться в защиту этих отношений и через призму этих отношений. В романе «В поисках утраченного времени» Пруст сконструировал безымянного повествователя (в одном пассаже именуемого «Марсель», что дразнит воображение читателя, но именование это – чисто условное), чтобы размыть границы между мемуарами и романом, а также чтобы претворить свое «я» в отвлеченный и вымышленный пример[598]. Эта метаморфоза признается триумфальным достижением вопреки (или даже благодаря) тому, что в романе есть трения и нестыковки между первым и третьим грамматическими лицами, а также между разными точками зрения – взглядом в ограниченной перспективе и взглядом с позиции всеведущего рассказчика[599].

Пруст затемняет различия между безымянным повествователем и автором, между художественной литературой и автобиографией, употребляя «я» с грамматическими формами мужского рода, что повсеместно отражено в языке его произведений. Более того, две большие любви повествователя – любовь к Жильберте и любовь к Альбертине – во многих отношениях имитируют и расширяют гетеросексуальные модели, принадлежащие к мейнстриму мировой литературы. У Гинзбург в «Из диалогов о любви» собеседник называет себя последователем Пруста – писателя, показавшего, «что любовь только одна, что отклоняющаяся любовь только увеличивает черты естественного чувства». Гинзбург пишет, что, хотя Пруст исследует социальные аспекты среды, в которой вращается барон де Шарлю, все же «социальный план не равен здесь эмоциональному – в нем любовь Шарлюса к Морелю ничем не отличается от любви Свана к Одетте, от любви рассказчика к Альбертине; к тому же переделанной из Альбера»[600].

Местоимения у Гинзбург – «он», относящееся грамматически к мужскому роду, и «я», почти не имеющее гендерной окраски, – подчеркнуто более абстрактны, чем прустовское «я», которое, однако, представлялось как «фигура, процесс, прием, нечто большее, чем субъективность»[601]. Но Гинзбург, даже открыв для себя прустовскую модель, не позаимствовала у Пруста эту риторическую фигуру «я», которая имитирует автобиографию или мемуары. Есть несколько возможных объяснений отказа Гинзбург от этой модели. Во-первых, женщинам (как признает Луси) особенно резко предъявлялись те огульные обвинения, которые адресовывались авторам, пишущим от первого лица, – обвинения в том, что этим авторам «не удается достичь творческой самостоятельности», а свой «объект репрезентации» они ставят на почетное место, выше, чем «способ репрезентации»[602]. Сложно вообразить, что Пруст, будь он женщиной, попытался бы создать абстрактный образец женского «je» («я» (фр.) и что ему это бы удалось. Во-вторых, если бы Гинзбург предпочла открыто писать о лесбийской любви таким образом, стремясь к абстрактности, это закрыло бы ей путь к публикациям в обозримом будущем и, возможно, создало бы риск для ее жизни (или, в любом случае, понизило бы ее и без того шаткий социальный статус). В-третьих, имитация автобиографии – неподходящая модель для постиндивидуалистической прозы Гинзбург с ее этикой и эстетикой самоотстранения.

При поиске новых форм, которые сделали бы возможным анализ личности постиндивидуалистического человека, одна из главных задач Гинзбург состояла в том, чтобы изобрести некий промежуточный (и до какой-то степени неопределенный) уровень «включенности автора», который был бы компромиссом между утаиванием и открытостью, а также между частным и общим, субъективностью и объективностью[603]. Эта промежуточность была фундаментально важна для изображения типичных, подвластных обобщению элементов ее опыта. Попытки Гинзбург были предопределены и затруднены ограничениями, которые она сама наложила на свою документальную прозу, – главным образом ее решением не создавать «вторую реальность» с выдуманными героями или повествователями, которые действовали бы в вымышленном мире. Эти устремления, особенно в сочетании с ее желанием писать об опыте любви, побудили Гинзбург создать такого альтер эго, который одновременно был бы «я» и «не-я».

Задача этой главы – высветить, как Гинзбург манипулирует риторикой вокруг грамматического лица, особенно когда эти манипуляции касаются вопросов гендера, сексуальной ориентации и репрезентации любви. Взаимосвязи риторической структуры с жанром чрезвычайно сложны и не могут рассматриваться исключительно на основании противопоставления первого и третьего грамматических лиц. Однако выбор голоса рассказчика – одна из центральных проблем в автобиографической или документальной прозе, да, собственно, и в повседневной самопрезентации человека. Исследование точки зрения наталкивает на новые вопросы, имеющие отношение к тону и нарративным эффектам, особенно там, где затрагиваются гендер и сексуальность[604]. Я выдвигаю аргумент, что выбором Гинзбург руководило ее отношение к культурной традиции, из которой она что-то черпала нестандартными способами – то есть одновременно адаптируя традицию и в какой-то мере ее подрывая. Как мы увидим ниже, проза Гинзбург подстраивается под выявленные автором паттерны, что позволяет выразить определенные специфические особенности однополой любви, одновременно стараясь сохранить неопределенный и всеобщий характер прозы. Важность гендера и сексуальности для того, какую риторику выбирает Гинзбург, – тема, заслуживающая более пристального внимания, тем паче что в большинстве текстов о ее творчестве ее неафишируемая сексуальная ориентация если и упоминается, то мельком, в скобках и в связи с другими аспектами ее маргинальной идентичности.

Чтобы понять, как Гинзбург разрешила нарративную дилемму – вопрос, как ей написать об однополой любви по-своему (не так, как Пруст, не так, как те дореволюционные русские писатели, которые сами были геями и лесбиянками), мы должны проанализировать некоторые из ее ранних текстов – 1920‐х и 1930‐х годов. В подростковом возрасте несколько ключевых текстов (Александра Блока, Отто Вейнингера и других) сформировали ее представления о психологии и репрезентации сексуальных и гендерных идентичностей, а также тональность ее отношения к любви. Некоторые элементы ее юношеских представлений сохранялись и позже (даже когда она обратилась к трудам других писателей – Шкловского, Олейникова, Хемингуэя и Пруста), хотя ранние дневники показывают ее попытки преодолеть наследие символистов, отличавшееся декадентским индивидуализмом, склонностью путать жизнь с искусством и апокалиптическим мистицизмом. (Речь об этом пойдет ниже.)

В 30‐е годы Гинзбург не пытается возвеличить свои муки неразделенной любви, а скорее старается связать их с чувством опустошенности, которое испытывали интеллектуалы ее поколения, и с более широкими дилеммами самореализации. Мы учитываем модели и метафоры Гинзбург, относящиеся к разным периодам, и сосредотачиваемся на преднамеренных и непреднамеренных эффектах от выбранной ею риторики, опираясь на три группы материалов, так никогда и не опубликованных автором: на дневники, которые она вела в юности, на ее первые прозаические произведения (1922–1923) и на фрагменты «Дома и мира» (30‐е годы), в том числе «О стадиях любви» и «Из диалогов о любви».

В этих текстах рассматриваются две любви, которые Гинзбург типологически определяет как «первую» и «вторую». Согласно ее теории, не предполагающей дифференциацию по сексуальной ориентации, «классическая первая любовь интеллектуального человека – великая, неразделенная, неосуществленная (она втайне не хочет осуществления)», а «вторая любовь – это та, на которой человек отыгрывается. Она непременно должна быть счастливой, взаимной, реализованной»[605]. Гинзбург подкрепляет свою теорию романом Пруста, где Жильберта – первая любовь героя, а Альбертина – вторая.

I. Первая любовь

Любовь во времена военного коммунизма (и нэпа)

«Первая любовь» расцвела в хаотичной обстановке периода, наступившего сразу после революции, когда в стране, которую раздирала война, формировались новое государство и новое общество. Годы военного коммунизма – с 1918 по 1921 год (вплоть до введения новой экономической политики (нэпа), которая принесла некоторое облегчение) – были отмечены массовыми лишениями и трудностями. То были времена, когда – говоря словами, позаимствованными Гинзбург из поэмы Маяковского «Хорошо» (1927), – мужчина стучался в дверь любимой женщины с букетом морковок («Не домой, не на суп, а к любимой в гости две морковинки несу за зеленый хвостик»). В псевдофикциональном описании первой любви, вышедшем из-под ее пера в конце 1930‐х годов, Гинзбург несколькими штрихами обрисовывает, как сказывались на людях суровые условия жизни: «Это была любовь эпохи военного коммунизма. Когда любовь можно было весить и мерять куском хлеба, полешком дров. Вокруг человека осталось немного вещей, самых необходимых. И когда жизненная необходимость встречалась с любовью, это выглядело очень торжественно»[606]. По-видимому, тут она имеет в виду, что обнищание повышало значимость как материальных вещей, которыми люди обменивались в «экономике любви», так и объекта страстной любви (человека, который находился рядом и был необходим).

В те времена люди голодали и вынужденно обходились без того, к чему раньше привыкли. По словам Гинзбург, эта атмосфера парадоксальным образом навеяла ее поколению настроение импровизации и беспечной легкости:

В годы военного коммунизма, когда положительные наследственные профессии оказались сугубо непрочными и частью неприменимыми, интеллигентская молодежь толпами шла в аккомпаниаторы, в актеры, в писатели, в журналисты, обращая в профессию домашние дарования и развлечения. Здесь была какая-то легкость и мгновенная применимость, что-то похожее на сумасшедший напор и переменчивость времени, что-то соответствующее зрелищу навсегда обвалившегося старого мира[607].

В промежутке между двумя попытками уехать из Одессы в Петроград, где она вначале намеревалась изучать естествознание, а затем литературу, Гинзбург участвовала в деятельности любительского театра, которым руководил ее старший брат. Труппа под названием «Крот» (аббревиатура от «Конфрерия Рыцарей Острого Театра») ставила в театральном зале, который располагался в подвале, сатирические миниатюры и пародии на оперы[608]. Гинзбург, будучи юной интеллектуалкой и девушкой спортивной, в основном выполняла обязанности рабочего сцены. Она написала пьесу в стиле немецкого романтизма: «Я дергала тогда занавес в полулюбительском театре. И когда там шла моя пьеса в стихах, в которой главную роль играл скелет, я тоже дергала занавес, – что, вероятно, единственный случай в истории мирового театра»[609].

Возможно, в ее флирте с театром есть оттенок того, что сама Гинзбург назвала бы «подчинением исторической закономерности». Как написала Катерина Кларк, в те годы театр переместился из маргинальных сфер и подвалов на передовой край революционной культуры. Более того, поскольку с исчезновением старого мира большинство индивидов было вынуждено выбрать себе новые роли, сама жизнь приобрела оттенок театральности. Такие энтузиасты, как Николай Евреинов, ведущий деятель петербургского/петроградского экспериментального театра, призывали к установлению «театрократии»[610]. А Гинзбург, как нам известно из ее дневников, провела 31 декабря 1920 года, канун Нового года, за чтением «Театра для себя» Евреинова (изданного в трех томах в 1915–1917 годах), где он ратует за театрализацию обыденной жизни[611].

С 1918 по 1923 год, в возрасте 16–21 года, Гинзбург вела дневники, занявшие несколько тетрадей (а в этот период Гинзбург именно ведет дневник, а не пишет записные книжки). Два самых объемистых «томика» (первый, на 225 страницах, охватывает период с августа 1920 года по сентябрь 1922-го, второй, на 138 страницах, – с сентября 1922-го по май 1923-го) относятся к периоду ее страстной влюбленности в Рину Зеленую (1901[?]–1991), молодую женщину, чья актерская карьера (позднее сложившаяся удачно) в то время только начиналась[612]. На закате жизни Гинзбург указала на особый статус этих дневников в пояснительной записке, которую составила одновременно с тем, как закрыла к этим дневникам доступ на десять лет со дня своей смерти (кстати, к такой мере она не прибегла в отношении какого-либо из других своих текстов). Тех, кто когда-нибудь – «чем позже, тем лучше» – ознакомится с содержимым этой папки, Гинзбург предупреждала, что решила сохранить эти материалы, руководствуясь только одним мотивом – свойственным ей «отвращением к истреблению человеческих документов»[613]. По-видимому, искушение уничтожить дневники возникало у Гинзбург из‐за их превалирующей тематики, а также из‐за психологического состояния их автора в то время: «безответное, отверженное чувство вовсе не вытекало из моего психического устройства». Это переживание отчаянной, неразделенной любви, заявляет Гинзбург, было в ее жизни неповторимым «и по силе, и по своей структуре». Полюбить так снова означало бы «оказаться на грани смешного»[614].

Лидия Гинзбург и Рина Зеленая познакомились в Одессе в конце 1919-го или начале 1920 года благодаря тому, что имели отношение к деятельности «Крота»[615]. Старший брат Гинзбург Виктор Типот (спустя недолгое время он стал весьма известным режиссером) писал и ставил одноактные пьесы; вторым основным драматургом была Вера Инбер (вскоре она сделалась официально признанной советской поэтессой); жена Типота Надежда Блюменфельд работала костюмером и гримером, а также занималась переводами. В Одессе, которой едва коснулся нэп, театр собирал костюмы с миру по нитке, выгребая одежду из гардеробов родни; поскольку бумага была в дефиците, юная Гинзбург писала пьесу на бланках накладных с фабрики дрожжей, связанной с фирмой ее родственников[616]. Зеленая недавно приехала из Москвы, в пути заболев сыпным тифом, и жила в полной нищете вместе с матерью и младшей сестрой (отец, армейский офицер, бросил семью)[617]. Как она сообщает в мемуарах «Разрозненные страницы» (1981), написанных беспечным тоном, ее жизнь начала меняться к лучшему только после знакомства с умными и относительно благополучными в материальном отношении людьми из театральных кругов, в том числе с братом и сестрой Гинзбург. Лидия Гинзбург – второстепенный персонаж «Разрозненных страниц». Зеленая описывает ее как «скромную и застенчивую» по контрасту со старшим братом, который фонтанировал кипучим остроумием, и отмечает комическую несообразность того, что неуклюжая девушка, выполнявшая обязанности «рабочего сцены», – «угловатая девочка, неловкая» – расцвела и превратилась в известного ученого, доктора филологических наук[618].

«Отношения» – в своем дневнике тех лет Гинзбург называет их «то чего не было» в противоположность «тому что было» («Дневник I», 204–205, 17 августа 1922 года) – состояли, видимо, в том, что Гинзбург старалась во всем услужить «Р.»: покупала ей грим для спектаклей, обеспечивала продовольствием ее и ее родных (и так о них заботилась, что практически поселилась в их квартире)[619]. В своем раннем дневнике Гинзбург никогда не указывает полное имя своей возлюбленной (собственно, она вообще редко приводит чьи-либо полные имена), вместо этого используя различные инициалы («Е.», «К.», «Р.», «xxx») или просто местоимение «Она»[620]. (Ниже, чтобы напомнить о факте репрезентации и приеме утаивания, я использую инициал «Р.», когда говорю о Рине Зеленой в том виде, в каком она представлена в дневниках Гинзбург.) Р. иногда обходится с Гинзбург «с нежностью» и позволяет всячески о себе заботиться, вместе с тем игнорируя очевидные эмоциональные основы этой заботы. Гинзбург пишет:

Много нужно было ума, чутья и какой-то свободы или широты и много эгоизма для того чтобы сделать то что она сделала – брать от меня все никогда ничего не прося, быть требовательной, ничего не требуя. ‹…› И при этом свести до минимума мое ощущение странного и недоуменного в моем положении. А ведь достаточно было одного отказа, одного вопроса, одного непонимающего или удивленного взгляда, чтобы сделать отношения невозможным, мою жизнь несносной («Дневник I», 219–220, 23 августа 1920 года).

Р. только рада, когда целый сонм мужчин оказывает ей услуги и дарит подарки. Но в восприятии Гинзбург как автора дневника Р. должна была обладать какой-то особой смесью эгоизма с отзывчивостью, чтобы принимать щедрые подарки от молодой женщины. Флирт Р. с другими заставляет Гинзбург терзаться ревностью, особенно когда Р. флиртует с «В.» (ее братом Виктором), который некоторое время живет вместе с Р. в Москве (в той же квартире, где и его жена) и даже выражает желание на ней жениться[621].

Ключевой фактор, по которому эти ранние дневники отличаются от текстов зрелого периода (кроме сосредоточенности на этой «первой любви» Гинзбург), – употребление первого лица единственного числа (женского рода) и доминирующий интерес к самоанализу. Молодой автор дневника употребляет именные местоимения первого лица и соответствующие притяжательные местоимения, не стараясь заменить их условными наименованиями. Эти формы прямого «я» гармонируют с уверенностью автора в том, что она лелеет в себе «большую и сложную душу» (развернутая цитата: «сознание присутствия во мне большой и сложной души» – «Дневник I», 146–147, 15 февраля 1922 года). Она пишет: «Существование мое не может быть мертвым куском жизни, оно должно быть мастерской души» («Дневник II», 40, 16 октября 1922 года). Одно из основных упражнений, которому предается Гинзбург, – фиксирование и анализ своих эмоциональных состояний, самое частое из которых – тоска. Она ценит эту тоску как примету подлинности и грандиозности своих страданий, а потому сожалеет, что тоска не непрерывна: «Мне досадно что мне не трудно притупить свою тоску людским обществом; это как-бы обесценивает ее в моих глазах; обесценивает драму, в которой я сейчас играю роль» («Дневник II», 32, 16 октября 1922 года).

Оглядываясь на прошлое в 1930 году, Гинзбург приписывала свою юношескую самопоглощенность – или, говоря ее словами, «глубинную психологию, надрывы, крайнюю автопсихологическую заинтересованность» – влиянию символизма и декадентства (о котором шла речь выше)[622]. Но вместе с тем ее самоанализ и саморазоблачение имели свои пределы. Например, автор дневника никогда не говорит прямо ни о своей сексуальной ориентации, ни о том, насколько хорошо или в каком смысле понимали эту ориентацию ее родственники и друзья. Однако она употребляет определенные выражения, выдающие самоуничижительный взгляд на свои личностные особенности, – пишет об «унизительных подробностях» («Дневник I», 56, 10 декабря 1920 года) и называет свою жизнь «до уродливости своеобразной». («Дневник II», 35, 16 октября 1922 года)[623]. В пассаже о трагичности своей любви она, по-видимому, обиняками намекает на сексуальную ориентацию:

Но любовь таких как я слишком бессмысленна, и горька для того чтобы ее можно было сметь назвать выходом. Это второй круг, который труднее первого, потому что его проходишь вне себя, тем самым, утверждая свое безумие, проходишь не один, а вдвоем, хотя бы второй был только присутствующим, тем самым принимая на себя стыд и научая себя бесстыдству («Дневник I», 217–218).

Неспособность претворить свои чувства в подлинные взаимоотношения «я – Другой» удручает всех, кто влюблен безнадежно. Упоминания о безумии, бессмысленности и позоре, а также словосочетание «таких как я» указывают на наличие некоего усугубляющего фактора – на то, что здесь есть фактор, который усугубляет проблему: эта конкретная любовь не смеет назвать себя.

Позднее Гинзбург описывала настроение своего поколения в 1917 году как подверженность хаосу: «В наших умах царила гигантская путаница. ‹…› Чего только не вмещали пятнадцатилетние головы – социализм и солипсизм, футуристы и проповедь Льва Толстого, Софья Перовская и „Радость, о Радость-Страданье / Боль неизведанных ран…“»[624]. И действительно, ее дневники (а это были именно дневники в собственном смысле слова) свидетельствуют, что в те годы у нее был широкий круг чтения на нескольких языках, вмещавший в себя самые разные книги в разных жанрах – от Евангелия и Пушкина до Кнута Гамсуна и Анатоля Франса. И все же любопытно, что в дневниках мало упоминаний о социализме, революции и футуризме. После того как Гинзбург, присоединившись к стотысячной зрительской аудитории, увидела торжества по случаю трехлетней годовщины революции – самое масштабное массовое представление всех времен «Взятие Зимнего дворца», поставленное Николаем Евреиновым (чьи работы она читала в том же году), – она отмечает, что ее присутствие на этом представлении-мистерии принесло пользу в том смысле, что кое-что стало ей понятнее, но не доставило ни малейшего удовольствия[625]. Слова «братство» и «единение» воспринимаются ею как чужие и неприятные, поскольку она подозревает, что другие люди, должно быть, такие же, как она, – одинокие и своеобразные («Дневник I», 59, 10 декабря 1920).

В возрасте с восемнадцати до двадцати лет Гинзбург, застрявшая на перепутье русского модернизма, находится во власти сил, которые тянут ее в самые разные стороны, покуда она ищет культурные ресурсы, которые помогут прояснить ее представления о себе и ее жизненную ситуацию. По-видимому, она приходит к осознанию фундаментального антагонизма между символизмом (или, если брать шире, романтизмом), с одной стороны, и реализмом или акмеизмом (эстетическим движением того времени, которое противостояло символизму) и, если брать шире, рационализмом, с другой стороны. Гинзбург упоминает о целом сонме русских и французских символистов (Федоре Сологубе, Шарле Бодлере и других) и рассуждает на такие характерные темы, как Апокалипсис и ницшеанская воля[626]. Она часто обращается к Блоку – особенно к его драмам и полуэпической поэме «Возмездие», которую она слышала в его собственном чтении[627]. Тем не менее она также читает и цитирует таких акмеистов, как Ахматова и Гумилев. Зимой 1920/21 года она посещает литературную студию Гумилева в Петрограде и дает ему на отзыв несколько своих ранних стихотворений, которые называет «довольно гумилевскими»[628].

В высказывании, отражающем это столкновение разнородных воззрений, Гинзбург употребляет один из ключевых для лексикона символизма терминов «жизнетворчество», чтобы описать свое антиромантическое стремление к нравственному совершенству и попытки приобрести здоровые и конструктивные привычки. Она пишет: «Быть-может глубочайшей задачей момента моего жизнетворчества является потребность стать на уровне среднего человека» («Дневник II», 9). Конфликт между выдумыванием себя на основе театрализации и изобретением себя на основе моральных норм (и нормальности) восходит к классическому противопоставлению Достоевского и Толстого:

Мне доступны и ослепительная Толстовская простота и его жесткая ироничность, но все это на неких вершинах моего духа, которыми я благоговейно люблю и понимаю Толстого, но в истерическом и фантастическом среднем уровне моей души я человек от Достоевского: я люблю схему, люблю пафос, игру понятиями, условную романтику слов, искусстную романтику отношений («Дневник II», 13)[629].

Через призму романов Достоевского Гинзбург рассматривает унизительные отношения и нервное напряжение в кругу основных действующих лиц своей жизни (то, что возникло между ней, Р., В. и женой В. Надеждой Блюменфельд). Тем временем, по примеру молодого Толстого, она вырабатывает в своем дневнике нормы поведения и кредо, которые должны приблизить к идеалу ее нравственную и интеллектуальную жизнь. Она чувствует фальшь романтических излияний – «от прекрасного один шаг до безвкусного», – а потому стремится избегать соответствующего лексикона, хотя он успокаивает ей нервы[630].

В ранних дневниках Лидии Гинзбург перед нами предстает человек, охваченный смятением, разрывающийся между двумя течениями, которые ее современники считали (идя по стопам Ницше) аполлоническим и дионисийским, человек, наиболее остро ощущающий соблазны символистской культуры в области любви и ее выражения. Мысля противоречиво, пребывая в состоянии романтического страдания, которое не оставляло ее весь период военного коммунизма и в начале нэпа, молодая Гинзбург находит себе набор культурных моделей, который предопределяет ее подход к сексуальности и любви и предлагает ей новое оправдание интереса к человеку.

Выбрать себе трагедию

В одной из записей 1960‐х годов, оглядываясь на прошлое, Гинзбург лаконично описывает отношение своего поколения к Фрейду, чьи труды она прочла подростком:

Сочинения Фрейда – это был справочник, в котором умудренные мыслью подростки 10‐х годов выбирали себе будущую трагедию. Клинические комплексы венских буржуа в сознании русского интеллигента (по Блоку, он тогда истекал еще клюквенным соком) волшебно преображались в идейные комплексы, в идеологию, например, принципиально неутоляемой жажды[631].

Здесь Гинзбург говорит об известной склонности русских интеллектуалов жить идеями (черта, роднящая их с героем Пруста). Труды Фрейда, оказывавшие мощное воздействие на умы, стали результатом его работы в качестве психоаналитика с пациентами из кругов венской буржуазии; после того как эти труды были «трансплантированы» в мир русской интеллигенции, они обрели ореол духовности, идейности и отвлеченности. Выбранные под влиянием Фрейда «трагедии» преображались благодаря произведениям таких символистов, как Александр Блок, объяснявший желание не физическими или половыми потребностями, а духовной жаждой, идеалом Вечной Женственности и тревогой за будущее России. Упоминая о «клюквенном соке» (из пьесы Блока «Балаганчик», к которой мы вернемся ниже), Гинзбург подразумевает и динамику театральности, которая таится за мытарствами интеллигента, и склонность путать искусство с жизнью, которая культивировалась символистами. Слово «тогда» – намек на неподдельные трагедии, которые обрушились на это поколение в последующие десятилетия.

Помимо Фрейда, подростки из поколения Гинзбург находили модели личных трагедий на страницах знаменитого учебника по сексопатологии, автором которого был Рихард Крафт-Эбинг. В «Из диалогов о любви» 1930‐х годов Гинзбург говорит об этом открытии в общих словах. Сначала собеседник отмечает, что осознание однополых предпочтений происходит в форме прозрения, часто лет в семнадцать-восемнадцать. Подавлять «странные» чувства или ощущения, которые давно уже замечаешь за собой, становится более невозможно: «Обнаруживается ‹…› нечто невозможное. Разорвалась завеса». Театральная метафора Гинзбург напоминает финальную сцену блоковского «Балаганчика» (когда задник рвется, а затем все декорации тоже «улетают»). Судя по дневнику Гинзбург и ее «Из диалогов о любви», следующим шагом этого подростка в мир «страшного» и «странного» могло быть посещение библиотеки, где он брал на дом книгу Крафт-Эбинга «Psychopathia Sexualis», которая впервые вышла на немецком языке в 1886 году, а вскоре была переведена на русский под названием «Половая психопатия» (и с 1887 по 1919 год много раз переиздавалась). Венский сексолог Крафт-Эбинг, упражняясь в таксономии, классифицирует формы гомосексуальности наряду с другими «извращениями полового инстинкта». Книга «Половая психопатия» была чрезвычайно популярна в России, вдохновляла диспуты, а также рассказы, публиковавшиеся в толстых журналах[632]. Как показал Евгений Берштейн, в те времена у читателей вызывал горячий интерес обширный корпус исповедальных писем, присланных Крафт-Эбингу «половыми психопатами» и включенных в его книгу[633].

Примечательно, что в юношеских дневниках Гинзбург не описывает, как обнаружила у себя девиантное половое влечение. Однако за два месяца до того, как ей исполнилось двадцать лет, она отмечает в дневнике, что два дня подряд занималась «усиленным чтением Крафта-Эбинга», которое – в сочетании с сигаретами и мигренью, от которой раскалывалась голова, – «создает довольно сумбурное состояние – все же моральное самочувствие не слишком скверно» («Дневник I», 140, 4 января 1922). В «Разговоре о любви» 1930‐х годов, подчеркнуто дистанцированном от автобиографии и исповеди, мужчина-собеседник рисует подробную и трагическую картину такого чтения. Он утверждает, что некоторые подростки засиживались по ночам, читая эту книгу с беспрецедентным интересом, пока глаза не краснели от напряжения: «Они читали эту толстую, довольно скучную книгу – с болью, со страстью, с каким-то ужасным восторгом перед зрелищем разверзающейся бездны. Так, как они читали эту книгу, – они уже никогда не будут читать – ни „Фауста“, ни Пруста, ни „Медного всадника“»[634].

Как и в своих рассуждениях о Фрейде, Гинзбург намекает, что к пониманию и формулированию своей идентичности, своей психологии человек приходит на основе уже существующих моделей. В ситуации, когда начисто отсутствовали и открыто существующее гомосексуальное сообщество, и ритуалы каминг-аута, подростки, чувствуя, что вопрос безотлагательный, искали рекомендаций в категорично-неодобрительном, клиническом и «скучном» описании гомосексуальности у Крафт-Эбинга. И в автобиографических «исповедях» – процитированных в его книге письмах – читатели находили подтверждение того, что существуют реально, или – если перифразировать слова Гинзбург – справочник по своей сексуальной трагедии.

Дневники Гинзбург не содержат никаких свидетельств о том, какие именно уроки она вынесла из чтения Фрейда и Крафт-Эбинга, или о том, как именно она адаптировала их теории, основываясь на личном опыте. Но диалог 1930‐х годов все же чуть больше приподнимает завесу над ее взглядами на гомосексуальность. В ее диалоге собеседник подражает сексологам, основывающим свои теории на разборе конкретных случаев и скрупулезных наблюдениях за другими людьми. «Он» говорит об «органических формах» гомосексуализма, которые «не поддаются ни лечению, ни воздействию», утверждает, что любовь – это социальный конструкт. Процесс усвоения норм жизни некой группы, говорит он, означает, что гетеросексуальная и гомосексуальная любовь – по сути, одна и та же любовь. В диалоге Гинзбург собеседник решительно возражает господствовавшей тогда теории (ее приверженцами были Крафт-Эбинг, Хэвлок Эллис и другие), согласно которой гомосексуальность – это болезнь:

Гомосексуальность, впрочем, и не болезнь. ‹…› Ее органические формы не поддаются ни лечению, ни воздействию. Давление извне, борьба изнутри приводят только к разрушительным неврозам. Болезнь и начинается с попыток выздоровления. Само по себе это не болезнь, – это устройство; почти всегда чисто психическое, поэтому допускающее амбивалентность[635].

Здесь Гинзбург как бы соглашается с Фрейдом (которого она, по-видимому, проштудировала), а именно с мыслью Фрейда о том, что для «превращения» гомосексуалов в гетеросексуалов (или наоборот) психоаналитическая терапия в основном неэффективна, кроме тех случаев, когда у пациента наличествует «явная (или хотя бы проблемная) бисексуальная конституция»[636]. Гибкость и сложноустроенность, которые сулит фрейдовское понятие «конституция», возможно находят отголоски в слове «устройство», которое Гинзбург употребляет в другом месте, чтобы дать определение человеческой личности[637]. Гинзбург как бы вторит и идее Фрейда о том, что невроз – это «негатив перверзий», а причина невроза – подавление в себе выбора объекта любви и воздержание от актов любви[638]. Соответствует идеям Фрейда и фраза Гинзбург об амбивалентности. В другом тексте Гинзбург пишет, что однополая любовь – не вопрос, требующий ответа, а скорее факт, не нуждающийся в каких-либо оправданиях[639].

В «Из диалогов о любви» открытие себя описывается как процесс поиска имени для «неназванного», для «невозможного». В годы юности Гинзбург в Европе было в ходу множество слов, обозначавших мужскую и женскую гомосексуальность[640]. В диалоге 1930‐х годов Гинзбург, что характерно, использует как ярлык для гомосексуальных людей обоих полов термин, в котором слышится что-то научное и таксономическое, – «инвертированные»[641]. Термины «сексуальная инверсия» (в литературе встречается также написание «инверзия») и «инверты» употреблялись Крафт-Эбингом, Фрейдом, Вейнингером и другими для описания «лиц, сексуальный объект которых не принадлежит к нормально соответствующему полу»[642]. Из‐за ограниченных представлений о гомосексуальности, имевших, по-видимому, хождение в ту эпоху в России, Гинзбург использует такие категории, как «активная инверсия» и «пассивная инверсия», означающие, как мы можем предположить (в случае женщин), желание, направленное на женщину, и желание быть желанной для женщины соответственно. Однако авторитетный собеседник-мужчина в тексте Гинзбург полагает: «…в женских гомосексуальных связях одна сторона, как правило, нормальна. ‹…› Женская пассивная инверсия почти что не существует». Гинзбург не уточняет, какие мотивы побуждают «нормальных» женщин любить «инвертированных» и учтено ли в ее понятии «нормальности» представление Фрейда о всеобщности бисексуальности. Итак, можно предположить, что в то время Гинзбург считала себя «активной инвертированной», а, например, «Р.» – «нормальной».

Если у Фрейда и Крафт-Эбинга юная Гинзбург нашла собственный язык и подтверждение того, что она реально существует, то, как следует из ее дневников и записей, идеи, более широко применимые к эстетике, она обнаружила в книге Отто Вейнингера «Пол и характер» (1903), которая, как и «Половая психопатия», широко читалась и обсуждалась в России. Книга Вейнингера оказала определяющее влияние на осмысление Гинзбург вопросов любви и гендера. 31 декабря 1920 года она впервые упоминает, что читает «Пол и характер», называя эту книгу «небезинтересной для меня» («Дневник I», 79a)[643]. Спустя два года (3 октября 1922 года), она начинает писать восьмистраничный экскурс, который начинается с критики «Пола и характера»[644] за чрезмерность, изобилие неуклюжих рассуждений и фанатизм. «Она [книга Вейнингера] мертва, она однодневка» в науке и логике, «но своей трагической правдивостью, свой страдальческой интимностью она жива; в ней есть неумирающий пафос страстный, жестокий и трогательный» («Дневник II», 19). Вопреки интуитивным предположениям, Гинзбург обнаруживает, что эта книга прежде всего для женщин: им она может послужить чем-то вроде «хлыста, который вбивает истину самопознания»: примечательны мазохистские и аскетические отношения между книгой и читателем – и источником, где содержится «концепция трагедии женственности»: «Каждый человек есть более или менее осознающий носитель личной трагедии, которая зачастую имеет свои корни в трагедии науки, класса, религии, корпорации, пола». «Ни одна женщина, которая строит себя» не должна игнорировать этот женоненавистнический трактат.

Вейнингер изображает «Женщину» (в его понимании, женщину чистого типа) как существо исключительно сексуальное, в то время как у «Мужчины» может быть что-то еще – талант, интеллект, гениальность или душа[645]. Он выдвигает гипотезу, что каждый человек, в сущности, бисексуален в том смысле, что в нем присутствуют, в той или иной пропорции, элементы мужского и женского начал. Идеально подобранной парой для романтических отношений были бы два человека, чьи составные элементы в совокупности равнялись бы «1М + 1Ж». Вейнингер, сторонник гендерной гибкости, утверждает, что женщины могли бы эмансипироваться, культивируя свою маскулинность (М). На его взгляд, самые одаренные женщины – самые маскулинные, а влечет их либо к женщинам, либо к весьма женоподобным мужчинам. Он пишет, что мужчины «создают» женщин как проекцию собственной сексуальности и чувства вины (следовательно, женоненавистничество – порождение ненависти к себе). Как и Толстой в «Крейцеровой сонате» (1889), но, по другим мотивам, Вейнингер указывает духовно-нравственный путь, который состоит в полном воздержании: женщинам следует отвергнуть половую жизнь, потому что она их порабощает, а мужчинам – отказаться от половой жизни, чтобы не использовать другого человека как средство достижения цели[646].

Вейнингер обнажил те перспективы эмансипации, которых не заметил Толстой. Эти перспективы выделяла для себя не только Гинзбург: как показала Джуди Гринуэй, в начале ХХ века многие борцы за свободу женщин и гомосексуалов находили опору в работах Вейнингера, невзирая на его нескрываемые женоненавистничество и антисемитизм[647]. Гинзбург явно одобряла то, что Вейнингер возвеличивал интеллектуальных женщин, которые чурались традиционных женских ролей и стереотипов. Она аплодировала ему за то, что он реабилитирует «презренную и осмеянную мужеподобную женщину», за то, что он вскрывает и разоблачает «мужской эгоизм в осмеянии этой женщины, и в культивировании специфической женственности, как источника наслаждения» («Дневник II», 20).

Возможно, подход Гинзбург к Вейнингеру был уникальным в том смысле, что Гинзбург поставила в центр внимания всеобщую трагедию женщин:

Данные для трагедии налицо: если в иных женщинах достаточно элементов М. для того чтобы ужаснуться собственной нереальности, то достаточно ли их для того, чтобы безропотно принять весь труд, самоотречение и аскетизм эмансипации не политической, а интеллектуально-морально-физической?

Потому что если «c’est un dur métier d’être belle femme» (belle я понимаю здесь не буквально в смысле красивой, а в смысле «настоящей» женщины), то быть мужчиной, все же еще более трудно, хотя менее унизительно («Дневник II», 20–21).

Трансгендерная идентичность – это «еще более трудно», чем то, о чем Бодлер сказал «быть красавицей – плохое ремесло»[648], или чем удел «настоящей женщины», как выразилась бы Гинзбург («Дневник II», 21). Чтобы принять своего внутреннего «М», необходима нравственная, физическая и умственная работа, а возможно, понадобится страдать и от чего-то отказываться на протяжении всей жизни. Вдобавок, если общество не воспринимает тебя в социальном отношении как «Мужчину», это сужает выбор жизненных путей и эмоциональных отдушин: в дневниках Гинзбург жалуется, что не может ради избавления от душевных мук завербоваться в военно-морской флот или уйти в запой[649]. Чтобы сделаться «М», требуется что-то вроде двойного отречения – отречения от аспектов или привилегий обоих полов.

Отталкиваясь от Вейнингера, в этом дневниковом экскурсе («Дневник II», 19–27) Гинзбург погружается в размышления о гендере и ставит вопрос конкретно: кому позволено занимать господствующее эстетическое положение?[650] В рассуждении, которое предвосхищает теории Лауры Малви и эволюцию феминистской кинокритики в 1970‐е годы[651], Гинзбург замечает, что мужчины – по крайней мере, в современном ей обществе и литературной культуре – монополизировали эстетический взгляд, между тем как женщинам принадлежит патент на красоту:

В то время как для мужчины в женщине все: тело, движения, голос, улыбка, походка является предметом эстетического любования, мужчина, по крайней мере современный вне-эстетичен. Это явление, по-моему, явственно отразимое в общечеловеческой литературе и общечеловеческой морали. Мужской фетишизм является эстетически оправданным, женский фетишизм невольно квалифицируется как извращения («Дневник II», 23).

Ниже двадцатилетняя Гинзбург заявляет, что, когда женщины фетишизируют мужскую красоту, их считают «узурпаторами»: «Для обычного сознания эстетический фетишизм женщины представляется чем-то неженственным, какой-то узурпацией непредназначенного ей удовольствия». Обладать глазом эстета или «я» эстета – значит, уже отойти от традиционной женской позиции, страдать «перверзией», даже если описываешь мужское тело. Эстетическая точка зрения и литературная традиция, замечает она, подают и репрезентируют женские тела как объекты желания. Отсюда лишь один маленький шаг до гипотезы Лауры Малви, что женщины-читательницы полностью свыкаются с транссексуальной (термин Малви) самоидентификацией[652].

В дневниках и ранней прозе Гинзбург стремится описывать собственные чувства, но не находит в литературе ни одной модели для описания этих чувств с точки зрения женщины: «Литература ‹…› вскрывает глубину, интенсивность, идеалистичность, драматичность мужских эротических переживаний и совершенную скудость и плоскость женских». Хотя мужская эстетическая позиция имеет эротическое происхождение, впоследствии она становится основной точкой зрения, с которой человек описывает мир. Однако уже в 1922 году Гинзбург осознает в этих текстах, что к ее эстетической наклонности – наклонности писать как бы с точки зрения мужчины – можно легко адаптировать литературную традицию и язык. В то время как Мишель Фуко и другие научили нас ценить ограничительную власть культурных паттернов, заложенных в языке и литературе, Лидия Гинзбург чувствует раскрепощающий потенциал способности предаваться художественному вымыслу и примерять на себя трансгендерные, транссексуальные авторские маски. Используя книгу «Пол и характер» как сырьевой материал, она вырабатывает новый взгляд на гендер и сексуальную идентичность и находит оправдание культивированию своих эстетических порывов. Хотя она критикует аргументацию Вейнингера, творческие интересы побуждают ее заимствовать и адаптировать его теории, чтобы описать однополое влечение у женщин.

В записи от 16 октября (спустя две недели после отзыва о Вейнингере) она описывает свои прежние отношения с «xxx» (Р.); в тот момент Гинзбург пыталась изолировать себя от Р., чтобы положить конец всей этой истории:

Если бы я знала тогда, как все пережитое сделается бесценным интеллектуальным багажем, опытным материалом для обобщений, источником эстетического Воспоминания; как оттуда потянутся нити, связующие меня с мировым творчеством, и импульсы моего личного творчества, тогда бы я не пыталась обворовывать самое себя, а думала бы о приумножении дорогих мгновений[653].

Радостное осознание того, что опыт неразделенной любви может дать ей литературный материал, сделаться фундаментом Воспоминания (с большой буквы!), стало для Гинзбург лишь недолгим приливом воодушевления, которое в итоге оказалось несовместимым с ее тягой к самоотстранению и нелюбовью к жанру мемуаров. И все же в ней не ослабевало стремление создать что-то ценное на основе своего «интеллектуального багажа», делать обобщения на собственном опыте и нащупать связь с мировым искусством. Решение Гинзбург выработать субъектную позицию мужчины означало, что она вошла в мейнстрим русской и мировой литературы. Мало того что в русском искусстве господствовала мужская эстетическая точка зрения, но и в среде, где вращалась Гинзбург, было широко распространено женоненавистничество в отношении писателей и поэтов женского пола. Как заметила Катриона Келли, теории Вейнингера стали питательной средой для «враждебной реакции постсимволистов на литературное творчество женщин, которая возымела далекоидущие последствия, после 1917 года достигнув апогея в творчестве представителей левого авангарда»[654].

«Балаганчик»: литературная модель трагической любви

«Балаганчик» Блока, наряду с «Полом и характером» Вейнингера, играет большую роль для представлений юной Гинзбург о любви и эстетике. В этой пьесе, которая балансирует на грани между трагедией и фарсом и открыто обнажает все свои литературные приемы, изображен центральный «любовный треугольник» между персонажами комедии дель арте: Пьеро, Арлекином и Коломбиной, которые запутались в тенетах отношений между собой, а также с персонажем, обозначенным как «автор», и с мистиками, образующими что-то вроде античного хора. Пьеро влюблен в свою невесту Коломбину и хочет бежать вместе с ней, но побегу вновь и вновь кто-нибудь или что-нибудь мешает: то его друг Арлекин, то «автор», то занавес, то мистики, которым представляется, что Коломбина – воплощение смерти и давно уже ожидаемое знамение апокалипсиса. Принято считать, что отношения в «треугольнике» отражают отношения Блока, Андрея Белого и жены Блока Любови Дмитриевны – замысловатую смесь духовных и земных влечений[655].

20 января 1921 года Гинзбург упоминает, что пишет статью о драмах Блока. Над этой статьей, где, по-видимому, рассматривался в основном «Балаганчик», она работает почти год, прежде чем внезапно открывает в этой пьесе смысл, важный для нее самой. 20 декабря 1921 года она загадочно намекает на свое новое понимание этого интимного смысла:

Поняла же я собственно что такое Пьеро, вернее кто, Пьеро. Это то слово которое я как-то не смела найти.

И главное это слово ключ ко многому. Оно объяснило мне это неверие в счастье, эту неспособность к счастью и неумение наступать, и желание всегда защищаться, быть обиженным для того чтобы бунтовалась гордость, быть нелюбимым для того чтобы мучила заброшенность («Дневник I», 138).

Хотя остается неясным, что именно открыла Гинзбург в подлинной идентичности Пьеро, один тот факт, что слово после «кто» как бы пропущено («то слово которое я как-то не смела найти»), наводит на мысль о чем-то, о чем нельзя упоминать. По оценке Дугласа Клейтона, в бледном и андрогинном Пьеро – типаже, пришедшем в русскую культуру через поэзию французских символистов и декадентов, были заметны «явные намеки на гомосексуальность»[656]. К этой интерпретации Пьеро, по-видимому, пришла Гинзбург. Возможно, она интерпретирует Пьеро как в некотором роде «инвертированного» либо просто как персонажа, слабого и бессильного в своей влюбленности в Коломбину, втайне желающего, чтобы его влечение к ней не воплощалось в какие-либо практические шаги[657]. Возможно, за фигурой Пьеро Гинзбург видела и саму себя.

Затем Гинзбург намекает, что у нее есть соперник, кто-то наподобие Арлекина. И размышляет об их с Пьеро сопернике:

Что если бы Арлекин мог устыдиться, почувствовать что он должен с обнаженной головой уступать Пьеро дорогу, ничего не сметь при нем. Но ведь тут не об Арлекине речь, а о том, что Пьеро «по известным причинам» не может быть Пьеро до конца… А может быть он внутренне от этого еще больше, еще безнадежнее («Дневник I», 139).

Что подразумевает Гинзбург под загадочными словами «не может быть Пьеро до конца» – то, что Пьеро не может в полной мере принять свою духовную натуру, отбросив земное влечение? Или нечто противоположное – то, что Пьеро не может быть «мужчиной», его неспособность осуществить влечение на практике, несостоятельность, подкрепляющую трагические стороны его натуры? Выражение «по известным причинам» эвфемистически намекает на некий сексуальный комплекс, что говорит в пользу второй интерпретации. Наложение блоковского треугольника на личную жизнь Гинзбург дает иные геометрические построения: некто («я» – «Пьеро, который не может быть Пьеро до конца») безнадежно жаждет (причем втайне желая, чтобы влечение осталось безответным) романтической любви со стороны женщины («Р.» – Коломбины) и страдает из‐за того, что у нее есть соперники мужского пола («В.» – Арлекин), которым легче подступиться к «Р.», и у которых больше возможностей для выражения чувств. Гинзбург заключает, что, открыв в этой пьесе личный смысл, стала больше уважать Блока. Теперь ей хочется, чтобы эти персонажи сопровождали ее всю жизнь: «Только теперь я люблю драмы Блока. Мне хочется принять образы Пьеро, Арлекина и Колумбины как Вечных Спутников» («Дневник I», 137–140).

В чтении Вейнингера и Блока Гинзбург находит основания для эстетизации трагедий, порожденных кардинальным несходством идеального и реального: дисбалансом влечений, невозможностью сексуальной самореализации, неутолимой жаждой. Она «импортирует» спутников из произведений Блока в свой воображаемый мир, накладывая их идентичности и комплексы на идентичности и комплексы реальных действующих лиц своей жизни. Так, позднее в дневниках она начинает называть «Р.» своей Коломбиной[658]. Тем временем она фетишизирует те черты внешности Р. – ее узкие ступни и изящные руки, а также ее перчатки, желтые чулки, меха и духи, – которые ассоциируются с другими образами из стихов Блока, например «Незнакомкой»[659]. Гинзбург обожает «женские» излишества и непрактичность Р. – ее вкусы избалованной любительницы роскоши, которые в тот период лишений следовало бы, по идее, сурово порицать («Дневник II», 57). Одновременно в ее описаниях «Р.» чувствуется влияние женоненавистничества Вейнингера – она воображает, как скажет своей любимой: «как настоящая женщина, Вы жестоки, лицемерны, забывчивы, и требовательны. И при этом Вы всегда правы – это Ваша привилегия» («Дневник II», 86, 5 января 1923 года).

Блоковская Коломбина в «Балаганчике» служит экраном, на который одновременно проецируются разнородные желания. При попытке развернуть метафору, пародирующую идеи символистов, Коломбина оказывается картонной фигурой. Гинзбург заимствует блоковскую метафору, упоминая о своих «картонных грехах» («Дневник II», 46, 23 октября 1922). Поскольку ее любовь к «Р.» была неразделенной и неосуществленной, даже ее грехи были химерой. В наброске к словесному портрету Зеленой (теперь именуемой «K.») от 1936 года Гинзбург дает ей определение «женщина, которую любят»; иначе говоря, Зеленая тоже экран для проекции желаний других людей[660].

«Балаганчик» был для юной Гинзбург убедительной моделью не только потому, что в центре пьесы стоит любовный треугольник, но и ввиду того, что в этой пьесе театральные условности выдвинуты на первый план и происходит сознательное смешение жизни с искусством. В дневниках Гинзбург описывает «драму, в которой я сейчас играю роль» («Дневник II», 32) и характеризует «Р.» как особу, которая даже вне сцены носит пышные театральные костюмы и находится в центре внимания (Там же, 56). Молодая Гинзбург часто изображает себя как актера и драматурга одновременно, выстраивая сцены, в которых действует продуманно, – причем, как правило, так и не достигает желанной цели. Когда она придумывает замысловатые уловки, чтобы привлечь внимание «Р.» и пробудить в ней симпатию, ее дневниковые записи отражают драму чувств во внутреннем мире автобиографического субъекта текста. Один из самых ярких эпизодов даже разыгрывается, ни больше ни меньше, в театральном фойе: «Р.» бессердечно отдает В. зажигалку, которую Гинзбург в тот день купила ей на Невском проспекте, потратив на это свое время и деньги. Вопреки всему этому, автор испытывает ликование – этакий момент в духе Достоевского: «Я испытала знакомый эстетический восторг перед великолепием ее небрежности» («Дневник II», 77, 31 декабря 1922 года).

Толстовская струнка в Гинзбург проявляется, когда она выражает обеспокоенность ирреальностью драм, созданных ею самой. Она пишет, что у нее нет реальной жизни, а есть только «иллюзия жизни через игру» (Там же, 80). Ощущение жизни как выдумки связано с «жизнетворчеством» символистов, «проекцией поэтической символики в жизнь». В своей книге «О лирике», в главе о Блоке, Гинзбург отмечает, что Блок боялся этого «смешения жизни с искусством», которое считал характернейшей чертой декадентства[661]. Жизнь Блока и Пьеро предостерегает, что воображаемые трагедии и картонные невесты могут довести до самых настоящих страданий[662].

Возможно, Гинзбург интуитивно чувствовала, что «Балаганчик», который отчасти является критическим выпадом против символистской философии и ее путаности, выражает ее обеспокоенность тем, что романтические излияния всегда балансируют «на грани смешного» (здесь мы вновь цитируем пояснительную записку для будущих читателей, приложенную Гинзбург к ее юношеским дневникам). На пути от молодости к зрелости Гинзбург все более критично относилась к символизму, а в 1940‐е годы даже обвинила его в полнейшей пошлости. Специфическое для русской культуры понятие «пошлость» Гинзбург определяла как «неправильное обращение с ценностью», то, что «вырывает их [ценности] из органической связи»[663].

Дневниковые записи Гинзбург о первой любви представляют собой одно из возможных наложений влечения на традиционную культурную модель – модель драмы, где смешались возвышенное, трагическое и нелепое. Обретение модели – пусть даже несовершенной – было радостью, утешением. Опираясь на чтение Вейнингера, она адаптировала к своей жизни «вечных спутников», интерпретируя через призму личного опыта пьесу Блока – короткую, символистскую, изобилующую амбивалентностями. Возможно, оглядываясь назад, она уличила себя в том, что подпала под влияние пошлости, так как не была «органически» связана с ценностями декадентства или стилем символистов – со всем тем, что само по себе было чуждо ценностям послереволюционной России.

Ранняя проза Гинзбург о любви: появляется главный герой-повествователь мужского пола

Выстроив рамочную структуру для понимания взаимосвязей между гендером, точкой зрения и трагедиями на почве любви, Гинзбург начала писать первые прозаические произведения (а также лирические стихи) о любви. Позаимствовав шкалу из книги Гинзбург «О психологической прозе»[664], можно сказать, что эти ранние прозаические отрывки сложнее по эстетической структурности, чем дневниковые записи о «Балаганчике», поскольку их структура требует, чтобы автор принимал больше решений, касающихся репрезентации и формы. В этой прозе Гинзбург начинает убирать из текста свой образ автора, применяя такие методы, как выстраивание нарративных рамок и создание своего альтер эго – персонажа мужского пола.

Первые прозаические произведения – группа из четырех маленьких зарисовок под заглавием «Из беспорядочных записок N. N.», написанных, вероятно, во второй половине 1922 года[665]. Эти тексты, написанные на отдельных листах бумаги, которые затем были вложены в «Дневник II», и впрямь беспорядочны, их хронологическая последовательность остается неясной. Зарисовки строятся не вокруг последовательного сюжета, а вокруг перемежающихся моментов надежды и отчаяния в отношениях повествователя-мужчины с его любимой. Описка в начале первой зарисовки выдает тот факт, что Гинзбург не привыкла иметь дело с героем-повествователем мужского пола: она ставит глагол в форму женского рода, а потом зачеркивает окончание: «Я знала» превращается в «Я знал» («Из беспорядочных записок N. N.», 1). В отличие от большинства своих преемников, главный герой наречен личным именем («Вася»), что выясняется самым простым, далеким от прустовских приемов образом – в сценах, когда к герою обращаются по имени другие персонажи.

Вася – не просто рамочный повествователь, а рамочный повествователь вдвойне: он отделен как от N. N. (чьими записками якобы является этот текст), так и от автора. Женетт пишет в связи с Прустом (который предполагал прибегнуть в своем романе к этому устаревшему приему), что такое решение свидетельствует «о некоторой робости по отношению к романному письму и об очевидной потребности „дистанцировать-ся“» – это наблюдение, по-видимому, применимо и к Гинзбург[666]. Она заключает каждый эпизод в кавычки (правда, не вполне последовательно), а три эпизода начинает с длинных эллипсисов; так создается впечатление, что Вася рассказывает свою историю некоему вымышленному N. N., который затем делает заметки на бумаге, что-то опуская, в произвольной последовательности. Поскольку N. N. не наделен голосом или характером, которые отличались бы от голоса или характера Васи, а то, как Вася рассказывает свою историю, не описывается, эта произвольная последовательность не выражает какую-либо психологическую мотивацию N. N., а лишь отражает безнадежную любовь Васи. Цель Васи – достичь «минуток счастья» – гармонирует с формой отрывка, а также со стратегией наслаждения «моментами», свойственной русскому символизму.

По-видимому, Вася – первый автобиографический герой мужского пола у Гинзбург: он говорит о себе, употребляя грамматические формы первого лица единственного числа мужского рода, но в остальном похож на «я» из дневников. Вася – продукт театральности дневниковых записей и самомоделирования Гинзбург по образцу Пьеро. Развитие драмы в жизни Васи похоже на историю любви в дневниках: он планирует, каким способом добиться симпатии, но часто терпит неудачу и выглядит слабохарактерным на фоне спонтанных слов и жестов своей возлюбленной.

В этих зарисовках, как и в более поздних текстах о любви, Гинзбург делает коммуникацию одной из центральных тем, исследуя пределы выражения внутреннего мира человека. Как показал Пруст, драма любви разворачивается подспудно, в актах коммуникации и интерпретации, когда герои приписывают высказыванию, за которым нет задней мысли, более глубокий смысл. Вася, герой текста Гинзбург, стремится анализировать каждое слово, каждый жест героини. Он строит семиотическую систему поцелуев и объятий, интерпретируя некоторые из их разновидностей как извинения и признания вины, а другие – как ничего не значащие действия. Свои собственные высказывания, какими бы клишированными они ни были, Вася наделяет тайным смыслом: «Тогда ее голос, это был уже наверное ее голос, позвал меня наверх. – Зачем? [спросил я] Это слово могло выражать очень многое, если бы только она захотела его понять»[667]. Голос повествователя в первом лице помогает уловить мучительное состояние Васи, обуянного желанием, и то, как ему трудно выразить свои чувства. Спустя много лет, с позиций историка литературы, Гинзбург будет анализировать диалоги Толстого, находя объяснение каждому словосочетанию и жесту[668].

В «Беспорядочных записках» Гинзбург уделяет особое внимание значению, которым наделено отсутствие жестов, – некой отрицательной семиотике, поучительно напоминающей нам, что человек может выражать любовь, даже когда на поверхностный взгляд она ни в чем не заметна. В сцене прощания с толпой провожающих на вокзале Вася интерпретирует то, что любимая обошлась с ним особенным образом, – «отсутствие поцелуя» («Из беспорядочных записок N. N.», 21) – как знак того, что она к нему неравнодушна. Такая романтическая поза героя – отвергнут и, следовательно, избран – была бы уместна и в период, когда Гинзбург экспериментировала с грамматическим первым лицом. Эта вымышленная сцена, по-видимому, служит компенсацией за менее романтический анализ такой ситуации в дневниках, где Гинзбург ужасается тому, что Р. в письмах к другим небрежно передает ей привет: у нее «не только не нашлось времени чтобы написать мне несколько слов, но даже не нашлось вр[емени], для того чтобы подумать о том чтобы совсем обо мне не писать» («Дневник I», 207).

В самой драматичной части «Из беспорядочных записок N. N.» описывается отъезд героини с вокзала. Пока его любимая прощается с другими, Вася, стоя поодаль, внимательно наблюдает. Его прощальный жест машинален и продиктован поведением героини: твердое рукопожатие на расстоянии вытянутой руки. Однако, после того как третий звонок возвещает, что поезд вот-вот отправится, Вася внезапно делает более интимный финальный жест:

Ни на кого не глядя, я притиснулся вплотную к окошку, так чтобы просунуть через него голову во внутрь купэ.

Не помню ее лица в ту минуту, ни того как выглядела ее рука, и как именно она лежала на обычной деревянной дощечке, заменяющей стол в вагонах, должно быть я ничего этого и не видел, но помню отчетливо знакомое ощущение нежного и как будто несколько холодного прикосновения этой руки к моим губам, и то что мой поцелуй был как никогда долог и выразителен.

Я как-то забылся в нем, когда неожиданно обрывая это медлительное и глубокое ощущение, возникло другое – легкое ощущение ее поцелуя на моих спутанных волосах. Такое легкое, что казалось оно донеслось издалека и тотчас же погасло.

Это была точка.

Вытаскивая голову из окошка я больно ударился о край и это совсем неожиданная физическая боль обрадовала меня.

У нее просили цветов. Она стала раздавать всем, от волнения плохо справляясь со всеми этими стеблями и колючками.

– Держите, Вася!

И я принял из ее рук пучок васильков. Пять темных васильков, не считая бутонов» («Из беспорядочных записок N. N.», 22–24).

В этот момент Вася пробуждается от оцепенения, переходя из состояния, когда человек видит, ничего не чувствуя, в состояние, когда человек чувствует, ничего не видя. Он отбрасывает застенчивость, дерзко просовывая голову в окно купе. Затем он прощается почти без слов, а единственную реплику произносит только героиня, раздавая друзьям цветы. Теперь становится ясен символический смысл имени героя – оно отсылает к «василькам». У поступка героя есть биографическая основа: в дневнике Гинзбург пишет, что сохранила «прощальные васильки», подаренные ей Р. при отъезде в Москву («Дневник I», 164). Нарекая своего героя Васей, она умножает силу жеста: Р. Зеленая, сама того не ведая, предопределила идентичность альтер эго Гинзбург.

Этот пассаж напоминает типичный для реалистической прозы трехмерный мир, зримый и осязаемый, без которого Гинзбург в своих позднейших текстах о любви станет обходиться. В других пассажах, где каждый поцелуй описывается с затейливой детальностью, мы видим, что сотворение вымышленного мира с помощью образа Васи, по-видимому, раскрепостило автора, позволив описывать тонкие физические нюансы любви, которых нет в других текстах Гинзбург. Но вместе с тем повествователь, который ведет рассказ в первом лице, отличается от более поздних героев – таких, как Оттер и Эн, – тем, что ценит момент самозабвения и отсутствия анализа. Поцелуй героини эфемерен и тем самым одухотворяет и утешает, служа примером Вечной Женственности. Переживания Васи скорее тягостны, но Ее поцелуй исцеляет его от физической боли в голове, вызванной ушибом, снимает порожденное моментом чувство неловкости.

В «Беспорядочных записках», где нарратором служит Вася, Гинзбург, по-видимому, поддается соблазну романтических излияний, оказывающих паллиативный эффект. Решение прибегнуть к фикционализации дает автору свободу, чтобы заняться «приумножением дорогих мгновений»; это созвучно ее интерпретации Вейнингера. Гинзбург опасалась романтической высокопарности (как она замечала, «от прекрасного один шаг до безвкусного»), и чувство дискомфорта, которое внушала ей высокопарность, дало дополнительный резон внести в сцену что-то комичное: то, как Вася в состоянии экстаза ударяется головой о раму вагонного окна. В целом, однако, Вася приемлет свою индивидуальность и даже свое состояние отвергнутого возлюбленного.

Во втором полуфикциональном тексте Гинзбург экспериментирует с формой диалога, которая впоследствии, в зрелый период, станет основной формой ее прозы о любви. В этом тексте содержится ночной разговор, который состоялся 1 февраля 1923 года, а на следующее утро был записан Гинзбург начерно прямо в дневнике. Во вступлении к диалогу она пишет: «Я передам квинт-эссенцию этой беседы, такой дорогой для меня, с того момента, как она становится важной. Если в передаче будет момент выборки и стилизации, то я сознательно иду на это» («Дневник II», 103)[669]. Таким образом, фикционализация осуществляется не путем придумывания героя-мужчины, а путем выборки – то есть отбора и пропуска, шагов, которые характерны скорее для документальной прозы.

Здесь, вразрез со своим обычным образом действий, Гинзбург ничем не маскирует однополое желание. Хотя герои обращаются друг к другу на Вы (это местоимение множественного числа гендерно-нейтрально, что дает возможность скрывать грамматическими средствами пол действующих лиц), автор раскрывает и подчеркивает принадлежность персонажей к женскому полу, придав диалогу форму пьесы с двумя действующими лицами, обозначенными как «я» и «Она» (автор раскрывает половую принадлежность персонажей и другими средствами: наличие глаголов в форме первого лица прошедшего времени и обсуждение того, как изменилась бы ситуация, будь автор мужчиной). Использование форм первого лица единственного числа в столь личном и интимном тексте обеспечивает непосредственную включенность автора в произведение. Между тем важно, что автор не упоминает имени Рины, а «Она» произносит прилагательное, образованное от фамилии Гинзбург: «Вот это и есть самая ваша гадость, самая мерзость ваша Гинзбурговская».

Спустя долгое время – судя по почерку, с интервалами в несколько десятилетий, в 1960‐е, а затем в 1980‐е годы – Гинзбург переделывала этот диалог, возможно с расчетом на публикацию. Она внесла несколько мелких поправок и добавила название «Разговор [ночной]. Для повести о нервных людях»[670]. Эту более обширную «повесть» она, вероятно, так и не написала (если учесть ее эстетику, то Гинзбург, вероятнее всего, задумывала ее как в некотором роде фрагмент, вне зависимости от того, должен ли был он существовать отдельно или рядом с другими подобными фрагментами), но поправки изменили ориентированность текста, уводя его от автобиографичности, и придали ему исторический характер, обозначив, что он относится ко временам нэпа, когда словосочетание «нервные люди» было модным выражением[671]. Важнейшая поправка состояла в том, что Гинзбург вычеркнула личные местоимения «я» и «она» перед каждым высказыванием (а также прилагательное «Гинзбурговская»), путем чего повысила степень абстрактности и анонимности действующих лиц и сделала менее демонстративной их принадлежность к женскому полу.

В дневниках этот ночной диалог – кульминация сюжета о любви. Коммуникация внезапно поднимается на новый уровень – воспаряет над приглушенными сигналами, сентенциями, неудачными попытками пообщаться, чтобы сделаться честным, открытым диалогом. Приступая к записи этого разговора на бумаге, автор отмечает у себя прилив счастья, порожденный, возможно, бахтинским потенциалом диалога, который возникает из непредсказуемости другого живого человека – человека, способного на любовь и прощение в большей мере, чем версия этого же человека, существующая в наших мыслях. Коломбина оживает и демонстрирует, что она не просто «картонная».

Человек («Коломбина»), оживающий перед нами теперь, дает много разных поводов для того, чтобы героя охватило чувство облегчения и счастья. Во-первых, «Она» производит впечатление остроумного, умного и участливого человека, и это успокаивает собеседницу: становится ясно, что автор не обесценивает себя обожанием женщины, не заслуживающей обожания. Во-вторых, «Она» потакает мечтам автора о принадлежности к семье и отчасти признает эксцентричность автора нормой, считая ее ровней Виктора, даже когда называет брата и сестру отвратительными и мерзкими. В-третьих, «Она» признает писательский потенциал «я» этого текста, советуя автору беречь себя, потому что «Вы беспредельно много можете». В-четвертых, «Она» ведет себя по-матерински, приглашая «я» положить голову на меховой жакет, лежащий у Нее на коленях, физически ласкает и утешает ее. Наконец, «я» может добиться от «Нее» этих подарков не ценой самоуничижения и упорства, а осмелившись поговорить о целом спектре своих чувств, от страха до признательности. В следующей записи в дневнике, от 3 февраля, Гинзбург размышляет: «особенно поразительно, что я вдруг рассказала ей о себе с простотой и доверчивостью, почти с бескорыстием, потому что я так привыкла к дурному и жестокому, что в ту минуту не ждала уже для себя пощады» («Дневник II», 116).

Кульминационный момент диалога включает в себя признание в однополом влечении, сделать которое «я» прежде не решалась. Отношения остаются все такими же трагичными.

Она – Да, одиночество самое ужасное.

Я – Как раз это мне все равно. Мне никто не нужен. То-есть не никто… Не знаю можно ли называть вещи их именами.

Она – Нет, пожалуйста, не надо.

Я – В сущности, я не хотела сказать ничего страшного.

Она – Я знаю что вы хотели сказать. Вы хотели сказать, что вам не нужен никто, кроме меня. Так, пожалуйста, не говорите.

Я – Вы же сами это сказали. Как Вы неосторожны…

Здесь точная последовательность разговора теряется. Нижеследующее суть его фрагменты, по возможности в порядке[672].

В этом тексте запретный дискурс гомосексуального желания и непризнанные основания отношений, длившихся полтора года, порождают примечательный пафос высказываний. Значимость этого «неосторожного» акта возрастает, поскольку эти слова произносятся и признаются «Ею»: именно «Она» запрещает говорить на эту тему («Нет, пожалуйста, не надо») и немедленно нарушает свой запрет («вам не нужен никто, кроме меня»). Стремление «я» чистосердечно высказаться о своем влечении осуществляется на практике неожиданным и самым сладостным образом – через слова любимой («вам не нужен никто, кроме меня»), наделенные более осязаемой реальностью. Эмоциональная интенсивность этого момента словно бы отнимает у автора/субъекта способность достоверно записать следующую часть разговора («точная последовательность разговора теряется…»).

В то время как Вася («Из беспорядочных записок N. N.») предлагал модель интерпретации жестов и их отсутствия, этот диалог и в дневниковом варианте, и в более позднем варианте «Разговор (ночной). Для повести о нервных людях» демонстрирует, какая мощная сила заложена в высказывании. Гинзбург придавала словесному выражению огромное значение: несколькими годами позднее (после первого варианта в дневнике) она написала, что невербализованные вещи для нее не существуют[673]. Такой взгляд помогает объяснить ее интерес к запретам и барьерам, а также к теме того, что может быть высказано лицом к лицу с другим. Во время Ленинградской блокады Гинзбург в безличной форме, но с вдохновляющей лапидарностью описала могущественную силу разговора: «Разговор – исполнение желаний. В разговоре за чашкой чая или бокалом вина берутся неприступные барьеры, достигаются цели, которые в мире поступков стоят многих лет, неудач и усилий»[674].

В ранней прозе Гинзбург опробует два эстетических модуса, исследуя неудачи и периодические прорывы к успеху в коммуникации. В «Из беспорядочных записок N. N.» (1922) вымышленный герой мужского пола (Вася) служит повествователем и фокализатором, описывая сцены вербальной и невербальной коммуникации на физическом и психологическом уровне (с точки зрения самого героя). В ночном разговоре, записанном в дневнике в 1923 году, Гинзбург выстраивает диалог двух женщин, одна из которых идентифицирована как «я». Она отказывается от сознательной фикционализации посредством мужского гендера, предпочитая документальную эстетику отбора и пропуска. В первом тексте явно присутствует влияние Блока и позднего символизма: в том, как автор употребляет формы первого лица, и в безудержных эмоциях ее автобиографического героя. Но когда во второй вещи Коломбина оживает, реальность, обогащенная словом, оказывается (хотя бы ненадолго) более притягательной, чем иллюзия. Элементы этих экспериментов проникнут и в более позднюю художественную прозу, которая, однако, значительно отличается от этих юношеских проб пера.

II. Самореализация и вторая любовь

Следующее (после текстов 1921–1923 годов) наиболее яркое созвездие текстов Гинзбург о любви написано в 1930‐е годы. К этой теме она вернулась, уже обогащенная опытом, который дали ей примерно семь лет в стенах Института истории искусств, предопределившие ее жизненный путь писателя и историка литературы.

Свой переезд в Петроград в 1922 году на учебу в Институт истории искусств, где ее учителями стали Юрий Тынянов, Борис Эйхенбаум, Виктор Шкловский и другие, Гинзбург характеризовала как переход к истории от «доисторического» провинциального существования[675]. В бытность младоформалистом она ощутила «пафос нежданно обретенной социальной применимости»[676], пройдя через «вторую социализацию» после той, которая происходит в детстве[677]. Приобщение к кипучей культурной жизни северной столицы подготовило почву для того, чтобы Гинзбург отбросила декадентскую эстетику и трагическую позу романтического страдальца, в плену которых была, пока жила в провинции. Впоследствии она вспоминала, что весенний день 1923 года, когда Тынянов похвалил ее первый доклад, мигом избавил ее от унизительной одержимости неразделенной любовью (к Р. Зеленой)[678]. Новая карьера litterateur сулила ей сферу самореализации, полностью обособленную от разочаровавшей ее сферы романтических отношений. У Гинзбург было ощущение, что она получила в подарок собственный «мир, чтобы владеть и править»[679]. Записные книжки 1925–1928 годов – хроника «группового романа с метрами»[680]; эротическая любовь становится второстепенной темой, источником случайных афоризмов или анекдотов.

В 30‐е годы Гинзбург изображает и анализирует любовную связь (неизвестно, кто в биографии Гинзбург был реальным прообразом этой героини), построенную на идее, которая диаметрально противоположна идее первой любви: «вторая любовь» должна быть «счастливой, взаимной, реализованной»[681]. Эти тексты о любви не содержат никаких дневниковых записей или стихов. В обрывочных записях, полуфикционализированных эссе и повествованиях Гинзбург выдвигает на первый план не изоляцию и уникальность, а скорее мытарства всего своего поколения и всеобщие законы любви. Ее альтер эго остается неудачником в эротической сфере, но утрачивает трагический ореол Пьеро. Стремление достичь эмоциональной удовлетворенности терпит неудачу, в то время как новый герой Гинзбург, прибегая к компенсационным мерам, теперь мыслит себе любовь как сферу самореализации. И Гинзбург последовательно описывает опыт любви в третьем лице, со все более деиндивидуализированной точки зрения героя мужского пола.

Импотенция формалиста

Автобиографические герои мужского пола 1930‐х (и 1940‐х) годов у Гинзбург – люди неопытные по части секса и подверженные неудачам в эротической жизни. Наиболее четко мы видим это в эссе 1933–1934 годов «Стадии любви», где описаны четыре конкретных случая из жизни некоего «А.», подлежащие исследованию, – все это неудачные любовные связи. За первым случаем – основанным на опыте неразделенной любви Гинзбург к Зеленой – в эссе следуют аналитические исследования двух любовных историй (второй и третий случаи), в которых вовсе нет элементов физической любви. Четвертый случай – «вторая любовь». Возраст альтер эго, А., совпадает с возрастом Гинзбург на тот момент: герою тридцать один год, на его представления о себе повлияла ослабленная самооценка: «У А. в прошлом – ряд эротических крушений. Полная нереализованность. Сознание своей сексуальной ущербности, психической импотенции. Отсюда ощущение: ненастоящий, невзрослый человек. Стремление преодолеть эти ощущения и расправить самолюбие». В понимании А. отношения с Б., его любовницей, держатся на том, что это должна быть взаимная, исключающая другие отношения, физическая любовь, поскольку только такая любовь позволит ему преодолеть психологические травмы, нанесенные импотенцией и невзрослостью. Но в конце концов именно по этой причине отношения терпят неудачу: «Любовь здесь была явлением вторичным и производным по отношению к инстинкту реализации. Не объект породил желание, но желание породило объект». На самом деле А. хочет не наслаждения и не счастья, а самореализации в качестве зрелого человека[682].

В этот период разочарованная Гинзбург часто считает себя неудачником в творчестве, «импотентом» (употребляя в записных книжках слово, которое относится к мужчинам, а также имеет обобщенное значение, но не слово «бесплодная», которое маркировано как термин, относящийся к женщинам). В 1933 году она замечает, что такие прозаики, как Толстой, Флобер и Диккенс, ощущали «настоятельную потребность творить миры», в то время как авторы записных книжек и промежуточной прозы – «импотенты»[683]. Свое желание написать роман она описывает как неприятие этого стигматизированного статуса: «Записные книжки и проч. – литература импотентов. Следовательно – мне невозможно жить, не пиша роман»[684]. Только написание романа стало бы для нее актом, соизмеримым с половым размножением: мотивацией для написания романа здесь, как и для «второй любви», становится желание достичь зрелости и продемонстрировать свою силу.

Сталкиваясь с нараставшей нетерпимостью советского общества, Гинзбург осмысляла свою судьбу в профессии как ученого и свою судьбу в личной жизни как лесбиянки, оперируя всеобъемлющими тропами импотенции и формализма. Оба тропа связаны с ее главным интересом – интересом к самореализации. В 1931 году Гинзбург сравнила трагедию в своей профессиональной деятельности с несчастной любовью: «Взамен несчастной любви предшественников нам придумана мука несчастной профессии. Тяжесть бесплодной творческой воли. Черная тень от нерожденных вещей»[685]. Чтобы понять это историческое обобщение, мы должны разобраться, по какой траектории шла ее профессиональная карьера в государстве, которое становилось все более репрессивным по характеру, а также выяснить, почему формализм как научное течение стал ассоциироваться у людей с ощущением импотенции и дилеммами сексуальности.

Революция открыла путь для радикальных перемен в культуре и дополнительно поощрила разрыв Гинзбург с декадентскими настроениями. Либерализм и относительно снисходительное отношение к нетрадиционным моделям образа жизни и сексуальной ориентации меньшинств отошли в прошлое. По мнению Гинзбург, отошла в прошлое и вся культура любви, поскольку для нее требовалось, чтобы у людей имелось свободное время[686]. Образцовый гражданин – новый советский человек – был силен, здоров и подобен машине, способен брать верх над иррациональными началами, слабостями и болезнями. Как отмечают исследователи, эта эстетика вдохновляла таких писателей, как Михаил Зощенко, на старания очистить себя, избавиться от фобий и болезней[687]. В августе 1930 года Гинзбург замечает, говоря о своем новообретенном уважении к нормальности: «Любопытно, что для теперешней „системы меня“ настолько же важно понятие нормального, насколько для ранних предпосылок был важен вывих и выверт»[688].

Гинзбург находила, что этот разворот культуры к консерватизму имеет не только минусы, но и плюсы. Она писала, что находит очень удачным то, что теперь история восстает против «структуры человека с глубокой душой и крайне автопсихологичного» – то есть против человека с теми свойствами, которые она культивировала в себе с четырнадцати до двадцати лет[689]. Вместе с тем в начале 1929 года она отметила, что общественные нормы превратились в грубые, механизированные правила. И к 1929–1930 годам она и ее окружение испытали на собственном опыте, что такое утрата профессии и сопутствующее этому ощущение изоляции и ненужности. Чтобы публиковаться в качестве научных работников, люди были вынуждены перенимать марксистско-социологические методы. Чтобы писать художественную или даже документальную прозу, приходилось применять исключительно метод социалистического реализма и воспевать достижения государства. Но Гинзбург и ее друзья были слишком «сдвинутыми», чтобы находить «выполнение нормы» радостным или плодотворным, они полагали, что «только в уклонениях» могут «сохранить свою человечность»[690].

В 1933 году, после того как социалистический реализм сделался официальной доктриной, Гинзбург описывает судьбу интеллектуалов своего поколения как трагедию, заключенную в одном-единственном вопросе: возможно ли действовать, сообразуясь с «путем Октябрьской революции», в то время как вне этого пути действовать невозможно? Соблазн стать сторонниками «нового режима» возникал у многих писателей; это устремление лапидарно выразил Борис Пастернак в стихотворении 1931 года «Столетье с лишним – не вчера»[691]. В его строках «Труда со всеми сообща / И заодно с правопорядком», которые часто цитировала Гинзбург, выражено томительное желание интеллигенции влиться в трудовые массы. На тот момент формализм уже стал тем путем, который история забросила, и если Гинзбург все еще тесно связывала себя с формализмом (и действительно, так и было), то она определенно не была «заодно с правопорядком». Ей не дает покоя классическая мечта интеллигента, которую столь обостренно чуял в себе и пропагандировал Герцен, – мечта сделаться «человеком действия».

Сексуальность фигурирует самым непростым образом в размышлениях Гинзбург о путях, которыми идут интеллектуалы во взаимоотношениях с господствующим социальным строем. Например, пытаясь выявить качество, которое давало малочисленному меньшинству силы на сопротивление компромиссам в творчестве, Гинзбург приходит к выводу, что это качество – «талант» или «способности». В ее понимании это почти биологические свойства[692]. Как видно по одной записи, она беспечно обсуждала с близким другом Борисом Бухштабом теорию Фрейда, согласно которой «талантливость происходит от сочетания сексуальных уклонений с работоспособностью»[693]. В эссе от 1934 года, формулируя классификацию шести основных типов личности, Гинзбург характеризует сексуальные отклонения как обычное свойство людей интеллектуального типа: «Интеллектуализм, вероятно, чаще всего результат социальной неприменимости и безответственности в сочетании с некоторыми сексуальными дефектами; с такими свойствами, которые отклоняют человека от прямых сексуальных целей»[694]. Она называет Марселя Пруста и героя его романов интеллектуалами par excellence, поскольку они развивают мысль ради самой мысли, не пытаясь проповедовать какую-либо «идею»: это «идейные люди» или «идеологические люди». Себя Гинзбург классифицирует как смесь двух типов – «интеллектуального» и «активного». Люди второго из этих типов – деятели, строители, писатели, движимые «волей к действию»[695]. Интеллектуалы наслаждаются «самовитой мыслью» (термин, отсылающий к «самовитому слову» футуристов и позициям независимости и антиутилитаризма, на которых стояли формалисты).

В «Из диалогов о любви» Гинзбург прямо связывает формализм и сексуальность: в этом тексте говорящий утверждает: «Инвертированные могут спокойно существовать, ‹…› если они формалисты в любви, верящие реальности мгновенья, отделяющие средства от целей (в искусстве формализм – это ведь тоже эмансипация средств)»[696]. Можно обосновать морализаторскую интерпретацию этого высказывания (согласно которой под средствами подразумевается сексуальное наслаждение, а под целями – биологическое размножение и «польза для общества»)[697]. Совет, гласящий, что «формализм [в отличие от символизма] в любви» может гарантировать спокойную жизнь, указывает на важную дилемму. Гинзбург не принимала «самовитости» – склонности жить сегодняшним днем, аполитично и асоциально – и подвергала суровейшей критике гедонистов и персонажей, которым не удавалось жить «связной» жизнью. Она стремилась преодолеть обрывочность жизни, практикуя самоотстранение и создавая связную автоконцепцию, которой затем могла бы дать моральную оценку. Тексты Гинзбург как то, что она дает обществу, и как метод рассмотреть себя в качестве Другого – уже сами по себе попытка преодолеть самовитость, солипсизм и имманентность постиндивидуалистического человека. Как ни парадоксально, бессвязность – основной упрек, который Гинзбург предъявляет в контексте любви и символизму, и формализму: символисты отбирали ценности, вырванные из их органичного контекста, и повышали их значимость через мистицизм, а (ранние) формалисты пытались оторвать произведение от его общественно-исторического контекста.

Таким образом, и формализм, и гомосексуальность ассоциируются у Гинзбург с бездействием и импотенцией. И первое, и второе усиливают в ней ощущение, что ей еще далеко до того, чтобы сделаться идеальным «героем своего времени». Преодоление этой дистанции становится одной из ее творческих целей:

Впрочем, я очень далека от того, чтобы быть вполне социальным и вообще благополучным современником. Мои психические предпосылки таковы, что, по понятным причинам, они в общем делают меня человеком бездействия. Но только первичные психические свойства, из организующих принципов, какими они могли бы быть при др<угих> обстоятельствах, становятся дезорганизующими остатками. (Напр<имер> то, что в другую более личную и более декадентскую эпоху могло бы оказаться доминантом моего существования и моего сознания, сейчас более или менее задвинуто в глубины психики.)

Таким остатком у меня, как у человека бездействия, служит, например, юмор. ‹…›

Я различаю в себе «первичные» психические свойства от «вторичных» (то есть в большей степени обусловленных социально) главным образом потому, что они в большей степени мешают мне стать действительным современником своего времени.

Проблема социального и исторически обусловленного, как оно накладывается на лично (наследственно) заданное, – и должна стать ближайшим предметом исследования для романа, уж не знаю – социального или психологического, словом для того романа, который очень нужен[698].

В этом глубоко личном и автобиографическом отрывке, который Гинзбург никогда не публиковала, ни разу не упоминается о том, что одно из диссонирующих «первичных» психических свойств – сексуальность. Мысль, что в декадентскую эпоху могло бы сформироваться другое «я», – намек на гомосексуальность (на отличительный признак декадентства, более очевидный, чем юмор). Выражение «по понятным причинам», как и в записях о блоковском Пьеро, может служить зашифрованным обозначением «инверсии». По-видимому, Гинзбург обладала особым чутьем на процессы социальной обусловленности, которые здесь подавляют, хотя и не вполне, те элементы, которые в другие времена могли бы стать доминантными. То, что для описания этого подавления избрана безличная пассивная конструкция («задвинуто»), превращает субъекта одновременно в образец, подвергаемый научному исследованию, и в наблюдателя.

Модели катастрофической любви, характерной для XX века

В 1930‐е годы тема любви вошла в круг жизненно важных вопросов, над которыми в то время билась Гинзбург: ее занимали структура личности, выстроенная вокруг «ценности», и судьба субъективного сознания в «постиндивидуалистическом» мире. Она обращается к творчеству нового ряда писателей-мужчин (Виктор Шкловский, Николай Олейников, Эрнест Хемингуэй и Марсель Пруст), которые, при всем несходстве между собой, разделяют подозрительное отношение Гинзбург к мистически-религиозным идеологиям любви, свойственным романтизму и символизму.

Однажды Лидия Гинзбург заметила, что эпистолярный роман ее друга Виктора Шкловского «Zoo, или Письма не о любви», первое издание которого вышло в 1923 году[699], стал одной из тех немногочисленных книг, которые на какое-то время вселились в ее сознание и заполнили его целиком[700]. Должно быть, как и при чтении «Балаганчика» Блока, она обнаружила здесь, в темах неразделенной любви и запрета, некий важный для себя лично смысл. Любовь в «Zoo» – любовь, запретная вдвойне. Во-первых, женщина, которой автор пишет письма, – Аля, реальным прообразом которой была Эльза Триоле, – соглашается смиряться с получением писем от не любимого ею мужчины, только пока он не будет затрагивать тему своих чувств, причем для нее предпочтительно, чтобы вместо разговоров о чувствах он делился с ней своими мыслями о литературе[701]. Второй запрет порожден тем, как Шкловский ощущал историю литературы. Он сам находит, что тема любви невозможна, поскольку все сказанные о любви «хорошие слова» – тропы, символы и сложные психологические нюансы – «пребывают в обмороке»[702].

Шкловский сообща с автобиографическим персонажем устанавливает взаимосвязь между любовью и писательством, как ни назови эту взаимосвязь – сублимацией, обольщением или местью[703]. Он намерен противопоставить слова своему поражению в романтической любви, создать нечто, что психологически отвлекло бы его от любви, – от темы, которую он все же, посредством иронии и метафор, протаскивает в текст контрабандой в обход обоих запретов. Любовь всплывает повсюду, как мотивировка и подтекст каждого слова о Берлине, зоологическом саде, литературе или технике. И сколько бы Шкловский ни сетовал на оковы литературной традиции, его роман завораживает нас своим оригинальным смешением теории литературы с фактами и вымыслом[704]. То, что он, столкнувшись с кризисом литературы, сумел написать о любви, схоже с тем, как Блок в «Балаганчике» затронул одновременно два кризиса – кризис театра и кризис позднего символизма.

Гинзбург так никогда и не подвергла «Zoo» пространному анализу, но отметила уместность завуалированного описания любви у Шкловского: «Эротическая тема в своем чистом виде не может быть для нас в настоящее время достаточной. Характерно, что в „Zoo“ Шкловский все время подпирает любовь профессией. Аля шествует под прикрытием формального метода и автомобилей»[705]. Но она не трактовала эти метафорические подмены как только игру и улавливала в книге Шкловского (как и в теориях Вейнингера) подспудные эмоции[706].

Другой современный русский писатель, чью трактовку темы любви Гинзбург тогда внимательно изучала, – ее друг Николай Олейников. В 1933 году она проделала в записной книжке анализ его баллады «Чревоугодие»[707]. На ее взгляд, Олейников, как и Шкловский, производил над языком и стилем операцию, близкую по своей задаче к задачам формалистов: «Для того чтобы расчистить дорогу новому слову, ему нужно было умертвить старые»[708]. «Старые слова» утонули под бременем своего тяжелого символистского багажа. От них требовалось избавиться: «[Маски Олейникова] нужны были в той борьбе, которую литературное поколение 20‐х годов вело против еще не изжитого наследия символизма с его потусторонностью и против эстетизма 1910‐х годов». На поверхностный взгляд, стихи Олейникова – юмористические, проявление стилистической «наивности», совсем как в творчестве живописцев-примитивистов (отсутствие перспективы, грубо вырисованные фигурки) и в синтаксисе Велимира Хлебникова[709]. И все же, полагает Гинзбург, под налетом всего этого шутовства Олейников чрезвычайно серьезный поэт. Она шутливо говорит другу: «Вы расшиблись в лепешку ради того, чтобы зазвучало какое-то слово»[710].

В «Чревоугодии» обыватель проводит прямую параллель между своим потреблением калорий и своей способностью быть любовником, постоянно пытаясь изъясняться в возвышенном стиле в то время, как он клянчит еду. Гинзбург характеризует язык говорящего как «галантерейный» – словом, которое употребляется в отношении необразованного человека, пытающегося выражаться или вести себя «изысканно». Об этой культуре псевдогалантности Гинзбург пишет в духе, напоминающем ее трактовку понятия «пошлость»: и галантерейность, и пошлость предполагают неверное отношение к ценности и незнание того, скольким надо пожертвовать ради права на ответственное употребление слов. Гинзбург пишет, что Олейников прибегает в своих стихах к «галантерейному» языку, «чтобы в щепки скомпрометировать наследственные символистические смыслы. Потому что ничем на свете нельзя так испохабить идеологию, как галантерейностью»[711]. Проявляя тонкое чутье к этому регистру языка, Олейников использует его, чтобы создать серьезное, возвышенное произведение о любви, голоде, тоске и смерти[712]. В лице Олейникова Гинзбург обретает союзника в битве с идеологиями символизма, влиянию которых она была подвержена в юности, а также живое доказательство взаимосвязи между обновлением языка и возрождением взаимоотношений языка с ценностью.

Еще один писатель-единомышленник, когда речь идет о любви, – Эрнест Хемингуэй, чей роман «Прощай, оружие» (1929) Гинзбург, по ее словам, получила от Анны Ахматовой сразу после его перевода на русский (1936);[713] Хемингуэй, наряду с Прустом, занимает видное место в первом варианте «Теоретического вступления» к «Дому и миру», который датирован 1939 годом[714]. По мнению Гинзбург, именно Хемингуэй обнажил бессвязный и поверхностный характер разговоров в ХХ веке, а также характер любви для людей, которые понятия не имели, доживут ли до завтрашнего дня (у Хемингуэя речь идет о солдатах, но можно было бы легко подумать и о советских гражданах в период сталинского террора):

Хемингуэй, писатель современный своему времени, в противовес всем средним и новым векам, утверждает физическую любовь как не требующую никаких оправданий. Но утверждение это неотделимо от трагической сущности любви, открытой Хемингуэем в обществе XX века. Любовь, особенно большая любовь, – состояние, которое не может длиться. Оно предназначено для того, чтобы соединить двух людей; для того же, чтобы двое могли оставаться в соединении, любовь должна закрепиться на другом социальном материале (быт, дом, дети). Первоначальное чувство – совершенно беспримесное – попробуйте мысленно продолжить до бесконечности. Вы получите сразу трагическое, непосильное, никуда не ведущее напряжение, которое граничит с необходимостью катастрофы[715].

Здесь Гинзбург приписывает Хемингуэю истины, открытые ею самой в эссе от 1934 года «Стадии любви», а значит, американский писатель, возможно, не столько повлиял на нее, сколько подтвердил, как она сочла, правильность ее интуитивных догадок. В этом смысле и вопреки любой хронологии Хемингуэй становится для Гинзбург одним из предшественников. Оба этих писателя помещают любовь в контекст катастрофического исторического опыта, где любовь и сама по себе становится катастрофическим опытом. То, как в 1939 году Гинзбург описывает героя романа «Прощай, оружие», созвучно описанию характера Оттера в «Доме и мире». Оба персонажа, существующие во враждебном им мире, пытаются преодолеть свою изолированность с помощью любви одного-единственного другого человека. В результате получается «уже не домостроительство, но цепляние друг за друга и сцепление двух человек в пустоте»[716].

Но, пожалуй, самым значимым для Гинзбург писателем в 1930‐е годы был Марсель Пруст. Его произведения она впервые открыла для себя, вероятно, в 1927 году[717], а в статье, написанной в стол в 1929–1930 годах, запечатлена эволюция мыслей Гинзбург о Прусте на поворотном этапе ее творческого развития, когда она пыталась сделаться кем-то вроде романиста-исследователя[718]. Она стремится рассматривать Пруста с позиций современника, стремящегося «ассимилировать» в интересах русской литературы некоторые аспекты его метода («в данной статье меня занимает Пруст, как метод и как возможность метода»)[719].

Эта написанная начерно статья демонстрирует, как Гинзбург посредством научного анализа училась у других писателей. Она считает, что в литературе Пруст – радикальный новатор, автор, который сорвал со своего романа оковы, налагаемые сюжетом и литературными персонажами. Этой цели Пруст достигает преимущественно приемами псевдомемуаристики. Эти приемы, успокаивая потенциально дезориентированного читателя мнимой привычностью, позволяют писателю перенести сферу романа из плоскости изображения в плоскость размышления, не «показывать», а «рассказывать», перейти от драмы, происходящей в мире, к драме сознания и памяти. Псевдомемуары позволяют Прусту создать героя, который «освобожден ‹…› от характера»[720], но вместе с тем перестал быть «пустым местом» – то есть избавлен от судьбы, которая, как отмечает Гинзбург, постигла всех повествователей от первого лица (кроме повествователей в сказовой прозе). Теперь повествователь – тот, кто «обсуждает и оценивает»; если в других повествованиях от первого лица этот фактор был вторичным, то Пруст сделал его одним из конструктивных принципов. Как отмечает Гинзбург, Пруст, в отличие от Льва Толстого в «Детстве», делает упор на «Я-повествующем», а не на «Я – объекте повествования», и этот сдвиг освобождает автора от пространственно-временных требований, которые предъявляет хроника – традиционное построение мемуаров и автобиографий. Превращая сознание рассказчика в фокализатор, «исследовательский метод» позволяет автору объяснять мотивы поведения и рассматривать личность способом, который привязан к конкретным персонажам в меньшей степени, чем это происходит в психологическом романе. Таким образом, Пруст разрушает единство сюжета и персонажа и замещает их единством интонации и стиля, поэтических фраз, которые полны аналогий и метафор[721].

То, как Гинзбург интерпретировала Пруста, подсказывало еще один выход из тупиков символизма – на сей раз выход не через лиричность, скрытую за юмористической имитацией обывательской «изысканности» (как у Олейникова), а через более основательное исследование интеллектуальных конструктов и личных воспоминаний или ассоциаций, придающих смысл вещам в мире. Как пишет Гинзбург в книге «О психологической прозе», «материальность Пруста ‹…› это чувственность, всегда снятая интеллектуальной символикой». Такие предметы, как «купол [церкви], яблоня, капля дождя», – не иносказательны, но репрезентативны. Их символическое значение рождается из контекста, поскольку они принадлежат благословенным пейзажам «потерянного рая» Комбре[722]. В своей статье 1929–1930 годов Гинзбург критикует не только символизм, но и современную советскую литературу, которая стремилась выполнять «„социальный заказ“ революции», заботясь только о материале; образчиком этой тенденции была ЛЕФовская идеология движения «Литература факта». Для Гинзбург «дело не в материале, а в создании новой структуры смыслов и в повышении познавательных возможностей литературного слова»[723].

Ни в одном своем рассуждении о Прусте Гинзбург не останавливается подробно на том, как он рассматривал тему однополой любви. Она кратко упоминает о его персонаже бароне де Шарлю, поясняя, каким образом Пруст показывает пересечение общественного с «психофизиологическим»: германофилия де Шарлю порождена как его гомосексуальной ориентацией, так и его статусом аристократа. Таким образом, Гинзбург, как представляется, разделяет отчасти непоследовательную позицию Пруста, согласно которой формы любви имеют всеобщий характер, но сексуальная идентичность в том виде, в каком она проявляется в обществе, может анализироваться на социологическом и лингвистическом уровне[724]. В записных книжках Гинзбург защищает Пруста от обвинений в том, что он якобы написал «порнографический» роман-мемуары, утверждая, что это произведение может считаться неприличным, только если счесть непристойным учебник анатомии[725]. Она хвалит способность Пруста смотреть на любовь, в основном избегая этических комплексов, характерных для русских психологических романов.

Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар, два писателя и мыслителя, чьи интересы в чем-то схожи с интересами Гинзбург, писавшие о любви в третьем лице, критиковали Пруста за то, что он считал любовь чем-то всеобще-единообразным, поскольку такой взгляд не позволял ему рассмотреть сексуальность как нечто, сконструированное обществом. Сартр пишет: «Мы придерживаемся мнения, что чувство всегда выражает некий конкретный образ жизни и конкретное мировоззрение, которые являются общими для целого класса или целой эры, а его эволюция – результат воздействия не какого-то неуказанного внутреннего механизма, но этих исторических и социальных факторов»[726]. Это высказывание настолько созвучно теории социально-исторической обусловленности, которую разработала Гинзбург, что подчеркивает непоследовательность ее отношения к любви. Вместе с тем использование Гинзбург речи в третьем лице, что отличает ее модель от модели Пруста, возможно, позволяет Гинзбург изображать социально-историческую обусловленность любви даже тогда, когда она пытается анализировать анатомическое строение любви универсализирующим методом.

Риторические структуры «Дома и мира»

В 1930‐е годы Гинзбург работала над серией повествований, планируя сочетать и объединить их в своем квазидневнике-квазиромане «Дом и мир», в центр которого предполагалось поставить изображения «неиндивидуалистического» человека[727]. Под заглавием «О современном романе» она записала мысль, что «высочайшее достижение психологической литературы 19 в. – характер; изображение судьбы человека как неповторимой». Но теперь этот подход, как она уверяла, устарел, поскольку это «связано со всей индивидуалистически гуманистической концепцией человека, и сейчас неприменимо». В современном подходе следовало делать упор на тех общих структурах и элементах, которые сочетаются и пересекаются, складываясь в личность. Именно эти структуры, на которые воздействует давление общества, порождают поведение. В произведениях Пруста «у основных героев нет характеров в толстовском смысле, т. е. индивидуально и независимо им принадлежащих свойств, им как психически единственному и неповторимому явлению»[728]. Хотя Толстой, как и Пруст, обнажил социально-историческую обусловленность своих персонажей, Гинзбург в большей степени брала пример с Пруста, лишая своих персонажей всех свойств, которые могли бы маркировать их как уникальных людей; таким образом она старалась акцентировать в них то, что было типичным в социальном плане и всеобщим в психологическом плане.

Дистанцируясь от индивидуалистической философии романа XIX века, Гинзбург – как и Пруст – выбирает квазиавтобиографический жанр. Но она ставит перед собой другие приоритеты: «Я хочу разложить человека, его поведение, вещи, окружающие человека, на рационально познаваемые элементы. Факторы научного мышления. ‹…› У Пруста – другое. Для него самое важное, что мир в сознании. Для меня – что мир в познавательных категориях»[729]. Хотя на деле единственным предметом описания у Гинзбург остается сознание, ее желание запечатлеть «мир в познавательных категориях» указывает, что она переключается с внутреннего, субъективного мира героя на анализ структуры личности других людей, сформированной социальными факторами.

Возможно, черновики Гинзбург более систематичны, чем то окончательное прозаическое произведение, которое она задумала (но так и не завершила). Приметы этого можно найти в завершенных повествованиях, таких как «Возвращение домой», где мысли, воспоминания и впечатления героя (Оттера, Игрека, Эна или «я») изображены в отчасти личной манере, не отчуждающей и не схематичной. В «Возвращении домой» заметно сильное влияние прустовского романа: свобода от сюжета и характера, упор на репрезентацию процесса мышления, использование диалогов в качестве иллюстраций, а также стиль, для которого характерно смешение научных обобщений с витиеватыми, на грани поэтичности описаниями пейзажей. Рассказчик Гинзбург отличается от прустовского тем, что выражает эмоции более сдержанно и практикует более научный подход к препарированию впечатлений – как его собственных, так и впечатлений иллюстративного персонажа (Игрека).

Составленные Гинзбург планы «Дома и мира» четко свидетельствуют об этом «научном подходе», входившем в замысел автора. В одном из них она следующим образом разъясняет свой метод: «Человек анализируется в своих проявлениях, доступных внешнему наблюдению и обобщающему разуму. Основные элементы – аналитическое рассуждение и запись человеческой речи, сопровождаемая аналитическим комментарием»[730]. И действительно, персонажи описаний характеров (имевшие реальных прототипов – людей из окружения Гинзбург) и диалогов анализируются на материале их внешних проявлений, прежде всего их речи. Единственное исключение – автобиографический герой, Оттер, чьи мысли и чувства, описываемые в третьем лице, сопутствуют диалогам.

В самых пространных из уцелевших отрывков «Дома и мира» рассматриваются любовь и быт: две из пяти «категорий» бытия, постулируемых Гинзбург (остальные – профессия, творчество и самосознание)[731]. Отношения, поставленные в центр текста, подобны более раннему анализу «второй любви» в «Стадиях любви». Здесь персонажей зовут не «А.» и «Б.» (как в «Стадиях любви»), а Оттер и Ляля; Ляля – первая героиня текстов Гинзбург о любви, у которой есть личное имя. Основная – узнаваемо автобиографическая – черта характера Оттера состоит в том, что это «человек, воспринимающий мир в слове». Кроме того, Оттер – литератор: писатель и ученый, наделенный даром психологического анализа.

Сюжет Гинзбург наводит мосты между интересом Герцена к «творческому действию» (или одействотворению посредством «акта исторического и социального»)[732] и тем, как Хемингуэй исследовал чувство опустошенности, которое испытывает субъект ХХ века. В «Доме и мире» рассказывается о «борьбе людей с пустотой и в пустоте за свою реализацию», где любовь – лишь частный случай всеобщей «борьбы» за самореализацию (а не просто романтических «поисков» самореализации). В другом месте Гинзбург определяет самореализацию как максимум достижимого для данного конкретного человека, наилучшее применение талантов и способностей человека, которое только возможно в реальной среде с ее неизбежными препятствиями, применение, часто сопровождаемое ощущением, что ценность человека подтверждается на социальном уровне (но, возможно, вселяет осознанную или бессознательную досаду на то, чего человек достичь не может)[733]. Оттер у Гинзбург – точно так же, как герой Пруста, – способен обрести удовлетворенность и прогнать пустоту путем трезвого самоосмысления, которое может пролить свет на любую сферу общественной или частной жизни, а наилучшую отдушину находит, пожалуй, в писательстве. В сфере романтических отношений Оттер нуждается в ощущении, что любимая питает к нему неиссякающую любовь, – оно требуется, чтобы подтвердить реальность отношений. Таково единственное подтверждение, которого ему достаточно, чтобы преодолеть комплекс «импотенции»: в аудитории он не нуждается.

Поскольку в типологии Гинзбург Оттер – «интеллектуальный человек», Гинзбург решила, что его психология в эротической сфере не предопределена внешними обстоятельствами, в которых существует его любовь. У Ляли свой, другой комплекс сексуальной неполноценности. Она боится прослыть «женщиной, которую не захотели взять», и поэтому ей нужны публично признанные отношения с любимым человеком. Поскольку она еще никогда не вступала в открытые связи с мужчинами и не уверена в своей привлекательности, у нее есть психологическая потребность в том, чтобы избавиться от репутации девственницы – от положения, в котором сочетаются черты инфантильности и старости (иначе говоря, ей не хочется слыть стереотипной «старой девой», предметом злоязычных толков). Однако во всем этом Ляля не может сознаться, не испытав чувства сексуального унижения. Таким образом, лишь аналитическое исследование Гинзбург выявляет ложь в объяснениях Ляли, что она хочет выйти замуж ради «социального положения» и стабильного материального положения. Как видно по авторскому комментарию, Гинзбург считает поведение Ляли старомодным: «в наших бытовых условиях подобные вещи для женщин лишь отчасти зависят от брака и могут создаваться или разрушаться независимо».

Коммуникация – одна из главных тем «Дома и мира», как и ранней прозы о «первой любви». А разговор в регистре романтической любви невозможен (и, как чувствует Оттер, должен быть невозможен). Высокопарные слова утратили значение – они «мертвы», в особенности с тех пор, как закончилось время счастливой любви. И потому Ляля своим вопросом «Ты меня любишь?» ставит Оттера перед дилеммой:

Молчание. Для От. с его мучительной чувствительностью слова невозможно произнести это слово как пустое. Это слово в чистом виде у него может вырвать только мгновение подъема, измененного сознания; иначе он выговаривает его с оговорками, свойственными ироническому и скептическому сознанию. Но молчать до бесконечности нельзя. Это уже грубость, обида. И он говорит тихо, совершенно неестественным голосом: Люблю. Прежде чем он произнес это слово, его мысли метались, отыскивая контекст, оговорку. И не нашли. И он произнес это слово полностью, в чистом виде. Но странная, мертвая интонация послужила оговоркой. Интонация выразила, что он произносит это слово, как ненастоящее. Она предохранила его от лжи. Он произнес это слово с таким ощущением, как будто роняет его в пустоту.

И Ляля сказала: – Ах нет, нет, – не надо…[734]

В этой сцене Оттер пытается соответствовать двум моральным императивам: вести себя вежливо и не лгать. Высказывание «Люблю» должно было бы иметь подлинную силу, придающую словам весомость, но теперь оно ничего не значит, это «пустое» высказывание. С помощью интонации, которая должна выражать его несогласие с собственными словами, Оттер порождает двухголосие. Он наполняет это слово пустотой, присущей ему самому. Его тон дает понять Ляле, что она поставила его в неприятное, тяжелое положение. Эта сцена резко контрастирует с коммуникативными актами Васи в «Беспорядочных записках» и дневниковыми записями юной Гинзбург, цель которых – дать знать о утаиваемом желании и упрочить символику великой, трагической любви. Оттер твердо намерен развеять эти чары, привести внешний мир в соответствие с более честными решениями, к которым он пришел в своем внутреннем мире.

Пассаж, где детально описывается сильная физическая и нравственная реакция Оттера на слово «люблю», – наглядный пример точки зрения на героя, которую дает Гинзбург. То, что голос героя повествует о событиях в третьем лице, усиливает аналитичность, отрешенность и даже отчаяние, звучащие в его тоне, а одновременно раскрывает эмоции героя. Но в пассаже даны и другие точки зрения на Оттера: есть обобщающий голос, лапидарно характеризующий тип личности Оттера как ироничный и скептический, есть субъективный голос, отслеживающий его эмоции и выражающий чувство неловкости, которое испытывает Оттер, есть также некий неопределенный голос, выражающий мнение то ли самого Оттера, то ли автора-повествователя. (Эта двойственность сквозит, например, в прилагательном «мучительная» и в замечании, что интонация «предохранила» Оттера «от лжи», которое можно интерпретировать и как то, на что Оттер надеется, и как истину в рамках данного повествования.)

Хотя Гинзбург предпринимает здесь смелые эксперименты с прозаической формой, она подчиняется литературному «правопорядку», изображая гомосексуальную любовь в виде гетеросексуальной и сохраняя традиционный гендер персонажей. «Дом и мир» также содержит рассуждения о стереотипно гендерированных формах самореализации: Гинзбург делает обобщенный вывод, что, как правило, женщины ищут реализации в любви и быту, а мужчины самовыражаются в работе и профессии. Гинзбург критикует этот «атавизм» (который, по ее словам, подтверждается биологическими особенностями), но эта критика не отражается на ее описаниях Оттера и Ляли. Автор сравнивает Лялю с женщинами из буржуазного общества, поскольку она по своим психологическим особенностям склонна к «паразитизму и полной инфантильности». Ее безответственность и эгоизм – следствие доминирующей черты ее характера – «легкомыслия», которое, как говорит ей Оттер, возникает, «когда человек уступает импульсам каждого данного момента». (Этот недостаток – общий для многих основных персонажей женского пола Гинзбург, особенно у героини, прообразом которой была ее мать.) Ляле свойственно полное «непонимание железной необходимости выбора» – черта, которая, как утверждает автор, «вообще свойственна женщинам»[735].

Оттер и автор рекомендуют Ляле замужество как способ исправить изъяны ее характера; ход неожиданный, но созвучный общепринятому взгляду на гендерные роли. Замужество и дети обременят Лялю неизбежными и неотменимыми обязанностями и тем самым могут ее «спасти». Оттер читает Ляле нотацию, причем выражает свое мнение, не щадя ее чувств:

– Ты пойми это то же самое, что с работой. Так же как ты сама по себе ни черта не можешь делать а на службе работаешь хорошо; так же тебе нужна семья, ребенок, обязательства совершенно принудительные; чтобы нельзя было от них отделаться словами. Когда ребенок пищит, тут не поговоришь. Может ты будешь хорошая жена и мать. Почем я знаю? Это как номерок вешать. Единственное, что тебя может спасти[736].

Мы далеко ушли от соблазнов в духе произведений Достоевского, которые описывались в юношеских дневниках. В советах Оттера изложена теория полезности «норм» для обычных людей, которой в то время придерживалась Гинзбург. Однако сам Оттер принадлежит к кругу избранных: он серьезно относится к словам, ищет самореализации в творчестве, а его чувство ответственности не зависит от диктата институциональных установлений (что, правда, не оберегает его от эротических неудач).

Читатель может спросить: если Гинзбург полагала, что структура личности замысловатым образом предопределяется средой, почему она не пожелала отбросить традицию мужской эстетической позиции, унаследованную от Вейнингера и литературы прошлого? Если учесть, что Гинзбург заключила этический договор со словом (слова отражают и обязаны отражать действительность, завоевываются ценой опыта и страданий), почему же она как бы нарушает этот договор, фикционализируя свой гендер и сексуальную ориентацию? Видимо, разгадка такова: хотя в повседневной жизни Гинзбург, должно быть, употребляла, говоря о себе, грамматические формы женского рода, на свою позицию в любви и литературе она все же смотрела через призму культурных моделей, где под субъектной позицией по-прежнему понималась преимущественно мужская точка зрения. Тут вспоминается сентенция Шатобриана, которая очень нравилась Гинзбург (в том виде, в каком ее привел Пушкин в письме к другу, сообщая несентиментальным тоном о своей скорой женитьбе): «Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах» (Il n’y a de bonheur que dans les voies communes). В глазах Гинзбург единственная «ценная» и «полная» любовь – та, которая уже была сконструирована в литературе и обществе с мужской точки зрения. Она цитирует слова анонимного лица, которое именует «NN»: «Любовь – не женское дело: если хотите, не женского ума дело»[737]. Выбор Гинзбург также говорит о том, что желание изобразить опыт, казавшийся ей типичным в социально-психологическом плане, преобладало у нее над желанием быть радикальной.

Но творческие решения Гинзбург могут порождать явные неувязки. В «Доме и мире» никак не объясняется, почему отношения Ляли с Оттером должны оставаться «тайными» и, следовательно, Ляля не может благодаря этим отношениям выглядеть в глазах общества желанной и искушенной в сексуальном отношении женщиной. В «Стадиях любви», при описании отношений, основанных на том же автобиографическом опыте (прообразом, по-видимому, были отношения Гинзбург с женщиной, изображенной в текстах в образе Ляли), проблемы, спровоцированные «сплетнями» и «внутренней ненормальностью положения», побуждают Б., персонажа женского пола, завести роман с кем-то третьим (предположительно мужчиной), чтобы осуществить на практике «безусловное отрицание самой сущности отношений». Гипотетический читатель, не догадывающийся, что в «Доме и мире» гетеросексуальная «ролевая игра» камуфлирует гомосексуальное содержание, может спросить, почему Оттер даже не думает о женитьбе на Ляле. Не странно ли, что Оттер, любовник Ляли, рекомендует ей ради ее же спасения стать женой другого и родить этому другому ребенка? Читатель, которому знакомы методы претворения своего опыта, применявшиеся Гинзбург, поймет, что она пытается претворить в слово опыт любви, избегая полной фикционализации.

Решение Гинзбург изобразить лесбийские отношения по гетеросексуальной модели сужало «охват изображаемого», как назвала бы это она сама[738]. Например, есть что-то недоговоренное в объяснениях того, что препятствует отношениям Оттера и Ляли, – объяснениях одной из причин того, что Оттер и Ляля отдаляются друг от друга. Решение Гинзбург изобразить собственный опыт глазами автобиографического героя мужского пола влечет за собой и другое последствие – ее критические выпады в адрес женщин становятся жестче. Если бы она изобразила Оттера в образе женщины, то могла бы создать положительного персонажа женского пола – персонажа в большей мере положительного, чем этот же персонаж в образе мужчины, поскольку эта фигура могла бы стать образцом для движения к самореализации и преодоления традиционных гендерных стереотипов. Тогда Гинзбург могла бы показать препятствия для самореализации Оттера не как помехи, которые он сам себе создает. Но давайте вспомним, что альтер эго Гинзбург был «равнодушен» к «гуманным романам о беспощадности общества»[739]. Таким образом, Оттер – а он соответствует всем стереотипным представлениям о мужчинах, когда командует Лялей и читает ей нотации, – становится лишь еще одним глашатаем «беспощадности» общества.

Попытки Гинзбург претворить личный опыт в далекоидущие обобщения достигают пика в «Стадиях любви». Этот текст, который, как задумывалось, должен был в той или иной форме стать частью «Дома и мира», – попытка универсальной теории об опыте любви: в нем описывается, как романтические привязанности формируются, как они неизбежно терпят крах, как им порой удается сформироваться заново[740]. Она выделяет четыре основные стадии любви: (1) «завязка»; (2) «оформление» (Гинзбург предлагает этот термин, считая, что он лучше, чем термин Стендаля «кристаллизация»); (3) «катастрофа» (кризис, вызванный какими-то препятствиями к осуществлению желания, несовпадением желаний или угасанием желания); и (4) «развязка (распадение или перезакрепление)»[741]. Особое внимание Гинзбург уделяет второй стадии, когда наиболее заметна склонность интеллектуала формулировать «концепцию» (эротическую концепцию, которой предопределяется желание). Оказывается, что в действительности все беды автобиографического героя Гинзбург – от его пылкого стремления выстраивать символические структуры и испытывать желание в соответствии с конкретной эротической концепцией. И потому в четвертом случае, когда возлюбленная А. осознает, что для А. физические потребности – нечто второстепенное по сравнению с его концепцией «счастливой любви», эта концепция разрушается. Затем желание А. угасает, и начинается третья стадия, стадия «катастрофы» (которая станет первой из нескольких катастроф).

Парадоксально, но симптоматично, что «Стадии любви» – не только самая широкая и абстрактно продуманная теория любви у Гинзбург, но и самая интимная в части подробностей, пусть даже крайне скупых. Расположение этого черновика в записных книжках проясняет мотивы его написания – Лидии Гинзбург требовалось разобраться в четырех историях отношений из собственной жизни, особенно в самой недавней из этих историй. Текст написан ею в форме двух дневниковых записей. Вторую из этих записей, датированную 23 декабря 1934 года, она начинает с вопроса: «Почему эта любовь так похожа на болезнь сердца, на тяжесть, на страх? ‹…› Возвращаясь к соображениям о „стадиях любви“»[742]. Мучительный личный вопрос внезапно уступает дорогу исследованию конкретного случая, исследованию, где структура и стиль – сухие, научные. Текст суровый и аналитический, поскольку только честность может возыметь желанный целительный эффект (тут нам вспоминается «Рассказ о жалости и о жестокости» – повествование блокадных времен, которому посвящена пятая глава нашей книги). Гинзбург неуклонно изображает своего альтер эго как персонажа с низкой самооценкой, которого исковеркали трагическая первая любовь и вообще неудачи с обретением сексуальной реализации или взаимной любви (ничего этого он не знал на своем опыте, пока не достиг возраста тридцати одного года), жаждущего сбросить с себя «гнет инфантильности». Мы видим, что у А. есть старая привычка к смежным с любовью чувствам – нежности, заботливости и проч., развивавшимся именно из‐за подавления более прямых эротических проявлений; у него даже есть потребность «применять и упражнять эти глохнущие способности». Рисуя словесный портрет А., Гинзбург, по-видимому, поднимается на беспрецедентный уровень откровенности и интимности, который стал возможным, пожалуй, благодаря значительному абстрагированию автора от героя. Подобная степень интимности (с которой сочеталась попытка выдавать желаемое за действительное) возникала в ранних набросках о Васе – в более фикционализированном тексте, где подробно описывались физические ласки. Теперь Гинзбург выступает со слегка фикционализированным признанием того типа, на которые всего труднее решиться, – признанием, касающимся сексуальной неполноценности: раньше А. казалось, что физическая любовь необходима, но оказывается, что он желал не секса, а лишь опыта «счастливой любви» как концепции, нуждаясь в нем для преодоления своей «инфантильности».

Гинзбург удается добиться того, чтобы ее обобщенные выводы, касающиеся чувств и динамики романтических отношений, приобрели всеобщий характер, и все же искушенный читатель может обнаружить в них паттерны, имевшие хождение в культуре того времени. Например, одна из привязанностей в жизни А. – «camaraderie amoreuse» без физических интимных отношений – возможно, распространенное в репрессивном обществе явление. А чувство «нежности», которому в «Стадиях любви» уделено столь большое место, собеседник в более раннем «Разговоре о любви» назвал злополучной склонностью лесбиянок, боящихся «формализма в любви»[743]. Более того, знакомство с архивными рукописями, которые рассматриваются в этой главе, позволяет дополнить подробностями те лаконичные эпизоды, которые служат и иллюстрациями, и материалом обобщений. Так, здесь можно найти крохотную зарисовку первой любви (к Зеленой), начавшейся с концепции «служения» «блистательной женщине» со стороны юной поклонницы, – того, что А. превратил в «грандиозную символическую структуру», которая на годы «поглотила сознание». Гинзбург объясняет «эротическое подхалимство» А. в основном тем, что у него не было других сфер для самореализации – таких, как успешная карьера в качестве интеллектуала. После того как А. вновь и вновь оказывается отвергнутым, им овладевает новая концепция – «великая несчастная любовь», которая в итоге, после долгого периода страданий, угасает. Затем Гинзбург вырабатывает формулу: «Радость, обращенная в привычку, – это жизнеустройство. Но обращенное в привычку страдание – это абсурд»[744]. Она редуцировала личный опыт, оформила его в универсальных терминах, лишенных какой-либо конкретной гендерной маркированности (кроме грамматической), и поставила на службу своему проекту по разграничению стадий любви.

Можно сказать, что соотнесенность этого текста (где начисто отсутствует маркированность формами первого лица) с автобиографическим опытом наделяет его особой силой, или, как бы сказала Гинзбург, «пафосом». В другом месте Гинзбург отмечает, что судьба человека – самый эмоциональный и захватывающий с точки зрения читателя аспект литературы, но в обрывочной промежуточной прозе рассматривать эту судьбу трудно[745]. Особую пронзительность «Стадиям любви» придает острый психологизм, столь выпукло заметный в этом тексте. Одна из самых потрясающих строк помещена почти в финале:

А. отказался последовательно от счастливой любви, от любви, от физической близости. Вероятно, это последний отказ. Это та крайняя точка, которая есть в каждом чувстве (она бывает расположена в разной степени удаления от прямых эротических объектов) и до которой доходят, но ее не переступают, потому что она последняя форма эротического приспосабливания, и за ней нет ничего, кроме бессмысленных страданий[746].

Во второй фразе пассажа звучат пронзительные нотки. Слово «вероятно» выражает надежду – или, возможно, страх, – что этот отказ не последний, что после очередной катастрофы отношения каким-то чудом сохранятся. Амбивалентность этого пассажа позволяет предположить, что А. не ожидает для себя физической близости с кем бы то ни было в будущем. Гинзбург пишет в третьем лице множественного числа, чтобы подвести поведение А. под обобщение и тем самым смягчить печальные последствия этого поведения. В то же время ее приемы сдержанного высказывания и утаивания, возможно, даже подогреют у читателя сочувствие к герою: в конце концов, А. – не просто абстрактная переменная.

В «Стадиях любви» и «Доме и мире» изображен типичный для повествований Гинзбург полуфикциональный альтер эго мужского пола. Именно этот персонаж дает ей возможность претворить в прозу ее собственный опыт, а читатель получает доступ только к мыслям этого персонажа, поскольку Гинзбург сосредотачивает свой анализ на его психологии и чувствах. Она придает своему опыту обобщенный характер, применяя такие методы, как исключение и редукция, вместо того чтобы прибегнуть к полной фикционализации, то есть выстроить некий социальный либо физический мир. Исследование того, как опыт Гинзбург неидеально претворяется в определенную точку зрения и жанровую рамку, помогает домыслить, что именно можно утратить и приобрести при таком анализе, как личное может пересекаться (и идти вразрез) с всеобщими структурами любви.

А теперь, ненадолго обратившись к «Возвращению домой» – повествованию, которое, в отличие от других рассматриваемых здесь произведений, Гинзбург опубликовала при жизни, – мы обнаружим, что она берет материал из опыта «второй любви» и изображает этот опыт. В «Возвращении домой» есть сцены и диалоги, которые читаются так, словно перед нами переработанные – спрессованные, подвергнутые отстранению – куски черновых материалов к «Дому и миру». Гинзбург исследует с разных углов зрения психологическое (почти физическое) состояние тревожности, безразличия и страха перед возможной «остановкой желаний», создавая ощущение внутренней пустоты в духе Хемингуэя. В середине повествования она вводит персонажа по имени Игрек, чтобы проиллюстрировать и развить тему любви, а конкретнее – взволнованного возвращения туда, где человека ждет любимая женщина. Отношения между Игреком и женщиной, именуемой исключительно «Она», очень похожи на отношения между Оттером и Лялей (из «Дома и мира»), а также между А. и Б. (из «Стадий любви»).

В «Возвращении домой» происходят переключения с одной точки зрения на другую, с одного персонажа на другого, и это задает примерно ту же конфигурацию, которую Гинзбург применит в более поздних повествованиях, в том числе в «Записках блокадного человека»[747]. В «Возвращении домой» о герое Игреке повествуется в грамматических формах мужского рода, но в остальном Игрек не имеет специфических гендерных черт[748]. В определенные моменты Игрек и повествователь, как представляется, сближаются. Например, когда Игрек возвращается в Ленинград, мы замечаем, что повествователь тоже появляется там, ходит по улицам один в какой-то неопределенной темпоральности. А куски из дневника Игрека, включенные в текст, затем обсуждаются рассказчиком[749].

Гинзбург добивается того, что Жерар Женетт считает типичным для современного романа, – пишет прозу в стиле, который «смело устанавливает между повествователем и персонажем (персонажами) переменное или неустойчивое отношение – местоименное головокружение, подчиненное более свободной логике и более сложному понятию „личности“»[750]. На взгляд Гинзбург, эта неопределенность местоимений отражает потребность в новой модели личности – модели, которая двинулась бы дальше, оставляя в прошлом свойственные ХIX веку представления о литературном персонаже. Напряжение между первым и третьим грамматическими лицами в прозе Гинзбург – это и способ имплицитной гендеризации точки зрения в традиционной репрезентации, и попытка хоть как-то отразить нетрадиционную сексуальную ориентацию, то есть импровизация в условиях тесноты и нищеты (что является аналогом увлечения юной Гинзбург театром в годы военного коммунизма).

Заключение

Хотя в 1920‐е и 1930‐е годы из-под пера Гинзбург вышли несколько записей и эссе о любви, она оставила их за бортом опубликованного корпуса своих текстов. Возможно, она сознавала, что, вопреки ее утверждениям противного и даже после проделанных ею процедур фикционализации и абстрагирования, ее тексты все же говорят о трагической ситуации однополого желания и о табуированной любви, которая не смеет назвать своего имени. Другая возможная причина нежелания Гинзбург публиковать эти тексты – то, что она забросила работу над ними уже к 1940‐м годам, осуществив мечту о квазиромане иначе – в форме произведения «День Оттера», которое впоследствии превратилось в «Записки блокадного человека». Когда в возрасте восьмидесяти с лишним лет Гинзбург начала публиковаться, чувствуя, что времени у нее в обрез, она отдавала предпочтение записным книжкам, а также другим, в большей мере завершенным повествованиям, которые могла публиковать в качестве отдельных отрывков – так, как опубликовала «Возвращение домой».

Еще один фактор, удерживавший ее от публикации этих произведений, – отношение Гинзбург к читателям. В 1960‐е годы несколько преданных молодых друзей Гинзбург, исполненных энтузиазма, занялись перепечаткой на машинке ее записных книжек. Гинзбург делала в рукописях пометки, маркируя те эссе, которые помощникам не следовало перепечатывать. В их числе оказались почти все эссе о любви; возможно, ею руководило нежелание вдаваться в темы секса. В интервью, которые я брала (начиная с 2003 года) у друзей Гинзбург – представителей более молодых поколений, я слышала от некоторых из них, что в их разговорах тема однополой любви не затрагивалась почти никогда; другие вспоминают откровенные дискуссии о гомосексуальности. Некоторые из ее друзей, в целом мыслящие непредвзято, все же употребляли кодовое слово «чудачество», говоря со мной о сексуальной ориентации Гинзбург, а несколько человек категорично отрицали, что у нее была гомосексуальная ориентация[751]. Еще одно объяснение: возможно, Гинзбург велела помощникам отложить в сторону эти рукописи, поскольку перестала придавать им первостепенное значение. В 1980‐е годы она не стала публиковать даже многие из тех перепечатанных на машинке текстов, которые она уже подвергла авторской цензуре. Кроме того, важно понимать, что даже в этот относительно поздний период существования Советского государства описания однополой любви подвергались официальной цензуре. Еще одно соображение, которым могла руководствоваться Гинзбург, – нежелание раскрывать сведения о сексуальной ориентации других женщин. Она вообще соблюдала и уважала право друзей и партнеров на тайну частной жизни и публиковала только то, что они сочли бы приемлемым для публикации.

Остается много вопросов, касающихся представлений Гинзбург о гендере и сексуальности, о том, какое место они занимали в ее творчестве. Поскольку в послевоенные годы она, видимо, не оставила почти никаких новых размышлений об однополой любви, можно лишь гадать, изменились ли со временем взгляды Гинзбург, изложенные ею в 1930‐е годы, а если изменились, то в какую сторону. Следует ли из отсутствия более поздних текстов на эту тему, что ее взгляды не претерпели существенных изменений? Пересматривала ли она свое мнение о важности «нормы»? Можно наблюдать, что грамматические формы первого лица единственного числа возвращаются в эссе и записных книжках послевоенного периода, что, возможно, связано с переменами в социальном статусе Гинзбург и ее отношения к проблемам саморепрезентации. Было бы странно, если бы ее отношение к письму о любви не изменилось, когда ХХ век, шествуя вперед, породил более широкий, чем раньше, разброс эстетических позиций, а также способствовал появлению все большего числа женщин-писателей, нарушавших табу на прямое описание лесбийской любви.

Сама Гинзбург никогда не разъясняла (по крайней мере, письменно) свое отношение к тому, что она была писателем женского пола; и все же ее выбор мужских точек зрения и автобиографических героев мужского пола указывает на представление о том, что гендер и сексуальная ориентация – нечто изменчивое и что сама она может успешно писать с мужской точки зрения, выступая таким образом в качестве трансгендерного или агендерного автора. Однажды она записала мнение своей подруги Анны Ахматовой, которая была, пожалуй, типичнейшим примером женщины-поэта в России: «А. А. раздражалась, понятно, когда ее называли поэтессой, а по поводу рубрики женская поэзия (Каролина Павлова, Ахматова, Цветаева) говорила: „Понимаю, что должны быть мужские и женские туалеты. Но к литературе это, по-моему, не подходит“»[752].

Наталия Соколова, племянница Гинзбург, записала нижеследующий разговор: «Люся-прозаик в „Записках блокадного человека“, в своих „повествованиях“ любила писать от первого лица мужского рода, от „Я“ мужчины. „Как Гиппиус в стихах, так я в прозе, – сказала как-то Люся, посмеиваясь. – Так мне сподручнее“»[753]. Симптоматично, что обобщение, сделанное Соколовой, не вполне точно: «Записки блокадного человека» написаны в основном в третьем лице, и лишь в нескольких фразах перед читателем предстает агендерный повествователь в первом лице. Только одна маленькая главка, «Оцепенение», написана в первом лице мужского рода[754]. Собственно, в рукописном варианте этот отрывок был написан в третьем лице, об «Оттере». В 1960‐е годы Гинзбург переделала текст, зачеркнув все «он» и заменив их на «я»[755]. Эта легкая замена демонстрирует непостоянство этих двух грамматических лиц или голосов в ее поэтике – возможно, иногда она мысленно употребляла слово «он», думая о своем «я», и наоборот.

Неопределенность и косвенная речь, утаивание и откровения, а также дезавуирование и признание – существенные элементы обращения с автобиографическим материалом в прозе и Пруста и Гинзбург[756]. Гинзбург то вживается в субъектную позицию человека, чью половую принадлежность невозможно установить, то отходит от этой позиции, что запутывает вопрос о жанровой ориентированности ее прозы. Сама Гинзбург утверждала, что документальная литература обладает уникальной динамикой двойного понимания[757]. Посредством различных сигналов, ориентирующих текст на факты, авторы дают читателям дозволение дополнять свои интерпретации внетекстуальными познаниями – почерпнутыми из архивных рукописей, биографических исследований, исторических источников и т. п. (даже если некоторые авторы, такие как Руссо, возможно не поощряют читателя к созданию своих собственных версий описываемых событий, они все равно приглашают читателя к таким изысканиям уже тем, что выбирают этот жанр). Гинзбург подает много таких сигналов: сосуществование грамматического первого лица с третьим, минимальная фикционализация и отсутствие полноценных личных имен, взаимосвязанность произведений и их родство с записными книжками, а также исследовательский или научный подход к анализу обобщенного человека ее времени. Однако некоторые из ее приемов могут восприниматься противоположным образом: они ориентируют ее прозу на определенное отдаление от фактов; среди этих приемов – письмо в третьем лице мужского рода, использование полувымышленных имен и фрагментация произведений.

Создание персонажей, которые представляли бы собой «не-я» в отношении автора, – по-видимому, один из ключевых шагов в письмe Гинзбург. Однако читатель, знакомый с ее биографией или ее мыслями о Вейнингере, будет постоянно обнаруживать «я» (или «она»), которое таится за «он». И все же в некоторых аспектах «я» Гинзбург не вполне вмещается в мужское обличье и чувствует себя в нем неуютно. В своем юношеском дневнике Гинзбург написала, что в реальной жизни мир мужчин не может стать для нее своим: «если бы я была мужчиной (нет лучше не переносит<ь>ся, потому что при таком „если“ я была бы уже не я)» («Дневник I», 46). Местоимение «он» оказывает иное риторическое воздействие, чем то, которое оказывает местоимение «я»: абстрагированность и фикционализированность являются более прочными и в большей степени необратимыми, чем абстрактное первое лицо у Пруста. Третье лицо дает больше возможностей для исследования социальной обусловленности неиндивидуалистического человека. Даже если Гинзбург предпочитает развивать всеобщую психологию любви, она использует грамматическое третье лицо, чтобы рассматривать другие «категории существования» – такие, как профессия и быт, – в их социальных аспектах. Она создает обрывочного, отстраненного человека, чтобы сурово и досконально проанализировать опыт собственной жизни.

Смею надеяться, что наше исследование показало логику риторики грамматического лица у Гинзбург и значение вопроса «Как писать о любви?» для ее эстетики. Она стремилась вжиться в традиционную мужскую точку зрения и прибегать к литературным условностям, описывая нетрадиционную любовь. В каком-то смысле это неожиданно, так как, согласно теориям самой Гинзбург, документальная проза обычно опережает искусство; она «стремится показать связи жизни, не опосредствованные фабульным вымыслом художника»[758]. Однако, когда Гинзбург пишет о любви, существует один фактор, объединяющий ее с традицией, – желание обратиться к как можно более широкому кругу читателей. Она сознавала, что, совсем как в годы сталинского террора, люди оставались безразличны, пока события не затрагивали их лично[759], то же самое правило верно в отношении любви: «Никто не плачет над тем, что его не касается»[760]. На протяжении всех пяти десятилетий, в течение которых Гинзбург писала свои тексты в стол, она думала о потенциальной, наивозможно широкой аудитории, а также об установленном «правопорядке», который, как она была уверена, должен был ее пережить (то есть о системе норм и читательских ожиданий). Грамматика, имевшаяся в ее распоряжении, не соответствовала ее опыту гендера и сексуальности, а использование ею таких условностей, как первое и третье лицо мужского рода, отражало промежуточность ее позиции.

Глава 4

Проходящие характеры[761]

В книге «О психологической прозе», вышедшей первым изданием в 1971 году, Гинзбург дает описание сферы, где жизнь и литература динамично взаимодействуют по мере того, как мы моделируем свою личность: в обыденной жизни люди понимают себя и других с помощью «творческих построений», осуществляя эстетическую работу «путем отбора, соотнесения, символического осмысления психических элементов». Процессы, в ходе которых мы формируем и преподносим миру свою автоконцепцию, схожи с творческой работой писателей при создании литературных персонажей или лирических героев. Эти процессы не только похожие между собой, но и симбиотические, поскольку личность «оформляет себя – внутри и вовне – образами (нередко уже прошедшими через литературу)»[762]. В романах эти образы имеют более замысловатую эстетическую структуру, чем в обыденной жизни; а в промежуточной литературе (в мемуарах, дневниках, письмах, эссе, исповедях) личностные построения обычно находятся где-то между романом и повседневной жизнью. Многие тексты самой Гинзбург близки к исследованиям конкретных случаев: в этих текстах индивидуальность (личность), или характер, рассматривается напрямую и весьма систематично, эстетический и научный подход объединяются в единое целое. А в «Психологической прозе» Гинзбург утверждает, что выдающиеся авторы промежуточной прозы (Руссо, Герцен) заложили основы новых автоконцепций, которые впоследствии вошли в такие канонические литературные жанры, как роман.

Гинзбург мыслит процесс построения себя индивидом (как процесс, протекающий во внутреннем мире, так и преподнесение своей личности миру) как нечто во всех отношениях социально-исторически обусловленное, но вместе с тем и как набор поступков, совершаемых по доброй воле. Человек, сообразно тому, чего требуют от него «среда, время, конкретная ситуация, его собственные способности и возможности»[763], выбирает – осознанно или не совсем, – какие черты характера включить в свой образ, а какие утаить. Внешние обстоятельства навязывают человеку «правила игры» и сужают ассортимент его возможностей. В позднем эссе «Поколение на повороте» Гинзбург описывает, как после революции «исторические характеры» (формы, или формации, личности) формировались и развивались, расходясь в разных направлениях: «В одной и той же социальной среде формируются разные исторические характеры – в зависимости от ситуации, от личных данных, от случайностей. Но этот набор формаций не безграничен. Личные психологические свойства укладывались в несколько разновидностей, образуя стойкую типологию»[764]. Творческий процесс изобретения себя обычно выливается в появление моделей, не вполне подходящих данному человеку, и оставляет «отходы» – диссонирующие элементы, которые отодвигаются на периферию, но вытесняются из сознания не полностью[765]. Вероятно, человек, живущий в драматичные исторические периоды или переходящий из одной социальной среды в другую, может изменить образ своей личности, пробуждая в себе те качества, которые прежде вытеснялись, либо вытесняя те, которые проявлялись прежде (изменения происходят и в не столь драматично долгие промежутки времени: например, у человека в домашней обстановке проявляются одни качества, а на рабочем месте – другие).

В этой книге 1971 года, самой личной из научных работ по истории литературы, Гинзбург развивает теорию формирования личности, рассматривая французскую и русскую традиции «психологической прозы»[766]. Как отразились в очерках и аналитических работах, написанных Гинзбург в стол, ее представления о характере и личности? Если в главе 2 мы рассмотрели конкретно жанр «записи в записной книжке» у Гинзбург, а в главе 3 – выбор риторики, касающийся выражения и анализа автобиографического Другого, то в этой главе будет рассмотрен интерес Гинзбург к характеру и структуре личности в связи с историческим опытом.

Мысли, вложенные Гинзбург в ее научные работы 1970‐х годов, зарождались несколькими десятилетиями раньше, в фрагментах, которые она писала с 1930‐х годов, пытаясь разобраться, как ее современники творили себя в ответ на требования внешнего мира и изменчивые ситуации. В те годы Гинзбург стремилась навести мосты между историей и романом, утверждая, что и история, и роман – «понимание жизни; то-есть описание фактов и объяснение связей между ними». Более того, продолжала она, и для истории, и для романа имеют центральное значение одни и те же «факты» или предмет обсуждения (жизнь людей), пусть даже «взятые в разных масштабах»[767]. За единицу масштаба она брала одного человека, искала «подход, который годился бы для понимания исторического процесса и для понимания судьбы отдельного человека, как человека социального»[768].

В условиях, когда социологии как академической дисциплины практически не существовало, а психология сводилась в основном к рефлекторной теории Павлова, Гинзбург создала в своих эссе и записях далекоидущую методологию[769]. Она училась у писателей, которыми больше всего восхищалась (главное место среди них занимают Марсель Пруст, Александр Герцен и Лев Толстой), применяя то, чему научилась как член кружка младоформалистов, – например, умение выявлять доминанты и функции с целью описания литературы как сложной системы и динамического исторического явления. На ее аналитический подход повлияли социальные психологи и философы, которые были популярны в России до революции и в ранний послереволюционный период (в 1930‐е годы многие из них впали в немилость). В ее понятийном аппарате, применяемом для анализа психологии и составляющих элементов личности, есть фрейдистские понятия – такие, как вытеснение и сублимация; понятие «воли», развившееся под влиянием Фридриха Ницше («воля к власти», «воля к удовольствию»), идея слабого или сильного «жизненного напора», схожая с «жизненным порывом» (elan vital) Анри Бергсона, понимаемым как неотъемлемая черта характера (причем не только среди творческих людей), а также всеобщая тяга к самоутверждению, которую можно найти как в теории Альфреда Адлера, так и в романах Льва Толстого. Типология Гинзбург, исходящая из основных способов восприятия ценности человеком, вероятно, испытывала на себе влияние труда Эдуарда Шпрангера «Формы жизни» (Lebensformen, 1928)[770]. Для нее также важны концепции Уильяма Джеймса – множественность социальных личностей человека, то, как Джеймс описывает динамику поисков себя и процесс самооценки. Рассуждения Гинзбург о зависимости самоощущения человека от конкретного «группового сознания» схожи с понятием «обобщенный другой» в трудах Джорджа Герберта Мида (правда, неизвестно, была ли она на тот момент знакома с его книгой 1934 года «Разум, Я и Общество»)[771].

В 1930‐е годы Гинзбург изучала друзей, знакомых и коллег, наблюдая за их речью, отношением к жизни и поведением при бытовом общении или, например, в обстановке собраний в Союзе писателей СССР. В тот период, когда Гинзбург переходила от записных книжек к работе, в большей мере ориентированной на социологию или анализ, советское общество становилось все более закрытым, иерархическим, косным и авторитарным[772]. Упорно стараясь понять, как социальные ценности наслаиваются на индивидуальность, Гинзбург ставит вопрос о том, как различные качества встраиваются в ассортимент доступных в текущий момент идентичностей, будь то идентичности профессиональные (учитель, актер, администратор, литератор) или личные (жена, муж, мать, партнер по романтическим отношениям, соперник). Она анализирует, почему интеллектуалы преподносят миру определенные образы личности – например, образы «декадента», «фаталиста» или «донжуана». Одной из своих записных книжек блокадного периода она дает заглавие «Проходящие характеры», акцентируя преходящий характер автоконцепций, а также уязвимость людей, чья жизнь в быту всегда висела на волоске[773]. Это заглавие отсылает к книге Жана де Лабрюйера «Характеры» («Les caracteres», 1688), которую Гинзбург впоследствии назвала «пределом социально-моральной типологии XVII века»[774].

В книгах «О психологической прозе» и «О литературном герое» Гинзбург не рассматривает ни социалистический реализм (кроме романа Горького «Жизнь Клима Самгина»)[775], ни вопрос о том, что происходит, когда политическая ситуация накладывает ограничения на перенос определенных моделей личности из жизни в литературу. В статье «Состояние литературы на исходе войны» (написанной в 1944 году) Гинзбург рассматривает уникальную ситуацию, сложившуюся в Советском Союзе: не только реальная цензура, но и «внутренняя цензура» не позволяла писателям включать личный опыт в литературные произведения. Это молчание обрывало какие бы то ни было значимые связи литературы с жизнью[776].

Записи Лидии Гинзбург, находящиеся в ее архиве (некоторые из них до сих пор не опубликованы, другие увидели свет недавно), не только помогают понять, как личность человека соотносится с историческими обстоятельствами, но и дают редкостный шанс заглянуть в социальную историю Советской России – в микрокосм одного круга ленинградской интеллигенции в 1930‐е годы (период раннего сталинизма) и годы Второй мировой войны. Самая примечательная и необычная черта личностных построений, выявленных Гинзбург, – то, что они возникали из неудач; это обстоятельство могло объясняться как идеями фикс самой Гинзбург, так и суровыми трудностями, порождавшимися советским обществом. Судьба героев Гинзбург была трагична: после революции они лишались материального благополучия и прежнего социального статуса; во время блокады внезапно и драматично теряли красоту и сексуальную привлекательность; расставались с теми автоконцепциями, которые были нежелательными в сталинской России, – например, с образом декадента. Гинзбург вновь и вновь анализирует характеры людей, которым до того, как история повернула в другом направлении, была уготована иная судьба. («Заменяя задуманную трагедию другой, ничуть на нее не похожей, история дотла изменяла человека»[777].) Чтобы объяснить, каким мытарствам подверглось целое поколение, она цитирует Анну Ахматову: «(Меня), как реку, Суровая эпоха повернула» (пятая «Северная элегия» [1945])[778]. Исторические катастрофы подсказывают Гинзбург мысль: «Бывают не только Вторые рождения и Воскресения, бывают вторые и повторные смерти»[779]. И все же, как ни парадоксально, ее записи свидетельствуют о стойкости людей, которые после каждой символической смерти изобретают себя заново и заново самоутверждаются.

В записях 1930‐х годов (по крайней мере в тех, которые сохранились до нашего времени) почти не упоминаются либо вообще не упоминаются такие опасные темы, как коллективизация, организованный голод на Украине, массовые аресты или репрессии[780]. Однако в них затрагиваются политика и институты, предопределявшие обыденную жизнь ленинградской интеллигенции, – такие темы, как функционирование Союза писателей, университетская жизнь, коммунальные квартиры, кладбища и связанные со смертью обряды. В 1940‐е годы, во время войны, когда культура имела относительную свободу, Гинзбург открыто размышляет о ходе войны как в грандиозном историческом масштабе, так и в связи с вопросами жизни и смерти в осажденном Ленинграде (распределение продовольствия и жилья, транспорт, цензура и директивы, касавшиеся литературы). И все же к темам тоталитаризма и абсолютной государственной власти она обращается лишь обиняками – например, в пассажах о Левиафане (термин, позаимствованный Гинзбург у Гоббса в качестве аллегорического обозначения тоталитарного государства);[781] о Сталине она упоминает лишь единожды, в зашифрованной форме («ст» в тексте «Состояние литературы на исходе войны»)[782].

Катастрофы сталинизма и войны проявляются на глубинном уровне, в исследованиях того, как современники Гинзбург терпели неудачи в частной жизни и профессии. Записи Гинзбург – свидетельство того, что Александр Жолковский, говоря о сталинизме, назвал «одержимая властью культурная атмосфера»[783]. Ее персонажи должны изыскать способы, которые позволят им стать хозяевами своей судьбы и преодолеть стоящие перед ними колоссальные препятствия. Постиндивидуалистический человек, при всей его фрагментарности, был, тем не менее, склонен к самоутверждению, к выпячиванию своего эго и личности. Надежда Мандельштам в своих воспоминаниях отметила: то, что советские граждане поневоле утрачивали свое «я» под давлением «эпохи оптовых смертей и гигантских мясорубок», парадоксальным образом поощряло эпидемию эгоцентризма. Для большинства людей, пишет она, «выше всего стоит инстинкт самосохранения – спасайся, кто может и какими угодно способами». У большинства потеря «я» и «сужение личности» порождали «открытый индивидуализм – ведь эгоцентризм и самоутверждение его крайние проявления»[784].

В своих записях Гинзбург демонстрирует всю изощренность и разнообразие стратегий самоутверждения и укрепления своего социального положения, к которым прибегали люди, приспосабливаясь к обстановке сталинизма. В 1980 году она описывала типичное историческое поведение своего поколения как сочетание приспособляемости (мотивацией для которой служил «двойной механизм – уклонение от страдания и поиски удовольствия») с «оправданием необходимости (зла в том числе)» и равнодушием[785]. «Нынешние всё недоумевают – как это было возможно? Это было возможно и в силу исторических условий, и в силу общечеловеческих закономерностей поведения социального человека. К основным закономерностям принадлежат: приспособляемость к обстоятельствам; оправдание необходимости (зла в том числе) при невозможности сопротивления; равнодушие человека к тому, что его не касается»[786]. Стратегия самой Гинзбург в 1930–1940‐е годы, по-видимому, включала в себя смирение, отказ от участия в общественной жизни, скептицизм и терпение[787]. Самым мощным в ее арсенале средств выживания был аналитический склад ума, с помощью которого она, выступая в роли наблюдателя, препарировала чужие жизненные стратегии[788]. Рассматриваемые здесь записи, должно быть, выполняли для Гинзбург двойную функцию: отчасти они служили психологическим механизмом преодоления проблем, а отчасти – набросками будущего романа. (В рукописях «Дома и мира» определенные персонажи сгруппированы под заголовком «Поврежденные/Искаженные».) Эти записи помогают понять психологию окружения Гинзбург, но не в меньшей или даже в еще большей мере обнажают личные идеи фикс автора. То, что в 1930–1940‐е годы Гинзбург была склонна анализировать неудачи (хотя у нее было много знакомых, преуспевших в жизни хотя бы временно: например, Григорий Гуковский, Ольга Берггольц и Константин Симонов), указывает, что она старалась найти выражение своей неудачной социальной реализации в профессии и личной жизни.

Исследование «проходящих характеров» Гинзбург позволяет выявить четыре ключевых парадокса в ее репрезентации советского общества. На первые два парадокса уже было указано выше: 1) герои Гинзбург – люди сильные и твердо намерены победить, даже если их автоконцепции – это автоконцепции неудачников; 2) они крайне своевольны, хотя им приходится выбирать свою идентичность из узкого ассортимента исторически обусловленных вариантов. Другие два парадокса связаны с идентичностью самой Гинзбург и ее модусами письма: 3) она делает упор исключительно на зримых, социальных формах существования, в то время как самая существенная часть ее собственной идентичности (и существования) – ее писательство – должна утаиваться (эта ситуация находит параллель в ее неафишируемой лесбийской сексуальности);[789] 4) при репрезентации обыденной жизни Гинзбург не находит места ни для одного акта коммуникации, который не был бы пронизан самоутверждением. Люди ведут войну всех против всех (по Гоббсу)[790]. Вместе с тем проза Гинзбург строится на самоотстранении, а также на всевозможных способах уклонения от самоутверждения. Ее творчество позволяет уловить, в чем состоит (не постулируемое и не выраженное словесно в теориях Гинзбург) отличие общественной жизни от акта письма об общественной жизни, – смысл отличия в том, что письмо необязательно заинтересовано в борьбе за власть и необязательно вовлечено в эту борьбу. Беспристрастность Гинзбург и ее попытки обобщить свой собственный образ, особенно в произведениях, которые она объявила «повествованиями», максимально удаляют автобиографическое «я» с социального «поля битвы» за власть.

Тема Гинзбург: судьбы интеллигентов

Прежде чем перейти к изучению конкретных автоконцепций, будут небесполезны несколько замечаний о том, как Гинзбург вообще идентифицировала свой предмет описания или героя. В записях и очерках документируется жизнь интеллектуалов, считавших себя потомками русской интеллигенции XIX века; представителей этой интеллигенции Гинзбург определяла как «сознательных носителей целенаправленной общественной мысли», проявляющих «готовность претерпеть» за эти идеи[791]. Как разъяснил историк Мартин Малиа, интеллигенция боролась за многие из тех целей, которых революция затем достигла, извратив их. Постепенно интеллигенция как таковая перестала существовать, поскольку оппозиционность (прежняя функция интеллигенции по отношению к царскому режиму) каралась, а традиции самоанализа не нашлось места в системе, где (якобы) уже были найдены ответы на все вопросы[792]. Вдобавок в записях и очерках Гинзбург в центре внимания обычно стоят представители ее поколения, прошедшие через тот же процесс формирования, – те, кого она называла, позаимствовав неологизм Александра Герцена, своими «сопластниками» (метафора из природного мира – образ слоев породы, по которым определяется геологический период; под «пластом» здесь подразумевается «слой истории»)[793].

Таким образом, коллективный литературный герой Гинзбург – представитель русской культурной интеллигенции, человек ее поколения, который, как и она, в подростковом возрасте приветствовал Октябрьскую революцию и расцвел в атмосфере новых возможностей, которые открывались в начале 20‐х годов. Таков был тип человека, соответствующий знаменитому описанию в поэме Бориса Пастернака «Высокая болезнь» – одновременно «дурак, герой, интеллигент…», идеалист, который «печатал и писал плакаты / Про радость своего заката»[794]. Начиная с рубежа 20–30‐х годов гуманитарная интеллигенция, состоявшая из «попутчиков» революции, встала перед своей основной дилеммой – быть или не быть заодно с господствующим «правопорядком» под властью Сталина. По мнению Гинзбург, соблазн участвовать в деятельности власти в годы сталинизма лаконично описывался строками Пастернака «Труда со всеми сообща / И заодно с правопорядком»[795]. Впрочем, поскольку Гинзбург считала невозможным функционирование «вне путей Октябрьской революции», как могла интеллигенция продолжать функционировать на путях революции или рядом с ними, одновременно сохраняя свои принципы и свою историческую функцию?[796] Гинзбург отслеживает, какими способами ее герои лавировали между немногочисленными возможностями для действия, чтобы жить, работать и творить в суровых условиях 1930–40–50‐х годов и последующих периодов, – отслеживает, видя в этом трагедию своего поколения. Она исследует и другие проблемы самореализации: то, как женщины выбирают между карьерой и семьей, то, как незамужние женщины, в том числе скрытые лесбиянки, спасаются от чувства сексуальной униженности, порожденного превратными представлениями об их жизни, которые складываются у окружающих. В условиях катастрофически опустошительной Ленинградской блокады Гинзбург анализирует, как описываемые ею люди, чья психика травмирована, изобретают себе новые автоконцепции, после того как едва избежали крайнего истощения и смерти. На протяжении десятилетий она прослеживает, как интеллектуалы взаимодействуют с институтами власти в своей сфере: с университетами, издательствами, Союзом писателей.

Тот факт, что Гинзбург изучала представителей интеллигенции, помогает объяснить ее склонность воспринимать автоконцепции как сознательные и целенаправленные построения: она исходит из аксиомы, что при выработке своих автоконцепций интеллектуалы проявляют больше осознанного артистизма, чем прочие люди. Вот как Гинзбург в записной книжке 1936 года предварительно формулирует понятие «автоконцепция»:

Человек (особенно интеллигент) есть тварь идеологическая. Существовать он может как угодно разрозненно и случайно, но, но [sic] мыслит себя он в обязательной связи элементов; связь элементов образует автоконцепцию. Автоконцепция это осознание и эстетическое упорядочение эмпирического хаоса душевной жизни. Эстетическое упорядочение дает человеку то, что ему так нужно – ощущение самоценности. Человек психологически украшается своей силой, если он силен; если нет, – он украшается своими слабостями; во всяком случае он свое возьмет[797].

Здесь автоконцепция возникает как некое эстетическое украшение, но одновременно как нечто жизненно важное и неизбежное. В осажденном Ленинграде Гинзбург пишет в записной книжке под заглавием «Слово» кое-что похожее о создании автоконцепции, которая надстраивается над физическими и психологическими свойствами человека «для переживания ценностей», а также «для интереса и красоты»[798]. Крепкие автоконцепции служат защитной броней в социальной сфере, где идет ожесточенная борьба, благодаря им люди «берут свое» (а значит, те, у кого благодаря их характеру хорошо получается выстраивать автоконцепции, наверняка обречены на успех). На кон поставлено очень много: автоконцепции, которые анализируются ниже, формируются в период, который Гинзбург часто называет «безбытное время», – период, когда культуры досуга не существовало[799]. Представляя выстраивание автоконцепции как эстетический процесс, Гинзбург, возможно, переоценивает фиктивный или символический аспект автоконцепций в ущерб неподдельной боли и страданиям людей. Со свойственной ей самокритичностью она сознавала, что склонна переоценивать этот аспект[800].

Структуры исторических личностей: методы Гинзбург

В записи от 1928 года Гинзбург декларировала, что нужно анализировать «все психофизиологически и исторически закономерное», отвергнув две альтернативные задачи – исследование неповторимо личного, того, что невозможно выразить словами, и разработка типологий, которые бы подавили или задушили ее человеческий материал[801]. И все же в 1930‐е годы при исследованиях психологии и поведения она тяготела к типизации; вероятно, она руководствовалась желанием обрести упорядоченность и ясность, хотя и знала, что действительность намного сложнее и изменчивее. Она выявляла доминантные элементы личности у описываемых ею людей, чтобы, отталкиваясь от этих элементов, понять, как люди выбирали себе историческую роль из доступного на тот момент ассортимента.

Определения типов – подробно проработанная часть неопубликованной работы Гинзбург «Метод рассмотрения человека», датированной январем 1935 года. Первый и наиболее фундаментальный этап ее анализа состоит в том, чтобы исследовать, как человек переживает и осуществляет то, что является для него «ценностью»[802]. Значимость ценности вытекает из теории Гинзбург, гласящей, что людей побуждает к действиям «первичная человеческая потребность реализовать максимум своих возможностей – как существа социального»[803]. Гинзбург поясняет, что самая большая разница между людьми состоит в том, как они переживают социально сконструированные ценность и удовольствие, а это, в свою очередь, предопределяет реакцию людей на среду их обитания. В другом программном эссе, от 1933 года, она подразделяет людей по этому принципу на шесть типов: эмпирические, чувственные, эмоциональные, интеллектуальные, активные и идеологические[804]. Она разместила эти типы на иерархической шкале ценностей снизу вверх в вышеуказанной последовательности, уверяя, что такова не просто ее личная оценка, а предпочтения ее исторической эпохи. (Этим интересом к рассмотрению типов в конкретных исторических рамках Гинзбург отличается от Эдуарда Шпрангера, на чью типологию она ссылается[805].) На взгляд Гинзбург, эмпирический, чувственный, эмоциональный и интеллектуальный типы лучше подходят для буржуазного общества, поскольку достигают расцвета в условиях роскоши, декадентства и индивидуализма; все эти типы, по ее мнению, – антисоциальные. То, что на высшую ступень она ставит людей идеологического типа – тех, кого также называет «идейные люди» и «люди, чьей жизнью управляют идеи», тех, кто испытывает удовлетворение от переживания ценных идей и попыток предложить их обществу, – явно берет свой исток в традициях интеллигенции[806]. Любопытно, что ни одного примера этого типа она не приводит, в отличие от других типов. Себя как тип Гинзбург описывает как сочетание интеллектуального типа (прототип – Пруст) и активного типа (прототип – Толстой). Интеллектуалы похожи на людей идеологического типа, за исключением того, что источником наслаждения для них является не идея, слово как таковое («самовитое слово»)[807]. Активные люди, согласно теории Гинзбург, – профессионалы какого-то дела, созидатели, те, кто стремится к социальной ответственности, к тому, чтобы играть существенную роль в жизни, а также те, кто хочет повлиять на других. Как активные, так и идеологические люди способны сублимировать свои непосредственные желания, претворяя их в общественные или творческие ценности.

В эссе «Метод рассмотрения человека» (1935) за этим первым этапом (этапом, на котором исследуется основной способ переживания ценностей данным человеком) следуют еще шесть этапов: 2) изучение того, как человек борется за воплощение своих ценностей в жизнь, преодолевая стоящие перед ним препятствия; 3) изучение того, как биологические и социальные свойства человека взаимодействуют с меняющейся общественной обстановкой; 4) выстраивание схемы и структуры, способной упорядочить «смутную массу элементов, составляющих душевную жизнь человека» посредством сознательного отбора элементов повторяющихся и взаимосвязанных, а также исключения остальных элементов; 5) выделение первичных и вторичных свойств структуры данного человека (например, честолюбие возникает как вторичное свойство основной черты – активности); 6) изучение того, как человек существует в разных слоях или на разных уровнях, на которых он может одновременно реагировать по-разному, что порождает сложноустроенный характер и внутренние противоречия; 7) изучение человека как изменяющегося в ходе истории существа и как исторического деятеля. В последний этап включено осознание того, что в разные моменты жизни историческая идентичность человека может содержать в себе разные элементы личности[808].

Этот метод, состоящий из семи этапов, образует фон, на котором Гинзбург занимается идентификацией людей из своего окружения как в терминах их собственных автоконцепций, так и в терминах типов личности и доминирующих черт, которые ими самими осознаются, возможно, не так уж четко. Гинзбург зачастую описывает эти концепции лаконично, односложно, хотя и не упускает из виду ни более сложные явления, ни тот факт, что человек – изменчивое и сложноустроенное сочетание элементов. Попытки Гинзбург выявить доминанты – это часть ее комплексной роли в качестве социолога литературы, автора психологических эссе и романиста-историка. Первые два образа себя, которые будут проанализированы ниже, наиболее концентрированно появляются в очерках середины и конца 30‐х годов.

«Интеллигент с надрывом»

В дневниковой записи 1930 года Гинзбург замечает, что в социальной среде, где прошла ее юность, обычным человеческим типом был «интеллигент с надрывом», отличавшийся такими характерными признаками, как «душевные глубины, крайняя автопсихологическая заинтересованность, перебои психического аппарата, которые сразу эстетизируются»[809]. Новая эпоха – как полагала Гинзбург, к счастью, – преподавала ее современникам совсем другие уроки – учила «уважению к душевному и физическому здоровью, к действию, приносящему результаты; интересу к общему; восприятию жизни в ее социальных разрезах ‹…› профессионализму, небрезгливому отношению к поденному, черновому труду; легкой брезгливости по отношению к душевным безднам, самопоглощенности и эстетизму»[810]. Как известно, советская идеология подчеркивала, что человеческая цивилизация властвует над хаотичной природой как через осуществление крупномасштабных проектов в промышленности, cтроительстве и сельском хозяйстве, так и с помощью программ личного преобразования, направленных на тело и психику человека. Сознание нового советского человека должно было выковываться путем победы над слабостью, нездоровьем и иррациональным мышлением (с помощью слова). Эта этика повлияла на таких писателей, как Михаил Зощенко: он, как ни трагично, приветствовал разворот к идеологии здоровья, увидев в нем способ преодолеть свои психологические комплексы[811].

Русское слово «надрыв» нелегко перевести на английский язык[812]. У англоязычного читателя «надрыв» ассоциируется прежде всего с «Братьями Карамазовыми» Достоевского[813]. Американский исследователь Роберт Бэлнеп отмечает, что в романе Достоевского «надрыв» – нечто схожее с шутовством по таким признакам, как «порочность, своенравие, застенчивость, ложная экзальтация и абсурдность поведения», а различие лишь в том, что цель надрыва – причинить боль, а не рассмешить[814]. У Достоевского надрыв содержит пародию на самое себя: надрыв может быть как неподдельным взрывоподобным проявлением эмоций, так и неискренней карикатурой на такое проявление[815].

Когнитивный лингвист Ирина Левонтина связывает распространение надрыва с возвышением сословия разночинцев в 60‐е годы XIX века. Если Пушкин и другие дворяне, состоявшие в «Арзамасе» (существовавшем в 10‐е годы XIX века), считали идеалом сдержанность при вербальном выражении, а вопросы чести решали на дуэлях, то Виссарион Белинский и Николай Чернышевский, будучи архетипическими разночинцами, старались обнажить самые уродливые родимые пятна своих душ в письмах, при чтении которых вспоминается «Исповедь» Руссо. Этот образ жизни достиг апофеоза в романах Достоевского, а затем отмер, переродившись в самопародию, как полагает Левонтина, подтверждающая этот тезис ссылками на тексты советских шестидесятников Виктора Ерофеева, Сергея Довлатова и Иосифа Бродского, написанные в позднесоветский и постсоветский период. Однако, если верить Гинзбург, надрыв – проявления которого она, по-видимому, воспринимала чутко и неодобрительно – сохранял первостепенное значение в автоконцепциях как в постсимволистский, так и в послереволюционный период. И хотя у нас мало информации о том, как воспринимали автоконцепцию самой Гинзбург ее современники в 1930–1940‐е годы, эта автоконцепция, скорее всего, была противоположностью надрыва: Гинзбург стремилась к крепкому душевному здоровью, самообладанию и сдержанности. Вероятно, ее автоконцепция была ближе к той, которую она описывает, говоря о Пушкине, а также о своем современнике поэте Николае Олейникове: «Олейников сформировался в 20‐е годы, когда существовал (наряду с другими) тип застенчивого человека, боявшегося возвышенной фразеологии, и официальной, и пережиточно-интеллигентской. ‹…› На высокое в его прямом, не контролируемом смехом выражении был наложен запрет»[816]. «Тип застенчивого человека» вместо взволнованных исповедальных излияний прибегал к иронии и юмору. В эстетическом отношении Гинзбург к выражению мысли в словах, о котором свидетельствуют ее тексты, обнаруживаются и элементы акмеистской поэтики, которую Гинзбург называет «профильтрованность» – то есть чувство пропускается через фильтр или очищается при его описании простыми словами[817].

В 1936 году Гинзбург написала очерк о персонаже К. – таково было ее кодовое обозначение Рины (Екатерины) Зеленой. (Здесь и до конца этой главы я буду сохранять инициалы, употребляемые Гинзбург, поскольку иногда она делала этот стилистический выбор не только ради сохранения анонимности персонажей, но и чтобы оставить за собой право на квазификциональность[818].) Гинзбург придавала особое значение дотошному изучению характера К. (или была одержима его изучением), поскольку К. – та самая фигура, которую Гинзбург в личных дневниках и зашифрованных пассажах своих текстов описывает как объект самой сильной и всепоглощающей страсти юности (в 1921–1925 годах, в возрасте 19–23 лет): первой, неразделенной любви, которая едва не погубила Гинзбург[819]. Очерк 1936 года – холодный, сардонический и презрительный. Гинзбург начинает его с пространной цитаты из статьи энциклопедического словаря «Истерия», которой К., по ее мнению, соответствует «точь-в-точь». В статье среди черт и «этических дефектов» истерички упомянуты неспособность сдерживать свои скоротечные порывы, несговорчивый характер, желание быть в центре внимания других людей, лживость и эксцентричное поведение. Гинзбург развивает тему характера истеричного человека (отделяя этот характер от гендерной принадлежности), анализируя натуру К. и находя ее инфантильной, эгоистичной и самовлюбленной, «натуральным человеком», лишенным даже зачаточной способности сдерживать свои эгоистичные порывы. Она полагает, что склонность К. к невоздержанной богемной жизни – результат того, что она воспитывалась в «некультурной и неорганизованной семье» «в безбытное время»[820]. Эти наклонности усугубились тем, что она выбрала актерскую профессию – «профессию женщин и истериков – исключение могут составить только действительно большие люди театрального дела». «Сексуальный нарцизм [sic!]» К. перерастает в «нарцизм социальный», когда у нее развивается психологическая зависимость от моментального удовлетворения, которое дает ей пребывание в центре внимания. Гинзбург пишет: «У профессий есть глубокое соответствие характерам (это не мешает тому, что профессия обламывает характер или характер приспособляет к себе профессию)». В случае K. актерская профессия ей подходила, если исходить из того, что она была физически привлекательна и относилась к «чувственному» типу людей.

После роли, сыгранной ею в популярном у зрителей фильме «Подкидыш» (1939), Рина Зеленая снискала успех и прославилась преимущественно умением подражать детским голосам[821]. Но в 1936 году Гинзбург смотрит на ее ситуацию с жалостью: у K. нет ни по-настоящему своего жилья (она живет в одной комнате с матерью и сестрой, находящимися на ее иждивении), ни мужа, ни настоящих друзей. Из-за вокальной акробатики, которой требуют ее актерские роли, у нее «наполовину сорванный голос» – физическое проявление, соответствующее «надрыву». Она не подняла свою профессиональную деятельность до уровня подлинно творческой работы (что тоже отвечает определению «надрыва», которое дает Левонтина):[822] «В своей профессиональной жизни К. моталась, служила, уставала, зарабатывала – и никогда не работала»[823]. K. – неудачница в личной жизни и профессии, избравшая самый легкий путь приобретения самоценности – через автоконцепцию надрыва:

Надрывы – это суррогат нравственной ценности и род самооправдания. ‹…› Невротики охотно украшаются надрывами. Термин этот нуждается в уточнении, но во всяком случае в это понятие входит элемент сознательного разглядывания и педализации страдания. Надрыв – эстетическая надстройка, воздвигаемая невротиком над своей неудачей. Истерия особенно опасна тем, что это фальсификат высшей душевной жизни. Больше чем где бы то ни было она опасна в России, где в культуре традиций Достоевского закреплено пагубное равенство между страданием и ценностью. В России это общедоступно. К. – мало литературна, но в ее душевном обиходе ходовая достоевщина привита очень прочно. Ощущение самоценности она ищет в автоконцепции психического излома, роковой обреченности и проч.[824]

Предварительное определение надрыва у Гинзбург – «разглядывание собственного страдания» – созвучно его определениям у исследователей Достоевского и когнитивных лингвистов. Понятие, сформулированное Гинзбург, уникально благодаря предположению, что человек формирует прочную эстетическую структуру, что-то вроде автоконцепции, которая призвана заменять какую-то другую ценность.

На взгляд Гинзбург, K. больше всего страдает из‐за своей «разнузданной воли» – состоящей из «воли к воздействию» и «воли к могуществу», – в то время как «воли к самопринуждению» ей недостает. Хотя К. – предмет любви и восхищения, она не отвечает любовью на любовь; потому-то она обращается с другими бессердечно и эгоистично, а к своей профессии не питает преданности в каком-либо высшем смысле. Гинзбург пишет, что абсолютный эгоизм K. не подвергся сублимации и в результате возникла пустота. Опираясь на наследие Достоевского, К. может выставлять напоказ свои бедствия и преувеличивать их, основываясь на автоконцепции истерички, щеголяющей ценностью страдания.

В период блокады Гинзбург уточняет понятие «надрыв», изучая другую «неудачницу», обозначенную инициалами «Г. Б.». Гинзбург дает надрыву новое определение: «Надрыв – это состояние и поведение, которое возникает из переживания несовпадения между собственной ценностью и невозможностью реализовать эту ценность»[825]. Если вернуться к корню слова «надрыв» («рыв, р/в-»), представляется, что взрыв эмоций порожден разрывом между потенциальными и реальными достижениями. И, как утверждает Гинзбург, надрыв – механизм, с помощью которого человек во всеуслышание возвещает, посредством страданий напоказ, о своей потенциальной, нереализованной ценности.

В случае Г. Б. первичная ценность, реализация которой в жизни натолкнулась на трудности, – это ее «женская чувственность», «женская ценность», гарантией которой раньше были ее красота и «сексапильность» («Г – женщина скорее красивая и сексапильная»). Гинзбург относит Г. Б. как типичное историческое явление к двум категориям: 1) к деклассированной буржуазной интеллигенции; 2) к категории женщин, которые потерпели неудачу в семейной жизни, но позднее из‐за «вялости импульсов, отсутствия специфических способностей, обусловливающих специфические интересы» не сумели самореализоваться и в профессиональной деятельности. Гинзбург пишет, что Г. Б., натура слабая, покорная и зависимая от других, нравится мужчинам лишь недолго, а затем ее неизбежно бросают. Совсем юной, шестнадцати лет, она вышла замуж, брак был несчастливым, детей у нее в браке не было. Гинзбург (явно отождествляющая себя со способом самореализации, который она называет более типичным для мужчин) замечает, что у Г. Б., как и у многих женщин в такой же ситуации, было два варианта «эрзац-реализации» – пойти работать («служить», как выражается Гинзбург) или учиться. Она поступила в аспирантуру, но ее исключили за то, что она держала себя и разговаривала «дамским тоном»; эта манера поведения побудила администрацию нарочно провалить Г. Б. на некоем «политическом экзамене», как называет этот экзамен Гинзбург.

Г. Б., которой свойственен «истерический нарцизм» (Гинзбург постоянно связывает надрыв с истеричностью), строит свою автоконцепцию вокруг неудачи именно потому, что полностью уверена в «своей женской ценности»[826]. Здесь Гинзбург утверждает, что надрыв – это «скрытое утверждение через отрицание». Как учит нас герой «Записок из подполья» Достоевского, кажущееся самоунижение повышает значимость человека, делая очевидным несоответствие между тем, чего он заслуживает, и его судьбой в реальности[827]. Надрыв Г. Б. проявляется в ламентациях, иногда украшенных речевыми привычками интеллигенции (приобретенными ею в юности), но часто обнажающих примитивные интересы – интерес к утолению аппетита, хоть в еде, хоть в сексе. Во время блокады интерес к еде и физическим удобствам приобретает всеобщее, социально приемлемое или даже героическое значение (увязанное с выживанием города), и потому автоконцепция Г. Б. развивается в направлении все более неприкрытой демонстрации натуры. Как представляется Гинзбург, Г. Б. оправдывает свою автоконцепцию следующим образом: «Жизнь довела меня, образованную женщину (аспирантку), до того, что я разговариваю как блядь». Следовательно, ее надрыв – отчасти простодушный, а отчасти сознательный. У Г. Б. есть возможность испытывать двоякое удовольствие, «удовлетворяя примитивные импульсы» (тем, что она говорит о сексе и еде без обиняков) и наслаждаясь «переживанием [своей] автоконцепции».

Хамство

Хамство, как и надрыв, – русский концепт поведения, название которого нелегко перевести на английский язык одним словом. Хотя здесь мы сосредоточимся на 1930‐х годах ХХ века, позднейшие размышления о хамстве, которые оставил русский писатель-эмигрант Сергей Довлатов, живший в Нью-Йорке, могут помочь нам разобраться в этом явлении (которое, как считал Довлатов, практически отсутствует в американском обществе): хамство «тем и отличается от грубости, наглости и нахальства, что оно непобедимо, что с ним невозможно бороться, что перед ним можно только отступить ‹…› хамство есть не что иное, как грубость, наглость, нахальство, вместе взятые, но при этом – умноженные на безнаказанность ‹…› Именно безнаказанностью своей хамство и убивает вас наповал, вам нечего ему противопоставить, кроме собственного унижения, потому что хамство – это всегда „сверху вниз“, это всегда „от сильного – слабому“, потому что хамство – это беспомощность одного и безнаказанность другого, потому что хамство – это неравенство»[828].

Слово «хамство» образовано от слова «хам», а изначально восходит к имени Хам, которое носил один из сыновей Ноя. Современное значение этого слова, далеко выходящее за пределы библейских аллюзий, породило также глагол «хамить» («вести себя грубо, оставаясь безнаказанным»). Хотя хам – фигура могущественная, многие мыслители сочли, что это грубое поведение порождается слабохарактерностью. В эссе 1906 года «Грядущий хам» символист и христианский мыслитель Дмитрий Мережковский определял хамство как худший тип поведения раба, то есть худшую из разновидностей мещанства, а мещанство (вслед за Герценом) считал общей чертой позитивистов и мелких буржуа в Европе и Азии[829]. Юрий Лотман в телевизионной лекции цикла «Беседы о русской культуре» (в 1989 году) ставил знак равенства между хамством и «психологией раба, ‹…› психологией человека, которого унижали, который поэтому сам себя не уважает и стремится компенсировать свое внутреннее неуважение, унижая других людей»[830]. Лотман утверждает, что противоположность хамства, этого распространенного в ХХ веке явления (обычного как для рабов, так и для колонизаторов), – интеллигентность, признаки которой – «вежливость, душевная чуткость, умение страдать не только от физической боли»[831].

Хам стоит на позициях столь гигантского превосходства и безнаказанности, что естественная реакция на его поведение, если она должна проявляться вовне, – не что иное, как «надрыв», поскольку «вам нечего ему противопоставить, кроме собственного унижения». В своем современном значении хамство – более-менее послереволюционное явление, поскольку оно сделалось образом жизни в эпоху крупных социальных перемен, дефицита и нищеты, спровоцированных волей равнодушного или жестокого чиновничества, а также идеологической лжи и ситуаций, в которых очень много было поставлено на кон[832]. По-видимому, хамство дает особенно ядовитую смесь в сочетании с коммунистической идеологией, если эта идеология становится для кого-то инструментом измывательства над его личными врагами, соседями, членами семьи или коллегами. В этом контексте хамствo понимается и как поведение, к которому прибегают ради удовольствия почувствовать могущественность своего положения. Хама можно встретить в сатирической прозе Михаила Зощенко и Михаила Булгакова[833]. Изменения социальных норм, по-видимому, дали хамству полную свободу[834].

Как может быть связано хамство с неудачами самого человека? Что это – автоконцепция или «доминанта» личности, диагностируемая другим человеком? Как пишет Гинзбург в книге «О психологической прозе», человек не формулирует: «Я – негодяй, подхалим, склочник, завистник…»[835] – в большинстве случаев такую оценку мы даем другим, такими эпитетами оскорбленная сторона награждает кого-то устно или письменно (в письменной форме оскорбленные могут мстить обидчикам)[836]. Вероятно, счесть себя хамом – акт самокритики, предшествующий самосовершенствованию. Есть и другой вариант: негативный образ себя может быть разновидностью бравирования, попыткой приукрасить себя или сделаться «интереснее»[837].

Владимир Маяковский, поэт-романтик на советский манер, представлял собой явную модель «хама»; возможно, он популяризовал и возвысил этот образ – точно так же, как Достоевский слыл популяризатором «надрыва». Вне зависимости от того, называл ли Маяковский себя «хамом», многие расценивали его имидж как образ хама. В 1927 году поэт и критик Владислав Ходасевич раскритиковал «хамство» Маяковского, охарактеризовав это качество как пагубную разновидность «кретинизма» и «романтизма» «заумных» поэтов (кстати, к их кружку Маяковский не принадлежал): «[Маяковский] первый сделал пошлость и грубость не материалом, но смыслом поэзии. ‹…› Пустоту, нулевую значимость заумной поэзии он заполнил новым содержанием: лошадиным, скотским, „простым, как мычание“. На место кретина стал хам. И хам стал „голосом масс“»[838]. Александр Жолковский, отчасти отталкиваясь в своем анализе от мнения Ходасевича, исследовал имидж или миф, который Маяковский создал для себя и о себе, и заключил, что это имидж хама, афиширующего свою ненависть к детям, старикам, природе, городу, «нормальной жизни» и литературной традиции[839].

В августе 1989 года Гинзбург дала лапидарную характеристику имиджу Маяковского, найдя, что он созвучен романтической позе одиночества и обособленности от толпы – позе с советским оттенком, когда отверженный поэт, стоя на сцене, осыпает слушателей оскорблениями. Она пишет: «…Маяковский романтик, со всеми основными признаками – с гипертрофией лирического Я, с конфликтом между непризнанным поэтом и толпой, с противостоянием высокой любви низменным вожделениям. Маяковский – это романтическая модель в хамской ее разновидности»[840]. С этой точки зрения хамство Маяковского можно считать отчасти и реакцией на мучительные переживания оттого, что, как ему казалось, окружающие его не любили[841].

Чтобы хамить эффективно, необходимо занять положение, которое дает определенную власть или авторитет. Автоконцепция хама удобна для тех, кто когда-то лишился высокого положения, а затем снова возвысился (в достаточной мере, чтобы безнаказанно угнетать других) в профессиональной или социальной иерархии. В конспекте и анализе выступлений на творческом совещании ленинградских писателей, которое состоялось в Ленинграде 6–7 августа 1943 года, Гинзбург характеризует поэта Александра Ефимовича Решетова как хама. «Многолетнее состояние уязвленности (не удавалось выйти в ведущие) в сочетании с органическим хамством. Благодаря женитьбе на крупной литбюрократке очутился в своеобразном, но (неофициальном) положении, в силу которого может любому сделать пакость»[842]. Решетов, каким его описывает Гинзбург, – поэт, скрупулезно следующий официальной линии. Поэтесса Вера Инбер, которая была старше его и чуть-чуть независимее (впрочем, не настолько, чтобы ее перестали публиковать), на этом совещании в 1943 году делает Решетову замечание, что времена ультрамилитаристской военной поэзии (с рефреном «Бей врага!») миновали. Решетов с его позой «добра молодца» из народных сказок укрепляет свой образ, опираясь на идеологию патриотизма, которая в тот момент набирала силу. Гинзбург улавливает антисемитские нотки в утверждении Решетова, что Инбер не понимает истинно русских чувств, если рассматривать это утверждение в сочетании с его мимолетным замечанием, что Инбер – женщина «с томным голосом». (До официальных, массовых антисемитских кампаний оставалось еще несколько лет.) В глазах Решетова Инбер, как «хлипкая интеллигентка» и «еврейка», не понимает «истинно русских чувств»[843]. По оценке Гинзбург, нахальный стиль высказываний Решетова напоминает о РАППе, Российской ассоциации пролетарских писателей (1923–1932). (Поэты, состоявшие в РАППе, возможно, позаимствовали свой стиль у Маяковского.)

Примерно в тот же период, когда Гинзбург написала очерк о К., – то есть в годы, на которые пришелся пик сталинизма и сталинского террора, – Гинзбург проанализировала характер С., которая долгое время была ее соседкой по коммунальной квартире; младшая сестра С. (Вета Долуханова) со студенческих лет была близкой подругой Гинзбург[844]. С. происходила из богатой армянской семьи, жившей в Тбилиси. В очерке Гинзбург воображает альтернативную биографию С. – ту жизнь, которая была бы предназначена С. судьбой, если бы эпоха не направила эту судьбу в другое русло: «Светская жизнь со всей той фиктивной, но сложной деятельностью, которую она предполагала; еще всякие деятельности, вроде учения в консерватории, приятные своей необязательностью; брак, без неприятных его сторон, вызываемых бедностью, т. е. без общей комнаты (половина жена и половина мужа), вообще без необходимости потесниться»[845]. Это была бы «пустая» жизнь, но ее пустота компенсировалась бы и смягчалась огромным числом приятных и отвлекающих на себя внимание «фикций», с которыми люди обычно сталкиваются в «светской жизни».

Вместо того чтобы вести это приятное существование, С., которой теперь под сорок, «получила одиночество и холод» и пророчит себе унылую, одинокую старость. В системе типов личности, разработанной Гинзбург, С. относится к чувственному типу (но не в сфере эротической любви) и наделена деятельной, могучей жизненной силой. К замужеству она не приспособлена «по своему абсолютному эгоизму», а для светского флирта, который она практикует, «в наше время у людей нет ни времени, ни денег, ни вкуса, навыков и умения». По мнению Гинзбург, сексуальная независимость дается С. легко ввиду ее сексуальной «холодности»[846]. Чтобы обрести экономическую независимость, требовалось больше стараться. С. пошла работать учительницей и сформировала в качестве автоконцепции «образ труженицы, прорастающей из светской женщины». Профессию учителя она выбрала почти случайно и, как оказалось, хорошо справляется с работой благодаря дару красноречия и «ясному практическому уму». На деле работа учительницей позволяет ей воплотить в жизнь тягу к «женскому успеху», стремление быть в центре внимания, а также удовлетворять «властолюбие» – склонность к хамству. В качестве педагога и «интересной женщины», пишет Гинзбург, С. может позволять себе «кричать, обрывать, стучать кулаком по столу», но все равно нравится ученикам и воспринимается ими «как экзотика». Хамство С. связывается с ее практическим умом и прямотой. Гинзбург обнаруживает у С. качество, которое многое искупает: С. не терпит лжи, каким бы целям эта ложь ни служила. Гинзбург пишет о ней: «…люди лгут в порядке литературности и идеологических фальсификатов – вся эта сфера для нее [С.] просто не существует и лгут из множества человеческих соображений, в том числе из жалости, деликатности и пр. – для этих соображений она не достаточно человечна. Бытовая ложь без особой необходимости – для нее непорядочность. Идеологически мотивированная ложь – неестественность, ломание, дурной тон – она не понимает ее цели и смысла».

Типы хама и «интеллигента с надрывом», как они описаны Гинзбург, должны, как представляется, достигать расцвета в иерархических обществах, которым свойственно неравенство, – в таких, как дореволюционная и сталинская Россия. Любопытно, что в случае женщин, чьи характеры она анализирует, Гинзбург находит корни этих типов личности во взаимодействии дореволюционного воспитания (или классовой идентичности) с новыми советскими реалиями. Например, образ хамки как автоконцепция С. обусловлен, по мнению Гинзбург, тем фактом, что С. выросла с (осознанным или бессознательным) ощущением своего права жить припеваючи и ей, казалось, предназначалась судьба «хозяйки жизни», но затем это самоощущение разбилось о суровую реальность, в которой невозможны благополучное замужество и привольная легкая жизнь. С., вопреки традициям, направляет аристократический стиль и дар красноречия в русло хамства, адаптируя свой имидж к обстановке на рабочем месте. На примере С. и других становится ясно, как автоконцепции меняются в биографическом времени, реагируя на внешнее давление – давление истории.

Хотя Гинзбург не намекает на сталинский террор, в ее очерке содержатся туманные отсылки к беспросветной обстановке в обществе: С. видит общественную действительность в черных тонах, поскольку ей не дают вести гедонистическую жизнь: «Оно [мышление] перекладывает вину на обстоятельства и озлобляется на обстоятельства. Гедонистической жизни не может быть, следовательно жизнь ужасна, все обман, лучше бы собственно умереть»[847]. Тот факт, что ее психика была «приспособлена для легкого и веселого прохождения по жизни», лишь яснее высвечивает ее «злобу и мрачность»:

Особенную злобу вызывает у нее вид чужого счастья, вид беспечных и веселящихся людей. Она считает, что это ошибка, недомыслие или вульгарность, дурной тон. Она всем организмом ощущает, что ей должно было бы быть хорошо, что она предназначена и приспособлена к тому, чтобы ей было хорошо. И понять, что ей плохо она может только исходя из того, что всем плохо, что хорошо не может быть принципиально, и люди, воображающие, что им хорошо, глупо заблуждаются или стоят на неком низшем уровне развития[848].

Критические выпады Гинзбург приобретают жутковатый характер, если учесть, что этот очерк она написала в дни сталинского террора. В тот период сестра С. стала жертвой репрессий (ее арестовали 4 февраля 1938 года и казнили 28 июня того же года в Ленинграде); об этом факте, разумеется, нельзя было упоминать даже в записях в стол. И все же, как пишет Гинзбург, хотя мироощущение у С. мрачное, ее «положительное жизнеощущение» и сильная воля найдут «лазейки» (или способы выражения) в трех первичных сферах: сфере «мгновенных удовольствий» (от «высокой музыки» до «хороших чулок или пирожного»), «речевом даровании» (об этой семейной черте обеих сестер Гинзбург много пишет) и ригоризме в трудовой деятельности.

В случае С. мы видим, как хамство может сочетаться с положительной автоконцепцией человека практичного, обаятельного, высказывающего неудобную правду. По наблюдениям Гинзбург, хамство в его советской разновидности может порождаться конфликтом дореволюционного прошлого с мрачным настоящим 1930‐х годов. Во мнении Гинзбург, что Маяковский следовал «романтической модели в хамской ее разновидности», тоже чувствуется ориентированность на прошлое: Гинзбург заключает, что поэт адаптировал старую модель к послереволюционной сфере культуры, которую раздирали битвы между разными течениями.

Проходящие характеры в дни блокады

«Уцелевший дистрофик»

В период блокады Гинзбург наблюдает, как ленинградцы стремительно переключаются с одной автоконцепции на совершенно иную, в процессе того, как они свыкаются со своими новыми телами, новым социальным положением и новой обстановке. В записях 1942–1943 годов она описывает людей, которые едва избежали смерти от голода, холода или бомбежки и потеряли прежнюю идентичность вместе с потерей мужа или жены, работы и привычного внешнего облика[849]. Она пишет: «Но теперь приходится снова самоопределяться при крайне трудных условиях, когда утрачены все заменители и фикции»[850]. Выстраивание автоконцепции – в каком-то смысле поиск новых фикций, самые банальные из которых все же обещают скрасить человеку жизнь. Вот несколько описанных Гинзбург блокадных автоконцепций: «дистрофик», «фаталист» и «троглодит». От идентичностей 30‐х годов ХХ века эти блокадные идентичности отличает всеобщность и минимализм – робкие намеки на заново возникающие личностные построения.

Термин «дистрофия» был введен ленинградским медицинским сообществом, чтобы говорить о вынужденном голодании как о смертельной болезни, и подхвачен широкими слоями ленинградцев[851]. Термин задумывался, чтобы описать состояние тела, но получил расширенное значение, которое включает и свойственные голодающим людям психологические страдания и моральные изъяны, – «моральная дистрофия». Гинзбург пишет о персонаже, именуемом ею «А. О.» (или «Ар.».), что он «вплотную познал все, что познавали дистрофики, – ожидание смерти, смертельное равнодушие, смертельный эгоизм…»[852]. Многие блокадники считали «моральную дистрофию» добровольной болезнью, которой можно избежать. Архитектор Эсфирь Левина пишет в дневнике, который вела в блокаду: «Новый термин – „моральная дистрофия“ – многие устраивают из него ширму для оправдания грязи и лени. Трудно найти грань между страданием и спекуляцией на обстановке»[853]. Гинзбург пишет о «Н. К.», избежавшей дистрофии: «Моральной дистрофии она даже не понимает. Она никогда, в самые худшие времена, не понимала этого озверения, когда люди прятали кусок даже от близких. К дистрофикам у нее жалость, невольное презрение, мягкое презрение доброго человека»[854].

Словосочетанием «уцелевший дистрофик» Гинзбург называет идентичность, обычную для периода поздней блокады (и характерную для своего альтер эго)[855]. Это выражение обозначает переходный или пороговый статус: человека, который выжил «целиком» (корень слова «уцелевший»), но цепляется за симптомы и страдания своего «дистрофического» прошлого. Один из примеров – персонаж Гинзбург «Нина В-ц», актриса, уволенная из театра в 30‐е годы за нежелательное «классовое происхождение» (она была из дворян). Теперь Нина – лишь «одна из многих немолодых и истощенных канцеляристок». Согласно теории Гинзбург, Нина относится к эмоциональному и эстетическому типу личности, ее самореализация раньше зиждилась на женской привлекательности. Когда это выгодное качество внезапно исчезло, почти не оставив времени на адаптацию к новому положению, оказывается, что Нине трудно уцепиться за какое-либо новое для нее психическое состояние. Гинзбург пишет:

Словом, у нее нет психического состояния. Осталась одна дистрофия, и то в виде остатков. И вот за эти остатки она хватается как за единственное содержание жизни и возможность реализации. Это оправдательное понятие для пустоты и для преждевременного женского крушения. Это крушение смягчается тем, что оно болезнь – значит, может быть, и нечто временное? – и притом всеобщая болезнь. Это крушение сублимируется тем, что оно социальная трагедия[856].

В условиях блокады, чтобы обрести любое, хоть какое-то психическое состояние, человек должен трудиться, стараясь быть выше того существования, которое сводится всего лишь к звериной борьбе за выживание. Автоконцепция «уцелевшего дистрофика» часто характерна для первого этапа возвращения в социум. Высказывания Нины, припоминаемые (или реконструируемые) Гинзбург, крутятся вокруг того, что она утратила, и тем самым подчеркивают ее приобщенность к всеобщей трагедии. Например, раньше она «жила» Эрмитажем, но теперь кичится равнодушием к искусству, дабы афишировать, как много потеряла. Она говорит, что не может заботиться о своей внешности, изумляясь, что некоторые женщины нынче готовы покупать чулки по астрономическим ценам – то есть выменивать на два килограмма хлеба. Нина знает, что ее судьба – судьба всеобщая, и это знание утоляет ее эгоистичную тягу к завышению воображаемой самоценности.

Сестра Нины, «Тата», принадлежащая к интеллектуальному типу личности, реализует свою автоконцепцию, рассказывая яркие, эстетически обработанные истории, изобилующие метафорами, обобщениями, парадоксами и юмором. Когда она рассказывает, как уцелела при бомбежке, подспудно звучит тема того, что она не вполне выздоровела, что она дистрофик. Ее реакция перестала быть «нормальной»; мало того, она пока не в состоянии вновь ценить искусство, хотя уже начала читать книги. Третья женщина, «Т.», до войны культивировала образ Дон Жуана[857]. Гинзбург обсуждает с «Б.» (своим другом Борисом Бухштабом), что «совсем особая психика», ввиду которой «ей искренне казалось, что у нее джентльменская психология», и сверхэротичность придают Т. нечто экзотическое, действующее на женщин исключительно сильно. До войны «донжуанство» было компенсаторной моделью, объяснявшей неудачи Т. при попытках достичь более благородных целей – обрести «семейственное благолепие» или снискать успех на литературном поприще: «Донжуанство всю жизнь служило оправдательным понятием для интеллект<уальной> праздности и бесплодности. Это для прошлого, для настоящего – дистр<офия>». Хотя в годы блокады Т. занимает престижную административную должность в Публичной библиотеке, она ссылается на дистрофию, чтобы оправдать свои неудачи в романтических отношениях и неспособность писать книги[858]. (Заметим, что в этой и других зарисовках характера в записной книжке военного времени – в отличие от эссе о любви 1930‐х годов, которые обсуждаются в главе 3 этой книги, – Гинзбург открыто маркирует гомосексуальность женского персонажа, употребляя при этом термины, обычно применяемые к мужчине, – донжуан, джентльмен.)

Последний в ряду «уцелевших дистрофиков» – «А. О.», один из персонажей мужского пола, чьи характеры анализирует Гинзбург (таких персонажей меньше, чем персонажей женского пола). Мужчины-блокадники в целом, пишет Гинзбург, рано или поздно начинают страдать комплексом неполноценности ввиду того, что не находятся на фронте. В качестве реакции они либо встают в позу надрыва, либо с удвоенными усилиями ищут какие-то оправдательные концепции. Найти эти концепции им помогает либо «исключительное самодовольство», либо «ответственная, командная работа, власть» (которая, как мы наблюдали в других обстоятельствах в случае Решетова, может подтолкнуть к хамству). Тот факт, что на исходе блокадного периода мужчины отказываются от автоконцепции надрыва, Гинзбург истолковывает как «свидетельство роста общей воли».

«А. О.» – литературовед, соученик Гинзбург по Институту истории искусств – в период блокады работал в Радиокомитете. «А. О.», человек «пассивного» типа, по оценке Гинзбург (то есть человек, лишенный волевой сосредоточенности, хотя и с сильными вожделениями и развитой способностью испытывать наслаждение)[859], – наглядный образчик классической проблемы советских интеллектуалов: чтобы выжить, им приходилось каждые пять – десять лет формировать новые автоконцепции. Вот случай «А. О.»: в 1920‐е годы у него была автоконцепция «маленького бытового декадента», поэта, излучавшего душевную «опустошенность и легкий демонизм». Он был «декадент с надрывом» – писал стихи и фрагментарные дневники, имел «запутанные отношения с женщинами». В 1930‐е годы «А. О.» работал в издательстве – в организации того типа, где административный аппарат препятствовал почти всей существенной культурной деятельности. Он выстроил новую автоконцепцию циника и неудачника, «зарывшего свой талант», утешаясь широко распространенным убеждением, что иначе не выжить. «Соглашаясь уступать страшному миру и действовать по его злобным законам» на работе, он пытался одновременно создать свой мирок, где мог мнить себя картежником, библиофилом, эпикурейцем и поэтом.

Толчком к третьей метаморфозе стала война: в военные годы, в условиях блокады он голодал, испытывая сильнейший страх смерти. На момент, когда Гинзбург сделала эту запись, «А. О.» был дистрофиком, его автоконцепция состояла в том, чтобы казаться человеком с глубокой «психологией»:

Он сугубый интеллигент и сугубый истерик и потому он и сейчас, несомненно, имеет свою надрывную автоконцепцию (неудачник, сломленный и т. д.), которая позволяет ему и сейчас числить себя среди избранных, наделенных внутренней жизнью, имеющих «психологию»[860].

Ниже Гинзбург утверждает, что эта автоконцепция неудачника, которая должна давать право на принадлежность к элитарной интеллигенции, имеет для А. О. свои минусы, поскольку социально неприемлема для сорокапятилетнего главы семейства. Чтобы скрыть свою деградацию, он культивирует репутацию чудака, который коллекционирует книги, экономя на еде, – несмотря на то, что, еще не вполне оправившись от дистрофии, опускается до того, что в столовой Союза писателей принимает от знакомых (чувствующих превосходство над ним оттого, что делятся с ним пищей) «шроты» (побочный продукт производства соевого масла).

Отношение к смерти: «фаталист» и «троглодит»

Автоконцепция «фаталиста» – пример того, что люди склонны превращать неизбежные обстоятельства в автоконцепции, дарующие им ощущение, что их позиция ценна и красива[861]. Расспросив нескольких знакомых об их отношении к смерти, Гинзбург обнаруживает, что они по-разному осмысляют то, что не испытывают страха смерти, или формируют автоконцепцию человека, которому смерть не страшна. Например, Н. П., человек «большого жизненного напора», с удовольствием признается, что она «фаталистка» (образ, обретший популярность в русской культуре благодаря «Герою нашего времени» Лермонтова), – она не боится авианалетов, поскольку не властна над своей кончиной: смерть неизбежно придет, когда выйдет срок[862]. Нет ничего удивительного в том, что беспощадная война, на которой гибнет огромное множество людей, порождает фаталистов, и свидетельства существования такой автоконцепции можно найти в нескольких блокадных дневниках[863].

Менее распространенная автоконцепция, выстраиваемая там, где над человеком витает смерть, – автоконцепция «троглодита». Эта позиция – противоположная фатализму, но тоже используемая как защита от страха смерти – показана на примере «Н. К.», которая хвалится своими высокоразвитыми инстинктами, подсказывающими ей, что ее час пока не пробил. Н. К. – интеллектуалка, одна из соучениц Гинзбург по Институту истории искусств, в годы блокады работала в Ленинградском государственном университете, а затем в библиотеке (Володарского райкома ВКП(б)) и в Союзе писателей. В заключительных абзацах Гинзбург пишет о ее позиции: «Все это возведение своих свойств в автоконцепцию, ценностные надстройки над биологически несомненным фактом – люди большого, жадного жизненного напора и сопротивляемости часто вовсе не боятся смерти, и наоборот»[864].

Гинзбург исследует надстройки, возводимые интеллектуалами над «биологически несомненными фактами». В суровых условиях блокады даже любое «психическое состояние» кажется качеством, которое надо завоевывать с огромным трудом. Гинзбург упоминает о «психологии» (это слово она берет в кавычки) как о качестве, которое некоторые интеллигенты проецируют вовне, чтобы возвыситься в глазах других. Не важно, насколько элементарна или проста эта автоконцепция, важно лишь, что в бытовых ситуациях она может выполнять функцию самовозвеличивания.

Собрание в Союзе писателей: многоуровневый анализ характеров в 1970‐е годы

В том, как Гинзбург анализирует автоконцепции своих «проходящих характеров», погрязших в борьбе за выживание и социальное превосходство, виден отпечаток позиции и борений самого автора. Если Гинзбург – историк-писатель, то глубоко укорененный в своем историческом моменте; если она похожа на социолога, то представляет собой, в антропологических терминах, «включенного наблюдателя»[865]. Ее позиция схожа с позицией тех, кто служил для нее моделью, – таких промежуточных писателей, как Александр Герцен и герцог Анри Сен-Симон, философ-рационалист XVIII века, которые в качестве мемуаристов набрасывали словесные портреты и оценивали представителей своих поколений («сопластников», пользуясь неологизмом Герцена), принадлежавших к их собственному социальному кругу. Это сходство усиливается в некоторых эссе Гинзбург, написанных в позднесоциалистический период, когда она оказалась, так сказать, на выгодной точке обзора и смогла, оглядываясь на прошлое, дать оценку всей карьере людей, с которыми была знакома десятки лет. В этой, последней части главы мы обратимся к эссе «Собрание» (1974–1975)[866], где Гинзбург переключается с того, как люди борются за реализацию своих «ценностей» в конкретных условиях, на более долговременные взаимосвязи между судьбой индивида и историческими возможностями. Она берет за отправную точку момент из современной жизни (собрание членов Союза писателей), где описываемые ею люди произносят похожие на первый взгляд речи, а затем разоблачает и лишает мистического ореола разные типы взаимоотношений с властью, которые таятся за этими речами. Затем она переходит к обзору карьеры разных деятелей литературно-культурной сферы, а ниже высказывает предположение, что «положительная» историческая функция некоего человека может каким-то образом перевесить его «отрицательные» поступки и личные качества.

В «Собрании» Гинзбург вступает в диалог с герцогом Сен-Симоном; это знак, что она подмечала параллели между иерархическим литературно-культурным истеблишментом Ленинграда и аристократическим двором Людовика XIV. В книге «О психологической прозе» Гинзбург, характеризуя метод описания характеров Сен-Симоном, облекает его в систему из трех элементов: «…где-то в основе – наиболее общая социально-моральная типология эпохи, затем изученная Сен-Симоном при французском дворе „социальная механика“, которую он и считал главным предметом истории, и личный характер, в котором индивидуальные, иногда причудливые черты вплетаются в сеть повторяющихся формул. Устойчивая типологическая схема и ее непрестанные дифференцирующие нарушения – вот метод Сен-Симона»[867]. Хотя три уровня характера часто гармонируют между собой, Гинзбург считает, что интереснее всего то, как Сен-Симон рисует портреты людей, чьи личные качества противоречат их «социальной механике».

Как отмечает Гинзбург, Сен-Симон был прямо вовлечен в описываемую им «социальную механику» и давал оценки исходя из своего положения в аристократических кругах, а также из ценностей, принятых в его непрерывно изменявшейся среде. По утверждению Гинзбург, Сен-Симон мыслит себя «идеальным представителем своей группы и партии, […который] имеет право суда над всем происходящим, потому что он в своей касте самый правильный, и он наделен всеми нужными для этого свойствами»[868]. Она пишет, что этот мемуарист подвергает своих персонажей моральному суду, основываясь на трех критериях: «историческая функция, личные отношения с человеком, его свойства»[869]. Должно быть, несложно оценивать персонажей по их свойствам и личным отношениям с автором, но давать оценку современникам под углом их исторической функции – это, по-видимому, нелегко, так как требуется выбрать правильный ракурс. Гинзбург разъясняет: эта функция равносильна «положению в расстановке сил сенсимоновского мира, в основных конфликтах этого обширного, но замкнутого мира, где непрерывно происходит столкновение начал положительных [высшая аристократия] и отрицательных [буржуазные выскочки, королевские чиновники]…»[870]. Сен-Симон оценивает положение человека в весьма пестром, но малочисленном (и важном) социальном слое – кругу придворных Людовика XIV, среде, которая сама связана с более масштабными силами, классами и ценностями.

Гинзбург, подобно Сен-Симону, в своих эссе делает себя «идеальным представителем» с помощью имплицитных критериев, в соответствии с которыми она оценивает других людей. По-видимому, ее личные критерии основывались преимущественно на двух наборах традиций – традициях русской интеллигенции и традициях модернистской культуры (а конкретнее, культуры формалистов и футуристов) 20‐х годов ХХ века. Акцентируя связь Гинзбург с первой традицией, Сара Пратт утверждает, что Гинзбург принадлежала к числу традиционных интеллигентов XIX века – была «геологической находкой, частицей предшествующей эпохи, оставшейся на виду, несмотря на апокалиптические сдвиги начала ХХ в.»[871]. Прежде всего Гинзбург разделяет главную заботу интеллигенции – заботу о «социальности… о связанности, о моральных ценностях и структурах»[872]. Кирилл Кобрин изложил альтернативный взгляд на Гинзбург, рассматривая ее как типичного представителя поколения 20‐х годов ХХ века – времени, главными приметами которого были «беспредельный энтузиазм, бешеная энергия, удивительный пафос»[873]. Ниже Кобрин обнаруживает у интеллектуалов и писателей этого поколения любовь к научным методам и инструментам, которая проявилась при их попытках «слияния социальной революционности с революционностью научной и эстетической»[874]. Возможно, более достоверное представление о Гинзбург сложится, если соединить вместе и слегка скорректировать ее портреты, написанные Пратт и Кобриным: она принадлежала к числу интеллигентов 20‐х годов ХХ века и опиралась на две разные традиции, каждая из которых, в свою очередь, сложна и неоднородна. Однако мнение Гинзбург о ее поколении – людях 20‐х годов ХХ века – не совпадает с мнением Кобрина: например, для Гинзбург категории энергии и «жизненного напора» – по-видимому, психофизиологические свойства, не связанные с принадлежностью к какому-либо поколению; отличительными чертами своей конкретной среды она также называет любовь к «самовитому слову», иронию и скептицизм[875].

В «Собрании» Гинзбург анализирует публичные фигуры, принадлежащие к литературному миру (ученых, редакторов издательств), принимая во внимание их деятельность и поведение на протяжении нескольких десятилетий. Темы интеллигенции и «социальной механики» (бюрократических институтов, где этим людям приходилось заниматься своим делом) она рассматривает, вынося этические оценки по тонко продуманной, многоуровневой шкале. Она применяет (и преподносит как собственный) метод оценки с тройственной структурой, почти идентичный выявленному ею у Сен-Симона:

Есть историческая функция человека, его положение в расстановке сил, которую люди определенной ценностной ориентации считают положительной или отрицательной (концепция вполне релятивистическая, конечно). Есть, далее, конкретное общественное поведение человека, соотнесенное с его функцией, но ей не тождественное, отклоняющееся под давлением обстоятельств. Есть, наконец, личные свойства.

Оценочные знаки трех этих пластов могут совпадать, могут не совпадать и вступать в разные сочетания. Плюсы и минусы, проставляемые с относительной, но вовсе не субъективной, а в своем роде обязательной (групповое сознание) точки зрения[876].

Гинзбург отмечает, что ее оценки имеют релятивистский, но не субъективный характер: они дают представление о сообществе, о среде (иначе говоря, о взглядах «обобщенного другого», как выразился бы Мид). Она называет заслугой «современной социологии» мысль, что человек представляет собой «социальное устройство» и действует в соответствии с ценностями, внушаемыми ему группами, к которым он принадлежит[877]. В то время как суждения Сен-Симона о поведении людей основаны на личном общении и личных отношениях[878], Гинзбург создает более научную категорию «конкретного общественного поведения человека», которое предположительно не зависит от отношений этого человека с Гинзбург (хотя на практике это, по-видимому, было невозможно). Представление Гинзбург об «исторической функции» ее современников зависит, как представляется, от доминирующей социальной роли этого человека, его служебного положения (например, ученый, администратор, писатель или редактор) в культурных институтах или даже его роли в неофициальной литературной жизни – роли, которая, как полагала Гинзбург, тоже могла обнажать «социальные закономерности»[879].

В отличие от Сен-Симона Гинзбург оправдывает смену линии поведения, происходящую под давлением внешних обстоятельств: она признает, что у людей из ее среды выбор был невелик. Описывая, как некто сделался из попутчика чиновником, она заметила: «Опять выбор. И какой! – в сущности, между возможностью жить и невозможностью»[880]. На взгляд Гинзбург, советская система породила следующие типы людей: «порядочные (которые в основном не сохранились), полупорядочные, мерзавцы, которые хотели делать то, что они делали, полумерзавцы, которые не хотели делать то, что они делали, и потому делали немного меньше»[881]. Таким образом она пытается скорректировать склонность своего поколения к «наивному реализму» («когда мы думали, что все рабовладельцы – плохие люди, а рабы – хорошие»), а также мнения интеллектуалов из более молодых поколений, которые смотрели «из дали, стирающей оттенки»[882], подразделяя описываемых представителей сталинского периода на две категории – «плохих» и «хороших».

Она напоминает нам: «Человек не может выдумать для себя несуществующую форму поведения, но он может выбрать свой исторический характер из моделей, заготовленных историей». Только в рамках этих параметров человек может выбрать себе форму поведения на основе «социальных и биологических, сознательных и бессознательных, закономерных и случайных» мотивов. Гинзбург обращает большое внимание на принадлежность к тому или иному поколению, поскольку каждый пятилетний или десятилетний период советской истории давал людям разные возможности и формировал разные типы деятелей (самыми страшными были те, кто достиг совершеннолетия в 30‐е годы ХХ века). Исторические сдвиги могут оказывать диспропорционально-масштабное воздействие, в том числе изменять функцию и поведение человека на диаметрально противоположные[883]. Но Гинзбург считает, что индивид как участник событий тоже до какой-то степени обладает влиянием. Таким образом, хотя она согласна с теориями функциональной социологии, согласно которым люди получают социальные роли в соответствии с ожиданиями своей среды, она уверяет, что «социальные роли – это также формы воздействия на среду»[884].

В эссе «Собрание» Гинзбург ставит несколько вопросов, которые занимают стержневое место в ее подходе к истории и личности. Например, как история воздействует на людей через их конкретную среду? Какие качества людей и события их жизни могут предопределять их реакцию на узкий ассортимент вариантов, предложенный им историей? Как разные виды взаимоотношений с властью мотивируют человека на действия в профессиональной сфере и публичные высказывания? И самое главное (в этом эссе): какие поведенческие и личностные различия таятся за «положительной» исторической ролью человека? Гинзбург рассматривает, как черты характера (положительные, например доброта и способность сопереживать – или негативные, эгоизм и равнодушие) сочетаются с различными ситуациями, со временем порождая разные формы поведения. Согласие занять ответственную должность часто предполагало соучастие или активное участие в проработках, актах общественно-политической диффамации и распространении ложных идей. В таком случае положительные формы поведения сводятся к тому, что человек нехотя, в минимально возможной степени выполнял омерзительные (в его собственном понимании) требования функционеров и чиновников. (Не следует забывать, что от некоторых относительно могущественных лиц, чьи характеры проанализированы в этом тексте, зачастую прямо или косвенно зависело, удастся ли самой Гинзбург заработать на пропитание.)

В первой части эссе Гинзбург анатомируется «расстановка сил» на собрании в секции критиков Союза писателей. Собрание организовано, чтобы обсудить «призрачную» тему – тему дефицита молодых критиков и старения опытных кадров. Однако, как указывает Гинзбург, истинная проблема состоит не в том, о чем говорят выступающие на собрании (не в том, что университеты, журналы и административные органы не принимают необходимых мер для поощрения критиков к профессиональному развитию и вступлению в Союз писателей), а в общем состоянии литературы – в ее стагнации. Темы, включенные в повестку дня собрания, – это, по мнению Гинзбург, «подмененные темы»[885], которые «создают видимость деятельности, что собравшимся практически нужно, и видимость высказываний, разумных, даже либеральных и благородных, – что всегда приятно высказывающимся»[886]. Гинзбург анализирует речи членов Союза писателей – людей разных возрастов, у них разные отношения с властью («власть имевшие, власть имущие и только еще хотящие иметь»), разнится и влияние их отношений с властью на оценку их исторической функции[887].

Первый из выступающих когда-то верил в идеалы коммунизма: в машинописной версии его имя расшифровано – сообщается, что это был Лев Абрамович Плоткин (1905–1978)[888]. Его судьбу тоже «повернула» революция, но не в сторону неудачи, а в сторону успеха. По словам Гинзбург, этот юноша из бедной провинциальной семьи в четырнадцать лет пошел работать, но позднее сумел закончить университет и начать карьеру в Ленинграде. Его участие в судебных процессах 1930‐х годов можно было отчасти извинить тем фактом, что он был не из тех, кто желал своим оппонентам смерти, – он просто хотел, чтобы они не преграждали ему дорогу. Он сделался администратором (фактическим директором) Пушкинского дома, затем был снят с этой должности, а позднее снова назначен, получил также повышение по службе в Ленинградском государственном университете – стал профессором, а впоследствии вновь уволен. Гинзбург пишет, что за выпавшие ему на долю испытания он заплатил двумя инфарктами, но все же выступал в роли сурового проработчика по таким делам, как дело Михаила Зощенко. Прежде он был, так сказать, стражем у врат университета: сразу после войны спросил у одного человека, желавшего поступить в аспирантуру, как у того обстоят дела с национальным вопросом (в смысле, не еврей ли он по национальности), но спросил с некоторой стеснительностью. На собрании в 1970‐е годы этот пенсионер (из категории «власть имевших») мог бы избрать жанр самокритики, но его речь, напротив, оптимистична и изобилует похвалами другим критикам. Гинзбург истолковывает его выбор так: он то ли сознательно, то ли бессознательно пытается продемонстрировать, что ему благоволят лица, занимающие высокое положение в нынешней иерархии[889].

Гинзбург берет еще четыре фигуры, дабы показать, как та или иная степень критического запала или оптимизма в их речах неожиданным образом отражает те должности, которые эти люди занимают сейчас, занимали раньше или стремятся занять. Два субъекта из числа «власть имеющих» сформировались в 1930‐е годы: в машинописной версии они идентифицированы как Василий Григорьевич Базанов (1911–1981) и Григорий Пантелеймонович Макогоненко (1912–1986). Биография у них похожая: родились в маленьких деревнях, работали на заводах, затем приехали в Ленинград и вступили в комсомол. И все же Базанов превратился в чиновника-самодура (еще одного хама), а Макогоненко стал отличным преподавателем (с положительной, по оценке Гинзбург, исторической функцией). По-видимому, их пути разошлись благодаря одному случайному обстоятельству: Макогоненко подпал под влияние своего учителя Григория Гуковского, и тот указал ему путь к превращению в гипнотически-красноречивого оратора и ученого. И Базанов, и Макогоненко произносят речи в соответствии с заданным сценарием: первый – о необходимости более тесных контактов между учеными и писателями, а второй (даже в этой отупляющей обстановке высказываясь с неизменной страстностью) – о том, что журналы обязаны поддерживать молодых критиков[890]. Последние две фигуры принадлежат к следующему поколению: они родились примерно в 1930 году и вышли на арену деятельности в 1960‐е годы (то есть относятся к категории тех, кто пока только добивается власти); они более самокритичны и осторожны. Гинзбург показывает, что за единодушным пониманием того, как надлежит проводить собрание на тему «призрачной» проблемы (то есть проблемы дефицита молодых критиков вместо реальной проблемы стагнации в литературе), у описываемых ею людей все же таятся разные типы взаимоотношений с властью, а пути, по которым развивалась их карьера, привели, несмотря на сходство их устремлений, к совершенно разным результатам.

Во второй половине эссе Гинзбург переходит к анализу поведения и личности трех человек, принадлежавших приблизительно к ее поколению (один из них был немного старше), – все они были попутчиками и поневоле приспосабливались к стремительным переменам в стране ради того, чтобы продолжить активную деятельность. Эти фигуры были взаимосвязаны не только как представители ленинградской интеллигенции: в 1920‐е годы все они имели отношение к Институту истории искусств, который, по словам Гинзбург, переделывал своих студентов, обеспечивая им «вторую социализацию» после детства. Первый из них – «сановник» (Гинзбург употребляет термин, который ассоциируется с царизмом), именуемый «N» (из машинописного варианта выясняется, что это был Владимир Орлов (1908–1985), институтский соученик Гинзбург, позднее научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинского дома) и, наконец, главный редактор книжной серии «Библиотека поэта»). Второй – «NN», «оратор», в котором угадывается Григорий Гуковский (1902–1950); он тоже учился и читал лекции в Институте, а затем был профессором Ленинградского государственного университета, пока его не репрессировали в ходе кампаний против космополитизма в 1948–1949 годах. И, наконец, «шармер» – Борис Эйхенбаум (1886–1959), один из учителей, наиболее повлиявших на Гинзбург в Институте, тоже получивший профессорскую должность в ЛГУ[891].

Гинзбург, по своему обыкновению, выстраивает типологию, выделяя три типа личности: организаторы, обольстители и созидатели[892]. Однако неоднозначный взгляд Гинзбург на этические аспекты человека учитывает не только типы личности (при анализе которых она пытается выявить их ценности, внутренние мотивы и автоконцепции), но и то, как описываемые ею люди влияют на свою среду в качестве участников больших и малых исторических драм.

«Организаторы», как представляется, сродни категории «активных людей», которую Гинзбург выделила в более ранний период, но их воля к действию – особенная: это желание руководить и управлять другими. Орлов, представитель этого типа, в другие времена, как полагает Гинзбург, сделался бы «изобретательным организатором смелых литературных предприятий». «Обольстители» хотят оказывать на тела и души других людей непосредственное и моментальное влияние (таковы актеры, пророки, шармеры). По-видимому, в этой ипостаси сочетаются два типа из более ранней классификации Гинзбург – эмоциональный и чувственный. «Созидатели» определяются как те, кто не испытывает потребности управлять или очаровывать: они представляют собой идеальную категорию (сходную с более ранними «идеологическими людьми»). У них могут быть личные негативные качества (такие, как «рабочий эгоизм»), но их тип личности стоит на более высокой ступени, поскольку они не нуждаются в немедленном вознаграждении за свои усилия или социальной успешности, а их волеизъявление «опосредствовано продуктами их творчества и труда»[893]. То, что Гинзбург высоко ценит творческие способности, труд и способность заглядывать дальше текущего момента, связано с ее интересом к этике постиндивидуалистического человека. Гинзбург относит Гуковского и Эйхенбаума, не доживших до времен, когда написано это эссе, к типу обольстителей, которые иногда по совместительству становятся «созидателями»[894].

Гинзбург показывает неожиданные последствия того, каково быть организатором или шармером в рамках своей должности или роли в советской официальной гуманитарной интеллигенции. И у Орлова, и у Гуковского есть более-менее «положительные» личные качества: они, в сущности, добры, способны сопереживать другим. Однако их желание самореализации – либо через организацию деятельности других людей в случае Орлова, либо при стараниях очаровать их своим голосом, умом и телом в случае Гуковского[895] – провоцирует отрицательные формы поведения. Например, Орлов делает грязную работу, которая от него требуется (включает в предисловия какие-то клеветнические или глупые утверждения, участвует в показательных проработках) ради того, чтобы, пользуясь своим высоким положением, публиковать непризнанных писателей. Оба деятеля пытались разделять свои моральные позиции в неофициальной сфере и свое поведение на работе, но у обоих эти стратегии не сработали – им не удалось уберечь карьеру и благополучие (напомним, что в случае Гуковского события приняли роковой оборот: он умер в одиночной камере Лефортовского следственного изолятора). Тот факт, что в частной жизни оба до какой-то степени оставались интеллигентами, сверхъестественным образом просачивался в их официальную идентичность и возбуждал зависть и обиду «стадных бюрократов», смутно чувствовавших, что Орлов и Гуковский для них «не свои»[896]. По оценке Гинзбург, Орлов и Гуковский в целом выполняли положительную историческую функцию благодаря работе в литературной и научной сферах[897].

В конечном счете Гинзбург наделяет и Эйхенбаума «положительной» исторической функцией «большого ученого» и «авангардиста», но негативно оценивает его как личность: самопоглощенность диктует ему совершенно равнодушное и даже холодное отношение к другим людям. Однако его поведение, в отличие от поведения Орлова и Гуковского, в целом «положительное». Его желание подчеркнуть свою уникальность порождает эффект на грани сопротивления. Он бросает вызов статусу-кво не ради того, чтобы отстоять какие-то грандиозные ценности или идеи, а ради сохранения своей репутации утонченного и блистательного человека. Гинзбург описывает следующую сцену:

Зато поведение общественное единственное в своем роде. Поведение было возведено в осознанную историческую роль. Ценою лишений и риска платил он за то, чтобы сберечь person’y. Это был истинно бесстрашный человек. Что не противоречит натуре – избалованные женщины бывали порой особенно бесстрашны. Собрание. Ритуальная формула председательствующего. Кто за? Кто против? – Никого против. Единогласно. И вот почти в нулевом промежутке между «никого против» и «единогласно» он поднимает руку – один в задержавшем дыхание зале[898].

Нежелание до конца поддаться запугиванию и сделаться конформистом – даже если это нежелание продиктовано эгоистическими мотивами – можно расценить только как бесстрашие. Гинзбург не указывает, когда произошел вышеописанный инцидент, но, по-видимому, это было в конце 1920‐х или начале 1930‐х годов; Гинзбург дает понять, что традиции ОПОЯЗа некоторое время побуждали Эйхенбаума оставаться порядочным человеком. Позднее он начал «уступать» после того, как его «научные ориентиры были потеряны. Школа ушла из-под ног». А если брать шире, эта капитуляция произошла тогда, «когда уже все перешло человеческий предел»[899].

Вскоре после конца Великой Отечественной войны Гинзбург набросала едкий словесный портрет Бориса Эйхенбаума, исследуя, как влияют признание со стороны государства и возвышение в социальной иерархии на отношения человека с властью и бюрократическим официозом[900]. В этом тексте отражен момент, когда Эйхенбаум прочно устроился на высоком посту, но все же, будучи интеллигентом, стесняется выказать интерес к тому, чем интересуются карьеристы. Он старается при любой возможности продемонстрировать свою независимость, проявляя ироничное отношение к казенному языку[901]. В июне 1945 года Эйхенбаум переживает момент, который становится для него психологическим испытанием: его наградили орденом – то есть включили в круг элиты, – но не пригласили на торжественный банкет, и это демонстрирует, что он не допущен в узкий круг избранных. Гинзбург разъясняет, что это промежуточное положение крайне тягостно в психологическом отношении:

Не получив ничего, можно замкнуться в гордом и насмешливом равнодушии, но раз попав в иерархический механизм, этого уже нельзя. Иерархическое ощущение, особенно в беспокойной и неустойчивой обстановке, это непрестанное ощущение двустороннего нажима. Снизу вас вздымает наверх, а сверху опять жмет и отбрасывает вниз[902].

Таким образом, Эйхенбаум застрял на той ступени иерархии, которая специфическим образом не приносит удовлетворения. Он не в числе тех, кого игнорируют, но не в полной мере принадлежит к числу «награжденных».

Наблюдая за другими людьми из своего окружения, принадлежащими либо к группе игнорируемых, либо к группе награжденных, Гинзбург подмечает, что они меняют проецируемые вовне автоконцепции в зависимости от того, преуспели ли они в данный конкретный момент или потерпели неудачу. Так интеллигентность, дарующая умение шутливо отмахиваться от проблем, превращается в маску, которую следует надевать при необходимости:

Таким образом, у них два противоречивых начала – одно неудержимый восторг, соответствующий их реальной функции и ситуации чиновников; другое – насмешка (над собой смеетесь…)[903], соответствующая их фиктивной (призрачной) функции интеллигентов с ее фиктивными традициями. Причем это начало поддерживается профессиональной необходимостью и привычкой все время умиляться по поводу традиций, как раз запрещающих этот восторг. Не следует также забывать, что второе начало несет в себе столь дорогое для человека переживание собственного морального превосходства[904].

Здесь взгляд Гинзбург проникает вглубь, добираясь до циничной сердцевины, которую скрывает маска интеллигентности, – до жажды превосходства, которой мотивируется любая позиция, со стороны кажущаяся высоконравственной. Гинзбург также объясняет психологическое противоречие, с которым сталкиваются интеллигенты-бюрократы, достигшие успеха в профессии. Культурно-интеллектуальная традиция, к которой они принадлежат (особенно если они формалисты), должна требовать, чтобы они отвергли авторитеты и презрительно отнеслись к порционному распределению «успеха», которое практикует официальная бюрократия. Чтобы сохранить подлинную верность традиции формалистов, а не просто относиться к ней с показным умилением, пришлось бы подавить в себе все внешние проявления радости по поводу своего карьерного роста (или вообще не испытывать радость). В этом анализе чувствуется, что Гинзбург болезненно переживала свою изолированность и непризнанность – следствия того, что она старалась хранить верность прежним установкам[905].

Очерки Гинзбург свидетельствуют, что традиции формализма рухнули под давлением сталинского режима. В 1970‐е годы – тогда же, когда она написала эссе «Собрание», – Гинзбург заявляет, что интеллигенция лишилась и своего отличительного поведенческого принципа. Представители интеллектуальных кругов в основном утратили готовность страдать за свои идеалы, которая традиционно была свойственна интеллигенции. Гинзбург обнаруживает, что некоторые интеллектуалы готовы совершать акты протеста (например, подписывать петиции), но не согласны испытывать страдания, которые становятся возможным или неизбежным последствием таких поступков[906]. История подталкивает к предположению, пишет Гинзбург, что относительно мягкие меры устрашения – например, срыв публикаций или отказ властей выпустить человека в уже запланированную заграничную поездку – препятствуют сопротивлению почти столь же эффективно, как крайне жесткие меры. И все же Гинзбург обнаруживает, что в этой социальной группе есть люди талантливые, те, кто интересуется реальными, существенными вопросами (обладает «интересом к делу»), даже если руководствуется модой (а мода, отмечает она, – явление серьезное)[907].

Заключение

В очерках характеров, написанных в 1930‐е и 1940‐е годы и оставшихся неопубликованными при ее жизни, Гинзбург анализирует личности в тяжелых и катастрофических исторических ситуациях, когда описываемые ею волевые люди пытаются «взять свое». Вместе с тем анализ характеров людей перед лицом трудностей демонстрирует, что Гинзбург была одержима темой неудачи, в том числе своей собственной[908]. Многие из тех неудач, которые были неотъемлемой частью жизни для интеллигентов ее поколения (а также многие из тех автоконцепций, которые были призваны компенсировать неудачу), Гинзбург считала плодом конфликта между моделями личности, унаследованными от дореволюционных времен, и моделями, сформированными под давлением новой эпохи, которая «повернула» человека в другую сторону (вспомним ахматовскую метафору реки) или блокировала любую тягу к самореализации в профессиональной, социальной, сексуальной и физиологической сферах. Именно эти драматичные перемены делали автоконцепции особенно выпуклыми и, возможно, усиливали у Гинзбург ощущение их фиктивности.

«Интеллигент с надрывом» и «хам», занимающие самое видное место в записях Гинзбург 1930‐х годов, – вот типы личностей, которые, по-видимому, чувствуют себя уютно в иерархической и яростно-антагонистической атмосфере сталинизма. Атмосферу обреченности, которая сложилась вокруг репрессий, можно ощутить опосредованно – в том, как персонажи Гинзбург отчаянно стараются изменить и преодолеть ситуации, в которых чувствуют себя бессильными и страдают от неудач. В то время как интеллигент с надрывом афиширует свою неудачу, чтобы разбередить в сердцах других людей боль (боль сочувствия или жалости), хам пользуется властью, которую дает его относительно высокое (часто недолговечное) положение, чтобы унижать или эксплуатировать других.

Образы этих характеров обнаруживаются и в блокадный период, хотя в то время (особенно в текстах 1942–1944 годов) были и характеры, имевшие более прямое отношение к голоду и смерти: «уцелевший дистрофик», «фаталист» и «троглодит». Образы этих характеров не только имеют более простую эстетическую структуру, но и меньше зависят от жесткой иерархии: например, «дистрофик» обретает самоценность именно благодаря тому, что он является одним из многих, что он сопричастен общей трагедии. Все эти три образа возникают из отношения человека к тому факту, что он смертен, но они становятся также механизмом, оправдывающим сохранение уязвимого социального положения (особенно у мужчин, не ушедших на фронт, или у женщин, которые не смогли самореализоваться в профессии или семье). То, как Гинзбург пишет о социальном положении человека в блокадный период, отчасти связано c относительным ослаблением террора в это время (своего рода мини-оттепелью)[909]. Более того, по текстам Гинзбург видно, что в это время ослабли и некоторые традиционные табу, наложенные интеллигентским мироощущением (например, приготовление пищи раньше считалось бы темой, не заслуживающей пристального внимания писателя).

Очерки Гинзбург об исторических характерах, написанные в 1930‐е и 1940‐е годы, как подчеркивает, в том числе, проделанный Гинзбург позднее анализ метода Сен-Симона, – выступления в защиту подлинной интеллигентности от ламентаций и надрывов, которым так легко было поддаться: тяжелые условия жизни давали этим ламентациям и надрывам волю, делали их позволительными в обществе. Эти тексты Гинзбург можно считать некой заменой самореализации: они полны горечи по отношению к самой себе и тем современникам, которые не обладали способностью к столь проницательному самоосознанию. Эссе «Собрание», по-видимому, содержит одну-две шпильки в адрес тех «полумерзавцев», которые в 1970‐е годы забывали о своих проступках при сталинизме, прощали их себе и теперь присваивали себе право поучать других. Например, в связи с тем, что Орлов вновь стал культивировать автоконцепцию из времен своей молодости в кругах формалистов, Гинзбург замечает, что он ищет общества людей из своего прошлого и восхищенно говорит о тех, кто предпочел не входить в круги власть имущих и признанных людей:

О таких говорят ласково, с интонацией самоосуждения: «Этого человека я уважаю. Он построил свою жизнь, как хотел». Да, как хотел. Только большая часть этой жизни ушла на темную работу, только порой он не имел рубля на обед. Но вам он не сообщал об этом[910].

Иногда может показаться, что Гинзбург рискует сорваться на нотки жалости к себе или самодовольной обличительности, но от этого ее уберегает отсутствие прямых упоминаний о ее собственном положении. Там, где она – косвенно и в форме обобщений – все же ссылается на собственный характер и опыт, она преподносит их как нечто неизбежное. Говоря об анонимном альтер эго, она пишет, что всего лишь обладала научным складом ума наряду с сильной жизненной силой. Потому-то она работала «про себя», в одиночку, вопреки всем обстоятельствам – просто не могла иначе: «Среди них были люди исследовательского склада и высокого напряжения, которые при всех обстоятельствах продолжали работать про себя, потому что не могли иначе»[911].

В чуть более прямом автобиографическом пассаже Гинзбург указывает, что в подобной ситуации человек полагает, что действует так по слабости, а не по силе характера:

Главное, человек непроизвольно выполняет условия, поставленные его талантом. Изнутри ему даже кажется – это он от слабости, от вялости ведет себя хорошо, оттого что стесняется, храбрости не хватает вдруг перевернуться и заговорить другими словами. В этом мы знаем толк. Жизнь вся прошла в выполнении условий; и никогда это не сопровождалось горделивым переживанием осуществляемого этического акта[912].

Гинзбург изображает себя (говоря в первом лице множественного числа, то есть изображает себя вместе с другими) как человека, который просто следовал велениям своего таланта, не испытывая ни малейшего чувства морального превосходства. По-видимому, безапелляционность суждений, присутствующая в этих записях, отступает на второй план перед желанием понять и объяснить, как формировались эти различия и жизненный выбор, как они влияли на среду (и на самих действующих лиц). Хотя здесь Гинзбург не углубляется в свою биографию, можно вообразить эту биографию рядом с другими как «типический случай, одну из разновидностей эпохального человека» – так Гинзбург аттестует себя читателям в эссе «И заодно с правопорядком». А в финале этого знаменитого эссе она пишет, что из такой жизни, как ее, – с чередованием «страдательного переживания непомерных исторических давлений и полуиллюзорной активности», – вряд ли получается биография. А если и получается, то «уж очень не по своей воле биография»[913]. В очерках Гинзбург о современниках показаны осознанные старания их героев сформировать успешные или эффективные автоконцепции перед лицом неудач; между тем в ее самоаналитических эссе проглядывает иное настроение, часто посещавшее описываемого человека в ту эпоху, – ощущение, что из‐за давления истории вообще нельзя иметь никакой «биографии».

Глава 5

Претворение опыта: Вокруг «Записок блокадного человека»

На исходе блокады Гинзбург подмечает, что ленинградцы начинают вырабатывать у себя коллективную героическую идентичность и этот процесс способствует забыванию пережитого. Она пишет, что в тот момент блокадники «уже элиминируют» из воспоминаний «целый ряд своих внутренних состояний», относившихся к самому страшному периоду – зиме 1941/42 года[914]. Они начали забывать, что «колебались, что многие оставались [в блокадном городе] по внешним, случайным или личным причинам, что боялись и отчаивались, что месяцами интересовались только едой, что были злы, безжалостны или равнодушны, что прошли через самые унизительные и темные психологические состояния»[915]. Гинзбург сделала вывод, что это коллективное стирание памяти, по сути, полезно в том смысле, что эффект от него укреплял моральный дух: люди, которые сами стали идентифицировать себя как «героев», придя к выводу, что остались в городе по «свободному» выбору и храбро защищали его любой ценой, теперь действительно начали вести себя храбрее и благороднее: они жаждут сохранить свою идентичность, завоеванную колоссальными усилиями. И все же у Гинзбург возникли опасения, что этой групповой идентичностью, вероятно, будут злоупотреблять: «Конечно, этим будут злоупотреблять, хвастать, спекулировать. Злоупотреблять и хвастать вообще свойственно человеку. Но лучше, чтобы он хвастал этим, нежели всякой дрянью»[916].

В другом эссе, написанном начерно в 1944 году, Гинзбург критикует писателей-блокадников, которые в то время начинали извлекать выгоду из своего опыта ленинградцев. Обнаружив, что выпавшие на их долю испытания носили исторический характер, эти писатели принялись откровенничать с читателями о своих страданиях. Гинзбург пишет в этой связи: «Довольно бесстыдная спекуляция чужими и даже своими страданиями как-то сочетается с искренней потребностью реализовать то, что они ощущают как самый высокий и трудный свой жизненный опыт»[917]. Такие писатели-блокадники, как Ольга Берггольц, Вера Инбер и Вера Кетлинская, находились в относительно привилегированном положении (что, однако, вовсе не значило, будто они не испытывали ужасающих страданий); собственно, именно благодаря такому уровню жизни у них хватало физических и душевных сил на то, чтобы писать романы, дневники и стихи[918]. Во время блокады, отмечает Гинзбург, эти писатели иногда щеголяли привилегиями, чтобы укрепить чувство собственной значимости, но в своих произведениях избегали намеков на привилегии, а, наоборот, афишировали принадлежность к коллективу, страдавшему от лишений.

В 1943–1944 годах Гинзбург была проницательным и критически настроенным наблюдателем, отслеживала, как опыт пережитого в блокаду начинает искажаться под влиянием воспоминаний, автоконцепций и литературных репрезентаций. Ей было понятно стремление претворить «инстинкт самосохранения и темное проявление общей воли к победе» во что-то «гораздо более очищенное и сознательное», но вместе с тем она находила, что в этом процессе есть что-то не вполне простодушное и не совсем искреннее[919]. Когда Гинзбург села писать повествования о блокаде, она тонко чувствовала, что с припоминанием и репрезентацией блокады сопряжен трудный выбор, и это побуждало ее скрупулезно выверять все взаимовлияния личных, коллективных и исторических факторов. В некоторых из своих ранних текстов о блокаде, где движущий мотив – чувство вины и раскаяние, Гинзбург стремится воссоздать личный опыт и реконструировать расширенный контекст ситуации блокадных времен. Когда она продолжила работу над повествованиями о блокаде, учитывая то, как они будут восприняты читателем в неопределенном будущем, Гинзбург старательно избегала откровений о собственных мытарствах, поскольку иначе сложилось бы впечатление, что она пытается влиться в коллективную идентичность героических ленинградцев. Гинзбург твердо намеревалась описать всеобщий опыт блокады, обходясь без «очищения» своего опыта и не поддаваясь искушению разоткровенничаться. Исповедь и автобиография вообще были чужды ее эстетике, и даже блокада не смогла снять табу, наложенное самой Гинзбург на эти модусы письма. Ее сдержанный стиль можно расценивать и как реакцию на тексты о блокаде, написанные такими писательницами, как Берггольц. В 1944 году Гинзбург критиковала поэму Берггольц «Февральский дневник» за то, что автор присвоила себе право на «личную героическую интонацию… без которой [личной интонации] с трудом обходятся в искусстве женщины, которым нужно воплощать себя лично, конкретно, физически; воплощать себя как объект эротического любования и самолюбования»[920].

В опубликованных повествованиях о блокаде Гинзбург пишет на редкость подробно, опираясь не только на память, но и на свои записи, стенограммы разговоров и очерки о ленинградцах, написанные ею в последний период блокады, когда она приходила в себя после времени самых страшных мытарств. Исследуя себя и других, Гинзбург документирует физиологические и психологические аспекты голода и холода, нескончаемые битвы за самоутверждение в кругу блокадников, то, как менялось у блокадников восприятие времени и пространства. Ее всеобъемлющие, богатые нюансами наблюдения – залог успеха «Записок блокадного человека» в 1980‐е годы (когда многое давно уже позабылось или все еще утаивалось)[921]. Гинзбург создавала свои «Записки», основываясь на черновиках, написанных во время блокады, и затем неоднократно переделывала, сначала в 1962 году, когда она впервые вернулась к серьезной работе над блокадными записками, и затем еще несколько раз, продолжая работу вплоть до своей кончины в 1990 году[922].

В вариантax «Записок», опубликованных в 1984–1989 годах, Гинзбург исследует несколько тяжелых тем (например, отношение к смерти), но избегает тематики с драматичным или сенсационным оттенком (например, в тексте только два раза упомянуто о трупах, которые валялись повсюду)[923]. Она скрупулезно воздерживается от романтизации страданий и мученичества, особенно своих собственных. Она не только уклоняется от самовозвеличивания, но и создает такой образ себя, который не является ни положительным, ни отрицательным. Повествование Гинзбург почти не содержит высказываний от первого лица и строится вокруг «суммарного и условного» героя мужского пола по имени Эн, сконструированного как типичный представитель интеллектуалов-блокадников. Вводя этого героя в повествование, Гинзбург упоминает о необходимости показать «не только общую жизнь, но и блокадное бытие одного человека»[924]. Всякий раз, когда возникает риск, что это бытие одного человека может показаться слишком ориентированным на автобиографичность, Гинзбург расстается с героем и принимается употреблять универсальное (но грамматически относящееся к мужскому роду) слово «человек».

И все же желание предложить читателям обезличенное и общечеловеческое историческое повествование иногда вступает в противоречие с пристрастием Гинзбург к конкретным частностям и наглядным примерам. Она стремится показать всеобщий опыт, но вместе с тем принимает решение, что такие ключевые сферы опыта, как интимные отношения, в основном останутся за пределами ее «охвата изображаемого»[925]. Противоречия между общим и частным, суммарными образами и глубоко личными подробностями акцентируют некоторые из фундаментальных эстетических дилемм в документальной психологической прозе, каковой являются «Записки блокадного человека». Ранее, в научных трудах, Гинзбург отмечала, как важны «выбор, оценка, точка зрения» при написании документального повествования[926]. Исследователи литературы о ГУЛАГе и Холокосте показали, что написание основанного на свидетельствах очевидцев документального повествования о некоем историческом событии, особенно если это событие сопряжено с коллективной психологической травмой, предполагает непростые компромиссы между личными размышлениями и репрезентацией истории, памятью и забыванием, автобиографией и художественным вымыслом[927]. Переход от личного опыта к историческому повествованию требует, чтобы происходил процесс, сходный с фикционализацией, а в случае Гинзбург обязывает двигаться в сторону типизации, а не индивидуализации.

Процессы отбора и обобщения в «Записках» обнажаются со всей отчетливостью, когда читаешь «Рассказ о жалости и о жестокости» – поразительно сильное повествование о смерти и раскаянии, написанное Гинзбург в период блокады, но никогда не публиковавшееся ею (а также, по-видимому, оставшееся неизвестным кому-либо, кроме нее)[928]. Это повествование, где препарируются отношения героя (Оттера) с его тетей (именуемой в рассказе просто «тетка») в последние недели ее жизни, – квазификциональное описание отношений Гинзбург с матерью, скончавшейся в ноябре 1942 года. По-видимому, Гинзбург написала черновой вариант этого повествования еще раньше, чем предшествовавший «Запискам блокадного человека» текст 1940‐х годов «День Оттера», где внимание сфокусировано на совершенно ином наборе переживаний того же персонажа[929]. Сравнивая «Рассказ о жалости и о жестокости» с «Днем Оттера» и, наконец, с «Записками», можно проследить процессы трансформации, задействованные при обобщении опыта. В те места «Записок», где Гинзбург говорит о чувстве вины и раскаянии, она включает лишь скупые описания и лапидарные, разрозненные примеры из жизни анонимных персонажей. Как выясняется, все эти описания и примеры имеют свои истоки в «Рассказе о жалости и о жестокости». Один из таких случаев дал название повествованию: в «Записках» есть несколько строк – краткий очерк об отношениях некоего О. с его старшей (она на много лет старше О.) сестрой; эту зарисовку Гинзбург именует «рассказом о жалости и о жестокости»[930]. В этом очерке запечатлена в миниатюре коллизия отношений Оттера с его теткой, присутствующая в неопубликованном «Рассказе о жалости и о жестокости».

Лишь в немногих опубликованных свидетельствах заходит речь о тех обидах и ненависти в семейном кругу, которые могла провоцировать жизнь в условиях блокады[931]. Гинзбург включает в свой рассказ диалоги, содержание которых нарушает границы приличия. Оттер кричит на тетку, заявляя, что ему хотелось бы, чтобы она умерла, и жалуясь, что она, скорее всего, первая загонит его в гроб («И вот тогда-то, когда я издохну, тогда тебе туго придется. Тогда ты почувствуешь с твоей иждивенческой карточкой»)[932]. То, что тетка зовет его ласковыми прозвищами и говорит ему нежные слова, вызывает у него лишь стыд и раздражение: он чует уловку манипулятора, поскольку эти прозвища и слова далеки от реальности. В «Записках», когда речь идет о семейных узах, такие отношения описываются обобщенно:

Так болезненны, так страшны были прикосновения людей друг к другу, что в близости, в тесноте уже трудно было отличить любовь от ненависти к тем, от кого нельзя уйти. Уйти нельзя было – обидеть, ущемить можно. А связь все не распадалась. Все возможные отношения – товарищества и ученичества, дружбы и влюбленности – опадали как лист; а это оставалось в силе. То корчась от жалости, то проклиная, люди делили свой хлеб. Проклиная, делили, деля, умирали. Уехавшие из города оставили оставшимся эти домашние жертвы. И недостаточность жертв (выжил – значит, жертвовал собой недостаточно), а вместе с недостаточностью – раскаяние…[933]

Хотя Гинзбург не изглаживает, изымая из своего блокадного опыта, такие беспощадные чувства, как боль, ненависть и обида, в вышеприведенное лапидарное описание она вкладывает, спрессовав, целые страницы аналитических рассуждений из «Рассказа о жалости и о жестокости». По своему обыкновению, она говорит о сильных переживаниях отстраненным, безличным тоном, сочетая аналитичность с лиризмом[934]. Но то, что она прибегает к редкому для нее уподоблению («опадали как лист»), гипнотическим повторам и «почти силлогизмам», придает стилю взаимоотношений, который здесь описывается, оттенок чего-то неизбежного[935].

Собственно, Гинзбург принимает за аксиому то, что среди переживших блокаду раскаяние было всеобщим явлением: «Для переживших блокаду раскаяние было так же неизбежно, как дистрофические изменения организма. Притом тяжелая его разновидность – непонимающее раскаяние. Человек помнит факт и не может восстановить переживание; переживание куска хлеба, конфеты, побуждавшее его к жестоким, к бесчестным, к унижающим поступкам»[936]. По-видимому, она имеет в виду, что мотивом создания и «Записок блокадного человека», и «Рассказа о жалости и о жестокости» были взаимоотношения между «фактами», опытом и раскаянием: чаще всего человеку не давали покоя обрывки воспоминаний, когда переживания в их целостной форме забывались и от них оставались только факты. В таком случае раскаяние побуждает человека припоминать неудобное прошлое в более полном виде (чтобы факты обрастали контекстом), стремиться к примирению этого прошлого и своей нынешней идентичности. Поэтому чувство вины и раскаяние вынуждают людей описывать произошедшее, соединять разрозненные моменты опыта[937]. В «Записках» – произведении, из которого Гинзбург вымарывает любые прямые автобиографические описания трагедии в своей семье, – она «восстанавливает» жизненные обстоятельства, в которых становилась возможной жестокость, контекст, придающий конфете абсолютно новое значение. Психология еды – доминантная тема первой части «Записок»; можно предположить, что эта тема пришла из «Рассказа», где еда связана с раскаянием, поскольку именно еда – материальный повод для ссор и примирений Оттера с теткой.

Что же могло заставить Гинзбург прекратить работу над «Рассказом о жалости и о жестокости» и ослабить поразительную мощь этого текста при работе над более обобщенными, историографическими «Записками блокадного человека»? Можем ли мы найти решение, которое устранит нестыковку между уверениями Гинзбург, что в блокаду раскаяние играло стержневую роль, и тем фактом, что в ее «Записках», где все остальное описывается детально, почти нет подробных описаний раскаяния? Рассматривая эти вопросы, я затрону проблему жанра, которая тяготела над читательским восприятием «Записок» с их первой публикации. Во всех научных работах Лидии Гинзбург о промежуточной литературе – например, в ее книге «О психологической прозе» – интерес к жанру подчинен главной теме, которая ее интересовала, – концепциям человеческого характера и личности, а также открытию или отражению этих концепций в литературе. Расщепление разных аспектов пережитого на «Записки блокадного человека» и «Рассказ о жалости и о жестокости» отражает сложноустроенные представления Гинзбург о персонаже в литературе и истории ХХ века. Сравнение этих текстов проливает свет на ее новаторский подход к персонажу – то, что она пытается поощрять нравственную ответственность, одновременно отражая образ крайне фрагментированного, разделенного в себе субъекта. В документальных повествованиях Гинзбург самоанализ борется с психологическим саморазоблачением, а приверженность принципам литературы факта успешно сопротивляется нелюбви к автобиографическому письму.

Вина и история: герценовская модель

Вполне очевидно, что «Записки блокадного человека» вдохновлены такими литературными произведениями, как «Война и мир» Льва Толстого и «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста. Так, Гинзбург начинает свой текст с мысли Льва Толстого, согласно которой поступки, совершаемые по личным и даже по эгоистическим мотивам, могут приобрести общенационально-историческое значение ввиду того, что они вносят свой вклад в победу на войне. Параллель между 1812 и 1941–1944 годами (то есть периодом блокады Ленинграда) становится оправданием того, что Гинзбург исследовала, как люди переживали борьбу за более высокое положение в обществе. Первую часть «Записок» Гинзбург завершает отсылкой к Прусту. Она сравнивает акт письма с вновь обретенным, «найденным временем»: «В бездне потерянного времени – найденное»[938]. (Гинзбург больше нравился вариант перевода «В поисках потерянного времени». Им-то она и оперирует тут. См. также «Выиграли время» в «Дне Оттера»: «Мы, потерявшие столько времени, – выиграли время».) Ее повествование – хроника выздоровления одного интеллектуала, подводящая к выводу, что напрасный (блокадный) круг эгоистических телодвижений, совершаемых исключительно ради выживания, вот-вот будет прорван. Она воздерживается от попытки усадить своего героя за работу над этим повествованием – слову «человек» в названии «Записки блокадного человека» она сознательно придает амбивалентный смысл. И все же мне кажется, что важнейшая для «Записок» модель документальной прозы и исторической авторепрезентации – «Былое и думы» Герцена. Исследователи неоднократно писали об огромном влиянии «Былого и дум» на автобиографические саморепрезентации русских интеллигентов, занятых претворением личного опыта в исторические свидетельства. Влияние Герцена можно обнаружить в развитии и популяризации группового сознания, особой разновидности катастрофического историзма и в самом жанре «записок»[939].

Хотя в 1920‐е и 1930‐е годы эстетика Гинзбург была глубоко пронизана историзмом (тогда Гинзбург старалась найти отражение истории в собственной жизни), в военные годы она испытывала удовлетворенность от участия в крупномасштабных событиях, ей хотелось постичь, как движется и пересекается с ее жизнью история. Не случайно именно тогда Гинзбург в качестве историка литературы начинает исследовать «Былое и думы», включая вопрос о том, как в этом произведении уникально сочетаются автобиография, историография и художественный вымысел[940]. В 1944 году она приступила к работе над докторской диссертацией о Герцене, которую защитила и опубликовала в 1957 году, а впоследствии превратила часть ее текста в одну из глав книги «О психологической прозе»[941].

«Кто мог пережить, должен иметь силу помнить» – эту фразу Герцена Гинзбург цитирует в середине первой части «Записок блокадного человека»; она подумывала взять эту фразу в качестве эпиграфа[942]. Для Герцена припоминание влечет за собой акт повествования, а следовательно, «иметь силу помнить» означает «иметь силу написать»[943]. Эту фразу он заносит в воспоминания, перед тем как обратиться к периоду 1848–1852 годов, когда окружавший его мир рухнул. Герцен утратил свои убеждения и идеалы после неудачных революций в Европе и распада семейного и дружеского круга (жизнь которого он стремился превратить в своеобразную модель идеального сообщества). В ноябре 1851 года, незадолго до того, как оборвалась революция во Франции, мать и сын Герцена погибли при кораблекрушении. Его жена Наталья вступила в тайную любовную связь с их общим другом, поэтом-романтиком Георгом Гервегом. Эта любовная драма закончилась смертью Натальи в преждевременных родах в мае 1852 года (умер и ребенок, не прожив и суток). Фразу Герцена следует понимать в самом узком смысле, учитывая события, которые подразумевал автор (и то, как он их интерпретировал): на выжившем лежит нравственная обязанность стать голосом умерших, то есть автором исторического документа, написанного от их имени, поскольку их голоса умолкли.

В «Рассказе о семейной драме» – в пятой части «Былого и дум», опубликованной в полном виде только после смерти автора, – Герцен чуть ли не заявляет, что был причастен к смерти жены, показывает, что ничем не старался облегчить ее страдания и, возможно, даже их усиливал, так как проявлял непоколебимое упрямство и не желал выслушать ее с сочувствием[944]. Тем не менее он изображает себя в качестве разумно мыслящего, положительного героя, а также защищает свою честь и честь жены, доказывая, что они стали жертвами нравственно обанкротившихся мелкобуржуазных уроженцев Западной Европы (супругов Гервег – Георга и Эммы)[945]. Гинзбург в своей книге 1957 года и в книге «О психологической прозе» утверждает, что чувство вины подтолкнуло Герцена написать «Рассказ о семейной драме», а в качестве продолжения – многотомные мемуары «Былое и думы» (поскольку, как пояснял Герцен, первый из этих текстов дал начало второму). Однако раскаяние, как напоминает нам Гинзбург, остается за пределами текста. Его можно почувствовать только в описании смерти Натальи («пытке замедленным воспоминанием»): «Герцен заставляет себя всматриваться в непрерывно движущийся ряд мучительных подробностей; восстановление их, повторное переживание становится своего рода нравственным долгом, творческим искуплением вины»[946].

Анализируя фигуру Герцена, Гинзбург выдвигает на передний план его задачи художника[947]. То, что он исключает из текста сферу психологии, Гинзбург объясняет его миссией – стремлением описать образцовую фигуру нового русского революционера[948]. Герцен в его собственных глазах – «просветитель, и унижающая разумного человека патология не находит себе места в его системе рассмотрения душевной жизни»[949]. То, что он сублимирует и даже изглаживает чувство вины, Гинзбург описывает как победу в художественной сфере[950]. Она пишет: «Сила Герцена, как и каждого большого художника, в том, что личное получает у него общее, объективное значение»[951]. Историзм Герцена, который можно возвести к Гегелю, содержит тезис, что мелкие подробности домашней жизни человека отражают историю и занимают положенное место в исторических анналах, приобретая объективное значение[952].

В пассаже, которым завершается часть «Мемуары» в книге «О психологической прозе», есть всеобъемлющее высказывание об импульсах и эстетике историзма. По-видимому, у этих слов Гинзбург есть и второй смысл, свидетельствующий о том, что вдохновило ее на создание «Рассказа о жалости и о жестокости» и «Записок блокадного человека»:

Деянием и познанием снимаются страдания, вина, неудача – из этого убеждения возник первоначальный замысел «Былого и дум» (впоследствии разросшийся в огромное полотно общественной жизни). Задуманное произведение – не только месть и искупление, но также и акт художественного познания, спасающий прошлое для будущего, превращающий прошлое в историю и в искусство. Это чувство прошедшего, которому творческий человек не имеет права дать исчезнуть бесследно, этот историзм в самом дробном, самом личном его проявлении соотнесен с герценовским чувством истории как общего прошлого, живущего в общем сознании[953].

Гинзбург подразумевает, что, написав и издав пространное повествование, Герцен успешно осуществил свой план – спас (или восстановил) прошлое для истории и искусства сразу[954]. Гинзбург не уточняет, какое именно прошлое – то есть какие элементы своего прошлого – творческий человек обязан сохранить, спасти от исчезновения, но соседние пассажи в ее тексте указывают, что речь идет о тяжелейших моментах жизни, неотступных призраках, порожденных чувством раскаяния. И все же возвышенное заключение Гинзбург парадоксальным образом допускает, что, даже если вина и раскаяние и были мотивами, побудившими Герцена написать этот текст (или «психологическим импульсом», который стоял за этим текстом), тот факт, что Герцен утаил свои наиболее разрушительные переживания и воздержался от психологического самоанализа, не умаляет (в разрезе мировой или национальной культуры) его достижения в качестве историка и общественного деятеля.

Если учесть блокадные тексты Гинзбург, возникает соблазн интерпретировать вышеприведенный пассаж следующим образом: «Былое и думы» и не публиковавшийся при жизни Герцена «Рассказ о семейной драме» – это след прошлого, достаточно отчетливый, чтобы удовлетворять требованиям историзма. У писателя, даже если этот писатель – общественный деятель-интеллигент, нет никакой нравственной обязанности подвергаться публичному суду, если он творчески перерабатывает свое чувство вины, стараясь создать произведение, где его опыт отразится в возвышенной и расширенной форме. Когда в 50‐е, а затем в 70‐е годы Гинзбург писала эти строки о Герцене, она преуменьшала различия между «Рассказом о семейной драме» и остальным текстом «Былого и дум» – то есть между теми следами, которые увидели свет только после смерти автора, и теми, которые были опубликованы при его жизни. Должно быть, Гинзбург, много лет работавшая в стол, надеялась, что неопубликованные тексты жизненно важны, совсем как произнесенные, но никем не услышанные слова. Она полагала, что написанное нами переживет нас, хотим мы того или нет: «Пишущие, хочешь не хочешь, вступают в разговор с внеличным. Потому что написавшие умирают, а написанное, не спросясь их, остается».

От фактов к переживанию: «Рассказ о жалости и о жестокости»

В 1986 году в интервью Лидия Гинзбург ответила на вопрос читательницы о тройной дате «1942–1962–1983», которую она поставила под текстом «Записки блокадного человека», когда в 1984 году этот текст наконец-то был издан[955]. Она пояснила: «В 1942 году, когда стало полегче, я начала записывать факты, разговоры, подробности блокадной жизни – заготовки для неопределившейся еще будущей работы»[956]. А затем рассказала, как в 1962 году изменила композицию, выстроив единое повествование путем создания одного, суммарного героя. Однако это описание не вполне соответствует действительности, поскольку в черновом варианте – в написанном в 1940‐е годы «Дне Оттера» – уже был единый герой (правда, не настолько обобщенный, как его позднейшая версия в «Записках»). По архивам видно, что в 1942–1944 годах Гинзбург не только фиксировала «факты», но и уже пробовала воссоздать в связных повествованиях опыт пережитого, задействуя фигуру героя, основанную на автобиографическом материале. Это особенно проявилось в ее повествовании о чувстве вины.

В «Рассказе о жалости и о жестокости» описаны два человека, погрязшие в психологической войне между собой в то время, как они отчаянно борются за выживание в невыносимых условиях блокады. Герой, мужчина средних лет, терзается чувством вины за поведение в период, предшествовавший смерти его тети от истощения и голода. Герой, Оттер, вспоминает, что зимой, когда условия жизни были наиболее тяжелыми, ему было психологически легко делиться с теткой своим небольшим пайком и сохранять в ней жизнь, но весной, когда условия стали получше, он начал злиться на тетку – стал видеть в ней «паразита» и силу, несущую хаос. Наедине, без свидетелей, он обходится с теткой жестоко, осыпая ее словесными оскорблениями и угрозами. Повествование написано с точки зрения Оттера: он пытается вырваться из плена повторяющихся и беспорядочных мыслей, чтобы проанализировать свое эмоциональное состояние, полагая, что его лучше «систематизировать», чем «вгонять себе иголки под ногти вслепую»[957]. Он как бы лечит сам себя психотерапией от посттравматического стресса, но есть важное отличие: поскольку по характеру Оттеру свойственны аналитичность, рациональное мышление и четкое самосознание, в его случае немыслимо что-либо похожее на «клиническое отрицание»[958]. Скорее он пытается совладать с неотступными воспоминаниями, мысленно отграничивая жалость к себе от жалости к тетке, чувство вины от раскаяния, а также объясняя (и в какой-то мере даже оправдывая) факты; ради этой задачи он старается воссоздать в полной мере опыт пережитого.

«Рассказ о жалости и о жестокости» написан в форме монолога от третьего лица, в который включены припоминаемые диалоги. Оттер занимается самоанализом и разговаривает сам с собой; это не исповедь, поскольку у его слов нет адресата. Оттер, изолированный от читателя или любого другого собеседника, способен на беспощадную честность. Эта нарративная изоляция схожа с его тяжелым положением в блокаду, когда он мечтает вырваться в мир социальных взаимоотношений – мир за стенами своего жилища. В этом тексте, в отличие от опубликованных повествований Гинзбург, нет ни философской преамбулы, ни автономного автора-повествователя, который представил бы главного героя читателю как пример из жизни. В определенном смысле Оттер и не нуждается в представлении – это общий герой написанных начерно длинных повествований Гинзбург 1930–1940‐х годов, в том числе ранних версий того текста, который позднее превратился в «Записки блокадного человека»[959]. И все же Гинзбург обособляет каждого из этих Оттеров от остальных: в том, что касается блокады, жизненные коллизии Оттера в «Рассказе…» противоречат коллизиям, описанным в «Дне Оттера».

Устанавливая виновника трагедии, Оттер клянет «дурной» характер тетки, который до некоторой степени предопределял поведение самого Оттера и провоцировал у него аберрации при оценке ситуаций. Оттер утверждает, что упрямство и мощная «жизненная сила» тетки закрывали ему глаза на тот факт, что ее здоровье пошатнулось, подзуживали оказывать привычное сопротивление. Поскольку она ко всему относилась как к «игровой фикции», он стал неосторожен при выборе слов. В «Рассказе о жалости и о жестокости» сильно поставлен философский вопрос, чрезвычайно волновавший Гинзбург: способен ли человек остаться верным «себе», когда рядом нет посторонних – свидетелей происходящего, а сам этот человек нисколько не верит в «абсолютную ценность единичной души»?[960] Способен ли изображенный в образе Оттера интеллектуал ХХ века, русский интеллигент, обходиться с родственниками гуманно, если не чувствует сильной любви к ним и не обладает непоколебимым чувством долга?[961] Способен ли он (как после войны сформулировала этот вопрос Гинзбург) «выжить и ‹…› прожить, не потеряв образа человеческого»?[962]

Ленинградская блокада, а в особенности совместная жизнь Оттера с теткой, становится самым тяжелым испытательным полигоном для моральной философии Гинзбург, основанной на тезисе, что «имманентный» человек (не верящий ни в постулаты какой-либо религии, ни в иной абсолютный принцип) может избежать эгоизма только благодаря любви и творчеству. Эти состояния или виды деятельности позволяют человеку сделаться другим, выйти из себя и поступиться эгоистичными потребностями[963]. Оттер стремится вести нравственную жизнь, а это означает, что он должен жить осознанно, прилагая к своим мыслям и делам критерии порядочности и объединяя эти мысли и дела в некую стабильную идентичность. Будучи писателем, чей талант не реализовался (об Оттере сообщается, что он пишет «о становлении и крахе индивидуалистического сознания»), он должен попробовать даровать другим средствами искусства что-то, присущее его натуре, какие-то свои мысли. Чтобы в разгар блокады вернуться к писательскому труду, Оттеру необходимо экономить драгоценные силы и время, подчинять свою деятельность жесткому распорядку. Тетка, живое воплощение хаоса, гедонизма и «асоциальности» (под последним из этих слов Гинзбург подразумевает себялюбие тетки, хотя та – общительная светская дама)[964], – заклятый враг Оттера, но все же она служит весомым доказательством его ценности для общества, обеспечивая ему вполне конкретный «выход из себя». Оттер кормит тетку, но не может найти в себе силы для доброго отношения к ней. Его раздражение прямо связано с его «рабочим эгоизмом», порождаемым (по иронии судьбы) желанием внести вклад в общественное благо в расширенном смысле[965]. На одной чаше весов – жизнь тетки, на другой – жизнь и «жестокое творчество» Оттера[966].

Обстоятельства жизни Гинзбург указывают на прямые параллели с этим рассказом. Ситуация, описанная в «Рассказе о жалости и о жестокости», в общих чертах такова: тетке семьдесят пять лет, у нее есть два племянника – старший племянник – «В.» и Оттер; она также является бабушкой и прабабушкой. Этот, последний факт – возможно, проговорка автора, поскольку не упомянуто, что у тетки есть дети (следовательно, она лишь двоюродная бабушка)[967]. Тетка – избалованная дама из старорежимной буржуазии, ее семья когда-то разорилась. В., характеризуемый как «человек устной речи», живет где-то за пределами кольца блокады и иногда присылает деньги. Оттер с гордостью ощущает, что несет полную ответственность за жизнь тетки. Но его раздражают ее «легкомысленность», импульсивность и нежелание считаться с другими.

Гинзбург была крайне сдержанной во всем, что касалось ее частной жизни, но яркая, непринужденная «семейная хроника», написанная ее племянницей Натальей Викторовной Соколовой и переданная на хранение в один из московских архивов, помогает заполнить пробелы[968]. Мать Лидии Гинзбург, Раиса Давидовна (при рождении носившая имя Рахиль Гольденберг), умерла от голода в Ленинграде в ноябре 1942 года[969]. Она родилась в 1867 году (то есть в 1942‐м ей было семьдесят пять лет) и выросла в относительно состоятельной семье еврея-коммерсанта, разорение которой примерно совпало по времени с бракосочетанием Раисы и Якова Моисеевича Гинзбурга. Раиса никогда в жизни не работала, ее содержал муж (умерший в декабре 1909 года), позднее – его брат Марк Моисеевич (умерший в 1934 году), а затем – двое ее детей, Виктор и Лидия[970]. Наталья Соколова указывает, что коронной чертой ее бабушки была «легкость» характера: «Главное в бабушке Раюшке – она была легкая. Бабушка-бабочка. Бабушка-мотылек». Она также отмечает, что Рая (как ее уменьшительно называли) и ее дочь Люся (как называли Лидию Яковлевну ее родственники и близкие друзья) были крайне непохожи по характеру[971]. Брат Лидии Гинзбург, весьма успешный драматург Виктор Типот, примерно в 1922 году переехал из Одессы в Москву, в начале войны у него были дочь (Наталья Викторовна) и два внука[972]. Судя по письмам, иногда он по просьбе сестры присылал деньги на содержание матери. В основном заботы о матери лежали на Лидии Яковлевне: с начала 1930‐х годов вплоть до своей кончины Раиса Гинзбург жила вместе с ней в коммунальной квартире в доме 24 на канале Грибоедова.

Это лишь самые существенные соответствия рассказу в биографии Гинзбург[973]. Автобиографический аспект гармонирует с документальной эстетикой Гинзбург. Невозможно выяснить, какие аспекты фабулы рассказа, помимо замены взаимоотношений «мать – дочь» на взаимоотношения «тетка – племянник», были намеренно фикционализированы автором. Но было бы поучительно рассмотреть слова Гинзбург о другом рассказе, где поднята тема раскаяния, – «Заблуждение воли», основанном на обстоятельствах смерти Марка Гинзбурга[974]. Когда этот рассказ был опубликован, Наталья Соколова опознала в герое его прототип и написала тете, попросив подтвердить или опровергнуть догадку. Лидия Яковлевна ответила: «В „Заблуждении“ действительно присутствует дядя Марк. Кроме тебя, нет уже, вероятно, никого, кто мог бы об этом догадаться. Но, конечно, там многое трансформировано и домыслено»[975]. В 1980‐е годы читатели и друзья Гинзбург настолько мало знали о ее частной жизни 1930‐х годов, что для маскировки отсылок к биографии не требовалось прибегать к тщательной фикционализации. Расплывчатое выражение Гинзбург (Марк «действительно присутствует» в тексте) оставляет большой простор для писательских вольностей. По-видимому, важно, что Гинзбург употребила именно слово «домыслено», ведь она признавалась в отвращении к «выдумкам»: вероятно, она фикционализировала эту историю посредством умолчаний и отбора элементов, а не добавления целиком вымышленных персонажей или ситуаций[976].

«Рассказ о жалости и о жестокости» Гинзбург – то, чем Герцен обещал сделать свой «Рассказ о семейной драме»: «рассказ из психической патологии»[977]. Налицо явные отличия от герценовского текста (например, в истории Герцена участвует множество ярких персонажей, она разворачивается на протяжении нескольких лет и в разных странах, а в рассказе Гинзбург – лишь два изолированных от мира существа в комнате коммунальной квартиры, показанные на протяжении нескольких недель), но есть и параллели. Автобиографический персонаж Герцена символизирует политически активную молодую Россию, а его враг – представитель мелкобуржуазного Запада[978]. Тетка (Оттер, говоря о ней, употребляет слово «империалистический») – представительница эгоистичной дореволюционной буржуазии, тогда как Оттер разделяет ценности интеллигенции из поколения 20‐х годов ХХ века. Оттер – не положительный герой: даже если учесть его способность к саморефлексии и бескорыстным жертвам, моральные устои у него шаткие, а ведет он себя жестоко и эгоистично. И все же он соответствует герценовской матрице: пытается найти основы высоконравственного поведения в связности или взаимосвязанности, осуждая тетку за манеру жить, чересчур завися от импульсов каждой данной минуты (такими словами Гинзбург в научном труде описывает Гервега)[979]. Вдобавок в повествовании Гинзбург есть несколько пассажей, близкородственных тексту Герцена: например, когда Оттер раскаивается в том, что стал заботливо ухаживать за телом тетки, только когда она уже умирала, а прежде, пока она была в полном смысле этого слова жива, пренебрегал заботами о ее телесных потребностях. Гинзбург пишет: «…забота пришла слишком поздно, ‹…› для тела, уже бесчувственного, было сделано то, в чем так нуждалось тело, еще живое». Эта мысль похожа на угрызения совести Герцена: «Если б за ее больной душой я вполовину так ухаживал, как ходил потом за ее больным телом… я не допустил бы побегам от разъедающего корня проникнуть во все стороны»[980].

В книге о Герцене Гинзбург отмечает, что в его «Рассказе о семейной драме» композиционная неровность создает впечатление подлинности[981]. Черновой текст ее собственного «рассказа», оказывающий сильное эмоциональное воздействие, в высокой мере наделен этим свойством и написан, видимо, вскоре после смерти матери. Даже когда автор придерживается схемы, изложенной в самом рассказе (плана проанализировать жалость к себе, жалость к тетке, процесс ее умирания, вину и раскаяние), последняя часть диспропорционально разбухает. Гинзбург повторяет некоторые пассажи, что усиливает впечатление незавершенности, исходящее от этого неопубликованного текста. Одно из возможных объяснений: то, что Оттер повторяет определенные сцены и выражения, обусловлено темой – трудностями, с которыми он сталкивается, когда пытается осмыслить неотступно преследующие его подробности отношений с теткой. И все же повторы Оттера трудно отличить от авторских:

В мире страшных буквальностей каждый из этих комплексов казался Оттеру катастрофическим, грозящим ему гибелью. И он вел с ними жестокую, грубую, отчаянную, надрывавшую его силу – и совершенно тщетную – борьбу. Ибо против него стояло монументальное, иррациональное, стихийное, движимое темной интуицией мгновенного удовлетворения желаний – упрямство, против которого были бессильны и убеждение, и мольба, и злоба[982].

Эти длинные, возможно чересчур длинные списки прилагательных и существительных выражают, по-видимому, чувство бессилия и отчаяния, не отпускающее Оттера (и, наверное, саму Гинзбург). Собственно, главная обида племянника на тетку – обида на то, что тетка не считается с ним как с человеком. У этого конфликта долгая история: даже в незаконченных набросках «Дома и мира» в 1930‐е годы Оттер полагает, что тетка не питает к нему ни страха, ни уважения (чувств, которые она питает к В., его старшему брату), не считается с его потребностями и желаниями – например, связанными с его профессиональным призванием.

Чувство бессилия, которое испытывает Оттер, можно истолковать в контексте этического идеала связной последовательности, поскольку в лице тетки Оттеру противостоит человек, живущий в состоянии вечной забывчивости, человек, для которого слова, похоже, ничего не значат. Оттера тревожит то, что давать тетке советы – как «горохом об стенку»[983]. И все же его чувство вины порождено убеждением, что его словесные оскорбления в адрес тетки – преступление. Даже если бы никто не слышал оскорблений, которые он выкрикивал, они не утратили бы своей важности: ведь Оттер – писатель и слово для него – это этический поступок[984]. Именно эти тени минувшего, эти, по выражению Герцена, «несокрушимые события памяти»[985] вынуждают человека найти в себе силы на осмысление прошлого. Тайные преступления существенны и для Герцена (хотя почти ничто из его биографии, в отличие от биографии Гинзбург, не было секретом). Например, друзья Герцена Энгельсон и Орсини разрабатывают тайный план расправы над Гервегом, но Энгельсон совершает оплошность – просит Герцена благословить их на этот шаг. В рассказе Энгельсон жалеет, что не умолчал о плане, воскликнув: «Проклятая слабость! Впрочем, никто никогда не узнает, что я вам говорил». Герцен пишет: «– Да я-то знаю, – сказал я ему в ответ, и мы разошлись»[986].

Если частная жизнь отражает большую историю, то негласные преступления против личности становятся весьма значимыми. Согласно воззрениям Герцена, поведение в семейной жизни крайне существенно и несет последствия для публичной жизни человека как политического деятеля[987]. Гинзбург описывает череду злодеяний во время блокады – от «выброшенной тарелки с окурками», которую кто-то в сердцах сбросил на пол, до самых зверских военных преступлений[988]. И все же методы повествования Гинзбург колоссально далеки от методов Герцена. Даже если Герцен очищал свои мемуары, так что в результате в них почти не упоминается о его чувстве вины, он старался осмыслять свои неудачи и успехи публично – в пространных воспоминаниях, написанных от первого лица. У Гинзбург задача другая – например, поскольку она не была публичной фигурой (особенно в период до 60‐х годов ХХ века). Гинзбург отходит от стиля самопрезентации, свойственного Герцену: пишет она в третьем лице, о полувымышленном персонаже, а охват своего повествования сужает до одной-единственной ситуации. У нее иное понимание биографии – фрагментарное, порожденное постиндивидуалистической эпохой. Она никогда не сообщает историю жизни персонажей, упоминая лишь о тех чертах, которые являются функциональными – то есть важны для текущего конфликта, описанного в произведении. И потому Гинзбург расщепляет опыт своего героя на разные части, дабы «Рассказ о жалости и о жестокости» существовал отдельно от «Дня Оттера» и «Записок».

Как создавались «Записки блокадного человека»

Сюжет «Рассказа о жалости и о жестокости» строится вокруг главного события – смерти тетки – и попыток Оттера преодолеть травму.

«День Оттера», напротив, создан по модели «один день из жизни», имеющей богатую литературную историю: «Последний день приговоренного к смерти» Виктора Гюго, «История вчерашнего дня» Льва Толстого, а в более недавние времена – «Один день Ивана Денисовича» Солженицына (1962)[989]. «День Оттера» читается как изначальный черновой вариант «Записок блокадного человека» и служит источником значительной части материалов для дня Эна в «Записках» (а именно первой части и «Отрезков блокадного дня»). «Записки» длиннее, чем «День Оттера», и более гетерогенны в жанровом отношении, так что сквозная сюжетная нить – описание Эна и его типичного дня – занимает в них не столь существенное место, как в эссе «День Оттера». Примечательно, что временные рамки «Рассказа о жалости и о жестокости», «Дня Оттера» и «Записок блокадного человека» приблизительно одни и те же: весна и лето 1942 года, именуемые во всех текстах Гинзбург «передышкой», пора, когда после суровой, губительной зимы 1941/42 года стало полегче жить[990]. И все же, хотя по времени эти повествования совпадают, в них описаны разные варианты опыта, альтернативные один другому. В «Дне Оттера» и «Записках» герои по имени Оттер не сталкиваются с какими-либо семейными трагедиями и не испытывают раскаяния, хотя проживаемые ими дни относятся к периоду, который для первого Оттера (героя «Рассказа о жалости и о жестокости») был самым тяжелым.

В «Дне Оттера» конфликт, всесторонне исследованный в более раннем рассказе («О жалости и о жестокости»), спрессован в один абзац, где разграничены два аспекта отношений Оттера с теткой: антагонизм (поскольку тетка символизирует хаос) и зависимость (поскольку поддержка, которую Оттер оказывает тетке, придает его жизни ценность и смысл). Хотя роль тетки второстепенная, сам факт существования тетки позволяет Гинзбург четко обрисовать трудоемкие рутинные обязанности, выполняемые ее героем на протяжении дня (то, чего в «Записках» она не может описать без добавления фикциональных элементов, – рутинные обязанности, образующие базовую структуру повествования). После утренних дел по дому и завтрака Оттер, подчиняясь распорядку, идет из дома на работу, на обед в столовую, на обед во вторую столовую, домой, чтобы накормить обедом тетку, из дома снова идет на работу и наконец возвращается ночевать домой[991]. Оттер делает по городу двойной круг, причем вдвойне изнурительный. Нет ни одной сцены, где было бы показано грубое поведение героя; всякий раз, когда описывается прием пищи в доме Оттера, о тетке либо не упоминается вообще, либо сообщается, что она в это время чувствует слабость и лежит на кровати.

Создавая «Записки блокадного человека» на материале «Дня Оттера», Гинзбург вообще изымает оттуда тетку как персонаж. Вместо упоминаний о тетке она обобщенно описывает разницу между теми, кто возвращался домой с «добычей», чтобы произвести впечатление на близких, и теми, кто жил один[992]. Эн испытывает «послеобеденную депрессию» из‐за мучительной краткости той трапезы, которая в мирное, более спокойное время «перерезала день»: «В послеобеденной депрессии ощущение чрезмерной сытости замещено теперь разочарованием, обидой, которую приносит быстротекущий обед»[993]. Но в причинах тоски Оттера нет ни одного явного элемента, связанного с межличностными отношениями.

То, что смерть тетки, а затем и сам факт ее существования были исключены из повествований, породило странные детали «Дня Оттера» и «Записок блокадного человека». В «Дне Оттера» есть любопытный момент, когда зимой 1942/43 года у героя внезапно появляются полный хлебный паек и дополнительные талоны на питание в столовой. С наступлением этого изобилия у него случается настоящая психологическая травма, связанная с пищей. Гинзбург приводит объяснение того, почему у героя стало больше еды (тетку положили в больницу), но решение не развивать тему тетки мешает Гинзбург объяснить толком, чем вызвана травма. Она пишет: «Самое худшее время для Оттера наступило тогда, когда объективно наступили уже лучшие времена (так было со многими). Он тогда получал уже 400 грамм хлеба. Тетка тогда находилась в больнице, а сам он переселился в учреждение, потому что дома было уже много ниже нуля». В «Рассказе о жалости и о жестокости» больная тетка хочет лечь в больницу, но Оттер не разрешает. Ему тягостно думать о трудностях, которые придется преодолевать, чтобы устроить ее в больницу и возить еду на другой конец города, и он втайне боится остаться дома один, без тетки. Ему не хочется прерывать отношения с теткой на самом ужасном этапе – иначе у обеих сторон останется чувство взаимной неприязни. Когда же тетка умирает, решение не устраивать ее в больницу становится грузом на совести Оттера. Мы не знаем, была ли помещена в больницу мать Гинзбург. После смерти матери Гинзбург, как и Оттер, поселилась в здании Дома радио. В интервью она описывала этот переезд в духе, созвучном «Дню Оттера» (повествованию, где Дом радио изображен в виде оазиса жизни): «После смерти матери (она не выдержала голода) поселилась в Доме радио, как и некоторые другие писатели, которые там в ту пору работали. Именно это, думаю, и помогло выжить. Дома – мороз, тьма, глухая тишина, а здесь вокруг люди, и это очень важно психологически»[994]. Хотя в этом случае, в интервью, Гинзбург говорит о себе, в этом ключевом отрывке она ни разу не употребляет слово «я». Аналогичным образом, в «Записках блокадного человека» Гинзбург пишет, что в Доме радио звуки голосов и присутствие других людей помогали не падать духом в тяжелые послеобеденные часы, но в этом тексте ни разу не упоминается о том, что этот резкий контраст между Домом радио и домом объяснялся смертью родного человека[995].

В «Записки» Гинзбург заново вводит тему вины, которой не было в «Дне Оттера». В дополнение к обобщенным рассуждениям, рассмотренным нами в начале этой главы, она приводит несколько отрывочных наглядных примеров, в основном о связанных с едой психологических травмах у неназванных лиц. В ряде случаев Гинзбург открыто отсекает вероятность автобиографических трактовок этих историй. Так, маленькую зарисовку в составе «Записок», лаконично обозначенную как «рассказ о жалости и о жестокости» (именно этой фразой публикаторы назвали отдельное, найденное недавно повествование), она предваряет заявлением, которое дистанцирует этот текст от ее личного опыта: «Среди собранных мною блокадных историй есть история О.»[996]. Однако в конце первой части читатель может подметить, что Гинзбург ссылается на опыт, взятый прямо из собственной жизни (а мы теперь, зная повествование «Рассказ о жалости и о жестокости», можем прочесть расширенные описания этих моментов в более ранних, более автобиографических по характеру повествованиях): звучат, словно из пустоты, эллиптические высказывания о сгоревших котлетах и об утаенной из жадности конфете[997].

Динамика того, как Гинзбург транспонировала свой рассказ о чувстве вины, становится еще заметнее, если изучить два похожих пассажа разных текстов. В «Рассказе о жалости и о жестокости» ближе к финалу описан момент, когда продовольственное снабжение улучшается – но слишком поздно, чтобы изменить судьбу тетки. Оттер вспоминает, как принес домой любимую еду тетки – шоколад и сливочное масло, но она уже лежала при смерти и не могла ничего есть. Оттер смешивает шоколад с маслом и съедает все один:

Он ел, и его терзала тоска. Это было самое острое ощущение тоски и горя, которое он испытал в связи с этой смертью. Еда, переживания еды были тесно ассоциированы с ней, и вот это кончилось, и кончился интерес, человеческий интерес еды; осталось что-то мрачное и животное. И в то же время ему казалось, что еда заглушает тоску, физически забивает ее, залепляет ее эта пища, проходящая вглубь куда-то туда навстречу сосущей тоске. Он жевал и глотал, а тоска подымалась навстречу. Это была печальнейшая минута из всех в эти дни пережитых[998].

Гинзбург и ее персонаж словно бы старательно подбирают слова, которые могли бы передать это сплетение физического и эмоционального процесса поедания пищи. «Печальнейшая минута» устанавливает связь между последней болезнью тетки и ее смертью, поскольку и в период, когда тетка болела, и после ее смерти Оттер испытывает дегуманизирующее воздействие того факта, что поневоле ест один, без сотрапезников. Поедание пищи ничуть не облегчает его страдания; уже сам процесс еды бередит в нем горе и напоминает о совместных трапезах с теткой. Еда сделалась всего лишь веществом, потребляемым животными, она не может совершить ту эмоциональную работу, которая требуется Оттеру.

В «Дне Оттера», когда кончается период самого ужасного голода, у героя тоже возникает «животное» отношение к еде. Когда он уже живет в Доме радио (пока тетка находится в больнице), «им овладела маниакальная сосредоточенность мысли» на еде. Гинзбург пишет: «В удачные дни он сгребал в одну тарелку три каши, чтобы казалось, что ее много. И приходил в отчаяние от того, что ее все-таки мало»[999].

Эта деталь – реакция на несколько порций каши – появляется и в сцене «Записок блокадного человека», которая представляет собой вариант пассажа из «Рассказа о жалости и о жестокости». Однако здесь персонаж – не О. и не Эн, а неназванный человек.

В каком-то из закоулков какого-то из учреждений стояла женщина, обмотанная платками. С темным, неподвижным лицом она ела ложку за ложкой из банки кашу. По тогдашним понятиям, каши было довольно много.

– А у меня мать умерла, – остановила она проходившего мимо малознакомого человека, – каша вот по ее талонам… Такая тоска, невероятная. И ни за что не проходит. Думала – какое счастье съесть сразу три каши, четыре каши… Не получается, не хочу… Глотаю и глотаю, потому что тоска, она там глубоко, внутри: мне все кажется – станет легче. Эта каша, жижа опустится туда, вниз, придавит тоску, обволокнет ее, что ли. Ем, ем, а тоска не проходит[1000].

В отличие от оставшегося неопубликованным «Рассказа о жалости и о жестокости» в «Записках блокадного человека» это страшное переживание приписывается не центральному персонажу, представляющему автора, а второстепенному лицу. Душевная боль при поглощении пищи впервые связывается с горем по умершей матери (а не умершей тетке или сестре). Гинзбург кутает эту героиню в платки и помещает в какой-то неопределенный закоулок какого-то неназванного учреждения, словно бы желая в буквальном смысле скрыть ее личность. Эти акты утаивания и анонимизации подготавливают почву для необычно открытого для Гинзбург признания персонажа, и притом персонажа женского пола в своем горе (или делает возможным такое признание), пусть даже это признание облечено в сбивчивые фразы, адресованные «малознакомому человеку». То, что, вероятно, возникло как мучительное переживание и трансформировалось в экспрессивную сцену неопубликованного автобиографичного «Рассказа о жалости и о жестокости», теперь, в «Записках», превратилось в сбивчивые устные высказывания. Гинзбург как будто старается добиться того, чтобы голос этой анонимной сослуживицы, признающейся незнакомому человеку в своих страданиях, был неотличим от голосов «исторических Других» в этом документальном произведении.

По этому примеру мы видим, как Гинзбург, перерабатывая куски «Дня Оттера» в «Записки блокадного человека», дополняла их подробностями, взятыми из своего «Рассказа о жалости и о жестокости», в то же время скрупулезно ослабляя его взрывную мощь и дисассоциируя любое горе и главного героя, Эна. Есть и другие случаи, когда Гинзбург от более ранних текстов к «Запискам блокадного человека» значительно переиначивает опыт своего героя. В одной из сцен «Рассказа о жалости и о жестокости» описано, как Оттер каждый день собирается на работу и обнаруживает, что тетка не способна управиться с заданием, которое он умолял ее выполнить:

Например, каждый раз, как надо было собираться на работу и заодно брать с собой обеденные банки, – вступал в силу комплекс невнимания. Крышки оказывались неприготовленными, авоську надо было искать. Это повторялось изо дня в день, несмотря на просьбы, на обещания. Это приводило его в отчаяние. Человек [тетка], который должен был помогать, – мешал. Рационализация рушилась[1001].

Описывая подобную сцену в другом тексте, Гинзбург трансформирует и идеализирует ее. В «Дне Оттера», где успешной деятельности героя ничто не препятствует, укладка банок описана торжествующим тоном:

Здесь у От. все хорошо подобрано. Банки – литровая для супа, полулитровая для каши (это обед тетки). К банкам подобраны плотно налезающие на них консервные крышки. Между банками кладется свернутая в клубок авоська – на случай каких-нибудь дополнений и жестяная коробочка, поперек ложка. Это нехитрое устройство, которым От. гордится. Это маленькая победа над хаосом, над частицей хаоса. Это начало стройности, социальности. Это прекрасное начало организации, которое побеждает проклятую изоляцию эгоистического человека, приобщая его к системе социального целого[1002].

На смену отчаянию, которое звучало в более раннем повествовании, пришла мечта о технической упорядоченности. В другом тексте не повествуется о катастрофической роли тетки (правда, поскольку автор употребляет страдательные причастия прошедшего времени, остается неясно, кто именно занимается подбором банок). Мы чувствуем, что Оттер радуется этому хорошо продуманному, красивому устройству своего быта, которое возникло из хаоса. В самом процессе описания всех подробностей вещественного мира, вплоть до ложки, уложенной поперек, чувствуется явное упоение.

В «Записках блокадного человека» соответствующая сцена несколько сокращена, ее эмоциональный накал снижен, и все равно в том, как Эн собирается на работу, есть что-то ликующее. Гинзбург называет «приятными» и «автоматическими» жесты Эна, завязывающего галстук и приглаживающего волосы щеткой. Она пишет: «Сумка с банками разного формата и свернутой в клубок авоськой пойдет через плечо. Этот участок, выделенный из хаоса, неплохо у него организован»[1003]. Это миг поднимает настроение, поскольку включаются механизмы, выделяющие некоторые участки тела из «хаоса вещей» (и хаоса других реальных людей). Эта подготовка к выходу из дома – уже не элемент бытовых трудностей, как в «Рассказе о жалости и о жестокости», а толчок к выходу в более радостную сферу упорядоченности социума во внешнем мире, где некоторые вещи (трамваи, Радиокомитет, столовая) функционируют автономно, движимые усилиями других людей. Эн гордится организованностью своего быта и наглядными доказательствами своей «социабельности»[1004]. По-видимому, эти позднейшие переработки текста – осуществление желаемого, изглаживание чувства бессилия, которое испытывала Гинзбург[1005].

Утраченные и пересмотренные уроки истории

Работая над «Записками блокадного человека», Гинзбург редактировала и сводила к минимуму свидетельства не только о личных мучительных переживаниях, но и о своих надеждах на то, что в то время страна близилась к переломному моменту истории. Андрей Зорин даже утверждал, что в 1942–1943 годах Гинзбург пыталась найти «теоретическое оправдание советской истории», найти смысл массового уничтожения людей, в которое вовлекло своих граждан государство (причем не только на войне против нацизма и фашизма)[1006]. Хотя Гинзбург, в отличие от Герцена, не возлагала надежд на социальную революцию, она все же надеялась, что война и блокада станут толчком к внутренним переменам в людях, к развитию нового типа самосознания. В текст «Вокруг „Записок блокадного человека“» Гинзбург включает глубоко автобиографический пассаж – мысль, что интеллигенты унаследовали от XIX века желание отринуть эгоизм и выйти из изоляции, мечту «о выходе из себя, об ответственности, о сверхличном». Казалось, война дает шанс на осуществление этой мечты: «Интеллигент теперь должен был сам захотеть того самого, чего от него хотело общее. Старая утопическая задача (как она увлекала Герцена!) – не разрешится ли она синтезом логики государства с логическим абсурдом самоценной личности?»[1007] Отчужденность и изолированность от общества следовало преодолеть, потому что теперь государство требовало, чтобы его граждане вносили вклад в помощь фронту и были готовы к величайшему самопожертвованию. Даже когда самый тяжелый период блокады закончился, Гинзбург наблюдала вокруг себя действие новых норм поведения, которые формировались вокруг ленинградского группового сознания, не поощрявшего трусость и эгоизм[1008].

В записях второй половины блокадного периода Гинзбург несколько раз замечает, что люди внутренне «созревают», переходя на этап, когда они становятся способны понять, «что эгоизм как мерило поведения подобен смерти, что гедонистический индивидуализм и гуманистический социализм несостоятельны; и это в силу двух настойчиво открывшихся человеку факторов – иллюзорности индивидуального существования и неизбывности социального зла»[1009]. Хотя Гинзбург не видит никаких объективно доказуемых признаков того, что поведение людей действительно изменилось, она полагает, что «глубинные исторические сдвиги»[1010] породили желание перемен, а у избранных – осознание того, что требуется ни больше ни меньше как «перерождение»: «Людям казалось, что они изменятся, им страстно хотелось измениться, но это не вышло ‹…› Но они созрели для изменения, и лучшие понимают необходимость перерождения человека»[1011].

Новое сознание, «вызревание» которого Гинзбург подмечала вокруг, имело «гражданственный» характер. В черновом варианте теоретического раздела «Дня Оттера» Гинзбург употребляет выражения «аскетическая гражданственность», «гражданское сознание» и «новое спартанство». Трудно предположить, что Гинзбург идеализировала Спарту с ее абсолютной милитаризацией общества и тотальным регулированием поведения граждан. И все же, как написал о Спарте Герцен: «Личность индивидуума терялась в гражданине, а гражданин был орган, атом другой, священной, обоготворяемой личности – личности города»[1012]. Гинзбург не питала утопических надежд на то, что абсолютно милосердный общественный строй вообще возможен, – писала, что новое спартанство «не отрицает неизбежность зла и несвободы». Нет, общественный строй «требует, чтобы единичный человек отдал себя в распоряжение общего», в то время как новое спартанство «ищет правильной диалектики социального зла, заменителей, наиболее благоприятных для данной исторической формации»[1013]. Какие «заменители» имела в виду Гинзбург, остается неясным.

Гинзбург опасается, что в целом ее концепция гражданственного сознания слишком абстрактна, чтобы оказаться действенной в массовом масштабе:

Гражданственность в качестве положительного содержания слишком абстрактна, рационалистична. По-настоящему она овладевала человеческой массой только в религиозном своем варианте (древний мир). В абстрактности – порочность и чистой государственности и социальных утопий.

Ранее Гинзбург подмечала, что советский народ удалось мобилизовать посредством не идеалов гражданственности, а любви к родине:

Сознанию человека нового времени из форм общей жизни особенно близка, адекватна идея родины, народа. Родина – связь эмоциональная, не боящаяся иррациональных, логически неразложимых остатков[1014].

Никаких современных моделей гражданского сознания того типа, на возникновение которого надеялась Гинзбург, не существовало. Причем Гинзбург сама документирует невозможность формирования такого сознания в реальности. Во-первых, есть катастрофический индивидуальный случай Оттера в «Рассказе о жалости и о жестокости», демонстрирующий, что человек не способен поступать нравственно, даже когда намеревается так поступать. Во-вторых, налицо поведение ее коллег – писателей и сотрудников радиостанции, которые отчаянно стремились ради самоутверждения подняться в социальной иерархии выше, чем их товарищи: «Они торопливо, жадно хватаются за все знаки различия, за все, что теперь должно их выделить [из толпы], оградить»[1015]. А в январе 1944 года Гинзбург пишет в эссе «Итоги неудач», что люди, хоть и изменились внутренне, сами пока не осознали этих изменений, а потому «спешат найти потерянное место»[1016]. Один ее знакомый, «А. О.», пытаясь вообразить, как все изменится с окончанием войны, говорит о конкуренции за рабочие места (опасаясь, что в этом соперничестве выжившие блокадники проиграют тем, кто вернется с фронта), а также о потребности в материальных благах и семейной жизни. Гинзбург отмечает: «Этот человек думает не о будущих формах самосознания, но думает и с толком – о том, как он будет жить, как ему выйти из того социально-пониженного положения, в котором он очутился»[1017].

И даже в то время как писатели пытаются облечь в зримую форму пережитое на войне, Гинзбург подмечает, что Союз писателей продолжает функционировать в соответствии со своими довоенными нормами. Писатели, как и прежде, повторяют привычные лозунги: жалуются, что производительность литературного труда слишком низка, что советские писатели терпят неудачу с созданием новых эпических произведений, предлагают ради повышения производительности выполнять план и сочетать правильную идеологическую позицию с неподдельным трудолюбием. Она замечает по поводу творческого совещания ленинградских писателей, состоявшегося в августе 1943 года: «Несмотря на становление общей воли, все продолжает совершаться казенным и бюрократическим порядком. При всех ее недостатках, это выработанная форма, которую не момент сейчас пересматривать, да и неизвестно будет ли она пересматриваться в сколько-нибудь ближайшем будущем»[1018].

В период с 1962 по 1983 год, переделывая черновики, Гинзбург оставила неизменным кусок об иллюзорном характере индивидуального сознания и неискоренимости социального зла – об уроках, извлеченных ею из войны и усвоенных, как она думала, интеллигенцией ее поколения. Но куски о вызревании нового гражданского сознания она отредактировала. Теперь она описывает не реальный сдвиг, а горячую жажду перемен, робкое желание «очищения во всеобщем», поиски нового решения, оказавшегося недостижимым. В опубликованном варианте текста «Вокруг „Записок блокадного человека“» мы читаем:

Истребляемый, испытуемый катастрофами человек не в силах верить в красоту и абсолютную ценность единичной души. Гораздо естественнее ему испытывать отвращение к этой голой душе и горькую и тщетную жажду очищения во всеобщем, в некоей искомой системе связей – в религии? В экзистенциальном самопроектировании? В новой гражданственности?[1019]

Гинзбург оправдывает импульс, подталкивающий человека к поискам, поскольку не может возвестить ни об успешном переходе к новой модели, ни об осмыслении некоего нового сознания. В реальности ее страну ожидало нечто намного более мрачное. В опубликованном варианте «Записок» Гинзбург, глядя с высоты прожитых лет, отмечает, что история приняла печальный оборот: «‹…› истерзанная страна побеждала. И она же, сама того не зная, готовилась войти в новый разгул социального зла»[1020].

Заключение

Долгое время читатели интерпретировали «Записки блокадного человека» как мемуары, дневник или какую-то другую разновидность документальной прозы[1021]. Отдельные случаи недопонимания и то, что этот текст иногда для краткости называют «дневником», можно объяснить тем фактом, что в английском переводе он был издан под названием «Blockade Diary» («Блокадный дневник»)[1022]. Историки обычно отбрасывают фикциональные аспекты текста, полагаясь на слова Гинзбург, когда пытаются понять и охарактеризовать жизнь в условиях блокады. А «Записки» действительно кажутся настоящей сокровищницей информации: в них содержатся облеченные в тщательно спрессованную и обобщенную форму свидетельства (подтверждаемые другими источниками) о сдвигах гендерных ролей, изменениях в идентичности людей, стратегиях чтения, методах приготовления пищи, преображении физического облика города[1023].

И все же, как мы видели выше, в рамках обобщенных повествований (основанных также на наблюдениях за другими людьми) Гинзбург прибегала к замысловатым трансформациям личного опыта, иногда даже претворяя этот опыт в что-то полярно противоположное либо идеализируя его. Гинзбург избегает обозначать жанры, что вполне соответствует ее характеру, но «Записки блокадного человека» она назвала «повествованием», охарактеризовав эту форму как «что-то, стоящее между романом, повестью и эссеистикой»[1024]. Она старалась придать своему сочинению жанровую амбивалентность и досадовала на тех критиков, которые спешили его классифицировать:

Е. С. Вентцель из числа заметивших, высоко ценящих, но и она поместила рецензию на «Записки блокадного человека» под заглавием «Проза ученого». Каверин написал мне о поразительной физиологической точности, «не мешающей, как это ни странно (курсив мой) художественности восприятия».

Особенно настойчиво стремление зачислить это произведение по части мемуаров, несмотря на очевидную немемуарность ведущего персонажа. Еще на днях на собрании Секции критиков и литературоведов Нинов назвал «Записки» мемуарно-документальной прозой. Назвать это просто прозой противоречило бы общественному статусу автора[1025].

Гинзбург хотела, чтобы «Записки» читались людьми как «просто проза», и полагала: то, что читатели воспринимают этот текст иначе, обусловлено ее репутацией исследователя литературы. Она делала упор на фикциональных аспектах своего текста, возможно преувеличивая значение своего суммарного героя Эна, чья принадлежность к мужскому полу отчасти призвана подчеркнуть, что Эна нельзя отождествлять с автором текста. То, что Гинзбург уклонялась от написания традиционной автобиографии, можно трактовать как попытку сохранить в повествовании свободу действий: тогда появляется возможность предложить читателю репрезентацию своего опыта, не попадая в ловушку психологического саморазоблачения и не упрочивая героический миф об уцелевших блокадниках[1026].

В разные годы Гинзбург пробовала сделать несколько открытых высказываний, чтобы рекомендовать читателям воздержаться от автобиографических прочтений ее текста. В 1960‐е годы она написала начерно обращение, задуманное в качестве предисловия к двум большим фрагментам текста, который впоследствии превратился в «Записки»:

Два нижеследующих психологических эпизода рассказаны были мне двумя людьми, ничего не знавшими друг о друге.

Оба эпизода изложены мною условно (первый – кратко, второй – пространно) в виде связно построенных признаний. Они изложены мною, и потому, вероятно, эти повествования приобрели сходство друг с другом и со всем прочим, что написано мною о блокаде[1027].

В этом обращении, в конечном счете не использованном Гинзбург, заявлены намерения, идущие вразрез с ее обычной творческой практикой. В черновиках 1940‐х годов героем обоих «признаний» был Оттер, а во всех позднейших вариантах этот персонаж оставался стабильным (хотя и не идентичным предыдущим аналогам), даже когда его имя менялось. В «кратком» повествовании, которое читатели знают под названием «Оцепенение», рассмотрено всего одно психологическое состояние – заболевание воли у человека, который выздоравливает после вынужденного голодания[1028]. Позднее, опубликовав «Оцепенение» в форме повествования от первого лица, Гинзбург поместила его в нарративные рамки «психологического эпизода», реконструированного на основе историй, поведанных несколькими «блокадными людьми»[1029]. Второе, «пространное», повествование похоже на первую часть «Записок» и не является ни «связно построенным признанием», ни «психологическим эпизодом». Оно обрывочно и бессвязно, в нем охвачена психология зимы и весны, еды и работы на основе опыта многих ленинградских интеллектуалов.

Это обращение симптоматично и по другим причинам. Гинзбург упоминает о «связно построенном признании» как о соблюдаемой ею условности нарратива, хотя в этом тексте создает что-то совсем иное. Возможно, ее непоследовательные, гетерогенные, обобщенные повествования действительно начались с серии признаний, но эти признания были полностью трансформированы и спрятаны среди наблюдений за другими людьми и их словесных портретов. Гинзбург заявляет, что связующая нить этих «признаний» – единый голос или манера письма («Они изложены мною, и потому…»). Это указывает на традиционное понимание авторства, которому Гинзбург остается верна, несмотря на радикальный подход к персонажу и самопрезентации[1030].

Обычный для Гинзбург модус, присутствующий в ее записных книжках намного заметнее, чем в ее повествованиях, таков: «Писать совсем косвенно: о других людях и вещах, таких, какими я их вижу»[1031]. Ее «я» – часто тайный наблюдатель, аналитик; иначе говоря, «я» остается чем-то вроде объединяющей силы. Между тем, когда Гинзбург пишет о некоем автобиографическом «я», обычно это наблюдаемое «я» (или несколько «я») отделено от наблюдающего «я» и дистанцировано от него на определенное расстояние. Оттер и Эн становятся объектами, «подставными лицами»[1032]. Благодаря этому Гинзбург вольна расщеплять их опыт на части и рассеивать его по повествованиям, которые ничем не взаимосвязаны.

Возможно, в определенных случаях читатель может постулировать идентичность Оттера-Эна во всей группе текстов (например, связывая куски «Рассказа о жалости и о жестокости» с «Записками»). И все же, расщепляя эти повествования и разводя их так, что в некоторых местах они противоречили одно другому, Гинзбург пыталась донести две мысли сразу. Первая: индивидуальный опыт и слова человека важны и обладают историческим значением (кредо, унаследованное ею от Герцена). Вторая: вместе с тем (читателям) должно быть не важно, чей именно это опыт, кто именно описан в произведении, можно ли проследить происхождение конкретной подробности или конкретного слова до какого-то единственного биологического или биографического «организма». Следует отметить, что Гинзбург дала Герцену особое право разделять на части и облагораживать свой опыт, утаивать и трансформировать унизительные элементы биографии, поскольку он исследовал связь личного с историческим.

В 1940‐е годы, работая над черновиками «Записок блокадного человека», Гинзбург пыталась разработать новый метод анализа личности:

Новому (пока еще преимущественно негативному) восприятию человека соответствует новый метод его рассмотрения. Психологический роман XIX века возник на великих иллюзиях индивидуализма. Сейчас рассмотрение человека как замкнутой самодовлеющей души имеет бесплодный, эпигонский характер. Современное понимание – не человек, а ситуация. Пересечение биологических и социальных координат, из которого рождается поведение данного человека, его функционирование. Человек как функция этого пересечения. Этот унылый аналитический метод не мыслится мне действительным на все времена, но лишь наиболее адекватным существующей в данный момент негативной концепции человека[1033].

Такое понимание человека и такой метод его исследования – когда человек понимается как функция пересечения биологических и социальных «координат» – более-менее свойственны и самой Гинзбург. Герои психологических романов, даже подвергаясь влиянию своей среды, все же были органично связаны с традициями индивидуализма. Характерная для XIX века концепция «самодовлеющей души» не соответствовала новой эпохе: по более поздней формулировке Гинзбург, теперь человек сделался «устройством» в значении «устройство как расположение частей» или «установленный порядок». Гинзбург писала: «Человек не есть неподвижное устройство, собранное из противоречивых частей (тем более не однородное устройство). Он – устройство с меняющимися установками, и в зависимости от них он переходит из одной ценностной сферы в другую, в каждой из них пробуя осуществиться»[1034].

В своих документальных текстах Гинзбург исследует человека, сформированного социально-историческим контекстом. Выстраивая «Записки блокадного человека», она стремилась создать историческое повествование на материале личного опыта. Она оставила в нем следы найденного прошлого (своей личной драмы), многие из которых будут разгаданы только в XXI веке. Даже если Гинзбург продолжала придерживаться убеждения, что дела, поведение и слова писателя имеют значение и должны влиять на его произведения или публичную деятельность, она ни в коей мере не считала, что обязана исповедоваться (строго говоря, как мы видели по ее реакции на рассказы других женщин о блокаде, она питала отвращение к исповедям). Ее собственное автобиографическое «я» становится типичным примером «имманентного человека» ХХ века, существующего лишь в какой-то конкретной ситуации. Ее полная изоляция, ее тайная писательская идентичность и тайный характер ее драмы, крайне несхожий с характером драмы Герцена, – вот элементы, благодаря которым возможны успешное расщепление и фикционализация личного опыта, а также создание персонажа, обреченного на изолированность и неудачи. Для этого персонажа существование в качестве единого связного индивида было чем-то, что нужно завоевывать, а не неотъемлемым правом.

Послесловие. Как сохранить образ человеческий

Методы анализа и этической оценки, свойственные Лидии Гинзбург как писателю, направлены на преодоление катастрофического положения постиндивидуалистического человека. Это человек фрагментированный, но вместе с тем он противник романтизма, он лишен моральных абсолютов; он «имманентен», то есть способен чувствовать ценность жизни лишь эмпирически, в самом себе и через самого себя. На него давят, испытывая на прочность, внешние жизненные обстоятельства – условия военного времени и сталинского террора, он не видит резонов надеяться на какие-либо революционные преобразования, путем которых удалось бы построить более справедливое общество. Как написала Гинзбург во время Ленинградской блокады и спустя всего несколько лет после волны сталинских репрессий: «Когда ты ропщешь на социальное зло, посмотри, не является ли оно заменителем зла, еще более смертельного»[1035]. Несмотря на ее скептическое мироощущение, повествования Гинзбург основаны на оптимистичном тезисе, что путем систематических пытливых размышлений, направленных на поиск ориентиров, которые укажут тебе путь к подлинной жизни, можно научиться вести себя порядочно и прийти к углубленному пониманию своих ошибок. В обстановке, где отсутствуют непоколебимые основополагающие ценности и убеждения, такие усилия вдохновляются раскаянием и чувством вины, которые побуждают раскаивающегося субъекта устанавливать связь во времени между его поступками; аналитическое осмысление воспоминаний – самый многообещающий путь к ответственному, этичному поведению.

Испытав ощущение, что реальность необратимо раздробилась на фрагменты, Гинзбург обнаружила, что письмо – способ найти логику в окружавшем ее опасном мире или даже от него защититься. Кроме того, она полагала, что в этом отношении выбор у нее невелик. Например, в 1934 году она замечает: «Возможности человека определяются тем, чего он не может, по крайней мере настолько же как и тем, что он может. Писатель – это человек, который не может переживать жизнь не пиша»[1036]. Двойное отрицание здесь существенно: Гинзбург не может не писать, поскольку именно письмо позволяет ей переживать жизнь. Следовательно, письмо неизбежно, но вместе с тем оно – поступок, сопутствующий активной жизни. Писать – значит делать окружающий мир реальным или доступным сознанию (вспомним утверждение Гинзбург, что для нее не было реальным все, не выраженное в слове)[1037].

Вместе с этим она полагала, что личная потребность в письме имела всецело социальную основу. В книге «О психологической прозе» Гинзбург написала о Льве Толстом:

Неопровержимая логикой необходимость отдать свою мысль, свое творчество и труд внеположному миру – свидетельствует об исходном для социального человека переживании общих связей и себя в общей связи. Это переживание человек получает, хочет он того или не хочет, вместе с содержанием своего сознания, общественным, культурным, вместе со своим языком – как носителем общих значений.

Но ниже Гинзбург указывает на парадокс, заложенный в социальном аспекте письма:

Чувство связи не исключало, впрочем, ни психологически противоположных состояний одиночества, изоляции, ни самых жестких и сильных эгоистических побуждений[1038].

Обратим внимание, что писатель может столкнуться не только с одиночеством, но и с «одиночеством (и) изоляцией», у него могут быть не просто эгоистические побуждения, но «самые жесткие и сильные». Подобный пафос в научной работе позднесоветского периода становится очевидным для читателя только ретроспективно: Гинзбург описывала собственный опыт писателя-прозаика. Советская литературная культура с ее цензурой и официальными директивами, временами вступавшая в тайный сговор с злокозненными силами государства, порой создавала впечатление, что социальная основа писательского творчества, которая виделась Гинзбург, – лишь недостижимая мечта.

То, что Гинзбург прекрасно сознавала свое положение и постоянно занималась его теоретическим осмыслением, натолкнуло Александра Жолковского на мысль, что Гинзбург «не оставляет нам возможности метавозвыситься над ее текстом… Единственное, на что можно претендовать, это на роль благодарного ценителя находок, не по-пикассовски прикинувшихся поисками»[1039]. И действительно, в отношении жанра, в котором Гинзбург работала, она была автором и критиком одновременно, оставив в наследство проницательные мысли, которые помогают лучше понять ее собственные эксперименты. И все же исследователям не следует опускать руки с мыслью, будто к тому, что может о себе сказать сама Гинзбург, ничего невозможно добавить. В этой книге я, хотя и беру материал из теорий промежуточной прозы, разработанных самой Гинзбург, стараюсь высветить неожиданные взаимоотношения между ее выбором жанров, ее риторическими стратегиями и ее поисками того, что я называю постиндивидуалистическим человеком.

Эта книга высветила несколько парадоксов, сопутствующих творениям Гинзбург, и теперь мне хотелось бы более подробно коснуться тех парадоксов, которые выше оставались в подтексте. Гинзбург довольно скептически относилась к тезису, что отдельный писатель способен подняться над дискурсами и условиями своей эпохи, – собственно, она только приветствовала эту укорененность в текущем моменте, расценивая ее как признак связи человека с собственной культурой. Вместе с тем она, по-видимому, во многом развивала некую альтернативную этику и метод письма, прочно связанные с традициями интеллигенции и таких литературных гигантов предшествующего столетия, как Толстой и Герцен. Повторим слова Гинзбург: «Писатель испытывал давление своего времени, но он же не мог забыть то, чему люди научились в XIX веке»[1040].

Подход Гинзбург к персонажу, даже когда она стремится преодолеть наследие индивидуализма, в определенном смысле традиционен. На ее взгляд, главная беда натуралистических психологических романов – предположение, что существует «грубая фикция объективности изображаемого. Объективность ощущений, мыслительного процесса, людей, которые садятся и встают со стола. Людей, понимаемых не как построяемая [sic] система, а как вещь»[1041]. Ее недоверие к методам, предпосылкой которых служит что-либо, кроме субъективной реальности, а также ее восприятие людей как «построяемых систем» делают Гинзбург писателем-модернистом. Гинзбург анализирует своих героев, сосредотачиваясь на функциях, механизмах и структурах, деиндивидуализируя операции, типичные как для общественных наук, так и для методов Толстого. Этот герой, измельчавший по сравнению с типичным героем XIX века, – демократичный «обыкновенный человек» в духе Кафки или Хемингуэя.

И все же концепция «новой прозы» Гинзбург предполагала, что в этой прозе должно сохраняться формальное единство личности или характера, что-то наподобие литературного героя. Контуры личности этого героя не размываются. Хотя бы минимальная структурированность личности необходима в свете того, что Гинзбург интересовали ценности; вдобавок эта структурированность имела для нее эстетический смысл. В книге «О литературном герое», критикуя французский «новый роман» (nouveau roman) и другие эксперименты ХХ века, Гинзбург пишет, что литературным текстам присущи определенные элементы формы, сколько бы их ни старались низвергнуть. Рассказчик или тот, о ком рассказывается, должны обладать некими «признаками», и признаки эти становятся их «свойствами». Более того, «(м)атерия произведения неизбежно стремится к тому, чтобы сосредоточиться в отдельных узлах, точках»[1042].

Даже если в фрагментарном стиле Гинзбург отражен дух модернизма, в ее усилиях выковать максимально четкие словесные формулировки чувствуется, что на них влияет эстетика прозы Пушкина, который ратовал за «точность», «краткость» и «мысли»[1043]. В 1934 году Гинзбург раскритиковала логическое завершение модернистской или формалистской прозы – причудливые сочетания, которые оказываются пустыми означающими, оторванными от действительности и мыслей. На ее взгляд, идеальный способ – добывать каждое слово из опыта: «…новое познание действительности возможно только <тогда,> когда каждая словесная формулировка добывается на новом опыте; не как разматывание неудержимого словесного клубка, но как очередное отношение к вещи (этим беспрерывно возобновляемым соизмерением слов и реалий в опыте страшно силен Толстой)»[1044].

Один из результатов этого постоянного соизмерения слов и реалий – «формула», изложение проницательных наблюдений над поведением людей в ситуациях, увязанных с историческим контекстом. Однажды Гинзбург подметила, что, когда человек при чтении говорит себе: «Да, это совсем как в жизни», лишь кажется, будто он «узнает» описываемые писателем явления. В действительности, полагала она, читатели вообще не смогли бы воспринять эти явления, если бы их вначале не открыли писатели[1045]. Поставленная Гинзбург задача описать окружающую действительность, возможно, приобрела определенную настоятельность ввиду того факта, что официальная литература – то, что тогда можно было напечатать, – имела с этой действительностью лишь слабую связь либо такую связь, которую искажала идеология. Теперь, когда тексты Гинзбург наконец-то увидели свет, они сделались ценным документом о советской реальности – об опыте, впечатлениях и сурово-аналитических наблюдениях ее современника. Многие формулы Гинзбург настолько удачны и настолько четко кодифицированы, что ее читатели, возможно, воспримут как что-то само собой разумеющееся, что она помогает им докопаться до истины в выявленных ею моделях поведения и явлениях. Например, вспоминается ее лаконичная фраза о покрове молчания, которым были окружены репрессии во время сталинского террора: «Никто не говорит о том, о чем не говорят»[1046]. Или ее наблюдение, что в сталинскую эпоху ученые грешили тем, что изворотливо лгали, и ложь состояла не в том, что они разделяли идеологическое мировоззрение, а скорее в «интонации», которая прорывалась в их словах, «в торопливом показе тождества, в том, как пользовались поводом, случаем заявить – „и я так считаю“»[1047]. Также вспоминается проницательный диагноз, который Гинзбург поставила, говоря о последствиях литературной цензуры и состоянии литературы в конце Великой Отечественной войны: «В условиях абсолютной несвободы очень трудно и очень легко быть смелым. Ибо все есть смелость, каждое неотрегулированное дыхание есть смелость»[1048].

Еще один парадокс присущ тому, как Гинзбург понимала промежуточные жанры и работала в этих жанрах на практике. Она однажды заметила, что автор промежуточной литературы свободен от стилистических условностей в большей мере, чем романист или поэт, а следовательно, может способствовать открытию новых тем и концепций личности. По-видимому, зарисовки и очерки Гинзбург, запечатлевшие черты личности и характера людей из ее среды, много выигрывают от стилистической свободы ее формы. И все же Гинзбург часто наталкивается на препоны, налагаемые другими условностями. Так, она обнаружила, что ее способность выразить однополое желание скована литературно-культурной традицией (не говоря уже о самоцензуре, которую интериоризировали советские писатели). Уже в юношеских дневниках Гинзбург берет гетеросексуальные модели, когда пытается понять и изобразить лесбийскую любовь. Эти модели сохраняются в текстах о любви, написанных для «Дома и мира», что не позволяет ей изобразить внешние обстоятельства (например, причины, которые вынуждают персонажей утаивать их отношения и не дают им наладить совместную жизнь) – обстоятельства, изображение которых сделало бы ее прозу более прямой и, возможно, более сильной по воздействию на читателя. Вдобавок Гинзбург даже на закате жизни не стала публиковать эти тексты о любви. Документальная проза встречает меньше препон, но все равно находится под влиянием литературной традиции, а общественные условности по-прежнему предопределяют, какой опыт и каким образом можно описывать в такой прозе. Гинзбург старается закрыть своим читателям доступ к специфическому пафосу своей судьбы (не показывать его в каком-либо автобиографическом смысле), но затем невольно проговаривается о нем, поскольку возникают нестыковки при соизмерении ее личного опыта со всеобщими культурными моделями.

Другие парадоксы подхода Гинзбург порождены ее понятием автоконцепции. Она описывает процесс выстраивания такого образа как необходимую меру при преодолении человеком XX века его фрагментированности – меру, благодаря которой человек становится способен оценивать свои поступки по некоему выбранному им критерию. И все же те образы себя, которые Гинзбург документирует у других людей, задумываются как механизмы выживания, способы лавировать между коварными рифами социальной иерархии. Эти образы себя используются, чтобы отстоять превосходство эго одного человека над эго другого, чтобы «взять свое»; это удобные агрегаты, которые исключают и извиняют некрасивые поступки посредством утверждения, что эти поступки не принадлежат данному человеку. Способность этих автопостроений служить защитной броней крепнет по мере того, как человек терпит все больше личных неудач в жизни. В своих записях Гинзбург подходит к этой проблеме аналитически и проявляет беспощадную честность к себе и другим. Она описывала себя как типичного человека своего поколения, одного из тех, кто стал очевидцем катастрофических исторических событий и осознал «неизбывность социального зла и иллюзорность индивидуального существования». Между тем как во многих ее текстах, имеющих более автобиографический характер, проблемы идентичности (в том смысле, что существование некой неизменной личности или индивидуальности ставится под сомнение), памяти и ответственности рассматриваются рефлексивно, изучение ее современников в большей мере сфокусировано на аспектах, касающихся отношений с другими людьми[1049].

Возможно, то, что Гинзбург обостренно воспринимала переживание иерархий своими современниками, объясняется тем фактом, что несколько десятилетий, на которые пришлась середина ее жизни (1930‐е, 1940‐е и 1950‐е годы), она натыкалась на помехи самореализации почти во всех сферах деятельности – в профессии и творчестве. Ее положение было относительно маргинальным отчасти потому, что режим нетерпимо относился к некоторым аспектам ее идентичности (еврейская национальность, сексуальная ориентация, верность формалистам), но более потому, что она не желала идти на идеологические и нравственные компромиссы. Тем временем она внимательно наблюдала, как другие, движимые своими разнообразными волеизъявлениями, устремлениями и чертами личности, поднимались на верхние ступени в профессиональных иерархиях или впадали в немилость. В очерках об опыте интеллигенции при коммунистическом режиме Гинзбург тонко обозначала проблему «самоактуализации» – то, в какой степени человек мог найти применение своим талантам и способностям внутри системы, а также вопрос, может ли еще человек работать в рамках системы, сохраняя нравственную автоконцепцию. С любопытством, иногда граничившим с досадой, она запечатлевала взлет и опалу друзей, неизменно сохраняя критическое отношение к своей маргинальности, эгоизму и жажде признания.

Проблему самоактуализации Гинзбург изучала методами, в которых объединялись философия и психология. В «Заметках о прозе» – одном из главных метавысказываний о своем проекте конца 1930‐х годов – она пишет: «Соотношение невозможного, возможного, настоятельно нужного образует линию судьбы. Она вычерчена закономерностями реализации человека, препятствиями к его реализации, преодолением, обходом этих препятствий или их торжеством». Складывалось впечатление, что не писать невозможно, но публиковаться – тоже невозможно; складывалось впечатление, что, вероятно, удастся продержаться в качестве независимого ученого и преподавателя, но эта деятельность отнимала энергию у «настоятельно нужного» писательского призвания. Эти динамические взаимодействия – взаимодействия между возможным, невозможным и настоятельно нужным – могли быть сопряжены и с вопросами любви, и с вопросами выживания во время сталинского террора и Ленинградской блокады.

И наконец последний парадокс – парадокс успеха и неудачи – заслуживает дальнейших размышлений, поскольку возникает в дебатах о наследии Гинзбург[1050] и накладывается на парадокс традиционализма и новаторства. В этой книге о Гинзбург, где в центре внимания находятся 1930‐е и 1940‐е годы, вынесена на передний план проблематика неуспешности ее писательской карьеры. Проект записных книжек, начавшийся в кипучей атмосфере 1920‐х годов, в 1930‐е был в некотором роде обречен на приостановку. Гинзбург знала, что литератор может реализовать себя только в бурно развивающейся литературной культуре, а ее попытки документально зафиксировать эту культуру обречены на прекращение вместе с физическим исчезновением этой культуры[1051]. На поверхностный взгляд, 1930‐е годы, когда Гинзбург находилась «в поисках романа», – десятилетие двух неудач: неудачи «Агентства Пинкертона», поскольку это был не «ее» роман (хотя он принес Гинзбург средства к существованию), и неудачи «Дома и мира», поскольку этот роман так и не был завершен. В период блокады Гинзбург продолжала работу над амбициозным комплексом повествований, вкладывая в «День Оттера» и «Рассказ о жалости и о жестокости» часть своих мыслей о постиндивидуалистическом человеке, а также продолжая развивать свои теории путем скрупулезного изучения устной речи и механизмов самоутверждения. Большую часть черновиков тех лет она не смогла опубликовать, хотя и включила некоторые из них в «Записки блокадного человека» и другие произведения.

Публикация этих блокадных очерков и черновиков в 2011 году в книге «Проходящие характеры» подтолкнула литературоведа Сергея Козлова к догадкам о масштабности неудачи, которая постигла Гинзбург:

Оказывается, что с этой точки зрения блокадная жизнь была для нее не величайшим несчастьем, а исключительным шансом, давшим ей небывалый опыт. И оказывается, что своей задачи она в конечном счете выполнить не смогла. Это историческое фиаско Гинзбург поражает своей масштабностью именно в силу масштабности достигнутых результатов. Почему она потерпела поражение там, где более традиционные писатели – от Булгакова и Пастернака до Гроссмана и Солженицына – каждый по-своему, но достигли цели? Но такой анализ – дело будущего[1052].

Текущее исследование уже позволяет нам дать ответы на вопрос, заданный Козловым. Пожалуй, можно справедливо утверждать, что в каком-то смысле Гинзбург постигла неудача с завершением ее амбициозного проекта 1930–1940‐х годов. И все же следует заявить, что этот проект никогда бы не сделался романом наподобие «Доктора Живаго», «Жизни и судьбы», не говоря о «В поисках утраченного времени» (вопреки мнению Григория Гуковского, основанному на его знакомстве с «Возвращением домой»). Для Гинзбург был бы невозможен роман подобного типа, если принять во внимание ее эстетику и то, как она понимала исторический контекст. Если же ей что-то и удалось, то как раз не написать роман. Ее персонажи не имеют биографии: они – построения и системы; в ее мир можно проникнуть лишь через призму сознания, где чувство времени преломлено чувством вины и раскаянием. Она тяготеет к документальности, к прямому, квазинаучному анализу и, собственно, к фрагменту. Выбор жанра эссе демонстрирует, что ей не хочется ни преодолевать этот обрывочный опыт, ни говорить о нем неискренне.

Подытоживая свою реакцию на изданный в 2011 году сборник блокадных текстов Гинзбург, Козлов говорит, что книга представляет читателю «новую» Гинзбург. Эта «новая» Гинзбург, которую всего явственнее можно видеть в ее архиве, способна объяснить не только психологию и точку зрения Homo Sovieticus, но и историю его формирования. У новой Гинзбург есть ранний, средний и поздний периоды творчества, она теперь уже не воспринимается как автор некоего единого, недиффиренцированного корпуса эссе. Новоизданный том открывает читателю доступ к этой Лидии Гинзбург – а также к «„другим“ Лидиям Гинзбург»: к писателю, чьи размышления об исторических измерениях индивидуальной личности наводят на выводы, применимые не только к советскому контексту; к писателю, отразившему катастрофический опыт постиндивидуалистического человека в XX веке; к одному из немногих писателей, анализировавших опыт лесбиянок в сталинской России. Систематический и бережный подход Гинзбург к психологии и языку голода, утраты, унижения и раскаяния означает, что ее тексты заслуживают того, чтобы в будущем их изучали специалисты по исследованиям травмы.

Архив Гинзбург находится в процессе каталогизации. Количество и качество материалов таковы, что необходимы дальнейшие глубокие исследования и вдумчивый подход к публикации. В наследии Гинзбург, состоящем из писем, рукописей и отрывков, найдут ценные материалы не только исследователи литературы – историки культуры тоже обнаружат в нем материалы, которые помогут нам лучше понять советскую литературную среду в целом и сферу культуры в Ленинграде в особенности[1053].

Случай Гинзбург как писателя-ученого отличается от случаев Виктора Шкловского, Ролана Барта, Сьюзен Сонтаг и других подобных фигур. Я полагаю, что проза Гинзбург превосходит по значению научную деятельность исследователя литературы, исключительно благодаря которой ее знали прежде, ту деятельность, которая более полувека давала ей материальные средства к существованию. И все же среди перспективных направлений дальнейшего изучения трудов Гинзбург есть такие, как исследование пересечений беллетристики и промежуточной прозы с литературной теорией и литературным анализом, – пересечений, которые могли бы преподать нам урок интерпретации литературы. Мы также можем рассмотреть более масштабный вопрос: в каких еще целях – в творчестве, этике, психологии – можно эффективно применить аналитические методы литературоведения (например, методы русского формализма или методы, которые усваиваются при изучении гуманитарных дисциплин). Мы можем расширить наш анализ «формул» или максим Гинзбург и продвинуться в изучении того, как формула может сблизить индуктивные научные исследования с художественной литературой (например, путем обобщения).

В записных книжках Гинзбург, которые она начала вести в момент, когда исследования литературы становились самостоятельной научной дисциплиной, мы увидели, что она вернулась в эпоху, когда литература и история еще не подверглись профессионализации, обнаружили звено, которое связывает Гинзбург с такими писателями, как Вяземский и Сен-Симон. Гинзбург пыталась совмещать работу историка и работу романиста. Она оставляет нам в наследство ощущение, что творческое мышление, автобиографическая проза и полуфикциональное крайне важны для понимания фактов человеческого опыта и связей между этими фактами.

Один из самых масштабных эстетических и этических вопросов, стоявших перед Гинзбург с самого начала (вопрос, к которому она постоянно возвращалась), порожден проблемой фрагментарной идентичности, утраты цельного субъекта и трансцендентальных ценностей. Она решала – в лоб и с помощью различных нарративных техник – дилемму, как найти этику, которая могла бы работать для фрагментированного субъекта в среде, лишенной морали. Стратегию самоотстранения Гинзбург можно плодотворно изучать в контексте нынешних дилемм идентичности, личности, нарратива и этики. Ее попытки продемонстрировать, как мы можем в определенной мере обрести связность и целостность – обрести как минимум в наших отношениях с другими людьми, – довольно актуальны в мире, где иногда кажется, что в собственных глазах и в глазах власть имущих мы как физические лица – просто набор данных. Представление Гинзбург об искусстве как о выходе из себя, как о бегстве от эгоизма к общественной ценности указывает, что Гинзбург предлагает жизнеутверждающие решения, пусть даже не столь утопические и радикальные, как идеи Михаила Бахтина. Она признает, что мы прежде всего существа социальные и идеологические, но ее выводы не совпадают с выводами из теорий Мишеля Фуко, порой вселяющими ощущение, что индивид совершенно бессилен перед лицом власти. Для Гинзбург сфера социальных отношений – ни в коей мере не ловушка; собственно, нас спасают именно общие ценности и общий язык.

Весьма примечателен часто цитируемый в наше время призыв Гинзбург к тому, чтобы литература подняла вопрос, «как бы выжить и как бы прожить, не потеряв образа человеческого». Возможно, никакой сущности человека, никакой стабильной идентичности нет, и все равно сохранить образ человеческий очень важно. Как написала Гинзбург во время блокады – прибегнув к метафоре из области биологии, одновременно описывающей телесное выздоровление, – ценности можно создавать, отталкиваясь от образа, автоконцепции как бы в обратном направлении: «Под пустой некогда оболочкой как бы образуется постепенно соответствующее ей живое ядро»[1054]. Эгоистичным поступкам можно задним числом приписать героический смысл, и тогда автоконцепция человека (в данном случае автоконцепция «ленинградца») сможет в будущем вдохновлять высоконравственное поведение; идеальная концепция может породить реальные мотивации[1055]. В постиндивидуалистической, катастрофической обстановке человек может начать сызнова, с уцелевших обломков прежних систем ценностей, и нарастить на них слои, уходящие вглубь.

Библиография

Книги и публикации Лидии Гинзбург

Агентство Пинкертона. М.; Л.: ОГИЗ; Молодая гвардия, 1932.

«Былое и думы» Герцена. Л.: ГИХЛ, 1957.

Человек за письменным столом: эссе, из воспоминаний, четыре повествования. Л.: Сов. писатель, 1989.

Человек за письменным столом. По старым записным книжкам // Новый мир. 1982. № 6. С. 235–245.

Долгий день: Отрывок // Аврора. 1989. № 4. С. 103–106.

Две встречи // Петрополь: Альманах. № 1. Л.: Васильевский остров, 1990. С. 71–76.

Предисловие // Вяземский П. А. Старая записная книжка / Сост., статья и коммент. Л. Я. Гинзбург. Л.: Изд-во писателей, 1929.

Из дневников Лидии Гинзбург: «То ли мы еще видели…» / Сост. А. Кушнер // Литературная газета. 1993. 13 октября. № 41 (5469).

Из записных книжек / Публ. А. Кушнера и Д. Устинова (К 100-летию со дня рождения Л. Я. Гинзбург) // Звезда. 2002. № 3. С. 104–132.

Литература в поисках реальности: статьи, эссе, заметки. М.: Сов. писатель, 1987.

«Никто не плачет над тем, что его не касается»: Четвертый «Разговор о любви» Лидии Гинзбург / Подгот. текста, публ. и вступ. статья Э. Ван Баскирк. Пер. Е. Канищевой // Новое литературное обозрение. 2007. № 6 (88). С. 154–168.

О лирике. 2-е изд. Л.: Сов. писатель, 1974.

О литературном герое. Л.: Сов. писатель, 1979.

О психологической прозе. 2-е издание. Л.: Художественная литература, 1977.

Опыт философской лирики // Работы довоенного времени: Статьи. Рецензии. Монография / Сост. Ст. Савицкий. СПб.: Петрополис, 2007. С. 126–159.

Опыт философской лирики (Веневитинов) // Поэтика / Под ред. В. Жирмунского. Л.: Academia, 1929. С. 72–104.

О старом и новом: статьи и очерки. Л.: Сов. писатель, 1982.

Письма Л. Я. Гинзбург Б. Я. Бухштабу / Коммент. и вступ. статья Д. Устинова // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (49). С. 325–386.

Претворение опыта. Рига: Авотс, 1991.

Презумпция социализма / Публ., коммент. и вступ. статья «Гинзбург и перестройка» – Э. Ван Баскирк и А. Зорин // Новое литературное обозрение. 2012. № 4 (116). С. 416–426.

Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека / Сост., подгот. текста, примеч. и статьи – Э. Ван Баскирк и А. Зорин. М.: Новое издательство, 2011.

Работы довоенного времени: Статьи. Рецензии. Монография / Сост. Ст. Савицкий. СПб.: Петрополис, 2007.

Стадии любви / Вступ. статья Д. Устинова // Критическая масса. 2002. № 1. С. 34–38.

Творческий путь Лермонтова. Л.: Худож. лит., 1940.

Устная речь и художественная проза // Семиотика устной речи. Лингвистическая семантика и семиотика II. Тарту: Тартуский гос. ун‐т, 1979. С. 54–88.

Записи 20–30‐х годов / Вступ. статья А. Кушнера, коммент. А. Чудакова // Новый мир. 1992. № 6. С. 144–186.

Записи 50–60‐х годов / Публ., вступ. статья и коммент. Э. Ван Баскирк // Сеанс. 2012. № 51/52. С. 310–321.

Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство – СПб, 2002.

Записные книжки: новое собрание. М.: Захаров, 1999.

Интервью

Интервью Г. Силиной // Литературная газета. 1986. 15 января. № 3 (5069). С. 7.

Интервью Людмиле Титовой // Смена. 1988. 13 ноября. № 262 (19112). С. 2.

Нравственность свободного человека: Интервью Илье Фонякову // Литературная панорама. 1989. 14 января. № 2 (5224). С. 7.

Писательская мысль и современность: что есть что? // Литературная Россия. 1988. 23 декабря. № 51 (1351). С 8.

Переводы работ Гинзбург на английский язык

Ginzburg Lidiia [также Ginzburg, Lydia]. At One with the Legal Order / Trans. by A. Tapp // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. by E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012.

Ginzburg L. Blockade Diary / Trans. by Alan Myers. London: Harvill Press, 1995.

Ginzburg L. Conscience Deluded // Present Imperfect: Stories by Russian Women / Ed. by A. Kagal and N. Perova, introduction by H. Goscilo. Boulder, CO: Westview Press, 1996. P. 41–68.

Ginzburg L. Conversations about Love / Trans. by A. Tapp and E. Van Buskirk // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. by E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012, 343–352.

Ginzburg L. From The Journals / Trans. by J. G. Harris // Russian Women Writers. Vol. 2 / Ed. by Ch. D. Tomei. New York and London: Garland Pubishing, 1999. P. 1166–1178.

Ginzburg L. Generation at a Turning Point / Trans. by E. Van Buskirk // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. by E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. P. 369–382.

Ginzburg L. Notes From the Blockade / Trans. by A. Myers revised and annotated by E. Van Buskirk; A Story of Pity and Cruelty / Trans. by A. Livingstone and ed. by E. Van Buskirk; Draft «Theoretical Section» of the Manuscript «Otter’s Day» / Trans. by E. Van Buskirk. Note on the Translation, Introductory note, and Preface by E. Van Buskirk. London; New York: Penguin Random House, Vintage Classics, 2016.

Ginzburg L. On Psychological Prose / Trans. by J. Rosengrant. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991.

Ginzburg L. The Return Home / Trans. by A. Tapp // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. by E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. P. 313–342.

Адамович А., Гранин Д. Блокадная книга, 5-е изд. Л.: Лениздат, 1989.

Алиментарная дистрофия в блокированном Ленинграде / Под ред. М. Черноруцкого. Л.: Медгиз, 1947.

Аналитика жизнетворчества: Ю. М. Лотман и Л. Я. Гинзбург. Культурные коды, социальные стратегии и литературные сценарии: Круглый стол // Новое литературное обозрение. 2006. № 6 (82). С. 93–121.

Андриевская Л. М. Странички из дневника. 1934–1941. СПб.: Нива, 2006.

Бахтин В. Ленинградские писатели-фронтовики 1941–1945. Л.: Сов. писатель, 1985.

Бахтин М. М. Собр. соч.: В 7 т. / Сост. С. Г. Бочаров и Л. А. Гоготишвили. М.: Русские словари, 1996–.

Барскова П. Август, которого не было, и механизм календарной травмы: размышления о блокадных хронологиях // Новое литературное обозрение. 2012. № 4 (116). С. 130–145.

Барскова П. Черный свет: проблема темноты в блокадном Ленинграде // Неприкосновенный запас. 2010. № 2 (70). С. 122–138.

Барскова П. Настоящее настоящее: о восприятии времени в блокадном Ленинграде // Неприкосновенный запас. 2011. № 2 (76). С. 200–213.

Безродный М. Конец цитаты. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 1996.

Берггольц О. Ольга. Запретный дневник: Дневники, письма, проза, избранные стихотворения и поэмы Ольги Берггольц. СПб.: Азбука-классика, 2010.

Берштейн Е. Psychopathia Sexualis в России начала века: политика и жанр // Эрос и порнография в русской культуре / Под ред. М. Левитта и А. Топоркова. М.: Ладомир, 1999. С. 414–441.

Библер В. С. Умерла Лидия Гинзбург // Одиссей: Человек в истории. Личность и общество. М.: Наука, 1990. С. 217–218.

Блокада, 1941–1944. Ленинград. Книга памяти: В 35 т. СПб.: Правительство Санкт-Петербурга, 1998–2006.

Блум А. Как это делалось в Ленинграде: Цензура в годы оттепели, застоя и перестройки. 1953–1991. СПб.: Академический проект, 2005.

Бочаров С. Вспоминая Лидию Яковлевну // Новое литературное обозрение. 2001. № 3 (49). С. 306–313.

Брик О. Разложение сюжета // Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФа». М.: Федерация, 1929; репринтное изд.: И. В. Захаров, 2000. С. 226–228.

Булкина И. Фрагмент о фрагментах: Рецензия на книгу Станислава Савицкого «Частный человек: Л. Я. Гинзбург в конце 1920‐х – начале 1930‐х годов» // Новое литературное обозрение. 2014. № 4 (128). С. 326–338.

Бургин Д. «Оттяготела…»: Русские женщины за пределами обыденной жизни. СПб.: Инапресс, 2004.

Ван Баскирк Э. Фрагменты с отступлениями: Лидия Гинзбург в начале пути: Рецензия на книгу Станислава Савицкого «Частный человек: Лидия Гинзбург в конце 1920‐х – начале 1930‐х годов» // Новое литературное обозрение. 2014. № 4 (128). С. 328–336.

Ван Баскирк Э. Личный исторический опыт в блокадной прозе Лидии Гинзбург // Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека / Сост. Э. Ван Баскирк, А. Зорин. М.: Новое издательство, 2011.

Ван Баскирк Э. «Самоотстранение» как этический и эстетический принцип в прозе Л. Я. Гинзбург // Новое литературное обозрение. 2006. № 5 (81). С. 261–281.

Ван Баскирк Э. В поисках романа: Лидия Гинзбург в 1930‐е годы // Новое литературное обозрение. 2007. № 6 (88). С. 154–168.

Ван Баскирк Э. Лидия Гинзбург. Записи 50–60‐х годов / Публ., вступ. статья и коммент. // Сеанс. 2012. № 51–52. С. 310–321.

Верхейль К. Человек в северном свете (По поводу смерти Л. Я. Гинзбург) // Русская мысль (La Pensee russe). 1990. 2 ноября. Литературное приложение № 11. С. xiv – xv.

Вестник винокурения. 31 декабря 1909. С. 20; № 6 (30 мая 1910). С. 62–67. Некрологи Якову М. Гинзбургу.

Винокур Г. О. Биография и культура; Русское сценическое произношение. М.: Русские словари, 1997. С. 5–96.

Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка. М.: Лабиринт, 1993.

Вяземский П. А. Старая записная книжка / Сост., предисл. и коммент. Лидии Гинзбург. Л.: Изд-во писателей, 1929.

Вяземский П. А. Полн. собр. соч. СПб.: Изд-во графа Шереметева, 1878–1896.

Гаспаров Б. [Без названия] / «Цельность»: о творчестве Л. Я. Гинзбург // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). P. 250–251.

Гаспаров М. Записи и выписки. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

Герцен А. И. Полн. собр. соч. и писем. Пг.: Литературно-издательский отдел Наркомпроса, 1919.

Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1954–1965.

Голубева И. В. Фрагмент речевого портрета Л. Я. Гинзбург // Актуальные проблемы филологии и методики преподавания / Отв. ред. В. Ю. Меликян. Ростов-н/Д: Ростовский гос. пед. ун-т, 2001. С. 33–39.

Гольдштейн А. Человек за письменным столом // Окна: еженедельное приложение к газете «Вести». Тель-Авив, 1993. 11 марта. С. 16–19.

Гофман В. Место Пильняка // Бор. Пильняк: статьи и материалы. Мастера современной литературы. Т. 3 / Под ред. В. Казанского и Ю. Тынянова. Л.: Academia, 1928. С. 5–34.

Грекова И. Проза ученого // Октябрь. 1985. № 2. С. 203–205.

Грекова И. Самоосуждение и самооправдание // Октябрь. 1989. № 4. С. 200–202.

Грельц К. Осажденный смысл // Новое литературное обозрение. 2001. № 3 (49). С. 401–405.

Громова Н. Ноев ковчег писателей. М.: Corpus, 2019.

Гроссман В. Жизнь и судьба. М.: Книжная палата, 1989.

Губайловский В. Поэма без фабулы (загадка Лидии Гинзбург) // Арион: журнал поэзии. 2003. № 3. С. 72–79.

Десницкий В. А. Французский реалистический роман XIX века. М.; Л.: ГИХЛ, 1932.

Добренко Е., Тиханов Г. История русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Довлатов С. Это непереводимое слово – «хамство» // Довлатов С. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. СПб.: Азбука, 2002. С. 323–327.

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 14–15. Л.: Наука, 1976.

Дружинин П. А. Идеология и филология: Ленинград, 1940‐е годы: В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Живов В. Post scriptum к поэтике бытового поведения и к посвященному ей «круглому столу» // Новое литературное обозрение. 2006. № 6 (82). С. 122–128.

Жолковский А. Эросипед и другие виньетки. М.: Водолей, 2003.

Жолковский А. Между жанрами (Л. Я. Гинзбург) // Жолковский А. Инвенции. М.: Гендальф, 1995. С. 154–157.

Жолковский А. О гении и злодействе, о бабе и всероссийском масштабе (Прогулки по Маяковскому) // Жолковский А. Избранные статьи о русской поэзии: Инварианты, структуры, стратегии, интертексты. М.: РГГУ, 2005. С. 255–278.

Заламбани М. Литература факта: От авангарда к соцреализму. СПб.: Академический проект, 2006.

Замятин Е. Собр. соч.: В 5 т. М.: Русская книга, 2003.

Зеленая Р. Разрозненные страницы [1987]. М.: Зебра Е, 2010.

Зорин А. Из предыстории изучения социалистического реализма (В. Ходасевич и Л. Гинзбург о советской литературе) // Varietas et Concordia: Essays in Honour of Pekka Pesonen. Helsinki: Slavic Helsingiensia, 2007. Р. 322–337.

Зорин А. Лидия Гинзбург: опыт «примирения с действительностью» // Новое литературное обозрение. 2010. № 1 (101). С. 32–51.

Зорин А. Проза Л. Я. Гинзбург и гуманитарная мысль XX века // Новое литературное обозрение. 2005. № 6 (76). С. 45–68.

Зощенко М. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. М.: Терра, 1994.

Кобрин К. «Человек 20‐х годов»: Случай Лидии Гинзбург (к постановке проблемы) // Новое литературное обозрение. 2006. № 2 (78). С. 60–83.

Кобрин К. М. Л. Гаспарову – 70 лет. О Гаспарове. Универсальная книга // Новое литературное обозрение. 2005. № 3 (73). С. 166–169.

Кобрин К. Ненужная Лидия Гинзбург // Неприкосновенный запас. 2004. № 2. http://magazines.russ.ru/nz/2004/34/kobr12.html, дата обращения 27 сентября 2008 года.

Кон И. Лики и маски однополой любви: лунный свет на заре. 2-е, расширенное изд. М.: Астрель, 2006.

Кононов Н. Коротко о книгах // Русская мысль (La Pensee russe). 1990. № 2 (3852). Литературное приложение номер 11. С. xiv.

Кукулин И. Дневники на песке: Лидия Гинзбург в роли домашнего классика // НГ: Ex libris. 2002. 7 апреля. № 22. С. 4.

Кукулин И. Традиция интеллектуального одиночества: Герцен. Поворот без поколения: Александр Герцен и Лидия Гинзбург как революционеры жанров // Новое литературное обозрение. 2002. № 6 (58). С. 111–122.

Культурные коды, социальные стратегии и литературные сценарии: Круглый стол // Новое литературное обозрение. 2006. № 6 (82). С. 93–121.

Кумпан Е. Ближний подступ к легенде. СПб.: Журнал «Звезда», 2005.

Кумпан Е. Вспоминая Лидию Яковлевну // Звезда. 2002. № 3. С. 135–156.

Кумпан К. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‐х годов // Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде: По архивным материалам. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 8–128.

Кушнер А. [Без названия] / «Цельность»: о творчестве Л. Я. Гинзбург // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). P. 233–245.

Левина Э. Дневник 12 января 1942 – 6 июня 1943 // Человек в блокаде: новые свидетельства / Сост. В. М. Ковальчук, А. И. Рупасов и А. Н. Чистиков. СПб.: Остров, 2008. С. 145–214.

Левкин А. Школа для умных // Новое литературное обозрение. 2001. № 3 (49). С. 421–426.

Левонтина И. Достоевский надрыв // Ключевые идеи русской языковой картины мира / Сост. А. А. Зализняк, И. Б. Левонтина и А. Д. Шмелев. М.: Языки славянской культуры, 2005. С. 247–258.

Литература факта: первый сборник материалов работников ЛЕФа / Под ред. Н. Ф. Чужака. [Репринт. изд.] М.: Захаров, 2000.

Лотман Л. Воспоминания. СПб.: Нестор-История, 2007.

Лотман Ю. Беседы о русской культуре. Телевизионные лекции. Цикл 2: Культура и интеллигентность // Лотман Ю. Воспитание души. СПб.: Искусство – СПб, 2003.

Лотман Ю. Семиосфера. СПб.: Искусство – СПб, 2004.

Лурия А. Этапы пройденного пути: Научная автобиография. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2001.

Мандельштам О. Конец романа // Мандельштам О. Соч.: В 2 т. / Сост. П. М. Нерлер. М.: Худож. лит., 1990. Т. 2. С. 201–205.

Мандельштам О. Слово и культура. М.: Сов. писатель, 1987.

Мандельштам О. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1974.

Мережковский Д. Грядущий хам // Мережковский Д. Полн. собр. соч. Т. 11. СПб.: Т-во М. О. Вольф, 1911–1913. С. 1–36.

Монтень М. Опыты: В 3 т. М.: Наука, 1979, 1981.

Невзглядова Е. Разговоры с Л. Я. Гинзбург // Звезда. 2002. № 3. С. 157–167.

Островская С. Дневник / Сост. П. Ю. Барскова и Т. С. Позднякова. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Паперно И. Интимность и история: семейная драма Герцена в сознании русской интеллигенции // Новое литературное обозрение. 2010. № 3 (103). C. 41–66.

Паперно И. Советский опыт, автобиографическое письмо, историческое сознание: Гинзбург – Герцен – Гегель // Новое литературное обозрение. 2004. № 4 (68). С. 102–127.

Пастернак Б. Л. Пожизненная привязанность: Переписка с О. М. Фрейденберг / Сост. Е. В. и Е. Б. Пастернак. М.: АРТ-ФЛЕКС, 2000.

Пастернак Б. Л. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 1. Л.: Сов. писатель, 1990.

Плотников Н. От «индивидуальности» к «идентичности» (история понятий персональности в русской культуре) // Новое литературное обозрение. 2008. № 3 (91). С. 64–83.

Проблемы литературной формы: Сб. статей О. Вальцеля, В. Дибелиуса, К. Фосслера, Л. Шпитцера / Пер. под ред. и с предисл. В. Жирмунского. Л.: Academia, 1928.

Пушкин А. О прозе // Пушкин А. Полн. собр. соч.: В 10 т. 4-е изд. Т. 7. Л.: Наука, 1977–1979. С. 12–13.

Пушкинский дом: Материалы к истории. 1905–2005. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005.

Розанов В. В. Люди лунного света: Метафизика христианства. М.: Дружба народов, 1990.

Розанов В. В. Уединенное / Сост. А. Н. Николюкин. М.: Политиздат, 1990.

Савицкий С. Живая литература фактов: спор Л. Гинзбург и Б. Бухштаба о «Лирическом отступлении» Н. Асеева // Новое литературное обозрение. 2008. № 1 (89). С. 8–37.

Савицкий С. «Зритель собственной мысли»: о заметке Л. Гинзбург 1922 года // Varietas et Concordia: Essays in Honour of Pekka Pesonen / Ed. by B. Hellman, T. Huttunen, G. Obatnin. Helsinki: University of Helsinki, 2007. Р. 444–467.

Савицкий С. Спор с учителем: начало литературного/исследовательского проекта Л. Гинзбург // Новое литературное обозрение. 2006. № 6 (82). С. 129–154.

Савицкий С. Частный человек: Л. Я. Гинзбург в конце 1920‐х – начале 1930‐х годов. СПб.: Европейский ун-т, 2013.

Сандомирская И. Блокада в слове: Очерки критической теории и биополитики языка. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Словарь современного русского литературного языка / Институт русского языка. М.: Изд-во АН СССР, 1950–1965.

Соколова Н. В. Лидия Гинзбург, родня, знакомые: Материалы к биографии. 1990‐е годы, 93 с. РГАЛИ. Ф. 3270. Оп. 1. Д. 27.

Соколова Н. В. Оглядываясь назад… // Вопросы литературы. 1994. № 5. С. 285–292.

Соловьев В. Смысл любви // Русский Эрос или философия любви в России / Сост. В. П. Шестаков, А. Н. Богословский. М.: Прогресс, 1991. С. 19–76.

Российский институт истории искусств в мемуарах / Под общ. ред. И. В. Сэпман. СПб.: РИИН, 2003.

Тоддес Е. А. Неосуществленные замыслы Тынянова // Тыняновский сборник: Первые Тыняновские чтения. Рига: Зинатне, 1984. С. 25–45.

Толковый словарь русского языка / Под ред. Д. Н. Ушакова. М.: Советская энциклопедия, 1935.

Толстой Л. Н. О безумии // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. / Сост. В. Г. Чертков, т. 38. М.: Худож. лит., 1936. С. 395–411.

Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. Т. LXXVII. М., 1953–1958.

Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 16. М.: Худож. лит., 1983.

Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино / Сост. Е. А. Тоддес, А. П. Чудаков, М. О. Чудакова. М.: Наука, 1977.

Уварова Е. Д. Эстрада в России. ХХ век: Энциклопедия. М.: Олма-Пресс, 2004, 236–237.

Узнадзе Д. Н. Психологические исследования. М.: Наука, 1966.

Устинов Д. 1920‐е годы как интеллектуальный ресурс: в поле формализма. Формализм и младоформалисты // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 296–321.

Устинов Д. 1920‐е годы как интеллектуальный ресурс: в поле формализма. Материалы диспута «Марксизм и формальный метод» // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 247–278.

Утехин И. О смысле включенного наблюдения повседневности // История повседневности. СПб.: Европейский ун-т; Алетейя, 2003. С. 15–24.

Хазагерова С., Хазагеров Г. Культура-1, Культура-2 и гуманитарная культура // Знамя. 2005. № 3.

Хархордин О. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб.: Европейский ун-т, 2002.

Ходасевич В. Декольтированная лошадь [1927] // Ходасевич В. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2 / Сост. А. П. Андреева, С. И. Богатырева, С. Г. Бочаров и И. П. Хабаров. М.: Согласие, 1996. С. 159–167.

Ходасевич В. Конец Ренаты // Ходасевич В. Тяжелая лира / Сост. С. Г. Бочаров, И. З. Сурат. М.: Панорама, 2000. С. 241–252.

Чехов А. П. Записные книжки А. П. Чехова. М.: Гос. академия худож. наук, 1927.

Чехов А. П. Вишневый сад // Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30 т. Т. 13. М.: Наука, 1978.

Чудаков А. [Без названия] / «Цельность»: о творчестве Л. Я. Гинзбург // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). P. 246–249.

Чудакова М. Избранные работы. Т. 1. М.: Языки русской культуры, 2001.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М.: Согласие, 1997.

Шаламов В. О прозе // Шаламов В. Собр. соч.: В 6 т. / Сост. И. Сиротинская. Т. 5. М.: Терра – Книжный клуб, 2005. С. 144–157.

Шапорина Л. Дневник / Сост. В. Ф. Петрова и В. Н. Сажин. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Шкловский В. Еще ничего не кончилось / Коммент. А. Галушкина, В. Нехотина. М.: Пропаганда, 2002.

Шкловский В. Гамбурский счет. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1928.

Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М.: Сов. писатель, 1990.

Шкловский В. Избранное: В 2 т. Т. 2. М.: Худож. лит., 1983.

Эйхенбаум Б. В поисках жанра // Русский современник. 1924. № 3. С. 228–231.

Эйхенбаум Б. Судьба Блока // Эйхенбаум Б. О литературе: работы разных лет / Сост. О. Б. Эйхенбаум, Е. А. Тоддес. Коммент. Е. А. Тоддеса, М. О. Чудаковой и А. П. Чудакова. М.: Сов. писатель, 1987. С. 353–365.

Якобсон Р. О поколении, растратившем своих поэтов // Якобсон Р., Святополк-Мирский Д. Смерть Владимира Маяковского. Paris: Mouton; The Hague, 1975.

Яров С. Блокадная этика: представления о морали в Ленинграде в 1941–1942 гг. М.: Центрполиграф, 2012.

Acton E. Alexander Herzen and the Role of the Intellectual Revolutionary. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1979.

Adler A. The Individual Psychology of Alfred Adler: A Systematic Presentation in Selections from His Writings / Ed. and annotated by H. L. Ansbacher and R. R. Ansbacher. New York: Harper & Row, 1964.

Adorno Th. The Essay as Form // The Adorno Reader / Ed. by Brian O’Connor, trans. by S. and Sh. Weber. Oxford: Blackwell Publishers, 2000. Р. 91–111.

Any C. Boris Eikhenbaum: Voices of a Russian Formalist. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994.

Aucouturier M. The Theory of the Novel in Russia in the 1930s: Lukacs and Bakhtin // The Russian Novel from Pushkin to Pasternak / Ed. by John Garrad. New Haven, CT: Yale University Press, 1983. Р. 227–240.

Autobiographical Statements in Twentieth-Century Russian Literature / Ed. by J. G. Harris. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990. P. 3–35.

Autobiography, Essays Theoretical and Critical / J. Olney, ed. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1980.

Bakhtin M. M. Art and Answerability: Early Philosophical Essays by M. M. Bakhtin / Ed. by M. Holquist and V. Liapunov, trans. by V. Liapunov. Austin: University of Texas Press, 1990.

Barskova P. Besieged Leningrad: Aesthetic Responses To Urban Disaster. Dekalb, Il. Northern Illinois University Press, 2017.

Barthes R. The Death of the Author // Authorship: From Plato to the Postmodern / Ed. by S. Burke. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1995. Р. 125–130.

Barthes R. Roland Barthes by Roland Barthes / Trans. by R. Howard. Berkeley: University of California Press, 1994.

Barthes Roland. S/Z / Trans. by R. Miller. London: Jonathan Cape, 1975.

Belknap R. The Structure of the Brothers Karamazov. The Hague: Mouton, 1967.

Bensmaia R. The Barthes Effect: The Essay as Reflective Text / Trans. by P. Fedkiew, introduction by M. Richman // Theory and History of Literature, vol. 54. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1987.

Bergson H. Essai sur les donnees immediates de la conscience. Paris, 1888.

Bernstein F. L. The Dictatorship of Sex: Lifestyle Advice for the Soviet Masses. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2007.

Bershtein E. Western Models of Sexuality in Russian Modernism: Doctoral Dissertation. University of California, Berkeley, 1998.

Bidlack R. Foreword: Historical Background to the Siege of Leningrad // Writing the Siege of Leningrad / Ed. by C. Simmons and N. Perlina. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2002. Р. ix – xxvi.

Boym S. «Banality of Evil», Mimicry, and the Soviet Subject // Slavic Review. 2008. 67, 2 (Summer). P. 342–363.

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994.

Boym S. The Future of Nostalgia. New York: Basic Books, 2001.

Boym S. Poetics and Politics of Estrangement: Viktor Shklovsky and Hannah Arendt // Poetics Today. 2005. 26, 4 (Winter). P. 581–611.

Brandist C. The Bakhtin Circle: Philosophy, Culture and Politics. London: Pluto Press, 2002.

Brodsky J. Less Than One. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1987.

Brooks P. Enigmas of Identity. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011.

Butler J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. New York: Routledge, 1999.

Butler J. The Psychic Life of Power: Theories in Subjection. Stanford, CA: Stanford University Press, 1997.

Canadian-American Slavic Studies Journal. Lydia Ginzburg’s Contribution to Literary Criticism / Ed. by S. Pratt. Vol. 19, 2 (Summer 1985).

Canadian-American Slavic Studies Journal. Lidiia Iakovlevna Ginzburg: In Memoriam / Ed. by J. G. Harris. 1994. Vol. 28, 2–3 (Summer – Fall).

Cascardi A. J. The Cambridge Introduction to Literature and Philosophy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2014.

Clark K. Petersburg, Crucible of Cultural Revolution. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

Clark K. The Soviet Novel: History as Ritual. 3rd ed. Bloomington: Indiana University Press, 2000.

Clark K., Tihanov G. Soviet Literary Theory in the 1930s: Battles over Genre and the Boundaries of Modernity // A History of Russian Literary Theory and Criticism: The Soviet Age and Beyond / Ed. by E. Dobrenko, G. Tihanov. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2011. P. 109–143.

Clayton J. Douglas. Pierrot in Petrograd: The Commedia Dell’arte/Balagan in Twentieth-Century Russian Theatre and Drama. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1993.

Cohn D. The Distinction of Fiction. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1999.

Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism / J. D. Grossman, and Irina Paperno, eds. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994.

de Man P. Allegories of Reading: Figural Language in Rousseau, Nietzsche, Rilke, and Proust. New Haven, CT: Yale University Press, 1979.

Cultural Mythologies of Russian Modernism: From the Golden Age to the Silver Age / B. Gasparov, R. P. Hughes, I. Paperno, eds. // California Slavic Studies, vol. 15. Berkeley: University of California Press, 1992.

de Man P. Autobiography as De-Facement // The Rhetoric of Romanticism. New York: Columbia University Press, 1984. P. 67–81.

Depretto C. Le Formalisme en Russie. Paris: Institut d’Etudes Slaves, 2009.

Dilthey W. Descriptive Psychology and Historical Understanding / Trans. by R. Zaner and K. Heiges. The Hague: Martinus Nijhoff, 1977.

Dilthey W. Pattern & Meaning in History; Thoughts on History & Society. Edited by H. P. Rickman. New York: Harper, 1962.

Dobrenko E., Tihanov G. A History of Russian Literary Theory and Criticism: The Soviet Age and Beyond. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2011.

Dostoevsky F. The Brothers Karamazov / Trans. by C. Garnett, revised by R. E. Matlaw. New York: W. W. Norton & Company, 1976.

Dostoevsky F. The Brothers Karamazov / Trans. by D. McDuff. New York: Penguin Books, 1993.

Dostoevsky F. The Brothers Karamazov / Trans. by R. Pevear, L. Volokhonsky. New York: Vintage Classics, 1990.

Eakin P. J. How Our Lives Become Stories: Making Selves. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999.

Eakin P. J. Living Autobiographically: How We Create Identity in Narrative. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2008.

Ehrenburg I. Saturday Review (29 July 1961) // Hemingway: The Critical Heritage / Ed. by J. Meyers. London: Routledge & Kegan Paul, 1982. P. 433–436.

Eikhenbaum B. How Gogol’s «Overcoat» Is Made // Gogol from the Twentieth Century: Eleven Essays / Ed. and trans. by R. Maguire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974. P. 267–292.

Emerson C. Bakhtin, Lotman, Vygotsky, and Lydia Ginzburg // Self and Story in Russian History / Ed. by L. Engelstein, S. Sandler. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000, 20–45.

Emerson C. Lydia Ginzburg on Tolstoy and Lermontov (with Dostoevsky as the Distant Ground) // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. by E. Van Buskirk, A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. P. 39–82.

Emerson C. Shklovsky’s ostranenie, Bakhtin’s vnenakhodimost’ (How Distance Serves an Aesthetics of Arousal Differently from an Aesthetics Based on Pain) // Poetics Today. 2005. 26, 4 (Winter). P. 637–664.

Engelstein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-Siecle Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1992.

Erlich V. The Novel in Crisis: Boris Pilnyak and Konstantin Fedin // The Russian Novel from Pushkin to Pasternak / Ed. by J. Garrad. New Haven, CT: Yale University Press, 1983, 155–176.

Erlich V. Russian Formalism: History, Doctrine. New Haven, CT: Yale University Press, 1981.

Fink H. Bergson and Russian Modernism, 1900–1930. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1999.

Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. New York: Oxford University Press, 1999.

Folkenflik R. The Self as Other // The Culture of Autobiography: Constructions of Self-Representation / Ed. by R. Folkenflik. Stanford, CA: Stanford University Press, 1993. P. 215–236.

Foucault M. The History of Sexuality. London: Penguin, 1990.

Foucault M. Self Writing // Ethics: Subjectivity and Truth / Ed. by P. Rabinow, trans. by R. Hurley and others. Essential Works of Michel Foucault 1954–84. Vol. 1. New York: New York Press, 1997. P. 207–223.

Foucault M. What Is an Author? // Authorship: From Plato to the Postmodern / Ed. by S. Burke. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1995. P. 233–246.

Frank J. Subversive Activities // New York Review of Books (1 December 1994). P. 44–48.

Freud S. The Psychogenesis of a Case of Homosexuality in a Woman // Freud on Women: A Reader / Ed. by E. Young-Bruehl. New York: W. W. Norton & Co., 1990. P. 241–266.

Freud S. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud / Trans. and ed. by J. Strachey. Vol. VII (1901–1905). London: Hogarth Press and the Institute of Psychoanalysis, 1953.

Gasparov B. On «Notes from the Leningrad Blockade» // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). P. 216–220.

Genette G. Narrative Discourse: An Essay in Method / Trans. by J. E. Lewin. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1980.

Genette G. Palimpsests: Literature in the Second Degree / Trans. by Ch. Newman and C. Doubinsky. Lincoln: University of Nebraska Press, 1997.

Gide A. Corydon / Trans. and with preface by R. Howard. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1983.

Goffman E. The Goffman Reader / Ed. by Ch. Lemert and A. Branaman. Oxford: Blackwell Publishing, 1997.

Goldberg S. Mandelstam, Blok, and the Boundaries of Mythopoetic Symbolism. Columbus: Ohio State University Press, 2011.

Greenleaf M. Pushkin and Romantic Fashion: Fragment, Elegy, Orient, Irony. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994.

Greenleaf M. Tynianov, Pushkin, and the Fragment: Through the Lens of Montage // Cultural Mythologies of Russian Modernism from the Golden Age to the Silver Age / Ed. by B. Gasparov, R. P. Hughes, I. Paperno. Berkeley: University of California, 1992. P. 264–292.

Greenway J. It’s What You Do with It That Counts: Interpretations of Otto Weininge // Sexology in Culture: Labelling Bodies and Desires / Ed. by L. Bland and L. Doan. Cambridge, UK: Polity Press, 1998. P. 27–43.

Grossman J. D., Rischin R. William James in Russian Culture. Lanham, MD: Lexington Books, 2003.

Grossman V. Life and Fate / Trans. by R. Chandler. New York: New York Review of Books, 2006 [1995].

Gustafson R. F. Ginzburg’s Theory of the Lyric // Canadian-American Slavic Studies. 1985. 19, 2 (Summer). P. 135–139.

Gustafson R. F. Lidiia Ginzburg and Tolstoi // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). P. 204–215.

Guyau J.-M. A Sketch of Morality Independent of Obligation or Sanction / Trans. from French (2nd ed.) by G. Kapteyn. London: Watts & Co., 1898.

Harris J. G. A Biographical Introduction // In Memoriam: Lidiia Ginzburg / Ed. by J. G. Harris // Canadian-American Slavic Studies. 1994. Special Issue 28 (Summer). P. 126–145.

Harris J. G. «The Direct Conversation about Life»: Lidiia Ginzburg’s Journal as a Contemporary Literary Genre // Neo-Formalist Papers: Contributions to the Silver Jubilee Conference to Mark 25 Years of the Neo-Formalist Circle / Ed. by J. Andrew and R. Reid. Amsterdam: Rodopi, 1998. P. 45–64.

Harris J. G. Lidiia Ginzburg: Images of the Intelligentsia // The Russian Memoir: History and Literature / Ed. by B. Holmgren. Evanston, IL: Northwestern University Press, 2003. P. 5–34.

Healey D. Sexual and Gender Dissent: Homosexuality as Resistance in Stalin’s Russia // Contending with Stalinism: Soviet Power and Popular Resistance in the 1930s / Ed. by L. Viola. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002. P. 139–169.

Hegel G. W. F. Vorlesungen uber die Asthetik // Werke II, vol. 13. Berlin: Hegel-Institut, 1999, 2002, 104. Electronic Resource: Charlottesville, VA: InteLex Corporation, 1999–.

Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.

Herzen A. My Past and Thoughts / Trans. by C. Garnett. Berkeley: University of California Press, 1982.

Holmgren B. The Russian Memoir: History and Literature. Evanston, IL: Northwestern University Press, 2003.

Holmgren B. Women’s Works in Stalin’s Time: On Lidiia Chukovskaia and Nadezhda Mandelstam. Bloomington/Indianapolis: Indiana University Press, 1993.

Jakobson R. Language in Literature / Ed. by K. Pomorska and S. Rudy. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1987.

James W. Psychology: Briefer Course. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1984.

James W. The Writings of William James / Ed. by J. J. McDermott. Chicago: University of Chicago Press, 1967.

Janet P. L’ Automatisme Psychologique: Essai de Psychologie Experimentale sur les Formes Inferieures de l’Activite Humaine. Paris: Alcan, 1889.

Janet P. Principles of Psychotherapy / Trans. by H. M. Guthrie and E. R. Guthrie. New York: Macmillan, 1924.

Joravsky D. Russian Psychology: A Critical History. Oxford: Basil Blackwell, 1989.

Kahn A. Lydia Ginzburg’s «Lives of the Poets»: Mandelstam in Profile // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. by E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. P. 163–192.

Kant I. Critique of Pure Reason. Translated, edited, and introduced by Marcus Weigelt. Based on translation by Max Muller. New York: Penguin Books, 2007.

Karlinsky S. Russia’s Gay History and Literature from the Eleventh to the Twentieth Centuries // Gay Roots: Twenty Years of Gay Sunshine / Ed. by W. Leyland. San Francisco: Gay Sunshine Press, 1991–1993. P. 81–104.

Karlinsky S. Russia’s Gay Literature and Culture: The Impact of the October Revolution // Hidden from History: Reclaiming the Gay and Lesbian Past / Ed. by M. Duberman, M. Vicinus, and G. Chauncey, Jr. New York: NAL Books, 1989. P. 347–364.

Kelly C. A History of Russian Women’s Writing: 1820–1992. Oxford: Clarendon Press, 1994.

Kharkhordin O. The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices. Berkeley: University of California Press, 1999.

Kirschenbaum L. The Legacy of the Siege of Leningrad, 1941–1995. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006.

Kobrin K. To Create a Circle and to Break It («Blockade Person’s» World of Rituals) // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. by E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. P. 235–262.

Kolk B. van der, Hart O. van der. The Intrusive Past: The Flexibility of Memory and the Engraving of Trauma // Trauma: Explorations in Memory / Ed. by C. Caruth. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1995. P. 158–182.

Kon I. Sexual Minorities // Sex and Russian Society / Ed. by I. Kon and J. Riordan. London: Pluto Press, 1993. P. 89–115.

Kozlov S. Lydia Ginzburg’s Victory and Defeat / Trans. by E. Van Buskirk // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. by E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. P. 23–26.

La Bruyere J. de. Characters. Translated by Henri Van Laun. New York: Howard Fertig, 1992.

Lacoue-Labarthe Ph., Nancy J.-L. The Literary Absolute: The Theory of Literature in German Romanticism / Trans., introduction and notes by Ph. Barnard and Ch. Lester. Albany: State University of New York Press, 1988.

Ladenson E. Proust’s Lesbianism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999.

Lang C. Autobiography in the Aftermath of Romanticism // Diacritics. 1982. 12, 4 (Winter). P. 2–16.

Leighton L. The Anecdote in Russia: Pushkin, Vjazemskij, and Davydov // Slavic and East European Journal. 1966. 10, 2 (Summer). P. 155–166.

Leighton L. The Great Soviet Debate over Romanticism: 1957–1964 // Studies in Romanticism. 1983. 22, 1 (Spring). P. 41–64.

Lejeune Ph. On Autobiography / Ed. by P. J. Eakin, trans. by K. Leary // Theory and History of Literature, vol. 52. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1989.

Lemon L. T., Reis M. J. Russian Formalist Criticism: Four Essays. Lincoln: University of Nebraska Press, 1965.

Levontina I., Zalizniak A. Human Emotions Viewed through the Russian Language // Emotions in Crosslinguistic Perspective / Ed. by J. Harkins and A. Wierzbicka. Berlin: Mouton de Gruyter, 2001. P. 291–336.

Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / E. Van Buskirk and Andrei Zorin, eds. // Russian Transformations: Literature, Thought, Culture, vol. 3. Oxford: Peter Lang AG, 2012.

Livers K. Constructing the Stalinist Body: Fictional Representations of Corporeality in the Stalinist 1930s. New York: Lexington Books, 2004.

Lotman Iu. Universe of the Mind: A Semiotic Theory of Culture / Trans. by A. Shukman. Bloomington: Indiana University Press, 1990.

Lotman Iu. M., Ginzburg L. Ia., Uspenskii B. A. The Semiotics of Russian Cultural History: Essays / Ed. by A. D. Nakhimovsky and A. S. Nakhimovsky. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1985.

Lucey M. Never Say I: Sexuality and the First Person in Colette, Gide, and Proust. Durham, NC: Duke University Press, 2006.

Lucey M. Simone de Beauvoir and Sexuality in the Third Person // Representations. 2010. 109, 1 (Winter). P. 95–121.

Lukacs G. Soul and Form / Trans. by A. Bostock. Cambridge, MA: MIT Press, 1978.

Lukacs G. The Theory of the Novel / Trans. by A. Bostock. Cambridge, MA: MIT Press, 1971.

Lukes S. The Meanings of «Individualism» // Journal of the History of Ideas. 1971. 32, 1 (January – March). P. 45–66.

Malia M. What Is the Intelligentsia? // The Russian Intelligentsia / Ed. by R. Pipes. New York: Columbia University Press, 1961. P. 1–18.

Malmstad J. E. Bathhouses, Hustlers, and a Sex Club: The Reception of Mikhail Kuzmin’s Wings // Journal of the History of Sexuality. 2000. 9, 1–2. P. 85–104.

Mandel’shtam N. Vospominaniia. New York: Izdatel’stvo im. Chekhova, 1979.

Mandel’shtam O. The End of the Nove // Mandelstam: The Complete Critical Prose and Letters / Ed. by J. G. Harris, trans. by J. G. Harris and C. Link. Ann Arbor, MI: Ardis, 1979. P. 198–201.

Mandel’shtam O. The Noise of Time: Selected Prose. Translated by Clarence Brown. Evanston, IL: Northwestern University Press, 2002.

Martens L. The Diary Novel. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1985.

Marx K. «Preface» to A Contribution to the Critique of Political Economy // The Marx-Engels Reader / Ed. by R. C. Tucker. 2nd ed. New York: Norton, 1978. P. 3–6.

Mashevskii A. Prervannyi dialog // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). P. 253–262.

Matich O. Erotic Utopia: The Decadent Imagination in Russia’s Fin-De-Siècle. Madison: University of Wisconsin Press, 2005.

Mead G. H. Mind, Self, and Society. Edited by Charles W. Morris. Chicago: University of Chicago Press, 1934.

Mink L. O. History and Fiction as Modes of Comprehension // New Literary History. 1970. 3 (Spring). P. 541–558.

Montaigne M. The Complete Works of Montaigne: Essays, Travel Journals, Letters / Trans. by D. M. Frame. Stanford, CA: Stanford University Press, 1958.

Morson G. S. The Boundaries of Genre. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1981.

Morson G. S. The Long and Short of It: From Aphorism to Novel. Stanford, CA: Stanford University Press, 2012.

Morson G. S., Emerson C. Mikhail Bakhtin: Creation of a Prosaics. Stanford, CA: Stanford University Press, 1990.

Mulvey L. Visual and Other Pleasures. Bloomington: Indiana University Press, 1989.

Nabokov V. Nikolai Gogol. New York: New Directions, 1961 [1944].

Nabokov V. Philistines and Philistinism // Lectures on Russian Literature / Ed. by F. Bowers. New York: Harcourt, 1981. P. 309–314.

Naiman E. Historectomies: On the Metaphysics of Reproduction in a Utopian Age // Sexuality and the Body in Russian Culture / Ed. by J. T. Costlow, S. Sandler, and J. Vowles. Stanford, CA: Stanford University Press, 1993. P. 255–276.

Neisser U. Five Kinds of Self-Knowledge // Philosophical Psychology. 1998. 1, 1. P. 35–59.

Nietzsche and Soviet Culture: Ally and Adversary / Ed. by B. G. Rosenthal. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1994.

Nussbaum M. C. Love’s Knowledge: Essays on Philosophy and Literature. New York: Oxford University Press, 1990.

Offord D. Lichnost’: Notions of Individual Identity // Constructing Russian Culture in the Age of Revolution: 1881–1940 / Ed. by C. Kelly and D. Shepherd. Oxford: Oxford University Press, 1998. P. 13–25.

Oosterhuis H. Stepchildren of Nature: Krafft-Ebing, Psychiatry, and the Making of Sexual Identity. Chicago: University of Chicago Press, 2000.

Paperno I. Beyond Literary Criticism // Canadian-American Slavic Studies. 1985. 19, 2. P. 176–86.

Paperno I. Chernyshevsky and the Age of Realism. Stanford, CA: Stanford University Press, 1988.

Paperno I. Introduction: Intimacy and History. The Gercen Family Drama Reconsidered // Russian Literature LXI. 2007. I/II (1 January – 15 February). P. 1–66.

Paperno I. Personal Accounts of the Soviet Experience // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. 3, 4 (Fall). P. 577–610.

Paperno I. Stories of the Soviet Experience: Memoirs, Diaries, Dreams. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009.

Paperno I. «Who, What Is I?»: Tolstoy in His Diaries // Tolstoy Studies Journal. 1999. 9. P. 32–54.

Pipes R. The Russian Intelligentsia. New York: Columbia University Press, 1961.

Poole B. From Phenomenology to Dialogue: Max Scheler’s Phenomenological Tradition and Mikhail Bakhtin’s Development from «Toward a Philosophy of the Act» to His Study of Dostoevsky // Bakhtin and Cultural Theory / Ed. by K. Hirschkop and D. Shepherd. Manchester, UK: Manchester University Press, 2001. P. 109–135.

Pratt S. Angels in the Stalinist House: Nadezhda Mandelstam, Lidiia Chukovskaia, Lidiia Ginzburg, and Russian Women’s Autobiography // Auto/biography Studies. 1996. 11, 2. P. 68–87.

Pratt S. Lidiia Ginzburg, a Russian Democrat at the Rendezvous // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). P. 183–203.

Pratt S. Lidija Ginzburg’s O starom i novom as Autobiography // Slavic and East European Journal. 1986. 30, 1 (1986). P. 45–53. Перепечатано в измененном виде: Lydia Ginzburg and the Fluidity of Genre // Autobiographical Statements in Twentieth-Century Russian Literature / Ed. by J. G. Harris. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990. P. 207–216.

Pratt S. Review of Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities // Modern Language Review. 2014. 109, 1 (January). P. 305–307.

Presto J. Beyond the Flesh: Alexander Blok, Zinaida Gippius, and the Symbolist Sublimation of Sex. Madison: University of Wisconsin Press, 2008.

Proust M. In Search of Lost Time / Trans. by C. K. Scott Moncrieff and T. Kilmartin. New York: Modern Library, 1992.

Proust M. A la recherche du temps perdu. Paris: Omnibus, 2011.

Ricoeur P. Narrative Identity // On Paul Ricoeur: Narrative and Interpretation / Ed. by D. Wood. London: Routledge, 1991. P. 188–199.

Ricoeur P. Oneself as Another. Chicago: University of Chicago Press, 1992.

Rochefoucauld D. de la. Moral Maxims / Trans. from 1749 English edition, published by A. Millar in London. Newark, DE: University of Delaware Press, 2003.

Rosengrant J. L. Ia. Ginzburg. An International Chronological Bibliography of Primary and Secondary Works // Russian Review. 1995. 54, 4 (October). P. 587–600.

Rothberg M. After Adorno: Culture in the Wake of Catastrophe // New German Critique. 1997. 72 (Fall). P. 45–81.

Ryan J. The Vanishing Subject: Empirical Psychology and the Modern Novel // PMLA. 1980. 95, 5 (October). P. 857–869.

Sacks O. A Leg to Stand On. New York: Harper Perennial, 1994.

Sacks O. The Man Who Mistook His Wife for a Hat. New York: Simon & Schuster, 1998.

Saint-Simon D. de. Memoirs: A Shortened Version, 3 vols / Ed. and trans. by L. Norton. London: Prion Books Ltd., 2000.

Sandler S. Speaking Volumes: Pushkin, Coleridge, and Table Talk // Comparative Literature. 1991. 43, 3. P. 230–245.

Sandomirskaia I. The Leviathan, or Language in Besiegement: Lydia Ginzburg’s Prolegomena to Critical Discourse Analysis // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. by E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. P. 193–234.

Sandomirskaia I. Rage in the City of Hunger: Body, Talk, and the Politics of Womanliness in Lidia Ginzburg’s Notes from the Siege of Leningrad // Embracing Arms: Cultural Representation of Slavic and Balkan Women in War / Ed. by H. Goscilo with Ya. Hashamova. Budapest / New York: Central European University Press, 2012. P. 131–151.

Sartre J. P. Introducing «Les Temps modernes» // «What Is Literature?» and Other Essays / Trans. by J. Mehlman. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988. P. 247–268.

Sartre J. P. What Is Literature? / Trans. by B. Frechtman, introduction by D. Caute. London / New York: Routledge, 2001.

Schatzman R. Nina Gourfinkel // Revue des etudes slaves. 1991. Paris, LXIII, 3. P. 705–723.

Scheler M. Repentance and Rebirth // On the Eternal in Man / Trans. by Bernard Noble. London: SCM Press Ltd, 1960. P. 35–65.

Schmid U. The Family Drama as an Interpretive Pattern in Aleksandr Gercen’s Byloe i dumy // Russian Literature. 2007. LXI, I/II (1 January – 15 February). P. 67–102.

Sedgwick E. Kosofsky. Epistemology of the Closet. Berkeley: University of California Press, 1990.

Seigel J. The Idea of the Self: Thought and Experience in Western Europe since the Seventeenth Century. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2005.

Self and Story in Russian History / S. Sandler and L. Engelstein, eds. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000.

Serman I. Writer-Researcher // Canadian-American Slavic Studies Journal. 1985. 19, 2 (Summer). P. 187–192.

Sexology Uncensored / L. Bland, L. Doan, eds. Cambridge, UK: Polity Press, 1998.

Shalamov V. Kolyma Tales / Trans. by J. Glad. New York: Penguin Classics, 1995.

Shepherd D. Beyond Metafiction: Self-consciousness in Soviet Literature. Oxford: Clarendon Press, 1992.

Shklovskii V. Theory of Prose / Trans. by B. Sher. Normal, IL: Dalkey Archive Press, 1990.

Shklovskii V. Third Factory. Introduced and translated by Richard Sheldon. Chicago: Dalkey Archive Press, 2002.

Shklovskii V. Tret’ia fabrika. Russian Titles for the Specialist No. 141. Letchworth, UK: Prideaux Press, 1978. Reprint of 1926 Russian edition by Artel’ pisatelei «Krug».

Shklovskii V. Zoo, or Letters Not about Love. Translated by Richard Sheldon. Chicago: Dalkey Archive Press, 2001.

Simmel G. Individual and Society in Eighteenth-and Nineteenth-Century Views of Life: an Example of Philosophical Sociology // The Sociology of Georg Simmel / Trans. and ed. by K. H. Wolff. Glencoe, IL: Free Press, 1950. P. 78–83.

Simmel G. On Individuality and Social Forms; Selected Writings / Ed. by D. Levine. Chicago: University of Chicago Press, 1971.

Simmons C. Leningrad Culture under Siege (1941–1944) // Preserving Petersburg: History, Memory, Nostalgia / Ed. by H. Goscilo and S. M. Norris. Bloomington: Indiana University Press, 2008. P. 164–181.

Smith B. H. On the Margins of Discourse: The Relation of Literature to Language. Chicago: University of Chicago Press, 1978.

Smith S., Watson J. Reading Autobiography: A Guide for Interpreting Life Narratives. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2001.

Solovyov V. The Justification of the Good: An Essay on Moral Philosophy / Trans. by N. Duddington, ed. by B. Jakim. Grand Rapids, MI: William B. Eerdmans, 2005.

Solovyov V. The Meaning of Love // Russian Philosophy, vol. III / Ed. by J. Edie, J. Scanlan, and M.-B. Zeldin. Chicago: Quadrangle Books, 1965. P. 85–98.

Solovyov V. The Meaning of Love. Edited and translated by Thomas R. Beyer. West Stockbridge, MA: Lindisfarne Press Publisher, 1985.

Spranger E. Types of Men: the Psychology and Ethics of Personality / Authorized trans. by P. J. W. Pigors. Halle: Max Niemeyer Verlag, 1928.

Starobinski J. The Style of Autobiography / Trans. by Seymour Chatman // Autobiography: Essays Theoretical and Critical / Ed. by James Olney. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1980. P. 73–83.

Steiner P. Russian Formalism: A Metapoetics. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1984.

Striedter J. Literary Structure, Evolution, and Value: Russian Formalism and Czech Structuralism Reconsidered. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989.

Suleiman S. Crises of Memory and the Second World War. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Tapp A. «Как быть писателем?»: Boris Eikhenbaum’s Response to the Crisis of the Novel in the 1920s // Slavonica. 2009. 15, 1 (April). P. 32–47.

Taylor Ch. Sources of the Self: The Making of the Modern Identity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989.

Tihanov G. The Master and the Slave: Lukacs, Bakhtin and the Ideas of Their Time. New York: Oxford University Press; Oxford: Clarendon Press.

Tihanov G. The Politics of Estrangement: The Case of the Early Shklovsky // Poetics Today. 2005. 26, 4 (Winter). P. 665–696.

Todd W. M. III. Between Marxism and Semiotics: Lidiia Ginzburg and Soviet Literary Sociology // Canadian-American Slavic Studies. 1985. 19, 2. P. 178–186.

Todd W. M. III. Discoveries and Advances in Literary Theory, 1960s–1980s // A History of Russian Literary Criticism and Theory / Ed. by E. Dobrenko and G. Tihanov. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2011, 230–249.

Todd W. M. III. Soviet Sociology of Literature: Conceptions of a Changing World // Soviet Studies in Literature. 1989. 25, 3 (Summer). P. 5–20.

Toker L. Toward a Poetics of Documentary Prose – from the Perspective of Gulag Testimonies // Poetics Today. 1997. 18, 2 (Summer). P. 187–222.

Tynianov Iu. The Literary Fact / Trans. by A. Shukman // Modern Genre Theory / Ed. by D. Duff. New York: Longman, 2000. P. 29–49.

Van Buskirk E. Lidiia Ginzburg on Elena Shvarts // Slavonica. 2010. 16, 2 (November). P. 139–143.

Van Buskirk E. Reality in Search of Literature: Lydia Ginzburg’s In-Between Prose: PhD Dissertation, Harvard University, 2008.

Van Buskirk E. Recovering the Past for the Future: Guilt, Memory, and Lidiia Ginzburg’s Notes of a Blockade Person // Slavic Review. 2010. 69, 2 (Summer). P. 281–305.

Van Buskirk E. Varieties of Failure: Lydia Ginzburg’s Character Analyses from the 1930s and 1940s // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. by E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. P. 125–162.

Voloshinov V. N. Freudianism: A Marxist Critique / Trans. by I. R. Titunik. New York: Academic Press, 1976.

Voloshinov V. N. Marxism and the Philosophy of Language / Trans. by L. Matejka and I. R. Titunik. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1986.

Wachtel M. A Commentary to Pushkin’s Lyric Poetry 1826–1836. Madison: University of Wisconsin Press, 2011.

Walicki A. Variants of Positivism // A History of Russian Thought from the Enlightenment to Marxism. Stanford, CA: Stanford University Press. P. 349–370.

Walker B. On Reading Soviet Memoirs: A History of the «Contemporaries» Genre as an Institution of Russian Intelligentsia Culture from the 1790s to the 1970s // Russian Review. 2000. 59, 3 (July). P. 327–352.

Weinberg E. Sociology in the Soviet Union and Beyond: Social Enquiry and Social Change, rev. ed. Burlington, VT: Ashgate, 2004.

Weininger O. Sex and Character: An Investigation of Fundamental Principles [1906] / Trans. by L. Lob. Bloomington: Indiana University Press, 2005.

Weintraub K. Autobiography and Historical Consciousness // Critical Inquiry. 1975. 1, 4 (June). P. 821–848.

Weintraub K. Value of the Individual: Self and Circumstance in Autobiography. Chicago: University of Chicago Press, 1978.

Writing the Siege of Leningrad: Women’s Diaries, Memoirs, and Documentary Prose / C. Simmons and Nina Perlina, eds. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2002.

Zamyatin Ye. The Cave // The Portable Twentieth-Century Russian Reader / Ed. by C. Brown. New York: Penguin Books, 2003. P. 90–102.

Zamyatin Ye. A Soviet Heretic: Essays by Yevgeny Zamyatin / Ed. and trans. by M. Ginsburg. Chicago: University of Chicago Press, 1970.

Zholkovsky A. Between Genres // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). P. 147–160. Перепечатано в: Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. by E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. P. 33–37.

Zholkovsky A. The Obverse of Stalinism: Akhmatova’s Self-Serving Charisma of Selflessness // Self and Story in Russian History / Ed. by L. Engelstein and S. Sandler. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. P. 46–68.

Zorin A. Ginzburg as Psychologist // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. by E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. P. 83–123.

Сноски

1

Гинзбург Л. Вариант старой темы // Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство – СПб, 2002. С. 269. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 2002.

2

См.: Gustafson R. F. Гинзбург’s Theory of the Lyric // Canadian-American Slavic Studies 19, 2 (Summer 1985). Р. 135–139.

3

Козлов С. Победа и поражение Лидии Гинзбург // Новое литературное обозрение. 2012. № 114. На английском языке: Kozlov S. Lydia Ginzburg’s Victory and Defeat / Trans. Emily Van Buskirk // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Eds. E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. P. 23.

4

Гинзбург Л. Записная книжка 1943–1946 гг. // Гинзбург Л. Проходящие характеры: Проза военных лет. Записки блокадного человека / Сост. Э. Ван Баскирк и А. Зорин. М.: Новое издательство, 2011. С. 204. Далее я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 2011.

5

Гинзбург Л. Торжество заката // Гинзбург 2002. С. 198.

6

«При всей субъективности это сознание, в сущности, неиндивидуалистично, – оно не смеет уже удивляться собственной конечности» (Гинзбург Л. Мысль, описавшая круг // Гинзбург 2002. С. 574).

7

Eakin P. J. Living Autobiographically: How We Create Identity in Narrative. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2008. P. xiv; Seigel J. The Idea of the Self: Thought and Experience in Western Europe since the Seventeenth Century. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2005. P. 3.

8

Taylor Ch. Sources of the Self: The Making of Modern Identity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989. P. 32. Эллипсис мой. Тейлор дает следующее определение идентичности: «Моя идентичность определяется обязательствами и идентификациями, очерчивающими те рамки или горизонты, в которых я могу попробовать установить в каждом индивидуальном случае, что хорошо, что ценно, что следует делать, что я поддерживаю либо против чего выступаю. Другими словами, это горизонт, очерчивающий область, внутри которой я способен занимать какую-то позицию» (Ibid. P. 27).

9

James W. Psychology: Briefer Course. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1984. P. 161–163.

10

Гинзбург Л. Заблуждение воли // Гинзбург 2002. С. 583.

11

Гинзбург Л. Торжество заката // Там же. С. 199.

12

Гинзбург Л. О литературном герое. Л.: Сов. писатель, 1979. С. 135.

13

Шаламов В. О прозе (1965) // Шаламов В. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 5 М.: Терра – Книжный клуб, 2005. С. 144–157.

14

Хотя Шаламов отвергает «литературщину», его минималистические рассказы имеют некоторые признаки беллетристики: их персонажи (иногда обнажающие свои мысли перед повествователем, что является признаком художественной литературы) движутся в трехмерном мире. Насколько Шаламов далек от Гинзбург, явствует из его заявления: «Анализ „Колымских рассказов“ в самом отсутствии анализа» (Там же. С. 154).

15

Гинзбург Л. Торжество заката // Гинзбург 2002. С. 198–199.

16

Folkenflik R. The Self as Other // The Culture of Autobiography: Constructions of Self-Representation / Ed. R. Folkenflik. Stanford, CA: Stanford University Press, 1993. P. 222.

17

Мандельштам О. Конец романа // Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1990. Т. 2. С. 201–205.

18

Гинзбург 2002. С. 142. Этот важный пассаж я рассматриваю в главе 2.

19

Я избегаю термина «роман-дневник» из‐за его коннотаций, поскольку он создает впечатление, что перед нами вымышленное повествование в форме дневника. См., например, определение Лорны Мартенс: роман-дневник – это «вымышленное повествование в прозе, которое один повествователь пишет изо дня в день от первого лица, не обращаясь к какому-либо вымышленному адресату или реципиенту» (Martens L. The Diary Novel. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1985. P. 4).

20

Гинзбург Л. Неопубликованная запись. ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VIII–IX (июль 1933 – январь 1935). С. 37–38.

21

Например, Гинзбург пишет: «Новое понимание действительности возможно только когда каждая словесная формулировка добывается из нового опыта» (ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VIII–IX (июль 1933 – январь 1935). С. 35–36, 37–38. В записи от 1935 года, критикуя символизм, она пишет: «Слова, пустые, как упраздненные ассигнации, слова, не оправданные больше ни творческими усилиями, ни страданием, ни социальными потрясениями, в свое время положившими основания их ценности» (Гинзбург 2002. С. 125).

22

Гинзбург 2002. С. 198; из эссе 1958 года «Торжество заката» (цитировалось выше).

23

«Рассказ о жалости и о жестокости», остававшийся неизвестным, пока я не обнаружила его в архиве, был опубликован в книге 2011 года «Проходящие характеры», составленной Андреем Зориным и мной.

24

Гинзбург 2002. С. 400.

25

Там же. С. 201, 269, 344.

26

Там же. С. 400. Оригинал записи – в ЗК III (1928). С. 61. ОР РНБ. Ф. 1377. Полный текст записи (начинающийся на с. 57 ЗК III) содержит важные размышления о романе, впоследствии опубликованные Гинзбург (см.: Гинзбург 2002. С. 60).

27

В интервью Людмиле Титовой Гинзбург говорит: «В современной прозе очень возрастает ощущение автора. При этом автор не обязательно должен рассказывать о себе. Он берет слово для разговора о жизни. Не автобиография, но прямое выражение своего жизненного опыта, своего взгляда на действительность» (Движение судьбы. [Интервью с Л. Титовой] // Смена. 1988. 13 нояб. С. 2).

28

Иоганн Петер Эккерман, друг и личный секретарь Гёте, записывал и публиковал свои разговоры с поэтом. Гинзбург пишет: «Боря: Напрасно ты так редко записываешь свои остроты и афоризмы… Я: Боюсь повредить собственный юмор. Понимаешь, нехорошо, когда человек сам за собой ходит с карандашом и тетрадкой. И вообще, когда каждый сам себе Эккерман» (ОР РНБ. Ф. 1377. Неопубликованная запись, ЗК III (1928). С. 73).

29

Гинзбург Л. Охват изображаемого // Гинзбург Л. О психологической прозе. Л.: Худож. лит., 1977. С. 204.

30

Гинзбург 2002. С. 24. Полный текст записи: «Для того чтобы быть выше чего-нибудь – надо быть не ниже этого самого.

Н. Л., человек с самой благородной оригинальностью, какую я встречала в жизни, говорила:

– Прежде всего нужно быть как все.

Добавлю: все, чем человек отличается, есть его частное дело; то, чем человек похож, – его общественный долг».

Можно предположить, что под инициалами Н. Л. в этой записи скрыта Нина Лазаревна Гурфинкель, ближайшая подруга детства и конфидентка Лидии Гинзбург.

31

Дневник за сентябрь 1922 года – февраль 1923 года. С. 9–10. ОР РНБ. Ф. 1377.

32

ЗК III (1928). С. 59. ОР РНБ. Ф. 1377.

33

Писательская мысль и современность: Что есть что? [Интервью с И. Панкеевым] // Литературная Россия. 1988. 23 дек. С. 8. Гинзбург поясняет, что Пушкин умер, доказывая, что он такой же, как другие: на дуэль с Жоржем Дантесом («фатом и прохвостом»), зная, что Дантес может его убить, он решился, потому что желал поступать в соответствии с поведенческой моделью своей среды, не желал выставить себя поэтом, не снисходящим до таких поступков.

34

Lucey М. Never Say I: Sexuality and the First Person in Colette, Gide, and Proust. Durham, NC: Duke University Press, 2006.

35

Первый опубликованный биографический очерк о Гинзбург, начинающийся с описания ее детских лет, написала Джейн Гэри Харрис (Harris J. G. A Biographical Introduction // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). Р. 126–145). Хотя в очерке есть несколько неточностей, это ценная первая биография, основанная на интервью Гинзбург и семейных фотографиях из собрания Гинзбург, а также ее опубликованных эссе.

36

Гинзбург 2002. С. 296.

37

Наталья Викторовна (дочь Надежды Викторовны Блюменфельд) некоторое время была замужем за знаменитым поэтом Константином Симоновым. Во многих источниках утверждается, что их брак был гражданским. Позднее она вышла замуж за Павла Соколова. К тексту биографии, который хранится в ее архиве в Москве, она предпослала следующее вступление:

«…Берясь за эту работу, я вовсе не претендую на анализ стиля и круга идей Лидии Гинзбург, это сделают без меня другие. Я просто знаю кое-что о Люсе как о человеке и не хотела бы, чтобы это затерялось, ушло вместе со мной. Согласно моим верованиям, крупицы прошлого, пусть даже незначительные, надо сохранять бережно, тщательно. Авось кому-нибудь пригодится.

Местами моя работа напоминает семейную хронику. Что ж, пусть так и будет.

Вспоминания получились клочковатые, отрывочные. По одним периодам у меня больше впечатлений и материалов (записей, писем), по другим – меньше, есть и вовсе провалы. Тут уж ничего не поделаешь» (РГАЛИ. Ф. 3270. Оп. 1. Д. 27). Соколова Наталья Викторовна. Лидия Гинзбург, родня, знакомые. Материалы к биографии (1990‐е годы, 93 страницы), 2.

38

История сценического псевдонима Виктора Гинзбурга такова: русское слово «начальник» было сокращено и переиначено так, что получилось «чайник», а «чайник» переведено на английский – «teapot». В результате вышло «Типот».

39

Отец Лидии Гинзбург умер в возрасте 45 лет 14 декабря (по старому стилю) 1909 года. Он и его брат не только владели фабрикой и лабораторией дрожжей, использовавшихся в пивоварении, но и издавали отраслевую газету «Вестник винокурения». В 6 номере «Вестника винокурения» (от 30 мая 1910 года) на с. 62–67 напечатан некролог Якову Гинзбургу. Краткое извещение о его смерти ранее появилось в 20 номере «Вестника винокурения» (от 31 декабря 1909 года).

40

В другой части мемуаров Наталья Соколова описывает брата и двух сестер Раисы, о которых у нее сохранились воспоминания: Авенир, Люба и Соня Гольденберг жили вместе в Останкине, которое тогда было пригородом Москвы; туда они переехали в середине 1920‐х годов. Никто из них так и не вступил в брак. Авенир преподавал математику. Сестра Соня умерла до войны, сестра Люба – после войны. Лидия Гинзбург навещала их, когда бывала в Москве, и иногда посылала Авениру деньги. По сведениям Натальи Соколовой, у них была еще одна сестра, которую звали Юльца, любимица Лидии Яковлевны. Она эмигрировала из России вместе с мужем и жила в Чехословакии, детей у нее не было.

41

Соколова Н. В. Лидия Гинзбург, родня, знакомые. С. 3–4.

42

См. автобиографию Гинзбург, написанную для предоставления в официальные органы (воспроизведена в: Гинзбург 2011. С. 503).

43

Соколова Н. В. Лидия Гинзбург, родня, знакомые. С. 5.

44

В качестве признака их зажиточности Соколова упоминает тот факт, что мороженое в их доме подавалось на стол в серебряной миске. Однако они были не настолько богаты, чтобы в оперном театре занимать места в ложе (в отличие от Блюменфельдов, бабушки и деда Соколовой по материнской линии). В архивах уцелели фотографии дома, где выросла Гинзбург, – виды из внутреннего двора и с лестничной клетки. По словам Александра Кушнера, в 1980‐е годы кто-то из молодых друзей Лидии Гинзбург съездил туда и привез ей фотографии, чтобы она опознала и прокомментировала эти виды. О гувернантках-немках см.: Гинзбург 2002. С. 393.

45

См. попытки Гинзбург прочесть рецензию на украинском языке, отраженные в ее письме Борису Бухштабу: Письма Л. Я. Гинзбург Б. Я. Бухштабу / Коммент. и предисл. Дениса Устинова // Новое литературное обозрение. 2001. № 3 (49). С. 355.

46

См.: Соколова Н. Оглядываясь назад… // Вопросы литературы. 1994. № 5. С. 285–292. См. также гл. 3.

47

Странная, но красноречивая примета того, как сексуальная ориентация Гинзбург могла восприниматься даже близкими родственниками: пересказывая историю об этом несчастном случае, Соколова утверждает, что он мог быть причиной гомосексуальности ее тети (Соколова Н. В. Лидия Гинзбург, родня, знакомые. С. 29).

48

Там же. С. 4. Виктор Типот, учившийся в Дармштадте (Германия) на химика, выбрал лютеранство («аугсбургское вероисповедание Меланхтона, если я не путаю», как называет это вероисповедание Соколова); по словам Соколовой, к тому времени он уже был атеистом и при выборе веры руководствовался прагматическими соображениями. Авенир Гольденберг принял православие, чтобы изучать математику; его сестры последовали его примеру. Там же. С. 7.

49

Гинзбург 2002. С. 393.

50

Гинзбург Л. Дневник 1918–1919 гг. ОР РНБ. Ф. 1377.

51

Гинзбург 2002. С. 392. Эта запись, опубликованная посмертно, взята из ЗК II (1927). С. 74–77. ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург мало писала о еврейских идентичностях. Исключение – эссе блокадного периода «Еврейский вопрос», опубликованное в: Гинзбург 2011. С. 191–194. В моем переводе на английский оно опубликовано в: Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. Р. 353–357. Еще одно исключение – опубликованное посмертно эссе 1989 года, в котором содержатся размышления о том, что Пастернак, Бабель, Мандельштам и другие относились к иудаизму и своей еврейской идентичности по-разному. О себе она пишет в этом тексте так: «Так же, как у меня есть внешние расовые признаки, так, вероятно, есть еврейские черты ума и характера. Но это факт биологический; у меня они не социализированы, не подняты до структурного смысла. И я знаю, что ношу в себе частицу судьбы и мысли русской интеллигенции. А противоречие все же не отпускает…» (Гинзбург 2002. С. 427–428).

52

Там же. С. 277.

53

Гинзбург 2002. С. 281.

54

По-видимому, она жила не в самом городе, а в пригороде Парголово у своей тети Любови Гольденберг. ОР РНБ. Ф. 1377. Дневник 1920–1922 гг. С. 21.

55

Она продолжает: «Петербург был для меня каким-то поворотным пунктом, кладезем настоящей жизни, фантастическим городом Пушкина и Достоевского, в нем мне мерещились какие-то большие духовные испытания подстерегающие меня творческая тоска. [Вставлено: Я и нашла тоску, но не творческую а скучную мертвую 20 сент. 20 г.] Там все должно было переродиться, начаться. На слово Петербург (Петроград я не люблю) у меня довольно плоская ассоциация. Мне все представлялись какие-то мутно светлые не-то громады не то колонны, как из холодного, серого гранита и тоска, тоска, но в этой тоске и разрешение всего» (орфографические ошибки и архаизмы исправлены мной. – Э. Б. ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург Л. Дневник 1920–1922 гг. С. 1).

56

Например, население города драматично сократилось, поскольку мужчины ушли на фронт (на Первую мировую войну, а затем на Гражданскую), а семьи уезжали в поисках продовольствия в сельскую местность. Во время Гражданской войны войска белых под командованием генерала Юденича недолгое время осаждали город. Примечательные описания холода, голода и страданий в Петрограде во время блокады 1919 года см. в эссе Виктора Шкловского от 1920 года «Петербург в блокаде» или в рассказе Евгения Замятина «Пещера», написанном в 1920 году и опубликованном в 1922‐м (см.: Замятин Е. Собр. соч.: В 5 т. / Сост. Ст. Никоненко и А. Тюрин. Т. 1. М.: Русская книга, 2003. С. 548).

57

Гинзбург 2002. С. 72. Когда Гинзбург и Типот учились в Одессе, в круг их друзей входил Александр Наумович Фрумкин (его первая жена, Вера Инбер, тоже была другом семьи). По рассказам Гинзбург ее племяннице, Шура Фрумкин говорил о химии так вдохновенно, как мало кто говорит о поэзии (Соколова Н. В. С. 5).

58

Гинзбург 2002. С. 192.

59

Там же. Также: ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург Л. Дневник 1920–1922 гг. С. 42–43.

60

Гинзбург 2002. С. 21. Гинзбург бросила писать стихи в возрасте 22 лет, когда выбрала себе профессию и призвание.

61

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург Л. Дневник 1920–1922 гг. С. 67.

62

Там же. С. 128–130.

63

Гинзбург 2002. С. 41. Запись датирована июлем 1927 года.

64

Это были Троцкие, позднее Тронские (фамилию они сменили вынужденно, чтобы перестать быть однофамильцами Льва Троцкого). Нина Лазаревна Гурфинкель (1898–1984) была одной из ближайших подруг Гинзбург в детстве и юности. Их дружба продолжалась и после того, как Нина Гурфинкель (ее фамилия писалась латиницей как Gourfinkel) эмигрировала в Париж. Информацию о биографии Нины Гурфинкель и библиографию ее научных работ по славистике см.: Schatzman R. Nina Gourfinkel // Revue des etudes slaves. 1991. 63, 3. Р. 705–723. Гинзбург дружила и со старшей сестрой Нины, Марией Лазаревной, которая вышла замуж за филолога-классика Иосифа Троцкого, позднее сменившего фамилию на Тронский. Эта супружеская пара помогла Гинзбург поступить в Институт истории искусств. Как я узнала от Ксении Кумпан, изучавшей историю Института, в 1922 году прием студентов не был ограничен временными рамками и многие студенты поступили в это учебное заведение в ноябре или декабре. Возможно, Гинзбург даже не экзаменовали. Делу помогло то, что она уже знала французский и немецкий языки. В записной книжке 1929–1931 годов Гинзбург сделала запись, которая подтверждает версию, что ее приему в Институт поспособствовали Тронские: «Милый Коля [Коварский], и он, сам того не подозревая, участвовал в действе моего профессионального воскресения: во-время доклада он встал, чтобы зажечь свет в темнеющей аудитории – это показалось мне лестным; на другой день он пришел к Мар. Лаз. расшаркался и сказал: Позвольте вас поблагодарить за подарок, который вы сделали Инст. Ист. Искусств. В предыдущий же раз он говорил ей, морща свой красивый нос и добродушно улыбаясь: Фу! Знаете, она ужасно не нравится мне, эта ваша девочка» (ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК V (1929–31). С. 48).

65

Интервью Ксении Кумпан.

66

В последней записи в дневнике за 1922–1923 годы (сделанной в мае 1923 года, на странице 136) двадцатиоднолетняя Гинзбург пишет, что получила объективное подтверждение своих талантов. Более полное описание этого момента она оставила в ЗК V (1929–31), с. 40–41. Доклад был посвящен балладе Готфрида Августа Бюргера «Ленора» в русских переводах Василия Жуковского и Павла Катенина. Гинзбург пишет: «Ни разу больше я не испытала и никогда не испытаю не только ничего равного, но и ничего похожего на то, что я испытала весной 1923 г., когда Тынянов расхвалил „Ленору“, мой первый студенческий доклад. [Вставка с левой страницы: ] Вообще меня много и шумно хвалили в студенческие годы, потом сразу перестали. Так у нас ознаменовывается наступления, если не академической зрелости, то академической взрослости. В последний раз меня хвалили в 26-ом г., за первого „Вяземского“. [Возвращение на правую страницу: ] ‹…› В какой-то степени этот вечер решил мою жизнь. Я не считаю свою жизнь блестяще разрешенной задачей, но во всяком случае я не пошла к чертям, а могла пойти; ходить оставалось не далеко». Датировано: «Ялта, 14 сентября, 1929» (ОР РНБ. Ф. 1377).

67

Денис Устинов отмечает, что теоретиком, снискавшим самое большое уважение у учеников формалистов, был Тынянов, хотя Эйхенбаум больше заботился о том, чтобы учить и наставлять студентов (см.: Устинов Д. Формализм и младоформалисты // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 303.

68

ОР РНБ. Ф. 1377. Дневник 1922–1923 гг. С. 137–138 (правая и левая страницы).

69

Гинзбург 2002. С. 56.

70

Там же. С. 295.

71

Там же.

72

До конца 1927 года эта группа продолжала работу под единоличным руководством Эйхенбаума, а затем члены группы порвали с ним, поскольку он переключился на исследование «литературного быта», и продолжили работу самостоятельно, причем другими студентами руководил Виктор Гофман. См.: Гинзбург Л. Проблема поведения // Гинзбург 2002. С. 444–445. См. также: Устинов Д. Формализм и младоформалисты. С. 302–305, 313–314.

73

В 1926 году Гинзбург окончила Высшие государственные курсы искусствоведения (ВГКИ) Государственного института истории искусств. Она стала научным сотрудником II разряда Отдела словесных искусств ГИИИ и преподавателем-ассистентом ВГКИ – читала курсы и вела семинары по истории русской литературы (см.: Гинзбург 2011. С. 504).

74

Классическое описание событий см. в: Erlich V. Russian Formalism: History and Doctrine. 3rd ed. New Haven, CT: Yale University Press, 1981 [1955], особенно р. 118–139. Русский перевод: Эрлих В. Русский формализм. История и теория. СПб.: Академический проект, 1996. См. также то, что Кэрол Эни (Carol Any) написала о переживании этого кризиса Эйхенбаумом, в: Boris Eikhenbaum: Voices of a Russian Formalist. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994. Р. 80–103.

75

Эйхенбаум тоже был временно отстранен; это стало последствием состоявшегося в марте 1927 года «диспута» между основными лидерами формалистов и некоторыми марксистами, представителями университета. Об истории взаимоотношений Гинзбург с университетом в те годы см. комментарий Дениса Устинова в публикации «Письма Л. Я. Гинзбург Б. Я. Бухштабу» (С. 345, 385–386). См. также: Российский Институт истории искусств в мемуарах / Сост. И. В. Сепман. СПб.: РИИИ, 2003. С. 266. О диспуте с марксистами см. публикацию и примечания Дениса Устинова: Материалы диспута «Марксизм и формальный метод» 6 марта 1927 г. // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 247–278. Словосочетание «ввиду недостаточного применения марксистского метода» можно найти в комментариях Дениса Устинова к письмам Гинзбург к Бухштабу (С. 345). Он приводит ссылку на архивные материалы: ПФА РАН. Ф. 302. Оп. 2. Ед. хр. 62. Л. 14, 16.

76

Статья Гинзбург называлась «Опыт философской лирики (Веневитинов)» и была опубликована в сборнике «Поэтика», составленном В. Жирмунским (Л.: Academia, 1929. С. 72–104). Об истории Института истории искусств в этот период его уничтожения см.: Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‐х годов // Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде. По архивным материалам. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 8–128. Кумпан пишет: «Судя по известному письму Л. Я. Гинзбург В. Б. Шкловскому от 17 января 1930 г., Малахов на заседании ЛИТО громил сборник „Поэтика V“, в частности опубликованную в нем статью корреспондентки „Опыт философской лирики (Веневитинов)“» (цит. по: Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 315–316; дата на письме 1929 г. – описка корреспондентки, поскольку «Поэтика» в январе 1929 года еще не вышла). В начале 1930 года Малахов был секретарем Словесного отделения, но ни в комиссиях по обследованию, ни в комиссиях по чистке не участвовал, хотя в прессе и ИРКе продолжал громить «формалистов» (см. упоминания об этом: Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство – СПб, 2002. С. 97, 106; Кумпан – Там же. С. 62–63.

77

См. письмо Гинзбург Шкловскому в: Устинов Д. Формализм и младоформалисты. С. 314. См. также: Савицкий С. Спор с учителем: начало литературного/исследовательского проекта Л. Гинзбург // Новое литературное обозрение. 2006. № 6 (82). С. 129–154.

78

Запутанные отношения между младоформалистами и их учителями, существовавшие в свете того, что сами формалисты-учителя ориентировались на радикальное новаторство, исследуются Денисом Устиновым в его статье «Формализм и младоформалисты». Дополнительной причиной разрыва, полагала Гинзбург, было ошибочное мнение ее учителей, будто она попала под интеллектуальное влияние Виктора Жирмунского – составителя книги, где была опубликована ее статья о Веневитинове (Гинзбург умоляла Тынянова понять, что она его ученица, а для Жирмунского всего лишь друг). Гинзбург объясняет этот конфликт племяннице в письме, которое процитировано в мемуарах Соколовой. В своем роде это комментарий к найденному Соколовой письму, которое прислала Типоту Лена Гернет, дружившая с ним и его сестрой Лидией:

«В 1930 разбирался конфликт между нами (младшими) и метрами. Причины у него были как исторические (неизбежно наступающий конфликт между учителями и учениками), так и психологические (они сердились на наше сближение с Жирмунскими и Гуковским, мы – на их равнодушие). Словом, налицо было все, чему полагается быть при разрывах любовных и академических.

Я тогда обладала еще способностью к сильным реакциям и реагировала письмами (огромными) – Борису Михайловичу с объяснениями и Шкловскому с объяснениями объяснений. Шкловский, как видишь, даже напугал родственников. От всей истории у меня осталось и хранится письмо Тынянова, весьма сердитое» (Соколова Н. В. Лидия Гинзбург, родня, знакомые. С. 42).

79

В январе 1930 года, откровенно рассказывая Шкловскому обо всем этом, Гинзбург написала: «Для меня война уже кончилась. Ликвидация была для меня глубоко личным внутренним поступком (поэтому и не следовало его опубликовать); она была ликвидацией ученичества, пафоса, годов учения, Института. Никаких внешних результатов она для меня, разумеется, не имеет, никаких внешних обязательств она с меня не сняла. В публичных выступлениях, в печати, в разговорах с посторонними людьми я сейчас также мало считаю себя вправе проявить неуважение, как два месяца тому назад. И это отнюдь не из „благородства“; тем менее из кротости… это потому, что для меня обязательства к традициям переживают обязательства к людям». Письмо Гинзбург к Шкловскому опубликовано Денисом Устиновым в «Новом литературном обозрении» (2001. № 4 (50). С. 315–319, цитата на с. 319). 1929 год в рукописи и публикации указан ошибочно: Гинзбург написала это письмо в январе 1930 года.

80

См.: Гинзбург 2002. С. 114–115.

81

См.: Там же. С. 414.

82

Официальная дата издания – 1932 год, но в записях Гинзбург сообщается, что первые экземпляры поступили в продажу в феврале 1933 года (ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VIII (1933). С. 1, запись датирована 18 февраля 1933 года). Сложности, с которыми столкнулась Гинзбург при работе над этой книгой, я рассматриваю в гл. 2.

83

Она жила по адресу: канал Грибоедова, 24, квартира 5, на верхнем этаже. Переезд подтвержден письмом Гинзбург Типоту, датированным 21 октября 1928 года (РГАЛИ. Ф. 2897. Оп. 1. Д. 88. Типот Виктор Яковлевич). Соколова в мемуарах утверждает, что братья Гуковские, зная, что их принудят вселить дополнительных жильцов в их квартиру, загодя выбрали соседей по квартире сами: Гуковские «[решили] самоуплотниться (не ждать же, когда жилотдел их уплотнит, вселят кого попало)» (Соколова Н. В. Лидия Гинзбург, родня, знакомые. С. 22). Позднее братья Гуковские переехали на Васильевский остров.

84

Там же. См. также письмо Гинзбург Типоту, датированное 23 марта 1931 года (РГАЛИ. Ф. 2897. Оп. 1. Д. 88).

85

В ее автобиографии не указано в точности, в каком году она перестала работать руководителем кружка на «Красном треугольнике». См.: Гинзбург 2011. С. 503–505.

86

Первоначально она планировала написать о «Толстом в 60‐х годах», а затем выбрала другую тему диссертации – о лирической поэзии 30‐х годов XIX века, но так и не воплотила эти планы. В январе 1932 года она написала: «Совсем не так давно, до смешного даже недавно, я впервые выговорила словами, что моя диссертация – книга о поэзии 1830‐х годов – никогда не будет написана» (Гинзбург 2002. С. 99; запись опубликована ею в разделе «1931 год»). Ее планы учебы и исследований, в том числе описание задуманной ею диссертации, опубликованы и прокомментированы Денисом Устиновым (Письма Л. Я. Гинзбург Б. Я. Бухштабу // Новое литературное обозрение. 2001. № 3 (49). С. 380–383).

87

См.: Гинзбург 2002. С. 338–341.

88

Эта строка из стихотворения Пастернака «Столетье с лишним – не вчера…», где обыгрываются «Стансы» Пушкина 1828 года, цитируется в: Гинзбург 2002 (С. 116–117, 285, 289–290, 514).

89

Там же. С. 292–293. О нравственных сложностях Гинзбург написала: «Но парадокс в том, что, когда мы сочувствовали, мы были гораздо нравственнее – и в повседневности, и в политических мечтах, – чем потом, когда мы стали понимать и понимание оказалось смесью равнодушия и страха. Мы были нравственнее живым опытом иерархии высшего и низшего, пожертвования высшему низшим, что и составляет сущность этического акта» (Там же. С. 279).

90

Гинзбург 2002. С. 282.

91

Там же. С. 289.

92

Публикуя этот текст в 1989 году в книге «Человек за письменным столом» (Л.: Сов. писатель, 1989), Гинзбург датировала его 1931 годом. Ранее, в книге «Литература в поисках реальности» (М.: Сов. писатель, 1987), она датировала его 1929 годом. По-видимому, вторая дата – исправленный вариант первой.

93

Гинзбург 2002. С. 336.

94

См.: Serman I. Writer-Researcher // Canadian-American Slavic Studies Journal 19, 2 (1985). Р. 187–192.

95

См.: «Никто не плачет над тем, что его не касается»: Четвертый «Разговор о любви» Лидии Гинзбург / Подгот. текста, публ. и вступ. ст. Э. Ван Баскирк // Новое литературное обозрение. 2007. № 88. С. 154–168. См. также гл. 2 и 3 этой книги.

96

Автограф эссе 1933 года, написан на отдельных листках, вложен в папку вместе с записной книжкой Гинзбург, ЗК VIII-2 (сент. – нояб. 1932). ОР РНБ. Ф. 1377.

97

Гинзбург 2011. С. 294, 303.

98

Оба названия были выбраны Андреем Зориным и мной на основании текстологического исследования.

99

Гинзбург 2002. С. 285.

100

Тот факт, что период с 1944 по 1957 год был, по-видимому, труднейшим в профессиональной деятельности и интеллектуальной жизни Гинзбург, подтверждается интервью – например, моими разговорами с Ниной Павловной Снетковой, которая познакомилась с Гинзбург в 1957 году, сразу после публикации ее книги о Герцене. Снеткова работала в отделе Государственного издательства художественной литературы (ГИХЛ), где вышла книга Гинзбург о Герцене (находилось оно на Невском проспекте в доме 28 – «доме Зингера», он же Дом книги).

101

В 1944–1947 годах Гинзбург была докторантом Института литературы Академии наук СССР. В качестве темы диссертации она указала «Творчество Герцена в 1830–1850‐х годах».

102

Гинзбург 2002. С. 203.

103

Интервью с Ксенией Кумпан, лето 2003 года. В Ленинграде Гинзбург вела один семинар в университете (1948–1950), а также читала лекции во Всероссийской академии художеств (1944–1946).

104

Гинзбург 2002. С. 339. В журнале «Звезда» в 1949 году были опубликованы нападки на Гинзбург; объектом атаки был и Эйхенбаум (см.: Any С. Boris Eikhenbaum: Voices of a Russian Formalist. Р. 195). Михаил Гаспаров записал, как Гинзбург объясняла свое увольнение из Петрозаводского университета: «за то, что она отдавала на откуп буржуазному западу наш реакционный романтизм» (Гаспаров М. Записи и выписки. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 43, цит. по: Лотман Л. Воспоминания. СПб.: Нестор-История, 2007. С. 182).

105

Гинзбург 2002. С. 338–341.

106

Там же. С. 294.

107

См.: Harris. Biographical Introduction. Р. 126. В 1960‐е годы Гинзбург и Шаламов переписывались. Письмо Шаламова имеется в архиве (Оп. 3. Ед. хр. 491. Шаламов Варлам Тих., 21 августа 1966, 1 л). В архиве также есть черновик неоконченного письма Гинзбург Шаламову (ОР РНБ. Ф. 1377. Оп. 3. Ед. хр. 121. Гинзбург Л. Я. Письмо Варламу Тихоновичу Шаламову, 27 июня 1967, 1 л).

108

Гинзбург употребляет это выражение в «И заодно с правопорядком» (Гинзбург 2002. С. 296).

109

Эти черты характера (как и другие, в том числе периодические вспышки южного темперамента, определенные страхи и суеверия, связанные со сталинским террором, вкус к еде, сочетавшийся с неумением готовить, типичная петербургская-ленинградская привычка вставать поздно и т. п.) описаны в нескольких интервью, взятых мной в 2003 и 2004 годах у нижеперечисленных друзей Гинзбург, которые были моложе ее: Александра Кушнера, Елены Невзглядовой, Елеазара Мелетинского, Елены Кумпан, Ксении Кумпан, Альбина Конечного, Галины Муравьевой, Алексея Машевского, Николая Кононова, Константина Азадовского, Елены Шварц, Нины Королевой, Ирэны Подольской, Нины Снетковой, Якова Богрова, Ирины Паперно, Джона Малмстада, Уильяма Миллса Тодда III, Якова Гордина, Елены Рабинович, Мариэтты Турьян, Зои Томашевской, Надежды Золиной (телефонное интервью) и других. Среди наиболее примечательных – воспоминания Ильи Сермана, Виктора Эрлиха и Ирины Паперно (Canadian-American Slavic Studies. 1985. 19, 2 (Summer); а также воспоминания Михаила Гаспарова, Андрея Битова, Александра Чудакова, Бориса Гаспарова, Александра Жолковского, Александра Кушнера и Алексея Машевского (Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall); некоторые из этих воспоминаний ранее публиковались в журнале «Литературное обозрение»); воспоминания Александра Чудакова, Сергея Бочарова и Андрея Левкина (Новое литературное обозрение. 2001. № 3 (49)); а также воспоминания Елены Кумпан и Елены Невзглядовой (Звезда. 2002. № 3). См. также: Кумпан Е. Ближний подступ к легенде. СПб.: Журнал «Звезда», 2005. С. 62–104; Лотман Л. Воспоминания. С. 178–187.

110

В 1955 году Типот написал Гинзбург: «Пришли какой-нибудь образчик твоей фото-деятельности» (РГАЛИ. Ф. 2897. Оп. 1. Д. 88. Типот Виктор Яковлевич. Письма и телеграмма Типота В. Я. Гинзбург Лидии Гинзбург (сестре) 26 ноября 1928 года – август 1960 года, 30 лл.). Несколько десятков фотографий работы Гинзбург хранятся в ее архиве (ОР РНБ. Ф. 1377).

111

Гинзбург 2002. С. 193. Во фразе Гинзбург слышны отзвуки «Опавших листьев» Василия Розанова: так он озаглавил свои обрывочные автобиографические тексты, отчасти схожие по жанру с текстами Гинзбург. Своей метафорой Розанов описывает порой случайные или произвольные отношения между автобиографическими текстами и индивидуальностью. И все же Розанов сравнивает свои обрывочные «опавшие листья» (или листы бумаги) с нечаянными восклицаниями души индивида; эта формулировка идет вразрез с формулировками Гинзбург. См. объяснение Розановым его метафоры в книге «Уединенное» (М.: Политиздат, 1990. С. 22).

112

Гинзбург 2011. С. 453.

113

Гинзбург 2002. С. 303.

114

Она продолжает: «Считалось, что мои читатели меня подождут. Но сейчас, возобновляя работу, вижу, что читатели психологически меня не дождались. Они перестали быть ценностно ориентированной средой, а каждому в отдельности уже неинтересно» (Гинзбург 2002. С. 267).

115

См.: William Mills Todd III. Between Marxism and Semiotics: Lidiia Ginzburg and Soviet Literary Sociology // Canadian-American Slavic Studies. 1985. 19, 2. Р. 159–165; Idem. Discoveries and Advances in Literary Theory, 1960s–1980s // A History of Russian Literary Criticism and Theory / Еds. E. Dobrenko and G. Tihanov. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2011. Р. 230–249. Расширенный вариант этой статьи – «Открытия и прорывы советской теории литературы в послесталинскую эпоху» – опубликован в русском издании этой книги: История русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи / Сост. Е. Добренко и Г. Тиханов. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 571–607.

116

История ее переезда подробно рассказана Еленой Кумпан: Вспоминая Лидию Яковлевну // Звезда. 2002. № 3. С. 143–149, а также в ее книге «Ближний подступ к легенде» (С. 76–88). Новая квартира Гинзбург находилась на проспекте Шверника (ныне Второй Муринский проспект). Полный адрес: проспект Шверника, 27, квартира 20.

117

См.: Лотман Л. Воспоминания. С. 179–180. Елена и Ксения Кумпан водили меня в один из парков, где, по их воспоминаниям, они прогуливались с Гинзбург, – в парк Лесотехнической академии. Неподалеку расположены более обширный Удельный и другие парки.

118

Я видела этот портрет и другие произведения искусства, принадлежавшие Гинзбург: теперь они хранятся у Александра Кушнера. О том, как Ахматова подправила свой нос, см.: Zholkovsky А. The Obverse of Stalinism: Akhmatova’s Self-Serving Charisma of Selflessness // Self and Story in Russian History / Еd. L. Engelstein and S. Sandler. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. Р. 49.

119

Особый упор на историю и «созидание форм» виден в ее важных поздних эссе «Об историзме и структурности. Теоретические заметки» в книге «Литература в поисках реальности» (Л.: Сов. писатель, 1987. С. 75–86).

Набросок речи на банкете Гинзбург написала прописными буквами, но я в своей публикации восстановила стандартный регистр. Имеется также несколько страниц, где она кратко законспектировала то, что говорили о ней другие (Кушнер, Гордин, Чистов, Иванов, Чудаков, Вацуро и Нинов). В архиве хранится счет за обед на шестнадцать персон в гостинице «Европейская». Этот документ можно считать частью советской истории: благодаря ему потомки смогут узнать, что ели за этим ужином (вероятно, меню было вполне типичным для подобных трапез): «Hotel „Европейская“ – Торжественный обед, 19:00, для 16 человек. 7 апрель 1982. Водка, икра, осетрина, язык, ветчина, колбаса, жульен, салат из свеж<их> огур<цов>, салат витаминный, соус – хрен, цыпленок, пломбир „Европа“, Напиток из сиропа, Водка „Пшеничная“, Шампанское, Сухое вино, Минер<альная> вода, Кофе с сахаром, Фрукты, Хлеб». Все эти документы находятся в: ОР РНБ. Ф. 1377.

120

Гинзбург Л. Я. Устная речь и художественная проза // Семиотика устной речи II. Лингвистическая семантика и семиотика. Тарту: Изд-во Тартуского ун-та, 1979. C. 54–88.

121

См.: Кумпан Е. Ближний подступ к легенде. С. 99–102. Можно сослаться также на аудиоинтервью Ксении Кумпан, взятое летом 2003 года. Иная версия событий (истории о том, что Лотман не процитировал работу Гинзбург «О психологической прозе», а также уделял недостаточно внимания ее научной деятельности) содержится в: Лотман Л. Воспоминания. С. 186–187, где также приведено анекдотическое (едва ли соответствующее действительности) свидетельство об их примирении.

122

О старом и новом. Л.: Сов. писатель, 1982. Журнальная публикация называлась «Человек за письменным столом. По старым записным книжкам» (Новый мир. 1982. № 6. С. 235–245).

123

Перечислю эти книги: «Литература в поисках реальности. Статьи, эссе, заметки» (Л.: Сов. писатель, 1987); «Человек за письменным столом: эссе, из воспоминаний, четыре повествования» (Л.: Сов. писатель, 1989); «Претворение опыта» (Рига: Авотс, 1991).

124

В одном интервью у Гинзбург спрашивают, какие чувства она испытала, получив официальную Государственную премию, а она замечает, что хорошо себя чувствует в обществе других лауреатов (Нравственность свободного человека [Интервью Илье Фонякову] // Литературная панорама. 1989. 14 января. № 2 (5224). С. 7).

125

ОР РНБ. Ф. 1377.

126

Гинзбург Л. Презумпция социализма / Публ., коммент. и вводная ст. «Гинзбург и перестройка» Эмили Ван Баскирк и Андрея Зорина // Новое литературное обозрение. 2012. № 116. С. 416–426.

127

РГАЛИ. Ф. 3270. Оп. 1. Ед. хр. 40. Соколова Наталья Викторовна. Письма Гинзбург Лидии Яковлевны Соколовой Н. В., 9 февраля 1933 года – 1 сентября 1989 года, 43 лл.

128

Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство – СПб, 2002. С. 99–100. Оригинал записи, датированной 3 января 1932 года: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VI, примерно с. 41–45.

129

Филипп Лежен дает следующее определение автобиографии: «Ретроспективное повествование в прозе, написанное реальным человеком на тему его собственного существования, где в центре внимания находится его индивидуальная жизнь, в особенности история его личности» (Lejeune Ph. The Autobiographical Pact // Lejeune Ph. On Autobiography / Ed. P. J. Eakin, trans. K. Leary. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1989. P. 4.

130

Гинзбург 2002. С. 60–61, запись от 1928 года.

131

Гинзбург Л. Стадии любви / Публ. и вступ. ст. Д. Устинова // Критическая масса. 2002. № 1. С. 34. Оригинал записи: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VII–IX (1933–1935), ок. января 1934 года.

132

Касательно жизни при блокаде можно привести такие примеры, как многочисленные статьи Полины Барсковой, например: Настоящее настоящее: о восприятии времени в блокадном Ленинградe // Неприкосновенный запас. 2011. № 2 (76); Август, которого не было, и механизм календарной травмы: размышления о блокадных хронологиях // Новое литературное обозрение. 2012. № 4 (116). С. 130–145; Черный свет: проблема темноты в блокадном Ленинградe // Неприкосновенный запас. 2010. № 2 (70). С. 122–138. На английском языке см. также: Barskova Р. Besieged Leningrad: Aesthetic Responses To Urban Disaster. Dekalb, Il.: Northern Illinois University Press, 2017. Текстами Гинзбург как источником информации о блокадной жизни пользуются также Синтия Симмонс и Нина Перлина (Cynthia Simmons and Nina Perlina) в: Writing the Siege of Leningrad. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2002; Лиза Киршенбаум (Lisa Kirschenbaum): The Legacy of the Siege of Ленинград, 1941–1995: Myths, Memories, and Monuments. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. Светлана Бойм (Svetlana Boym) ссылается на Гинзбург как на источник информации о механизмах выживания при сталинском терроре в: Common Places. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994; как на источник информации об истории формализма и о жизни в 1920‐е в: Future of Nostalgia. New York: Basic Books, 2001; и как на источник информации об интонации в: «Banality of Evil», Mimicry, and the Soviet Subject: Varlam Shalamov and Hannah Arendt // Slavic Review. 2008. 67, 2 (Summer). Р. 342–363. Жолковский пользуется записями Гинзбург об Ахматовой в: The Obverse of Stalinism: Akhmatova’s Self-Serving Charisma of Selflessness // Self and Story / Еd. L. Engelstein and S. Sandler. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. Р. 46–48. Это лишь несколько показательных примеров.

133

В книге «О психологической прозе», а также в записных книжках Гинзбург называет великих художников первооткрывателями. О Руссо в этом отношении см., например: О психологической прозе. Ленинград: Худож. лит., 1977. С. 201, 204. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 1977. О Толстом как первооткрывателе: Там же, с. 271. Примерный список таких «первооткрывателей» в записной книжке включает в себя Сервантеса, Шекспира, Толстого, Достоевского, Пруста, Чехова и Кафку, в то время как Набоков из него исключен. Гинзбург 2002. С. 317.

134

Гинзбург Л. Я. Проходящие характеры: Проза военных лет. Записки блокадного человека / Сост. Э. Ван Баскирк и А. Зорин. М.: Новое издательство, 2011. С. 204. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 2011. Из записей, связанных с Записными книжками 1943–1946 годов.

135

Гинзбург 2011. С. 204.

136

Как отмечает Джеролд Сигел, слово «человек» в значении «форма единственного числа, которой соответствует форма множественного числа „люди“» может обозначать «любого индивида среди других индивидов, безотносительно к тому, обладает ли он/она какими-то конкретными качествами». Английское слово person также родственно латинскому слову persona, которое означает маску, а буквально «оживляет маску „с помощью звука“», в расширительном же значении обозначает человека, занимающего какое-то конкретное положение в обществе или обладающего каким-то конкретным социальным статусом. При современном употреблении этого слова личные качества человека или личности иногда становятся достоинством, которое приобретается благодаря признанию в обществе, а иногда свойством, порождаемым индивидуальными талантами или одаренностью (Seigel J. The Idea of the Self: Thought and Experience in Western Europe since the Seventeenth Century. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2005. P. 16. В русском языке слово «человек» ни в чем не родственно латинскому persona.

137

Для слова «личность» характерны особые ассоциации с индивидуализмом, которых нет у английского слова «personality». Об истории личности и личных черт в русской культуре см.: Плотников Н. От «индивидуальности» к «идентичности» (история понятия персональности в русской культуре) // Новое литературное обозрение. 2008. № 3 (91). С. 64–83. См. также: Offord D. Lichnost’: Notions of Individual Identity // Constructing Russian Culture in the Age of Revolution: 1881–1940 / Ed. C. Kelly and D. Shepherd. Oxford: Oxford University Press, 1998. P. 13–25. Я, описывая «personality», подразумеваю скорее тот смысл, который имеют слова «характер» и «человек», чем смысл русского слова «личность». Питер Брукс (Brooks P. Enigmas of Identity. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011. P. 3) писал о замысловатой семантике английского слова «character», назвав его понятием, в котором, когда оно входит в литературу, «сходятся вместе все наши эстетики и этики».

138

Taylor Ch. Sources of the Self: The Making of Modern Identity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989. P. 32. См. мое краткое рассмотрение этой темы во введении. Понятие «автоконцепция» у Гинзбург связано с идентичностью. См.: ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, записная книжка 1936 года с очерком о «К». «Автоконцепцию» я рассматриваю в главе 4.

139

Гинзбург 1977. С. 385. См. также: Гинзбург Л. О литературном герое. Л.: Сов. писатель, 1979. С. 131. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 1979.

140

Taylor Ch. P. 3.

141

О сатире и об анализе // Гинзбург 2002. С. 253–257. В этом эссе Гинзбург приводит примеры тех интеллектуальных компромиссов, на которые вынужденно шли ученые, чтобы добиться публикации своих работ. Ученые включали в свои статьи и книги предписанные высказывания о вкладе Ленина в данную область исследований, иногда подогревая свое чувство внутренней независимости тем, что воздерживались от эпитета «гениальный». От административных органов зависело, сможет ли ученый занять ту или иную должность или заработать себе на пропитание. Соучастия в репрессиях (будь то соучастие в форме голосования, в форме публичных речей или в форме молчания) не избежал никто.

142

Гинзбург 2011. С. 429.

143

Черновик «Дня Оттера»: Гинзбург 2011. С. 294. «Сейчас рассмотрение человека как замкнутой самодовлеющей души имеет бесплодный, эпигонский характер».

144

Оба этих термина она употребляет примерно в одном и том же значении, см.: О сатире и об анализе // Гинзбург 2002. С. 254.

145

Гинзбург, папка «Дом и мир» (ОР РНБ. Ф. 1377). Термин «неиндивидуалистический» она повторяет в опубликованном повествовании «Мысль, описавшая круг» (Гинзбург 2002. С. 574).

146

Lukes S. The Meanings of «Individualism» // Journal of the History of Ideas. 1971. 32, 1 (January – March). P. 54.

147

Weintraub К. Autobiography and Historical Consciousness // Critical Inquiry. 1975. 1, 4 (June). Р. 821–848, 839. См. также: Idem. Value of the Individual: Self and Circumstance in Autobiography. Chicago: University of Chicago Press, 1978. P. 334.

148

Weintraub K. Autobiography and Historical Consciousness. P. 847.

149

Зиммель Г. Индивид и свобода // Зиммель Г. Избранное / Пер. А. М. Руткевича. Т. 2. Созерцание жизни. М.: Юрист, 1996. См. также о Зиммеле в: Lukes. P. 55.

150

Гинзбург 1977. С. 389.

151

Там же. С. 385.

152

Там же. С. 389.

153

ОР РНБ. Ф. 1377. Рукописи «Дома и мира».

154

Как отмечает Стивен Люкес, в французской философии XIX века слово individualisme значило «то, что Дюркгейм определял через парные понятия „аномия“ и „эгоизм“, – общественную, моральную и политическую изолированность индивидов, их оторванность от общественного предназначения и общественного регулирования, разрушение общественной солидарности» (Lukes. Р. 53).

155

Заблуждение воли // Гинзбург 2002. С. 583. В «Мысли, описавшей круг» Гинзбург и один из ее просвещенных собеседников (филолог-классик) противопоставляют «имманентных» людей «трансцендентным» – первые должны переживать ценность «в себе», а вторые нуждаются в том, чтобы крайняя ценность находилась где-то не в них самих, «лежала бы вовне» (Там же. С. 572–574). Гинзбург и собеседник ведут философскую дискуссию (например, ссылаются на Шопенгауэра), но неясно, отсылают ли они к понятию «трансцендентальный субъект», которое Кант определял как нечто, предшествующее опыту или лежащее за пределами опыта. Русское слово «трансцендентный» употребляется в переводах сочинений Канта, а также имеет смежное общефилософское и общерелигиозное значение – «то, что выходит за рамки нашего эмпирического ощущения мира» (Там же. С. 572–574).

156

Черновик «Теоретического раздела» «Дня Оттера» // Гинзбург 2011. С. 294.

157

Заблуждение воли // Гинзбург 2002. С. 583. См.: Bergson H. Essai sur les donnees immediates de la conscience. Paris, 1888, и разъяснения в: Seigel. The Idea of the Self. P. 517–522.

158

Заблуждение воли // Гинзбург 2002. С. 583. Схожее описание этого типа людей есть в «Мысли, описавшей круг», где Гинзбург вновь указывает на связь проблем идентичности и ответственности с чувством времени. Она пишет: «Ей [импрессионистической душе] дано непосредственно лишь хаотическое, неизвестно кому принадлежащее чувство жизни; некая до безумия непонятная сущность, которую человек этот носит в себе, относительно которой вся его сознательная душевная жизнь – только недостоверное явление» (Там же. С. 574).

159

Мысль, описавшая круг // Там же. С. 572. Гинзбург указывает, что люди «трансцендентного» типа из ее окружения жадно стремятся к вере, будь то вера в Бога или в какую-то другую ценность, лежащую вне человека (ОР РНБ. Ф. 1377. Черновики «Мысли, описавшей круг» в записных книжках).

160

Гинзбург 1977. С. 249.

161

Анализируя идентичность и нарратив, Поль Рикер уделяет большое внимание тесным взаимоотношениям между сюжетом и характером персонажа и демонстрирует, как попытки избавиться от постоянства характеров персонажей заодно разрушают сюжеты, в особенности развязки. Наиболее экспериментальная трактовка характеров практикуется в романах, которые близки к эссе, – например, в «Человеке без свойств» Роберта Музиля и экспериментальных автобиографических вещах Мишеля Лейриса. См.: Ricoeur Р. Oneself as Another. Chicago: University of Chicago Press, 1992. Р. 148–149. (Русское издание: Рикер П. Я-сам как другой / Пер. с фр. М.: Изд-во гуманитарной лит., 2008. – Примеч. пер.) См. также: Ricoeur Р. Narrative Identity // On Paul Ricoeur: Narrative and Interpretation / Еd. D. Wood. London: Routledge, 1991. Р. 196.

162

Мандельштам О. Конец романа // Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1990. С. 201–205.

163

Изначальные определения, которые дал этим терминам Рикер, см. в: Oneself as Another. Р. 2–3. Лаконичное изложение его тезиса см.: Ricoeur Р. Narrative Identity // On Paul Ricoeur: Narrative and Interpretation. Р. 188–199.

164

См. Чарльза Тейлора о Локке: Sources of the Self. Р. 49 and 159–176.

165

О перформативной идентичности см., например: Butler J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. New York: Routledge, 1999.

166

Гинзбург 1979. С. 81.

167

Некоторые части этой главы ранее были опубликованы в составе статьи «„Самоотстранение“ как этический и эстетический принцип в прозе Л. Я. Гинзбург» (Новое литературное обозрение. 2006. № 5 (81). С. 261–281).

168

Гинзбург 2011. С. 429.

169

Это название я выбрала, руководствуясь составленным начерно списком эссе (возможно, планом какой-то публикации), где Гинзбург называет это эссе по его первым словам – «Торжество заката». В этих словах звучит слабое эхо популярного труда Освальда Шпенглера Der Untergang des Abendlandes (1918, 1922), который в русском переводе был озаглавлен «Закат Европы». В архиве это название появляется в нескольких списках. В одном месте приведен более полный вариант: «Торжество заката. Как если бы все прекрасное…»

170

Как отметила Кэрил Эмерсон, это выражение – цитата из знаменитого лирического стихотворения Михаила Лермонтова «И скучно и грустно» (1840): Emerson К. Lydia Ginzburg on Tolstoy and Lermontov (with Dostoevsky as the Distant Ground) // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Ed. E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. Р. 45.

171

Гинзбург 2002. С. 198.

172

Там же. С. 199–200. Лапидарный вариант тех же рассуждений содержится в одной из глав книги Гинзбург «О психологической прозе» (Гинзбург 1977. С. 389–390).

173

Гинзбург 2002. С. 214. В коротком стихотворении Мандельштама описывается сцена немудрящей трапезы на освещенной примусом кухне: люди едят хлеб, прежде чем отправиться на вокзал, чтобы сбежать от обыска («Мы с тобой на кухне посидим, / Сладко пахнет белый керосин. // Острый нож да хлеба каравай… / Хочешь, примус туго накачай, // А не то веревок собери / Завязать корзину до зари, // Чтобы нам уехать на вокзал, / Где бы нас никто не отыскал». – Мандельштам О. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1974. С. 151). Стихотворение было впервые опубликовано в 1964 году. Предположительно Гинзбург знала его еще до публикации, поскольку была знакома с супругами Мандельштам – Осипом и Надеждой – и дружила с людьми из их окружения – например, Николаем Харджиевым.

174

Советские ученые в конце концов выделили течение «революционного романтизма» или «демократического сентиментализма» (представителями которого были, в том числе, Радищев и Рылеев), противопоставив его более консервативному романтизму (Карамзину и другим). См. исследование этой темы у Лорена Лейтона: Leighton L. The Great Soviet Debate over Romanticism: 1957–1964 // Studies in Romanticism. 1983. 22, 1 (Spring). Р. 41–64.

175

Гинзбург 2002. С. 343.

176

Там же. С. 198.

177

Там же. С. 200.

178

Ценную трактовку афоризма Адорно с попыткой вернуть его в изначальный контекст см.: Rothberg М. After Adorno: Culture in the Wake of Catastrophe // New German Critique. 1997. 72 (Fall). Р. 45–81.

179

Sartre J.-P. Situation of the Writer in 1947 // What Is Literature? / Trans. B. Frechtman, intr. D. Caute. London; New York: Routledge, 2001. Р. 164. В то время как в эссе Гинзбург путь, который проходят ценности, описывается на материале немецкой философии и русской литературы, эссе Сартра строится на анализе французской словесности со времен Первой мировой войны. Сартр и Гинзбург находились в принципиально разном положении: та огромная свобода, с которой Сартр выбирал условия своей ангажированности, для Гинзбург была бы невозможна; но взгляды Сартра похожи на взгляды Гинзбург – он считал, что писатели должны быть очевидцами событий, мыслить метафизически, а своим могуществом пользоваться, осмотрительно выбирая слова. Негативные оценки, которые Сартр давал как прозе сюрреалистов, так и официальной советской литературе, тоже, наверное, были бы созвучны взглядам Гинзбург. Мне неизвестно, читала ли Гинзбург это эссе Сартра (а если читала, то когда именно). В 1970‐е годы она пишет о «Тошноте» и «Словах», а также о его эссе 1946 года «Экзистенциализм – это гуманизм». См., например: Гинзбург 1979. С. 136–137.

180

Гроссман В. С. Жизнь и судьба. М.: Книжная палата, 1989. С. 404.

181

Шаламов В. О прозе (1965) // Шаламов В. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 5. М.: Терра – Книжный клуб, 2005. С. 153.

182

Гинзбург 2002. С. 197–198.

183

В «Мысли, описавшей круг» повествователь Гинзбург, говорящий от первого лица, замечает, что страх смерти как идеологию (а не просто как инстинкт самосохранения) «во второй половине девятнадцатого века выдумали от эгоцентризма» (Там же. С. 546). Затем, во времена Гинзбург, этот страх ослаб. См.: Там же. С. 82, где она приписывает эту мысль Тынянову.

184

Этот силлогизм рассматривает и Соловьев в «Смысле любви». Информацию о связях между Аристотелем, Толстым, Кизеветтером и Соловьевым можно найти в кратком примечании в книге: Solovyov V. The Meaning of Love / Еd. with revised trans. by Th. R. Beyer, Jr., intr. O. Barfield. West Stockbridge, MA: Lindisfarne Press, 1985. Р. 69.

185

Замятин Е. И. Пещера // Замятин Е. И. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 3. М.: Русская книга, 2004.

186

Шаламов В. Сухим пайком // Шаламов В. Колымские рассказы. М.: Эксмо, 2007.

187

Гинзбург 2002. С. 208.

188

Гинзбург писала: «И еще современное искусство, по-видимому, должно говорить также о счастье и красоте. Потому что счастье и красота – реальный наш опыт, и только этот опыт дает страданию цену и отрицанию диалектический смысл. Красота, радость жизни, творческая сила – это то разрушаемое, против чего работают небытие и оскудение, унижение и боль. Само себя гложущее несчастье никогда не загорится трагическим огнем» (Там же. С. 198).

189

Гинзбург 2002. С. 274.

190

Там же. С. 199.

191

Шаламов В. О прозе. С. 153.

192

Гинзбург 2002. С. 345.

193

Там же. С. 196. Эллипсис в оригинале. В центре пассажа о конструктивном потенциале индивида находится одно из основополагающих высказываний Маркса, часто повторяемое марксистами-ленинистами: «Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание» (Маркс К. Предисловие // Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений. Т. 13. К критике политической экономии. М.: Политиздат, 1959).

194

Гинзбург 2002. С. 196.

195

Там же. С. 319. Здесь Гинзбург цитирует себя – свое эссе «Авангард» (Там же. С. 337).

196

Там же. С. 319.

197

Гинзбург 1979. С. 135.

198

Гинзбург 1979. С. 129–149.

199

В одном из эссе конца 1980‐х она так формулирует эту мысль: «Проза XX века [новый роман, Беккет…] попыталась отделаться не только от характера, но и от персонажа. Попытка тщетная, потому что неотменяемым оказался субъект сюжетного процесса, – даже если он представал аморфной магмой сознания» (Гинзбург 2002. С. 345).

200

Гинзбург 1977. С. 106, 412–413. Виссарион Белинский (1811–1848) – один из первых русских литературных критиков и историков литературы, прославившийся статьями о Гоголе, Достоевском и других писателях; часто считается (так полагала и Гинзбург) основоположником русского реализма. Глава о Белинском в книге Гинзбург «О психологической прозе» посвящена его письмам, где, обретая свободу от цензуры и запросов читателей, он мог выразить «психологические коллизии, необычайные по своей напряженности и осознанности», «огромную работу души» (Там же. С. 76). Случай Белинского подкрепляет тезис Гинзбург: «Психологические открытия, которые на данном этапе в законченной форме еще невозможны в устоявшихся, канонических жанрах, которые в них только пробиваются к свету, возможны уже в пограничных видах литературы – в письмах, дневниках, мемуарах, автобиографиях» (Там же).

201

Там же. С. 81–82.

202

Там же. С. 129–130.

203

Вводя термин «модернизм», Гинзбург указывает на его недостатки (первый – двусмысленность, второй – разнородность направлений, покрываемых термином «модернистский»), но не находит более приемлемой альтернативы (Там же. С. 79).

204

Там же. С. 83, 127–128.

205

Там же. С. 83. Гинзбург отмечает заслуги Бахтина и Энгельгардта в связи с тем, что они исследовали «романы идей» Достоевского. На с. 135 она также рассматривает Достоевского в контексте социальной психологии.

206

Там же. С. 135.

207

Торжество заката // Гинзбург 2002. С. 198–199.

208

Гинзбург 2011. С. 177.

209

Там же. С. 178.

210

Гинзбург 2002. С. 375. Здесь Гинзбург различает нравственные принципы и нравственные предрассудки, замечая, что люди, наделенные нравственными принципами, могут объяснить эти принципы, пусть даже субъективно.

211

О сатире и об анализе // Там же. С. 254.

212

Поколение на повороте [датировано 1979 годом] // Там же. С. 282.

213

Гинзбург 1977. С. 412.

214

Лк., 17: 1. Гинзбург даже в 16 лет сознавала значимость этого пассажа. Вот дневниковая запись от 18 февраля 1919 года: «В Евангелии сказану [sic] не помню точно, но смысл таков: зло должно войти в мир, но горе тому через кого оно войдет – Мне бы хотелось никогда ни на одно мгновенье своей жизни не забывать этих слов. Быть может они несправедливы, но в них вложен весь смысл личного самосовершенствования» (ОР РНБ. Ф. 1377. Дневник 1918–1919 гг.).

215

О сатире и об анализе // Гинзбург 2002. С. 256.

216

Там же. С. 259.

217

Гроссман В. Жизнь и судьба. С. 404–406.

218

Гинзбург 2002. С. 255.

219

Там же. С. 253.

220

Например, определение «Писательское credo», которое Гинзбург дала своему эссе «О сатире и об анализе», написано на клочке бумаги, лежащем в папке вместе с черновиками «Мысли, описавшей круг»: по-видимому, это планы публикации, составленные, вероятнее всего, в 1960‐е годы (ОР РНБ. Ф. 1377).

221

В английском переводе эта часть книги «О психологической прозе» озаглавлена «Ethical Valuation» (в русском оригинале это безымянная третья часть последней главы книги «Проблемы психологического романа»). Возможно, Гинзбург совершила эту перестановку, так как в 1970‐е годы еще не была уверена, что тексты, написанные ею в стол, обретут читательскую аудиторию уже при ее жизни.

222

Гинзбург 2002. С. 253.

223

Свою теорию любви Соловьев выдвинул в работе «Смысл любви» (1894), а не, как пишет Гинзбург, в «Оправдании любви»; «Оправдание любви» – смешение названий двух книг Соловьева: «Смысл любви» и «Оправдание добра». Эта ошибка присутствует во всех опубликованных версиях этого текста, начиная с его первой неполной публикации в: Гинзбург Л. «Долгий день». Отрывок // Аврора. 1989. № 4. С. 105. Ошибка повторяется в: Гинзбург Л. Человек за письменным столом. С. 464; Гинзбург 2002. С. 569.

224

Гинзбург 2002. С. 569.

225

Там же. Говоря словами Соловьева: «В чувстве любви… мы утверждаем безусловное значение другой индивидуальности, а через это и безусловное значение своей собственной». Хотя мы обычно идеализируем возлюбленного или возлюбленную, любимый человек в то же время должен быть «таким же реальным и конкретным, вполне объективированным субъектом, как и мы сами» (Соловьев В. С. Смысл любви // Русский эрос или философия любви в России / Сост. В. П. Шестаков и А. Н. Богословский. М.: Прогресс, 1991. С. 47, 35.

226

Соловьев В. С. Смысл любви. С. 34.

227

См.: Там же. С. 41.

228

Гинзбург 2002. С. 569. Для Соловьева любовь, соединяющая две взаимодополняющие половинки – мужскую и женскую, потенциально способна породить идеальный и духовный союз со Вселенной (всеединство), вместо того чтобы побудить к половому размножению или созданию семьи.

229

Guyau J.-M. A Sketch of Morality Independent of Obligation or Sanction / Trans. from French Gertrude Kapteyn. 2nd ed. London: Watts & Co., 1898. С. 83.

230

На рубеже XIX–XX веков труды Гюйо выходили по-русски десятками изданий, в том числе было опубликовано его собрание сочинений. В 1923 году в Москве вышла отдельным изданием работа «Нравственность без обязательства и без санкции». В книге «О психологической прозе» Гинзбург особо упоминает тезис Гюйо, что нравственность возникает естественным образом из потребности человека в самовыражении и самореализации, а не под давлением общества. Гинзбург излагает идеи Гюйо в терминах, очень похожих на ее собственное писательское кредо: «Жизненная сила реализуется тогда только, когда человек „выходит из себя“ – любовью, творчеством, героизмом. В любви вне человека находящееся становится им самим, в акте творчества он сам становится вне себя находящимся» (Гинзбург 1977. С. 399).

231

Guyau J.-M. Р. 208.

232

Гинзбург 2002. С. 254.

233

Guyau J.-M. Р. 210.

234

Ibid. Р. 84–85.

235

Гинзбург 2002. С. 251–252. Cp. определение этического акта как «отказа от низшего ради высшего» в «О психологической прозе» (Гинзбург 1977. С. 419).

236

Guyau J.-M. Р. 94–95.

237

Гюйо полагает, что отсутствие у художника биологических потомков восполняется существованием книг и идей, циркулирующих в культурном сознании (Ibid. Р. 83).

238

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург Л. ЗК VII (1932), оборотная сторона с. 30. Хотя эта запись не датирована, она находится среди заметок за февраль 1932 года.

239

Гинзбург 2002. С. 259.

240

Гинзбург 1977. С. 425. Эндрю Кан исследует образ Мандельштама, созданный Гинзбург, в статье: Lydia Ginzburg’s «Lives of Poets»: Mandelstam in Profile // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. Р. 163–191.

241

Гинзбург написала несколько черновых вариантов этого важного повествования. Я датирую рукописи по нескольким признакам: почерк и материалы письма, упоминаемые темы (например, смерть Марка Моисеевича Гинзбурга в 1934 году, смерть Кузмина в 1936 году в «Мысли…»), тот факт, что сама Гинзбург датировала «Мысль…» концом 1930‐х годов (в целях публикации), а также взаимосвязи этих повествований с текстами, которые в записных книжках датированы, – например, со «Стадиями любви» 1934 года. См. также то, что я пишу в главе 2 о «романе».

242

Гинзбург пишет: «Все те люди, которыми был человек, все эти мертвецы, входят в опустошенное сознание и гнетут» (ОР РНБ. Ф. 1377. Папка с черновиками «Мысли, описавшей круг». Первая из двух записных книжек. Страницы не пронумерованы. Под пунктами 5–7, соответствующими плану Гинзбург).

243

Гинзбург 2002. С. 224, запись начала 1960‐х годов. Та же мысль, выраженная похожими словами, появляется в черновиках «Мысли, описавшей круг» и «Заблуждения воли».

244

О формалистах – учителях Гинзбург пишут, что эти ученые обычно игнорировали вопрос читательской рецепции. См. рассмотрение этой темы в: Any C. Boris Eikhenbaum: Voices of a Russian Formalist. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994. Р. 69–70.

245

ОР РНБ. Ф. 1377. Черновики «Мысли, описавшей круг». Схожие пассажи есть в: Гинзбург 2002. С. 141 («Заметки о прозе») и в окончательной версии «Мысли, описавшей круг» (С. 569–570).

246

См.: Гинзбург 2002. С. 400, пассаж, процитированный и рассмотренный мной во введении к этой книге.

247

Об идеале осознанной жизни см., например: Мысль, описавшая круг // Гинзбург 2002. С. 581. В подростковые годы она пишет в дневнике: «Смысл жизни в счастье, счастье в том чтобы все осознавалось как осмысленное…» (ОР РНБ. Ф. 1377. Дневник 1920 года. С. 14–15).

248

Гинзбург 2002. С. 74. Оригинал записи – ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК V (1929–1931). С. 26. Конец августа или начало сентября 1929. Это высказывание – хотя, по-видимому, оно почему-то отменяет реальность музыки и невербализированных эмоций – указывает в сторону семиотики и постструктурализма.

249

Гинзбург 2002. С. 147. Ок. 1934.

250

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург ЗК 1933–1935. С. 67. Этот пассаж она завершает словами, что вещи и эмоции замещаются у нее пустыми оболочками, если она об этих вещах и эмоциях не пишет. Он содержится в куске, опубликованная версия которого соответствует Гинзбург 2002. С. 147.

251

Гинзбург 2002. С. 126. Другой взгляд на писательство как на неотъемлемую часть жизни Гинзбург см.: Sandomirskaia I. The Leviathan, or Language in Besiegement: Lydia Ginzburg’s Prolegomena to Critical Discourse Analysis // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. Р. 193–234, в особенности р. 203–208.

252

Гинзбург Л. Возвращение домой // Гинзбург 2002. С. 528.

253

См., например: Гинзбург 2011. С. 431–432, особенно варианты в записях в записных книжках.

254

Черновик «Теоретического раздела» // Гинзбург 2011. С. 295.

255

ОР РНБ. Ф. 1377. Черновик «Мысли, описавшей круг».

256

Гинзбург упоминает имя Жюля Ромена в черновиках «Мысли, описавшей круг» (ОР РНБ. Ф. 1377).

257

ОР РНБ. Ф. 1377. Черновик «Мысли, описавшей круг» в записной книжке.

258

Гинзбург 2002. С. 730.

259

Там же. С. 132. Ср.: Там же. С. 730. Эта мысль также ярко выражена в записной книжке 1943 года (с записями за 1943–1946 гг.): «Творчество есть свободное, целенаправленное, индивидуальное воздействие человека на мир, „я“ на „не-я“; причем в итоге этого индивидуального воздействия в мире происходят целесообразные изменения, имеющие общие значения и принадлежащие общим связям». См.: Гинзбург 2011. С. 176.

260

Авторитетные высказывания, подхватывающие эту нить мысли, см.: Barthes R. The Death of the Author // Authorship: From Plato to the Postmodern / Ed. Sean Burke. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1995. Р. 125–130; Foucault М. What Is an Author? // Ibid. P. 233–246. (Рус. изд.: Барт Р. Смерть автора // Барт Р. Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, 1994; Фуко М. Что такое автор? // Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности: Работы разных лет. М.: Касталь, 1996.) Полемику Гинзбург с этой точкой зрения впервые рассмотрел Уильям Тодд: Between Marxism and Semiotics: Lidiia Ginzburg and Soviet Literary Sociology // Canadian-American Slavic Studies. 1985. 19, 2. Р. 178–186.

261

Гинзбург 2002. С. 568–569.

262

Рассмотрение этой концепции продуцирования смыслов в имманентных стихах как «поэзии смыслов» в поэзии Веневитинова см.: Гинзбург Л. Опыт философской лирики // Гинзбург Л. Работы довоенного времени: Статьи. Рецензии. Монография / Сост. С. Савицкий. СПб.: Петрополис, 2007. С. 157. Первая публикация – в сборнике «Поэтика 5» (Л., 1929. С. 72–104).

263

Гинзбург 2002. С. 578.

264

Гинзбург 1977. С. 27.

265

Гинзбург 2002. С. 133.

266

Там же. С. 261. Широко известно, что Владислав Ходасевич в эссе «Конец Ренаты» подверг практику «жизнетворчества» этическому анализу с позиций, которые учитывали опыт, приобретенный после Первой мировой войны и революции. Это эссе с авторской датировкой «Версаль, 1928» было опубликовано в Париже в 1939 году в сборнике мемуарных эссе «Некрополь». О понятии и практике жизнетворчества у символистов, а также о его критике, в том числе Ходасевичем, см.: Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism / I. Paperno and J. Grossman, eds. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994.

267

Винокур Г. О. Биография и культура. Русское сценическое произношение. М.: Русские словари, 1997. С. 40. Ученым лишь предстоит исследовать эту часть научных трудов Винокура и их источников в области философии. Ирина Паперно (в устном разговоре) уверяет, что Гинзбург часто говорила о «Биографии и культуре», сетовала на то, что эта работа малоизвестна, и давала другим почитать экземпляр издания 1927 года, которое в то время было редкостью. Гинзбург цитирует эту книгу в «О психологической прозе» (см.: Гинзбург 1977. С. 22, сноска 2).

268

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, черновик «Мысли, описавшей круг» в записной книжке.

269

Я цитирую крайне лаконичное повторное изложение Дильтеем основных пунктов его теории в главе VIII «Описательной и аналитической психологии» (1894): см., например: Dilthey W. Descriptive Psychology and Historical Understanding / Trans. R. Zaner and K. Heiges. The Hague: Martinus Nijhoff, 1977. Р. 99. Рус. изд.: Дильтей В. Описательная психология. М.: Рипол-Классик, 2018.

270

ОР РНБ. Ф. 1377. Черновик «Мысли, описавшей круг» в записной книжке.

271

«Заблуждение воли» впервые было опубликовано в сокращенной версии: Новый мир. 1988. № 11. С. 137–154. В полной версии оно появилось в «Человеке за письменным столом» (Л.: Сов. писатель, 1989. С. 481–516), а также вновь было опубликовано в Гинзбург 2002. Все переводы из этого повествования сделаны мной. Повествование публиковалось в переводе на английский, сделанном Людмилой Гроувз и Мэри Плум (Ludmilla Groves and Mary Plume), под названием «Conscience Deluded»: Present Imperfect: Stories by Russian Women / Еd. A. Kagal and N. Perova. Boulder, CO: Westview Press, 1996. P. 41–67.

272

Следует отметить, что этот аспект до какой-то степени опровергает обобщенную мысль Гинзбург о бессилии человека ХХ века (или, возможно, подтверждает, что этот человек потенциально способен только разрушать).

273

Ранее Гинзбург критиковала Толстого за «обман зрения» в «Смерти Ивана Ильича» – за тот факт, что смерть касается только Ивана Ильича, а не его родственников: дочь, жена, доктора, слуги – все они изображены так, словно никогда не испытают мучений, связанных с приближением смерти. Именно поэтому, уверяет она, читатель находит этих персонажей столь неприятными (Гинзбург 2002. С. 275).

274

Там же. С. 608. Скрупулезное описание смерти другого человека напоминает то, как Герцен исследовал смерть своей жены; Гинзбург считала, что в его случае им руководило чувство вины (Гинзбург 1977. С. 267–268).

275

В набросках Гинзбург упоминает о плане описать «С<мерть> как прожектор». В одном из ее черновиков есть следующие слова: «См<ерть> столь сильно действующее впечатление, что она проливает внезапный свет на факты жизни. Как прожектор, внезапно направляемый на тот или иной участок» (ОР РНБ. Ф. 1377. Черновики «Заблуждения воли»).

276

По-видимому, эта разодранная завеса возникает также как метафора прозрения в сфере сексуальности и, возможно, восходит к финальной сцене «Балаганчика» Блока. См. гл. 3.

277

Заблуждение воли // Гинзбург 2002. С. 599.

278

Мысль, описавшая круг // Там же. С. 581.

279

Немецкий философ Макс Шелер, особенно популярный в 20‐е годы ХХ века, называл раскаяние «самой революционной силой в нравственном мире», поскольку оно давало человеку шанс заново родиться «целиком» после искупления его вины (Scheler М. Repentance and Rebirth // On the Eternal in Man / Trans. B. Noble. London: SCM Press Ltd, 1960. Р. 35–65). Процитированные словосочетания см. на с. 56 и 53. Гинзбург, атеистка, не приписывает раскаянию никакой силы, которая давала бы человеку свободу или обеспечивала бы раскрепощение; понятием раскаяния она оперирует с целью доказать, что существование непрерывно.

280

Гинзбург 2002. С. 584.

281

Там же.

282

Схожую мысль высказывает Гюйо: «Давайте, например, вообразим художника, который чувствует, что в нем пробуждается гениальность, но обречен всю жизнь заниматься физическим трудом. Это ощущение пропавшей зазря жизни, невыполненной задачи, неосуществленного идеала будет отягощать и раздражать его душевную чувствительность более или менее так, как ее отягощало бы и раздражало бы сознание нравственного краха» (Guyau. Р. 189).

283

Гинзбург пишет: «Шопенгауэру принадлежит мысль, что раскаяние – казнь воли, которая сделала не то, что она хотела. Глубинная воля, постигающая свое единство с другими, сама себя не узнала. Ее запутали поверхностные хотения злобы, корысти, тщеславия, малодушия, лени» (Гинзбург 2002. С. 584). Она рассматривает то, какую важную роль сыграл труд Шопенгауэра «Wille» («Мир как воля и представление». – Примеч. пер.) для Толстого, когда тот оспаривал детерминизм, полагая, что люди, несмотря на всю свою обусловленность, все равно несут моральную ответственность за свои поступки (Гинзбург 1977. С. 413–414).

284

Гинзбург 2002. С. 593.

285

Там же. С. 590.

286

Там же. С. 592.

287

В период блокады (примерно в Новый год 1944 года) Гинзбург пишет эссе об Оттере как неудачнике, озаглавленное ею «Итоги неудач» (Гинзбург 2011. С. 164–174). Оно также публиковалось под названием «Неудачник» в «Претворении опыта» (переиздано в: Гинзбург 2002. С. 151–160).

288

Гинзбург 2002. С. 596.

289

Марк Моисеевич Гинзбург умер в 1934 году (весной), а Раиса Давидовна Гольденберг-Гинзбург скончалась в ноябре 1942 года. Эти биографические сведения я рассматриваю в гл. 5.

290

Этот рассказ я обнаружила в архиве в 2006 году. Описание рукописи см.: Гинзбург 2011. С. 557–558. «Рассказ о жалости и о жестокости» я подробно рассматриваю в гл. 5, а потому здесь ограничусь лишь несколькими замечаниями. В тот период Оттер был объединяющим героем разных текстов Гинзбург: он появлялся в рукописных версиях «Записок блокадного человека» (или в их версии 1940‐х годов «День Оттера»), в очерках для «Дома и мира», а также в некоторых эссе, которые содержатся в записных книжках. Об автобиографических чертах Оттера см. гл. 5; о принадлежности этого персонажа к мужскому полу см. гл. 3.

291

Гинзбург 2011. С. 17.

292

Там же. С. 23.

293

Из другого блокадного текста о том же герое «Дня Оттера» (Там же. С. 223).

294

Там же. С. 23.

295

Гинзбург 2011. С. 36.

296

У тетки очень слабо развито то, что Ульрик Найссер называл «расширенное „я“» (а расширенное «я», опирающееся на «автобиографическую память», обладает способностью к социальной адаптации, поскольку благодаря ему становятся возможны прочные межличностные отношения): Neisser U. Five Kinds of Self-knowledge // Philosophical Psychology. 1988. 1, 1. P. 46–48.

297

Гинзбург 2011. С. 46.

298

Там же. С. 40.

299

Там же. С. 30.

300

Там же.

301

Там же.

302

Гинзбург 2002, 81. Оригинал в: ОР РНБ. Ф. 1377. Лидия Гинзбург, ЗК V (1929–1931). С. 89–90, запись не датирована, но соседняя запись на с. 95 тетради датирована 15 июля 1930 года.

303

Гинзбург 2002. С. 570.

304

В рукописном черновике «Заблуждения воли» Гинзбург обозначила четкие границы между частями, которые носят следующие заглавия: «Вводная повесть», «Вводная повесть прерывается» и «Вводная повесть [Продолжение]». Эти заглавия уже сами по себе маркируют преднамеренную отрывочность текста. В опубликованной версии Гинзбург обходится без этих маркеров, но стиль остается таким же отрывочным – собственно, переходы лишь становятся более плавными и менее очевидными.

305

ОР РНБ. Ф. 1377. Черновик в папке с этикеткой «Возвращение домой».

306

В блокадной записной книжке Гинзбург пишет: «В первой инстанции я скептик. В третьей инстанции я человек, пораженный ужасной болезнью импрессионистического века – болезнью солипсизма. За нашим историческим сознанием, за нашим гражданским сознанием, за всем, что мы готовы утверждать и любить как социальные люди, – все равно, в самой глубокой и тайной глубине все равно стоит непонимание и страх изолированной души, брошенной в непостижимый и враждебный хаос. Все равно нет моста и не будет, чтобы перебросить его между третьей инстанцией и нашим историческим поведением, нашим социальным действием. Все равно это придется нести до конца как сущность души и как ее болезнь. Это проклятое наследство, еще тютчевское наследство» (Записная книжка 1943 года, опубликовано в: Гинзбург 2011. С. 150).

307

Гинзбург 2002. С. 584–585.

308

Там же. С. 609.

309

Гинзбург 2002. С. 587.

310

Там же. С. 610.

311

«И в поисках самооправдания, в стремлении облегчить свою вину, хоть частично свалив ее на покойницу, – он снова анализирует этот характер» (Гинзбург 2011. С. 43). Характер «тетки» анализируется в нескольких текстах Гинзбург, наиболее развернуто – в черновиках «Дома и мира».

312

Scheler M. Р. 40.

313

Гинзбург 2002. С. 586.

314

Там же. С. 587.

315

Там же.

316

Там же. С. 588.

317

Там же. С. 587.

318

Гинзбург 2002. С. 251–259. Ричард Густафсон включает в свою статью интересное рассмотрение этого эссе в контексте отношения Гинзбург к Толстому и потребности Гинзбург в одновременно социологическом и нравственном анализе: Gustafson R. Lidiia Ginzburg and Tolstoi // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). Р. 204–215; см. в особенности 207.

319

Гинзбург 1977. С. 405.

320

Гинзбург 2002. С. 251.

321

В главе 5 я анализирую «Записки блокадного человека», особенно в связи с «Рассказом о жалости и о жестокости» и вопросами жанра. Здесь я ограничиваюсь анализом нескольких техник отстранения автора от персонажа в этом повествовании.

322

См.: Шкловский В. Искусство как прием // Шкловский В. Гамбургский счет. Статьи. Воспоминания. Эссе. М.: Сов. писатель, 1990. С. 58–72. Статья впервые опубликована в 1917 году. Ключевой пассаж об «остранении» – на с. 63.

323

В своей статье Кобрин сравнивает трактовки войны у Гинзбург в «Записках блокадного человека» и у Толстого в «Войне и мире», противопоставляя «тотальную» войну ХХ века кутузовской «народной войне» XIX века (Kobrin 2012. Р. 240–245; на рус. яз. см.: Кобрин К. Лидия Гинзбург: прорыв блокадного круга // Новый мир. 2013. № 5). Ричард Густафсон рассматривает влияние Толстого на Гинзбург в целом и на «Записки блокадного человека» в особенности (Lidiia Ginzburg and Tolstoi. Р. 204–215). Он отмечает: «Переживание блокады Лидией Гинзбург тесно ассоциируется с ее обращением к Толстому в профессиональной деятельности» (Р. 215).

324

Неологизм Шкловского «остранение», хотя и пишется с одним «н», – слово, однокоренное прилагательному «странный». Однако Светлана Бойм рассматривает альтернативные этимологии, в том числе производные от слова «страна» (в таком случае получается, что «остранение» – что-то вроде depaysement). (Dépaysement (фр.) – 1) уст. отправка на чужбину; перемещение (животных); 2) чувство потерянности в новой, непривычной обстановке; 3) перемена обстановки; новизна, необычность. – Примеч. пер.) Шкловский сам говорит, что его «остранение» путали со словом «отстранение»: «Существовал старый термин – остранение: его часто печатают через одно „н“, хотя слово это происходит от слова „странный“, но термин вошел в жизнь с 1916 года в таком написании. Но, кроме того, его нередко путают по слуху, говорят „отстранение“, значит – отодвигание мира» (Шкловский В. Язык и поэзия // Шкловский В. Избранное: В 2 т. М.: Худож. лит., 1983. Т. 2. С. 188).

325

Ученые пытались расширить значение термина Шкловского «остранение»: например, рассматривалась возможность понимания этого приема как этического принципа в связи с «вненаходимостью» – термином, который ввел Бахтин (бахтинский термин рассматривается в этой главе ниже). См., например: Boym S. Poetics and Politics of Estrangement: Viktor Shklovsky and Hannah Arendt // Poetics Today. 22005. 6, 4 (Winter). Р. 581–611; Emerson С. Shklovsky’s ostranenie, Bakhtin’s vnenakhodimost’ (How Distance Serves an Aesthetics of Arousal Differently from an Aesthetics Based on Pain) // Ibid. Р. 637–664; Tihanov G. The Politics of Estrangement: The Case of the Early Shklovsky // Ibid. Р. 665–696.

326

Рассказ о жалости и о жестокости // Гинзбург 2011. С. 17.

327

Гинзбург 2011. С. 435–436. Можно отметить, что попытки героя отвергнуть изранивший его город позволяют нам проводить параллели между «Оцепенением» и каноническими примерами так называемого «петербургского текста» – такими произведениями, как «Медный всадник», «Шинель» и «Записки из подполья».

328

Там же. С. 315.

329

См. то, как рассматривает эту тему Оливер Сакс в главе «Бестелесная Кристи» в книге «Человек, который принял свою жену за шляпу» (в англ. оригинале глава называется «The Disembodied Lady». – Примеч. пер.): Sacks О. The Man Who Mistook His Wife for a Hat. New York, NY: Simon & Schuster, 1998. Р. 43–54, а также в своей автобиографии «Нога как точка опоры» (М.: Астрель, 2012; 2014, оригинал: A Leg to Stand On. New York: Harper Perennial, 1994). См. также: Eakin P. J. How Our Lives Become Stories: Making Selves. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999. P. 26–42. В этом контексте важно и понятие Ульрика Найссера «Экологическое „я“»: Neisser U. Five Kinds of Self-knowledge // Philosophical Psychology. 1988. 1, 1. Р. 37–41.

330

Кирилл Кобрин утверждает, что остранение, продуцируемое осажденным городом, настолько изнурительно и до такой степени смертельно опасно (поскольку оно разрушает устоявшийся распорядок и привычки), что «„блокадный человек“ может выжить, лишь одолев остранение» (Kobrin 2012. Р. 240).

331

Гинзбург 2011. С. 311.

332

«Блокадная книга» Алеся Адамовича и Даниила Гранина была впервые опубликована в 1979 году, а затем вышла еще несколькими изданиями, которые все меньше и меньше подвергались цензуре. Первые два издания вышли в Москве, поскольку все ленинградские журналы отказались публиковать это произведение. Об этой истории см.: Блюм А. Как это делалось в Ленинграде: Цензура в годы оттепели, застоя и перестройки 1953–1991. СПб.: Академический проект, 2005. С. 167.

333

Поле напряжения. [Интервью с Г. Силиной] // Лит. газета. 1986. 15 янв. № 3 (5069).

334

Блокадная книга / Алесь Адамович и Даниил Гранин. Л.: Лениздат, 1989. С. 382. Авторы указывают, что фрагменты дневника Рябинкина ранее были опубликованы в газете «Смена» в 1970 году (Там же. С. 266).

335

Foucault М. Self Writing //. Essential Works of Michel Foucault 1954–1984 / Еd. P. Rabinow, trans. R. Hurley and others. Vol. 1. Ethics: Subjectivity and Truth. New York: The New Press, 1997. Р. 207.

336

Гинзбург 2011. С. 186.

337

Там же. Эллипсис мой. Ср. рассмотрение этой темы Гинзбург: О психологической прозе // Гинзбург 1977. С. 407.

338

О сатире и об анализе // Гинзбург 2002. С. 255.

339

Гинзбург 2011. С. 188.

340

В «Мысли, описавшей круг» Гинзбург упоминает о Шелере в связи с осознанием смерти (Гинзбург 2002. С. 553–554). Говоря о самосовершенствовании через раскаяние, Шелер использует визуально-пространственную метафору. Он пишет: «Точно так же, как, совершая восхождение на гору, мы видим как приближение вершины, так и погружение долины под нашими ногами, и каждая картина входит в наш чувственный опыт под контролем одного-единственного действия, так и при Раскаянии Человек совершает восхождение, и при восхождении видит под собой прежние „Я“, составлявшие его» (Scheler М. Repentance and Rebirth // On the Eternal in Man / Trans. Bernard Noble. London: SCM Press Ltd, 1960. Р. 48). О Бахтине, Шелере, Николае Гартмане и других см.: Poole В. From Phenomenology to Dialogue: Max Scheler’s Phenomenological Tradition and Mikhail Bakhtin’s Development from «Toward a Philosophy of the Act» to His Study of Dostoevsky // Bakhtin and Cultural Theory. Manchester, UK: Manchester University Press, 2001. Р. 109–135. См. также: Brandist С. The Bakhtin Circle: Philosophy, Culture and Politics. London: Pluto Press, 2002. Валентин Волошинов в своей книге о фрейдизме назвал Шелера «самым влиятельным философом нашего времени» (Poole В. Р. 112).

341

Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности // Бахтин М. М. Собрание сочинений: В 7 т. М.: Русские словари, 2003. Т. 1. С. 89.

342

Там же. С. 97–98, 117–118.

343

Там же. С. 97.

344

Принцип вненаходимости в интерпретации Бахтина состоит в том, чтобы делать возможным искусство, а не этические деяния. Именно в этом эстетическом смысле Кэрил Эмерсон проводит параллель между «вненаходимостью» у Бахтина и «остранением» у Шкловского (Emerson С. Shklovsky’s ostranenie, Bakhtin’s vnenakhodimost’).

345

Бахтин М. М. Автор и герой. С. 107. Совершенно иной, весьма радикальный анализ «Автора и героя» Бахтина недавно провела Ирина Сандомирская: она характеризует эту работу как апологию репрессий, находя, что власть автора над героем – репрезентация «проявления террора», обычная для произведений сталинской эпохи. По мнению Сандомирской, у Бахтина «автор» превращает «героя» в «вещь», чтобы создать тотальность романа (Сандомирская И. Блокада в слове: Очерки критической теории и биополитики языка. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 111–172, в особенности с. 145, 156, 161.

346

О способности Гинзбург перемещаться в другое пространство см.: Левкин А. Школа для умных // Новое литературное обозрение. 2001. № 3 (49). С. 421–426. О принадлежности Гинзбург к традициям русской интеллигенции XIX века см.: Pratt S. Lidiia Ginzburg, a Russian Democrat at the Rendezvous // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). Р. 183–203. Публикация на рус. яз.: Пратт С. Лидия Гинзбург, русский демократ на rendez-vous // Новое литературное обозрение. 2001. № 3 (49).

347

В этих двух версиях, написанных, по-видимому, в 1930‐е годы, явно разнятся нарративные стратегии: одна версия – более-менее полный черновик, вторая состоит из нескольких страниц более раннего черновика в одной из рукописей «Мысли, описавшей круг». Страницы четко свидетельствуют, что на тот момент «Заблуждение…» было, по-видимому, частью или ответвлением «Мысли…». Эти черновики, которые я изучала в архиве А. Кушнера, вошли во вторую партию архивных документов, переданных в РНБ и указаны во временном каталоге под шифрами Оп. 2. Ед. хр. 41 и Ед. хр. 42 (они ошибочно помечены как «Записные книжки» 1936 года; 66 с. и 53 с. соответственно). Другая, более поздняя группа черновиков вошла в первую партию архивных документов, переданных в РНБ (Оп. 1), и указана в списке, без номера, под заглавием «Мысль, описавшая круг» (278 с.). ОР РНБ. Ф. 1377.

348

Это начало содержится в черновике «Мысли, описавшей круг» (ОР РНБ. Ф. 1377. Оп. 2. Ед. хр. 42. Архив Гинзбург, папка «Мысль, описавшая круг»). Прочие абзацы этого начала, написанного начерно, состоят из обобщений, а также из диалога между абстрактными «раскаянием» и «самооправданием» (подобный диалог появляется и в законченной версии).

349

Первая страница рукописи в папке, помеченной «Заблуждение воли» (ОР РНБ. Ф. 1377. Оп. 2. Ед. хр. 58). В окончательной версии Гинзбург употребляет во всем этом пассаже формы первого лица множественного числа. Например: «Это [жизнь другого человека – ] как драгоценная вещь, побывавшая у нас в руках и по невежеству отброшенная прочь» (Гинзбург 2002. С. 584).

350

О гендерной принадлежности Эна см. гл. 3. Об автобиографической основе этого рассказа см. гл. 5.

351

Сара Пратт подметила этот эффект в своих рассуждениях об автобиографическом характере «Записок блокадного человека», где, как она выражается, налицо «типично „гинзбурговский“ анализ», схожий с тем, который мы находим в «О психологической прозе» и «О литературном герое» (Pratt S. Angels in the Stalinist House: Nadezhda Mandelstam, Lidiia Chukovskaia, Lidiia Ginzburg, and Russian Women’s Autobiography // Auto/biography Studies. 1996. 11, 2. Р. 73).

352

Есть и несколько дополнительных случайных голосов: например, в рассказ внезапно вторгается высказывание некой безымянной женщины (размышления о стареющих родителях). По-видимому, ее слова цитируются автором-повествователем. В целях повествования было бы логичнее, если бы эта женщина разговаривала с Эном (Гинзбург 2002. С. 597). В «Заблуждении воли» и «Рассказе о жалости и о жестокости», где в центре повествования – исключительно вина одного человека, таких голосов вообще намного меньше, чем в таких произведениях, как «Записки блокадного человека» или «Мысль, описавшая круг».

353

В рукописи: «Дурак!»

354

Гинзбург 2002. С. 595.

355

Гинзбург 2002. С. 610.

356

Вот связанный с этим вопрос, который я исследую в гл. 5: каковы взаимоотношения между художественным вымыслом и этикой в процессе самоанализа – может ли человек оставить свидетельство о своей вине путем создания явно фикционального, а не автобиографического или историографического повествования?

357

Lejeune F. Autobiography in the Third Person // On Autobiography. Р. 35–36.

358

Folkenflik R. The Self as Other // The Culture of Autobiography: Constructions of Self-Representation / Ed. R. Folkenflik. Stanford, CA: Stanford University Press, 1993. Р. 234.

359

Folkenflik R. Р. 222–224. Фолкенфлик, опираясь на «Воспитание Генри Адамса» – редкий пример автобиографии, написанной в третьем лице, утверждает, что одна из главных причин этого риторического выбора – невероятно низкая самооценка Генри Адамса. Напротив, Жан Старобински ссылается на примеры «Записок» Цезаря и второй части «Мемуаров» Ларошфуко, чтобы высказать мысль, что написанные в третьем лице автобиографии могут под покровом скромности возвеличивать «героя, который отказывается произносить свое собственное имя» (Starobinski J. The Style of Autobiography / Trans. by S. Chatman // Autobiography: Essays Theoretical and Critical / Ed. J. Olney. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1980. Р. 76–77. Сара Пратт, отчасти вторя Старобински, утверждает в статье «Angels in the Stalinist House», что Гинзбург (наряду с Лидией Чуковской и Надеждой Мандельштам) «упрочивала» индивидуальность благодаря тому, что как бы ее «отрицала»: «Когда те русские женщины „отрицали индивидуальность“ при сохранении Слова и опыта других людей, они сами становились творцами Слова и сами стали воплощением высочайших ценностей русской культуры» (Pratt S. Angels in the Stalinist House. Р. 81).

360

См.: Roland Barthes by Roland Barthes / Trans. R. Howard. Berkeley: University of California Press, 1994. Например, Барт пишет: «Как только я произвожу что-то, как только я пишу, это сам Текст (к счастью) отнимает у меня мое нарративное постоянство» (4). «Здесь все должно рассматриваться как сказанное романным персонажем – вернее, даже несколькими» (119). «Написанное мною самим о себе никогда не является последним словом обо мне; чем больше во мне „искренности“, тем больше и материала для интерпретации – исходящей из иных инстанций, чем у писателей прошлого, которые считали себя подвластными лишь закону подлинности» (120; Ролан Барт о Ролане Барте / Сост., пер. с фр. и послесл. С. Зенкина. М.: Ad Marginem, 2014). На все три примера ссылается Фолкенфлик, рассматривая Барта на с. 232–233 в «The Self as Other». Это удачно сформулировала Кэндис Лэнг, отметив: «Бартовский субъект – не существо, а взаимоотношения» (Lang С. Autobiography in the Aftermath of Romanticism // Diacritics. 1982. 12, 4. Р. 15).

361

При публикации этого повествования в книге «Литература в поисках реальности» (1987) Гинзбург снабдила его датой «1929 год». В «Человеке за письменным столом» она заменила эту дату на «1931 год». Я полагаю, что она писала куски этого повествования в период между 1929 и 1934 (или даже 1936) годами. Куски текста имеются в ее записных книжках 1931–1932 и 1934 годов, а одна часть похожа на очерк 1936 года (правда, этот отрывок до включения в очерк был, возможно, частью «Возвращения домой»).

362

Насколько нам известно, в те ранние годы в число слушателей ее записей входили лица, перечисленные в следующем примечании, а также Виктор Шкловский и Николай Харджиев. Во время блокады она читала свои тексты Григорию Макогоненко и Ольге Берггольц. В позднесоветский период среди поклонников ее все еще не публиковавшихся тогда записей были Андрей Битов, Яков Гордин, Альбин Конечный, Николай Кононов, Елена Кумпан, Ксения Кумпан, Александр Кушнер, Джон Малмстад, Алексей Машевский, Елеазар Мелетинский, Галина Муравьева, Ирина Паперно, Ирэна Подольская, Ирина Семенко, Нина Снеткова, Александр Чудаков и Елена Шварц. В большинстве своем слушатели Гинзбург жили в Ленинграде, но были и москвичи. Ксения Кумпан, Альбин Конечный и Ирина Паперно передали мне сделанные в 1983, 1984, 1988 и 1989 годах аудиозаписи, запечатлевшие, как Гинзбург читает вслух свои записи и беседует с друзьями.

Хотя в ее аудиторию входили выдающиеся ленинградские писатели, ученые и деятели культуры, Гинзбург с болью думала, что широкому читателю ее тексты не станут доступны никогда – или, по крайней мере, при ее жизни. В связи с этой темой, часто возникающей в ее записях, см., например: Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство – СПб, 2002. С. 153–155, 188–189, а также 269. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 2002. На взгляд Гинзбург, только перспектива публикации ставит перед писателем достаточно трудную задачу, которая необходима, чтобы его творчество «достигло форм выражения общественно значимых» (Там же. С. 188).

363

Инициалы указаны в записи Гинзбург об этом разговоре, сделанной в небольшой тетради (так называемой «общей тетради») с пометкой «Отзывы»; тетрадь не каталогизирована и лежит в коробке с разнородными материалами. Позднее Гинзбург включила переработанную версию этого диалога в черновик вступительной главы («Теоретического вступления») своего нового сочинения. В этом пересказе разговора появляются описания участников (например, «молодой поэт»). По этим двум источникам можно расшифровать, что А. А. – Анна Ахматова, Н. Н. – Николай Николаевич Пунин, Гр. – Григорий Гуковский, М. А. – Матвей Александрович Гуковский, Б. М. – Борис Михайлович Энгельгардт, Б. – Борис Бухштаб, а О. – Николай Олейников. Есть также Ж. – вероятно, Евгений Шварц; женщина, обозначенная инициалом «В.», – возможно, Вета Долуханова; женщина, обозначенная буквами «Ир.», – возможно, Ирина Щеголева; женщина, обозначенная инициалом «Л.», – возможно, Ляля или Лиза (пока не идентифицированная подруга, с которой Гинзбург связывали интимные отношения). «Теоретическое вступление» на данный момент внесено в каталог под шифром Оп. 2. Ед. хр. 63: «Теоретическое вступление». Заметки о литературе. В тетради и отд. листы б. д. лл. I + 51. ОР РНБ. Ф. 1377. См. с. 29–32.

364

См.: Serman I. Writer-Researcher // Canadian-American Slavic Studies Journal. 1985. 19, 2. P. 187–192. См. также рассмотрение этой темы Андреем Зориным: Проза Л. Я. Гинзбург и гуманитарная мысль XX века // Новое литературное обозрение. 2005. № 6 (76). С. 45–46.

365

Небольшая общая тетрадь, не каталогизирована; дублируется в «Теоретическом вступлении», 30–31. ОР РНБ. Ф. 1377.

366

Гинзбург пишет: «Главное для писателя – отразить пафос закономерной человеческой судьбы» (Гинзбург 2002. С. 61. Оригинал записи: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК III (1928). С. 58).

367

Из эссе «О старости и об инфантильности» (Гинзбург 2002. С. 189).

368

Дэвид Шепхерд рассматривает кризис романа в Советской России (и то, как этот кризис вдохновлял эксперименты с метапрозой): Shepherd D. Beyond Metafiction: Self-Consciousness in Soviet Literature. Oxford: Clarendon Press, 1992. Р. 17–28.

369

См., например: Ryan J. The Vanishing Subject: Empirical Psychology and the Modern Novel // PMLA. 1980. 95, 5. Р. 857–859.

370

Мандельштам О. Конец романа // Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1990. Т. 2. С. 201–205. Сходным образом Георг Лукач обнаружил, что элементы «лиризма и психологии», вошедшие в современные романы, были элементом бесплодного «эклектического эпигонства» прежних типов творчества. «Литературная эволюция не пошла дальше романа разочарования, и литература последних лет не обнаруживает творческих возможностей, способных создать новые типы романа; перед нами эклектическое эпигонство, повторяющее прежние типы творчества и, пожалуй, обладающее продуктивными силами только в таких формально несущественных сферах, как лирическая и психологическая» (Lukacs G. The Theory of the Novel (1914–1915) / Trans. Anna Bostock. Cambridge, MA: MIT Press, 1971. Р. 151; рус. изд.: Лукач Г. Теория романа (Опыт историко-философского исследования форм большой эпики) / Пер. с нем. Г. Бергельсона // Новое литературное обозрение. 1994. № 9. С. 19–78).

371

Мандельштам О. Указ. соч. С. 201.

372

Шкловский включил в свой эпистолярный роман «Zoo, или Письма не о любви» ряд писем Эльзы Триоле (а также свое письмо, обращенное к руководству коммунистической партии – во ВЦИК [высший после Всероссийского съезда Советов, законодательный, распорядительный и контролирующий орган государственной власти Российской Советской Республики в 1917–18 годы и РСФСР с 1918 по 1937 год. – Примеч. ред.]). О Пильняке см.: Erlich V. The Novel in Crisis: Boris Pilnyak and Konstantin Fedin // The Russian Novel from Pushkin to Pasternak / Ed. J. Garrad. New Haven, CT: Yale University Press, 1983. Р. 155–176. См. также: Гофман В. Место Пильняка // Борис Пильняк. Статьи и материалы: Сб. / Под ред. Б. В. Казанского и Ю. Н. Тынянова // Сер. «Общество изучения художественной словесности», секция «Мастера современной литературы», вып. 3. Л.: Academia, 1928. С. 5–34.

373

Шкловский В. Рецензия на эту книгу // Шкловский В. Гамбургский счет. Л.: 1928. С. 108–109.

374

Выражение «как это сделано» восходит к названию статьи Бориса Эйхенбаума «Как сделана „Шинель“ Гоголя» (первая публикация – 1919 год).

375

Гинзбург 2002. С. 35. Оригинал записи: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК 1927 (запись от октября 1927 года).

376

Мишель Окутюрье утверждал, что одной из причин этого было «сокрушительное господство реалистической эстетики», продолжавшей существовать с XIX века (Aucouturier М. The Theory of the Novel in Russia in the 1930s: Lukacs and Bakhtin // The Russian Novel from Pushkin to Pasternak. Р. 227–228). Галин Тиханов считает, что традиция русской теории романа сложилась в период с 90‐х годов XIX века по 30‐е годы ХХ века и некоторые идеи формалистов, касающиеся преемственности в истории романа, жанра вообще и его эволюции, а также важной роли бытовой речи и быта для литературных систем (романа, оды), повлияли на теории романа, которые выдвинул Бахтин. См.: Tihanov G. The Master and the Slave: Lukacs, Bakhtin, and the Ideas of Their Time. Oxford: Clarendon Press, 2000. Р. 112–161.

377

Цитата из статьи Шкловского «Очерк и анекдот», цит. по: Tihanov G. The Master and the Slave. Р. 129.

378

Лукач, опубликовавший свою «Теорию романа» в 1916 году, участвовал в московских дискуссиях о романе в 1935–1936 годах. В период между 1935 и 1941 годами Бахтин написал четыре важные статьи о романе. О советских теориях романа и дискуссиях о жанре в 30‐е годы ХХ века см.: Clark K., Tihanov G. Soviet Literary Theory in the 1930s: Battles over Genre and the Boundaries of Modernity // A History of Russian Literary Theory and Criticism: The Soviet Age and Beyond / Еd. E. Dobrenko, G. Tihanov. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2011. Р. 109–143. См. также книгу Тиханова «The Master and the Slave», где досконально отслеживаются дискуссии 1935–1936 годов вокруг статьи «Роман», написанной Лукачем для первой советской литературной энциклопедии, а также говорится, что Бахтин подверг творческому синтезу некоторые мысли Лукача, формалистов, Веселовского, Грифцова и Ольги Фрейденберг. Бахтинские теории романа выверены по модернизму ХХ века: в них сделан упор на гетерогенности и полифоничности языка, отсутствии авторитативного дискурса, открытом характере времени и «незавершимости».

379

Гинзбург Л. Человек за письменным столом. По старым записным книжкам // Новый мир. 1982. № 6. С. 235 (из вступительной статьи автора к публикации записей).

380

Там же.

381

Тынянов Ю. Ода как ораторский жанр (1922) // Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино / Сост. Е. А. Тоддес, А. П. Чудаков и М. О. Чудакова. М.: Наука, 1977. С. 228. Ее значение рассмотрено Тихановым в: The Master and the Slave. Р. 134–135.

382

Тынянов Ю. Литературный факт // Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. С. 259. (Первая публикация статьи: ЛЕФ. № 2 [1924]. С. 101–116.)

383

Рассмотрение того, как формалисты исследовали романтический отрывок под влиянием развития монтажа в 20‐е годы ХХ века, см.: Greenleaf M. F. Tynianov, Pushkin and the Fragment: Through the Lens of Montage // Cultural Mythologies of Russian Modernism / Еd. B. Gasparov, R. P. Hughes, I. Paperno. Berkeley: University of California Press, 1992. Р. 264–292. О романтическом отрывке в связи с Пушкиным и русским романтизмом см. книгу Гринлиф: Pushkin and Romantic Fashion: Fragment, Elegy, Orient, Irony. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994, в особенности p. 1–55. Рассмотрение философских аспектов понятия «отрывок» у романтиков см.: Lacoue-Labarthe Ph., Nancy J.-L. The Literary Absolute: The Theory of Literature in German Romanticism / Trans. Ph. Barnard, Ch. Lester. Albany: State University of New York Press, 1988. Р. 39–58.

384

Тынянов Ю. Литературный факт // Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. С. 256.

385

Тынянов определяет «понятие „величины“» как «вначале понятие энергетическое: мы склонны называть „большою формою“ ту, на конструирование которой затрачиваем больше энергии» (Там же. С. 256).

386

Там же. С. 261. Точно так же, как величина и энергия считаются чем-то само собой разумеющимся, когда речь идет о романе, Тынянов утверждает, что его определение литературы как «динамической речевой конструкции» самоочевидно. О связи конструктивного принципа с идеей целого см.: Morson G. S. The Boundaries of Genre: Dostoevsky’s Diary of a Writer and the Traditions of Literary Utopia. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1981. Р. 41–42.

387

Гинзбург Л. Вяземский-литератор (1926), переиздано в книге: Гинзбург Л. Работы довоенного времени / Сост. Ст. Савицкий. СПб.: Петрополис, 2007. С. 101.

388

Гинзбург 2002. С. 54, а также с. 383.

389

Замятин Е. О литературе, революции, энтропии и о прочем // Замятин Е. Собр. соч.: В 5 т. / Сост. Ст. Никоненко и А. Тюрин. М.: Русская книга, 2004. Т. 3. С. 179.

390

Гинзбург добавляет: «Она скорее французская, хотя Шкловский французского языка не знает» (Гинзбург 2002. С. 54). В более полной форме эта запись находится в изначальной записной книжке: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК II (1927). С. 16–17 (окружена записями от апреля 1927 года).

391

Гинзбург 2002. С. 19.

392

Из письма Тынянова к Шкловскому от мая 1927 года, цит. по: Тоддес Е. А. Неосуществленные замыслы Тынянова // Тыняновский сборник: первые Тыняновские чтения. Рига: Зинатне, 1984. С. 43–44. Рассматривая эти неосуществленные планы, Тоддес поясняет, что «речевой установкой» малых форм Тынянова была запись в записной книжке. Он исходит из постулата, что для Тынянова была важна не величина текста, а скорее тот аспект, что зарисовка размывала границы между черновиком и окончательным текстом. Благодарю Ксению Кумпан за то, что она обратила мое внимание на эту публикацию.

393

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург ЗК V (1929–1931). С. 173. Фраза подчеркнута автором (я передаю ее подчеркивания курсивом).

394

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург ЗК VIII-2 (1932). С. 11.

395

Эйхенбаум Б. В поисках жанра // Русский современник. 1924. № 3. С. 228–231. Меж тем Замятин, со своей стороны, заявил: «Русская литература за последние годы – это Питер Шлемиль, потерявший свою тень: есть писатели – и нет критиков. Формалисты все еще не рискуют производить операций над живыми людьми и продолжают препарировать трупы» (Замятин Е. Новая русская проза // Замятин Е. Собр. соч.: В 5 т. / Сост. Ст. Никоненко и А. Тюрин. М.: Русская книга, 2004. С. 125).

396

Ср. мнение Тынянова, что Эренбург «легко» слагает свои романы, высказанное в статьях «Промежуток» (1924): «Иногда кажется, что это не писатель, а сама инерция написала рассказ» (С. 169); Литературное сегодня (1924) // Поэтика. История литературы. Кино (1977). С. 153–155.

397

ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК I (1925–1926). С. 100–101, запись не датирована, но ее окружают записи от октября 1925 года. Часть этой записи была опубликована (Гинзбург 2002. С. 23). В этой записи Гинзбург отмечает, что самый многообещающий современный прозаик – Замятин, но «он не большой писатель», он пишет хорошо только потому, что подражает Николаю Лескову. Она также хвалит современную поэзию Николая Тихонова и Бориса Пастернака. Упоминание о мудрых змеях – отсылка к Евангелию от Матфея 10: 16 «будьте мудры, как змии», а также к пушкинскому «Пророку» («жало мудрыя змеи»). Связь между Пушкиным и Матфеем прослежена в: Wachtel M. A Commentary to Pushkin’s Lyric Poetry 1826–1836. Madison: University of Wisconsin Press, 2011. P. 26.

398

Шкловский В. Третья фабрика. Letchworth, UK: Prideaux Press, 1978 (репринт. изд. советского изд. 1926 года, выпущенного Артелью писателей «Круг»). С. 82–83. Оригинал письма: Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М., 1953–1958. Т. 77. С. 218–220.

399

Цит. по: Эйхенбаум Б. В поисках жанра. С. 230.

400

ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VIII (1933), 19–20.

401

Неопубликованный отрывок, временно помещенный в папку с разнородными рукописями 1920–1930‐х годов (ОР РНБ. Ф. 1377). Гинзбург добавила к этому фразу, которую позднее зачеркнула: «Есть форма рассказа, в широком понимании, – то-есть выдуманной истории, – невозможная сейчас, потому что неизвестно зачем и как выдумывать».

402

Тынянов рассматривает установку читателя на «сверхнатурализм» как моду, которую, возможно, вскоре вытеснит «спрос на чистую литературную условность». Из его текста конца 20‐х годов «Сон», цитата по комментариям к «Литературному факту» в: Поэтика. История литературы. Кино. С. 508.

403

Гинзбург «О записных книжках писателей», автограф, машинописная версия. На данный момент каталогизирована в архиве ошибочно: ОР РНБ. Ф. 1377. Оп. 3. Ед. хр. 53. Гинзбург Л. Я. Записная книжка <1940–1950ые> лл+46 лл. Шкловский пишет об одном из возможных путей художественного творчества: «Путь третий – работать в газетах, в журналах, ежедневно, не беречь себя, а беречь работу, изменяться, скрещиваться с материалом, снова изменяться, скрещиваться с материалом, снова обрабатывать его и тогда будет литература» (Шкловский В. Третья фабрика. С. 84–85).

404

Тынянов Ю. Журнал, критик, читатель и писатель // Поэтика. История литературы. Кино. С. 147–149. (Первая публикация – 1924 год); Шкловский В. Гамбургский счет. Л.: Изд-во писателей, 1928. С. 112–117. Обе эти работы рассмотрены Гэри Солом Морсоном: Morson G. S. The Boundaries of Genre. P. 57–58.

405

О «Моем временнике» Эйхенбаума см.: Any С. Boris Eikhenbaum: Voices of a Russian Formalist. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994. Р. 110–115. Как утверждает Эни, к 1929 году Эйхенбаум порвал с Бриком и ЛЕФом и счел, что документальная литература – «средство поиска новых литературных форм», в то время как Брик считал эти формы «самоцелью, советской литературой факта, которая удовлетворяла нужды нового общества и превосходила европейскую и дореволюционную русскую литературу» (Ibid. Р. 115). См. также: Tapp А. «Как быть писателем?»: Boris Эйхенбаум’s Response to the Crisis of the Novel in the 1920s // Slavonica. 2009. 15, 1 (April). Р. 32–47. Тэпп утверждает, что в «Моем временнике» проявилось стремление Эйхенбаума активно существовать в качестве писателя («Как быть писателем») в контексте кризиса романа – стремление добиться такого существования путем «слияния научной, автобиографической и фикциональной модальностей» (Р. 45).

406

Шкловский В. Третья фабрика. С. 9. Галин Тиханов отметил, что формалисты, разрабатывая свои теории литературы, полагали, что сюжет играет подчиненную роль по отношению к приемам; Бахтин тоже отводит сюжету подчиненную роль – в его понимании сюжет служит для того, чтобы подтолкнуть разные дискурсы к соприкосновению между собой (Tihanov G. The Master and the Slave. Р. 144).

407

См. Эйхенбаум и Гофман (Там же). См. также статьи в: Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФа. М.: Федерация, 1929, переиздан: М.: Захаров, 2000; в особенности: Чужак Н. Писательская памятка. С. 9–28; Третьяков С. Новый Лев Толстой. С. 29–33; Он же. Биография вещи. С. 68–72; Брик О. Ближе к факту. С. 80–85; Он же. Разложение сюжета. С. 226–228, а также: Шкловский В. К технике внесюжетной прозы. С. 229–334.

408

Брик О. Разложение сюжета // Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФа. С. 226–227.

409

Гинзбург 2002. С. 32.

410

Там же. Оригинал (ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК I. С. 193) несколько отличается от этого варианта: теория названа не только антилитературной, но и «примитивной», добавлено, что возникает желание искать «свежие» и здравые корни.

411

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, черновик статьи о Прусте, страница не пронумерована.

412

Гинзбург Л. Предисловие // Вяземский П. Старая записная книжка. С. 9–10. При жизни Вяземского небольшие выдержки из его записных книжек публиковались в журналах, а также в собрании сочинений. Более полная версия увидела свет посмертно, заняв три тома в собрании сочинений.

413

Там же. С. 11.

414

Об устной речи как ближайшем к литературной системе «внелитературном ряде» см.: Тынянов Ю. Ода как ораторский жанр (1922) // Поэтика. История литературы. Кино. С. 228. Размышления о центре и периферии в эволюции литературы см.: Тынянов Ю. Литературный факт // Там же. С. 257–258.

415

Гинзбург Л. Человек за письменным столом. По старым записным книжкам // Новый мир. 1982. № 6. С. 235. Записи были опубликованы в разделе журнала, озаглавленном «Литературная критика». См. также: Гинзбург 2002. С. 303.

416

См.: Вяземский П. Старая записная книжка. С. 59, 94. В обеих записях Вяземский говорит о литературе как об отражении или выражении общества и сетует на нехватку хороших писателей и хорошей литературы в России. Он призывает документально фиксировать устную культуру, в том числе слухи, полагая, что делать это необходимо.

417

Там же. С. 222. Между тем Вяземский не смог даже в минимальной степени осознать значимость русского психологического романа, который появился при его жизни.

418

Гинзбург Л. Предисловие // Вяземский П. Старая записная книжка. С. 36–37. В то время сопоставления литературных кругов 20‐х годов ХХ века и 30‐х годов XIX века были общим местом. Эти сопоставления комментирует Дэвид Шепхерд: Beyond Metafiction: Self-Consciousness in Soviet Literature. Р. 19–20.

419

Гинзбург Л. Предисловие // Вяземский П. Старая записная книжка. С. 39. Статья Тынянова «Промежуток» (1924) посвящена поэзии и отсутствию четко очерченных поэтических школ в этот период. Рассмотрев несколько современных поэтов, Тынянов заключает: «В период промежутка нам ценны вовсе не „удачи“ и не „готовые вещи“. Мы не знаем, что нам делать с хорошими вещами, как дети не знают, что им делать со слишком хорошими игрушками. Нам нужен выход. „Вещи“ же могут быть „неудачны“, важно, что они приближают возможность „удач“» (Тынянов Ю. Промежуток // Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. С. 195).

420

В 1929 году, когда Гинзбург составляла книгу Вяземского, ЛЕФ опубликовал сборник статей «Литература факта», оказавшийся лебединой песней этого движения. Многие статьи, включенные в него, публиковались в 1927–1928 годах. См.: Заламбани М. Литература факта. От авангарда к соцреализму. СПб.: Академический проект, 2006. С. 41; оригинал: Zalambani М. La More del Romanzo: Dall’ Avanguardia Al Realismo Socialista. Rome: Carocci Editore, 2003.

421

Гинзбург Л. Предисловие // Вяземский П. Старая записная книжка. С. 41. В своей статье Гинзбург употребляет словосочетание «литература фактов», а не название этого движения – «литература факта». То же самое словосочетание употребил однажды Вяземский. Станислав Савицкий задался вопросом, не мог ли ЛЕФ заимствовать это выражение у Вяземского (Савицкий Ст. Живая литература фактов: спор Л. Гинзбург и Б. Бухштаба о «Лирическом отступлении» Н. Асеева // Новое литературное обозрение. 2008. № 1 (89). С. 22–23). В своей книге Савицкий пытается включить записи Гинзбург в контекст техник монтажа Вертова и других: Савицкий Ст. Частный человек: Л. Я. Гинзбург в конце 1920‐х – начале 1930‐х годов. СПб.: Европейский ун-т, 2013. С. 78–79. Моя рецензия на эту книгу: Фрагменты с отступлениями: Лидия Гинзбург в начале пути // Новое литературное обозрение. 2014. № 4 (128). С. 328–336.

422

Гинзбург Л. Предисловие // Вяземский П. Старая записная книжка. С. 42. Обратите внимание, что Гинзбург, как и Тынянов в его определении литературы как «динамичных речевых конструкций», употребляет здесь латинизм «конструкция». Позднее она стала предпочитать слово «построение», особенно когда описывала построение личности.

423

Там же.

424

Оценка Гинзбург противоречит мнениям других ученых – например, Лорена Лейтона, который характеризует анекдоты Вяземского (по контрасту с текстами Пушкина, где проявлялись его лапидарность и блестящий слог) как относительно длинные тексты, призванные решать такие задачи, как передача речи других людей и сбор материала (Leighton L. The Anecdote in Russia: Pushkin, Vjazemskij, and Davydov // Slavic and East European Journal. 1966. 10, 2 (Summer). Р. 155–166).

425

См.: Вяземский П. Старая записная книжка. С. 296 п. 15.

426

«Внутри каждого из этих жанровых образований Вяземский даже традиционен. Но этого никак нельзя сказать о принципе чередования отдельных фрагментов. Это принцип по существу отрицательный. Вяземский как бы уничтожает все возможные мотивировки сосуществования фрагментов» (Гинзбург Л. Предисловие // Вяземский П. Старая записная книжка. С. 43. Курсив Л. Г.).

427

Morson G. S. The Long and Short of It: From Aphorism to Novel. Stanford, CA: Stanford University Press. P. 71–73.

428

Эта статья существует в форме рукописного очерка/черновика, на данный момент каталогизированного в архиве ошибочно – как Оп. 3. Ед. хр. 53. Гинзбург Л. Я. Записная книжка. <1940–1950ые> лл+46 лл., а также как машинопись (в другом разделе архива). Текст напечатан на пишущей машинке фиолетовыми чернилами. Статья написана в период между последними месяцами 1930 года и январем 1932 года. Например, Гинзбург упоминает о рецензии (Перцовича) 1930 года на произведение Лаврухина «По следам героя». А в записи от 3 января 1932 года Гинзбург читаем: «Я очень давно пишу: последний год „Пинкертона“, до этого злосчастную статью о „Записных Книжках“, до этого была „Детская Литература“ и злосчастные Пруст и Асеев – вплоть до Веневитинова» (ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VI (1931–1932). С. 38–39). Другие части этой записи были опубликованы в: Гинзбург 2002. С. 98–100.

429

См., например, книгу: Французский реалистический роман XIX века / Под ред. В. А. Десницкого. М.; Л.: ГИХЛ, 1932). В предисловии Десницкий оправдывал публикацию, называя эту книгу полезной для «пролетарской литературы» (С. 6), а также писал: «Но французский реалистический роман представляет актуальный интерес для марксистско-ленинского литературоведения не одной своей исторической значительностью в диалектике литературного процесса. Европейский реалистический роман складывался под лозунгом борьбы за овладение материалистическим методом в области литературного творчества» (С. 3).

430

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, черновик статьи «О записных книжках писателей», рукопись.

431

Там же, машинопись.

432

Шаг, сделанный Гинзбург, отражает внимание Тынянова к быту и предвосхищает вопросы, которые Мишель Фуко поставил в работе «Что такое автор?» (впервые опубликованной на франц. яз. в 1969 году).

433

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург. «О записных книжках писателей», машинопись.

434

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург Л. Предисловие // Вяземский П. Старая записная книжка. С. 47.

435

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург. «О записных книжках писателей», машинопись.

436

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург ЗК VII (1932). С. 41. Составная часть записи, остальная часть которой была опубликована в: Гинзбург 2002. С. 107–108. В одном из юношеских дневников Гинзбург поставила себе цель: каждая запись в записной книжке «должна быть мне практически нужной, т. е. не выходить за пределы того круга вопросов, разрешить которые я стремлюсь в данный момент». Тетрадка, 15 сентября 1922 года (вторая страница, не пронумерована). Эту запись рассматривает Станислав Савицкий; он – вероятно, из‐за опечатки – опустил частицу «не» в словосочетании «не выходить за пределы» (Савицкий Ст. Частный человек. С. 15). Полный текст черновика был опубликован Савицким: Зритель собственной мысли: о заметке Л. Гинзбург 1922 года // Varietas et Concordia: Essays in Honour of Pekka Pesonen / Еd. B. Hellman, T. Huttunen, G. Obatnin. Helsinki: University of Helsinki, 2007. С. 444–467 (см. с. 460–467). Ошибка есть и там, на с. 460.

437

В архиве сохранились некоторые из этих черновиков, написанных на обрывках бумаги карандашом или чернилами. С 50‐х по 80‐е годы Гинзбург вначале писала на бумаге чернилами, а затем перепечатывала записи на машинке. Вот другой пример методов письма на черновик: в конце записных книжек 1932–1933 годов имеются написанные начерно (и карандашом) те несколько записей, которые она вносит первыми, придав им более отшлифованную форму, в начало записной книжки 1933–1935 годов. Это похоже на методы Вяземского (у того были отдельные записные книжки, куда он заносил черновики). См. черновик статьи Гинзбург «О записных книжках писателей», машинопись: ОР РНБ. Ф. 1377.

438

Такое же заглавие – «Человек за письменным столом» – носит самая первая публикация записей, взятых из записных книжек Гинзбург: Гинзбург Л. Человек за письменным столом. По старым записным книжкам // Новый мир. 1982. № 6. С. 235–245.

439

Гинзбург замечает, что Леонид Гроссман, публикуя записные книжки Чехова, сравнил их с «афористическими романами»: Записные книжки А. П. Чехова / Приготовила к печати Е. Н. Коншина. Ред. и предисл. Л. П. Гроссмана. М.: Гос. академия худож. наук, 1927. С. 5–10; см. в особенности с. 5.

440

ОР РНБ. Ф. 1377. «О записных книжках писателей», версия текста в записной книжке. Курсив в оригинале.

441

Там же.

442

Гинзбург 2002. С. 264. Эссе датировано 1973 годом.

443

Гинзбург ЗК II (1927–1928). С. 149. ОР РНБ. Ф. 1377. Запись не датирована, но расположена между записями, датированными соответственно 17 августа и 10 сентября 1927 года. Публикуя впоследствии запись, в которой первоначально содержалось это высказывание, Гинзбург вычеркнула это чересчур уверенное заявление – видимо, потому, что «неизбежное» не воплотилось в жизнь.

444

13 августа 1930 года она заключила с издательством «Молодая гвардия» договор на «Агентство Пинкертона» (см.: ЗК V (1929–1931). С. 126, запись в записной книжке датирована 4 сентября 1930 года). В ее записных книжках за период с последних месяцев 1930 года по последние месяцы 1932 года задокументирован сюжет о том, как она писала и перерабатывала роман, а также взаимодействовала с работниками издательства. В феврале 1933 года Евгений Шварц в качестве «частного читателя» записных книжек Гинзбург: «Хорошо, что у вас в „Записных книжках“ проходит судьба „Пинкертона“. „Пинкертона“ то запрещают, то разрешают – попеременно. Создается сюжетный интерес» (ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VIII (1933). С. 1). Савицкий в «Частном человеке» (С. 96–109) приводит хронику трудностей, обрушившихся на Гинзбург из‐за ее романа об агентстве Пинкертона, и, возможно, преувеличивает значение ее работы над этим романом как переломного момента в творчестве. На с. 100 он также утверждает (ошибочно), что Гинзбург работала над романом вместе с Ветой Долухановой, неправильно истолковав запись Гинзбург в записной книжке, – в действительности она работала вместе с Виктором Гофманом. См.: Гинзбург 2002. С. 93, а также: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК V (1929–1930). С. 142.

445

См., например, записную книжку Гинзбург от 1933–1935 гг. (ЗК VIII–IX): «Возможности человека определяются тем, чего он не может, по крайней мере настолько же как и тем, что он может. Писатель – это человек, который не может переживать жизнь не пиша» (С. 67; ок. 1934). Отрывок, в который входят эти написанные начерно фразы, похож на материал, который содержится в «Заметках о прозе». Например: «Соотношение невозможного, возможного, настоятельно нужного образует линию судьбы» (Гинзбург 2002. С. 150).

446

Гинзбург 2002. С. 110. Из ЗК VIII-2. С. 4 (запись, датированная концом сентября 1932 года).

447

ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VIII-2 (1932). С. 9.

448

Там же. С. 19. ОР РНБ. Ф. 1377, запись не датирована, но следует за записями от конца марта 1933 года.

449

Гинзбург 2002. С. 399–400. Оригинал записи: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК 1928 (III). С. 57–58.

450

«В частности меня раздражает мой слог. Это еще только красноречие и остроумие, отнюдь не познание и выражение действительности. Придется совершенно все переменить» (ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург ЗК VIII (1933). С. 14. Ср. с похожим высказыванием 1934 года, опубликованным в: Гинзбург Л. Из записных книжек (1925–1934) // Звезда. 2002. № 3. С. 123.

451

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург ЗК VIII (1933), 25. ОР РНБ. Ф. 1377.

452

Гинзбург 2002. С. 141, в «Заметках о прозе». В черновиках содержатся интересные вариации этих фраз, одна из которых свидетельствует, что Гинзбург усомнилась, действительно ли ретроспективный взгляд – отличительный признак романа. Она пишет: «Я не правильно определила динамику романа, как ретроспективную; она и ретроспективная и поступательная в то же время. Потому что в охвате конечного понимания должно уложиться не только все случившееся, но и все могущее имеющее случиться». ОР РНБ. Ф. 1377. Черновик находится в папке с разнородными текстами 20‐х и 30‐х годов.

453

ОР РНБ. Ф. 1377. Запись в записной книжке в ЗК VIII (1933). С. 23, похожая на пассаж в «Теоретическом вступлении» Гинзбург (позднее опубликованном под названием «Заметки о прозе»). Представление Гинзбург о романе как о завершимом и полном произведении с ретроспективной динамикой поразительно контрастирует с разработанной примерно в те же годы теорией Бахтина, согласно которой роман незавершим и отличается темпоральной и структурной открытостью.

454

Гинзбург 2002. С. 142: «…Холод отодвинутого времени…»

455

Там же.

456

Там же. Курсив мой.

457

Русское название «Дом и мир» – отсылка к «Войне и миру» Толстого, причем к написанию названия в старой орфографии («Война и миръ»). В других частях архива есть черновики и отдельные листы, которые, по-видимому, имеют отношение к «Дому и миру»; к их числу относятся очерки о «персонажах» из окружения Гинзбург, которые, вероятно, стали бы героями этого/этих повествования/повествований, например очерки о «К.» (Рине [Екатерине] Зеленой) и «С.» (Селли Долухановой), а также записи об Анне Ахматовой и Григории Гуковском. В набросках также упоминаются «Метод рассмотрения человека» 1935 года (сохранился, см. главу 4) и такие отрывки, как «Диалог о любви» (см. гл. 3). Судя по их содержанию, почерку Гинзбург и сортам бумаги, все материалы в папке «Дом и мир» относятся к 1930‐м годам. Кое-что пересекается по содержанию с другими рукописями, такими как эссе «Стадии любви», датированное 1934 годом и упомянутое в одном из планов «Дома и мира». Персонаж Оттер появляется впервые в «Возвращении домой» (автор датировала это повествование 1931 годом, но в нем содержатся отрывки, написанные, по-видимому, ранее 1931 года, а также позднее 1931 года), более раннее название которого – «Возвращение на родину» упомянуто в планах «Дома и мира». Записная книжка с длинным очерком о Рине Зеленой («К.») датирована 1936 годом. Одна из современниц Гинзбург, Л. М. Андриевская, в дневниковой записи от 5 марта 1939 года отметила, что Гинзбург пишет длинный роман, «каждый год она пишет по одной главе, и скоро у нее будет третья глава романа без начала и конца» (см.: Савицкий Ст. Частный человек. С. 58. Больше информации см.: Баскирк Э. ван. В поисках романа: Лидия Гинзбург в 1930‐е годы // Новое литературное обозрение. 2007. № 6 (88). С. 154–160).

458

В некоторых перечнях персонажей она указывает три группы: 1. «Les intellectuelles»; 2. «Поврежденные», в другом месте «искаженные»; 3. «женщины». Интеллектуалы описываются в терминах «поколения» и как отдельные группы – учителя («Метры»), три талантливых студента («Трое лучших»: «Оттер», Гуковский и Бухштаб) и другие («Ж.» – вероятно, Жирмунский, и «Ст.» – возможно, Степанов). В числе «поврежденных», или «искаженных», – Поэтесса (аббревиатура V. V. – возможно, две перевернутые буквы «А», обозначающие Анну Андреевну Ахматову), философ Бэ (вероятно, Борис Энгельгардт), «сноб» (М. – возможно, Матвей Гуковский, брат Григория) и «Светская женщина» (С. – вероятно, Селли Долуханова, соседка Гинзбург, некоторое время состоявшая в браке с Матвеем Гуковским). К третьей группе «Женщины» относятся три возлюбленные Оттера (первая из них – очевидно, Рина Зеленая, вторая именуется «Лиза», третья, его возлюбленная в тот конкретный момент, – «Ляля») и несколько обособленная от них «тетка», то есть тетя Оттера (ее прообразом была мать Лидии Гинзбург).

459

Текст в угловых скобках в рукописи зачеркнут. «М.», вероятнее всего, обозначает Мандельштама. Рукописи в папке «Дом и мир» (ОР РНБ. Ф. 1377). В архиве есть полный черновик «Теоретического вступления», весьма похожий на текст, который впоследствии был опубликован под названием «Заметки о прозе». «Возвращение на родину», по-видимому, впоследствии стало «Возвращением домой». Третий пункт («Смерть») относится, вероятно, к «Заблуждению воли» и, возможно, к «Мысли, описавшей круг» – к двум повествованиям, которые Гинзбург одно время планировала объединить (а в итоге опубликовала «Заблуждение» в качестве варианта «Мысли»).

460

Предполагалось, что «Дом и мир I» будет о быте и любви, а «Дом и мир II» – о профессии и творчестве, за этой частью должен был следовать эпилог о самосознании.

461

Помимо повествований, упомянутых в примеч. 4 на c. 171–172, некоторые вещи, возникшие из этих экспериментов 1930‐х годов, известны читателю Гинзбург под названием «Психологические чертежи [из жизни A.]» и в качестве недавно опубликованных текстов о любви («Стадии любви» и «Разговор о любви»).

462

Позднее Гинзбург применила композицию по типу «один день из жизни» в версии «Записок блокадного человека», написанной в 40‐е годы, где фигурирует автобиографический герой, похожий на героя «Дома и мира».

463

Гинзбург 2002. С. 317–318. Этим читателем был Макогоненко, а временем действия – блокада, как можно установить по записи: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК IX (1943–1945). См.: Гинзбург 2011. С. 155.

464

Гинзбург 2002. С. 58. Оригинал: ОР РНБ. Ф. 1277. ЗК III (1928). С. 53.

465

О традиции исторического анекдота, которой Гинзбург многим обязана, см.: Leighton L. The Anecdote in Russia: Pushkin, Vjazemskij, and Davydov. Лейтон подытоживает: «В общем, можно утверждать, что отличительная черта анекдота – смакование сплетен и людских слабостей, что он часто основан на каламбуре или игре слов, что он обычно краток, что в нем никогда не приветствуются отступления от заданной темы. Анекдот не обязан быть юмористическим, но часто бывает одновременно юмористическим и непристойным. Его отличительной чертой должен быть доверительный тон, благодаря которому даже непосвященный читатель включается в некий круг ближайших знакомых. В наиболее распространенной форме анекдот состоит из вступительной фразы, в которой как бы ненароком сообщаются важные факты, основного повествования, где нас знакомят с содержанием и развивают тему, а также завершающей или „кульминационной“ фразы. Однако ни один из этих элементов не является неотъемлемым элементом формы анекдота, поскольку любой элемент может быть объединен с другим или даже вообще отсутствовать. Анекдот может состоять как из одной фразы, так и из нескольких абзацев» (P. 156–157).

466

Гинзбург 2002. С. 310. В архиве есть неполный черновик этого эссе, опубликованного вместе с записями 1980‐х годов; почерк и бумага черновика соответствуют 1930‐м годам. За черновиком следует список нескольких максим, выписанных Гинзбург из произведений Ларошфуко (которого она также цитирует в черновиках повествований от 1930‐х годов). См. папку, каталогизированную как: ОР РНБ. Ф. 1377. Разговор. Ларошфуко. Эссе 50–60 гг.

467

Эти «формулы» можно найти, в той последовательности, в которой они здесь приведены, в: Гинзбург 2002. С. 149 (конец 30‐х), 297 (запись без даты, но опубликована вместе с записями 1980 года) и 150 (конец 30‐х). Вот образчик того, как Гинзбург иногда обрамляла свои формулы более пространными разъяснениями: после второго из этих примеров она продолжает: «Друзья, получавшие от человека удовольствие, вдруг должны с ним маяться. Неприятный переход, требующий необязательных усилий с одной стороны и чувства вины с другой. Плохой же семье он и без того надоел. Так что все на месте» (Гинзбург 2002. С. 297).

468

Барт сделал схожее наблюдение по поводу своих афоризмов: «Я пишу максимы (или схематично намечаю их), чтобы успокоиться; когда наступает смятение, то, чтобы его сгладить, я стараюсь опереться на что-то устойчиво безличное: „собственно, так ведь бывает всегда“, – вот и рождается максима. Максима – это такая фраза-имя, а наименовать – значит утишить» (Барт Р. Ролан Барт о Ролане Барте / Сост., пер. с фр. и послесл. С. Зенкина. М.: Ad Marginem / Сталкер, 2002. С. 155. Roland Barthes by Roland Barthes / Trans. R. Howard. Berkeley: University of California Press, 1994. P. 179).

469

Пассажи об эмоциональности, обобщении и романе можно найти в записной книжке 1933 года (ЗК VIII; см. с. 23) и в черновиках текста, который позднее стал «Заметками о прозе» (ОР РНБ. Ф. 1377).

470

Гинзбург 2002. С. 60.

471

Лотман, говоря о научных работах по естественным наукам, описывает «случайность» и «закономерность» как потенциальные состояния одного и того же объекта или события, зависящие от того, насколько сбалансирована или разбалансирована окружающая среда (например, от того, царит ли вокруг политическая стабильность или, наоборот, происходит революция) (Лотман Ю. Исторические закономерности и структура текста // Лотман Ю. Семиосфера. СПб.: Искусство – СПб, 2004. С. 348–349).

472

Гинзбург 2002. С. 61.

473

Гинзбург 2002. С. 74. Оригинал записи: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК V (1929–1931). С. 24–27. Запись не датирована, но две другие, между которыми она расположена, относятся к августу 1929 года.

474

Тынянов рассматривает существовавшую в то время склонность находить сюжет в сочинениях с минимальной фабулой – см.: Тынянов Ю. Литературный факт // Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. С. 267.

475

Словарь современного русского литературного языка / Институт русского языка. М.: Наука, 1950–1965. Т. 16. С. 1506.

476

Гинзбург 2002. С. 47. Другие примеры записанных Гинзбург формул, использовавшихся широкими массами, см. на с. 81 и 190.

477

В статье «Тынянов-литературовед» (Гинзбург 2002. С. 447) Гинзбург пишет, что работу Тынянова «Проблема стихотворного языка» сводят к формуле «теснота и единство стихового ряда».

478

Словарь современного русского литературного языка. Т. 16. С. 1506. Пример взят из статьи Герцена «Порядок торжествует!». Схожее первое значение приведено в четырехтомном словаре Ушакова: «Общее краткое и точное выражение (мысли, закона), определение (книжн.)» (Толковый словарь русского языка / Под ред. Д. Н. Ушакова. М.: Сов. энциклопедия, 1935. Т. 4. С. 1103).

479

См., например, то, как употребляется это слово в: Гинзбург 2002. С. 258.

480

Жолковский писал об этом восхищенно, находя, что именно неожиданное сочетание лиричности и псевдонаучности в прозе Гинзбург делает эту прозу уникальной, упоительной и интересной (Жолковский А. Между жанрами (Л. Я. Гинзбург) // Жолковский А. Инвенции. М.: Гендальф, 1995. С. 154–157. Англояз. версия: Between Genres // Лидия Гинзбург’s Alternative Literary Identities / Еd. E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. P. 33–37).

481

Лотман Ю. Исторические закономерности и структура текста. С. 354. Ниже Лотман утверждает, что научный текст смотрит на мир «ретроспективно», так, словно бы мир уже создан (а следовательно, научный текст не нуждается в истолковании).

482

Hernnstein Smith B. On the Margins of Discourse: The Relation of Literature to Language. Chicago: University of Chicago Press, 1978. Р. 12.

483

Гинзбург Л. О психологической прозе. Л.: Худож. лит., 1977. С. 13–14. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 1977.

484

Гинзбург 2002. С. 18. Оригинал записи без даты находится вместе с записями от весны 1925 года в: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК I (1925–1926). С. 19.

485

Там же. С. 180. По-видимому, это неточная цитата из «Так что же нам делать?» Толстого. См.: Толстой Л. Собр. соч.: В 22 т. Т. 16. М.: Худож. лит., 1983. С. 175.

486

Гинзбург 2011. С. 357.

487

Краткое описание некоторых основных признаков, по которым эссе можно противопоставить научной статье, см.: Cascardi A. J. The Cambridge Introduction to Literature and Philosophy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2014. Р. 180.

488

Дневник I (1920–1922). С. 156–157. Май-июнь 1922 года. Конец этого пассажа Гинзбург написала заново, почерком 80‐х годов; по-видимому, таким образом была заменена и написана заново страница, изъятая из записной книжки.

489

По-видимому, не случайно в 1929 году Гинзбург, выражая недовольство собой как писателем, а конкретно – своей неспособностью «сформулировать» сцену, упомянула об описании природы как об образчике того, что дается ей с трудом (осмелюсь напомнить о своем анализе пассажа «Когда я вижу прекрасный пейзаж, не имея для него формулы…»).

490

Гинзбург 2002. С. 521.

491

Там же.

492

Там же. С. 75. Она вспоминает одну свою метафору, когда, описывая березовые дрова, написала: «Они лежали в своей светло-серой коре, как в хорошей фабричной упаковке», и корит себя за то, что в этой фразе «вещь самая путаная радостно замещается простой и хорошенькой».

493

Гинзбург 2002. С. 522.

494

Гинзбург обозначила черновики «Заметок о прозе» как преамбулу («Теоретический раздел») к «Возвращению домой». Неполный черновик находится в папке с разнородными материалами 1920‐х и 1930‐х годов (ОР РНБ. Ф. 1377). Полный черновик на данный момент каталогизирован как оп. хр. 63: «Теоретическое вступление». Заметки о литературе. (Пассаж, о котором идет речь, находится на с. 33, вслед за сравнением писателя с прустовским героем-интеллектуалом.) Несколько кусков из этого текста Гинзбург опубликовала под названием «Заметки о прозе» в книге «Человек за письменным столом», в разделе «Фрагменты», где содержатся тексты с конца 1920‐х по 1930‐е годы, и тем самым реинтегрировала более «романную» прозу обратно в «записные книжки» (см.: Гинзбург 2002. С. 142).

495

Там же. С. 147.

496

Александр Жолковский проанализировал другой пассаж Гинзбург, заинтересовавшись тем, что в нем уникально сочетаются «квазистихи» и «квазинаучность» (Zholkovsky А. Between Genres // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). Р. 157–160. Переиздано в: Lydia Ginsburg’s Alternative Literary Identities / Ed. E. Van Buskirk and Andrei Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. Р. 33–37. Рус. изд.: Жолковский А. Между жанрами (Л. Я. Гинзбург) // Жолковский А. Инвенции. М.: Гендальф, 1995. Р. 154–157. Впервые, в другом варианте, работа была опубликована в: Литературное обозрение. 1989. № 10. С. 83.

497

Расширение времени в автобиографическом произведении Толстого «История вчерашнего дня» плодотворно исследовала Ирина Паперно: «Who, What Is I?»: Tolstoy in His Diaries // Tolstoy Studies Journal. 1999. 9. Р. 32–54.

498

Гинзбург 1977. С. 311.

499

Гинзбург Л. О психологической прозе. С 226. Этот пассаж взят из эссе «Нужно ли путешествовать?», где рассматривается (наряду с другими темами) вопрос о том, дают ли человеку путешествия что-то по части знаний или опыта, либо человек становится способен на более проницательные наблюдения, когда сидит на месте, в своем локальном окружении. См. мой анализ этого эссе: Гинзбург Л. Записи 50–60‐х годов / Публ., введение и коммент. Э. Ван Баскирк // Сеанс. 2012. № 51–52. С. 310–321.

500

На этом основании Ричард Густафсон нарек ее «одним из великих мастеров повторного использования в русской словесности» (Gustafson R. Lidiia Ginzburg and Tolstoi // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). P. 210.

501

См.: Гинзбург 2002. С. 103. Первоначальная версия записи: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VIII-2 (1932). С. 11.

502

Гинзбург Л. Агентство Пинкертона. М.; Л.: ОГИЗ; Молодая гвардия, 1932. С. 11–12.

503

В своих юношеских дневниках Гинзбург пишет о голоде. См., например: Дневник I (19 августа 1920 года – 4 сентября 1922 года). С. 22, и Дневник II (23 сентября 1922 года – 14 мая 1923 года). С. 45 и 69. В «Дневнике II» (С. 69) ее соображения о голоде следуют за соображениями о рассказе Кнута Гамсуна (не о его романе «Голод» 1890 года, но, возможно, без ассоциаций с этим романом не обошлось). ОР РНБ. Ф. 1377. О «Голоде» Гамсуна она упоминает в «Записках блокадного человека» (см.: Гинзбург 2002. С. 646). См. в «Заблуждении воли» тему голодания ее альтер эго в студенческие годы (Там же. С. 593) и о том, как герой оказывал своему «отцу» материальную поддержку.

504

Гинзбург 2002. С. 645. Это наблюдение она несколько раз повторяет в «Записках». См., например, с. 657.

505

Гинзбург 1977. С. 10.

506

Гинзбург Л. Две встречи // Петрополь: Альманах. Вып. 1. Л.: Васильевский остров, 1990. С. 71–76. Переиздано в «Претворении опыта» (1991) и в Гинзбург 2002. С. 338–341.

507

Она написала: «Хочется верить, что в этих записях уже полувековой давности читатель найдет факты и соображения, не утратившие актуальности и теперь, имеющие непосредственное отношение к делам и заботам сегодняшней нашей литературы» (Новый мир. 1982. № 6. С. 236).

508

Гинзбург 1979. С. 6, 14. Гинзбург упоминает, что в тот период размыкались границы литературных жанров и усиливался интерес к теории документальной прозы, а также перечисляет несколько публикаций на эту тему.

509

Обзор и анализ того, как безудержно множилось количество мемуаров и дневников в позднесоветский период, а также интеллектуальной традиции мемуаров и дневника (в том числе рассуждения об Александре Герцене и Лидии Гинзбург) см.: Paperno I. Personal Accounts of the Soviet Experience // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. 3, 4 (Fall). Р. 577–610. См. также книгу: Paperno I. Stories of the Soviet Experience: Memoirs, Diaries, Dreams. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009. Александр Чудаков в комментарии к публикации записей Гинзбург проводит параллель между интересом к «литературе факта» в 1920‐е годы и волной популярности «невыдуманной литературы» в 1980‐е. Он также описывает ХХ век в терминах расцвета промежуточной литературы в России (упоминая имена Горького, Ремизова, Олеши, Катаева, Солженицына, Синявского, Битова и Войновича): Гинзбург Л. Записи 20–30‐х годов / Предисл. А. Кушнера, коммент. А. Чудакова // Новый мир. 1992. № 6. С. 179–180.

510

Walker B. On Reading Soviet Memoirs: A History of the «Contemporaries» Genre as an Institution of Russian Intelligentsia Culture from the 1790s to the 1970s // Russian Review. 2000. 59, 3 (July). Р. 327–352.

511

Например, шесть записей об Ахматовой опубликованы в следующей последовательности: 1933, 1933, 1935, 1929, 1927, 1929.

512

Гинзбург Л. Человек за письменным столом: По старым записным книжкам // Новый мир. 1982. № 6. С. 236. См. также: Гинзбург 2002. С. 34.

513

Гинзбург Л. Человек за письменным столом // Новый мир. 1982. № 6. С. 245. См. также: Гинзбург 2002. С. 71.

514

Гинзбург Л. Человек за письменным столом. Л.: Сов. писатель, 1989. С. 4.

515

Кирилл Кобрин отмечает, что записные книжки можно читать двумя способами: во-первых, как типичные записные книжки а-ля Вяземский, где размышления перемежаются случайными наблюдениями и записками о знаменитых людях; во-вторых, как сложноустроенный трактат о истории и судьбах советских «людей 20‐х годов». Он предполагает, что в 20‐е годы Гинзбург, вероятно, рассчитывала на читателя первого типа, а в 80‐е годы – на читателя второго типа (Кобрин К. Универсальная книга // Новое литературное обозрение. 2005. № 3 (73). С. 166).

516

Запись начинается словами: «Кто-то говорил, что есть два рода дураков: зимние и летние». Гинзбург поясняет, что «летних» дураков видно издали, а «зимние» дураки раскрывают свою сущность постепенно (вначале они должны саморазоблачиться, освободившись от всего, что их маскирует). А затем В. добавляет новую категорию: дураки «тропические» (Гинзбург Л. Человек за письменным столом (1989). С. 9). Ниже я буду ссылаться на эту книгу как на Гинзбург 1989. (См. также: Гинзбург 2002. С. 15.) В оригинале в записной книжке Гинзбург указывает, что эта острота исходила от ее подруги Веты Долухановой, сыгравшей важную роль в ее жизни. Но в печатной версии Гинзбург придумывает два разных источника – анонимный («кто-то») и В., благодаря чему В. выглядит еще более остроумной.

517

См.: Гинзбург 2002. С. 15, или Гинзбург 1989. С. 9. Оригиналы: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК I (1925–1926). С. 151, 107.

518

В таком членении на разделы отражен и тот факт, что после войны Гинзбург перестала вести записи в «осязаемых» записных книжках, а это, в свою очередь, обусловлено тем, что в тот период ее эссе были уже не столь тесно, как раньше, связаны с каким-то конкретным годом или историческим событием.

519

Например, финальная запись в разделе «1931» на деле в оригинале датировалась «31 января 1932». Публикацию записи в разделе, не соответствующем году ее написания, можно обосновать тем фактом, что Гинзбург мрачно размышляет о годе, который только что закончился (у нее была прочная привычка в записях, сделанных в новогодний период, размышлять о предыдущем годе). Она пишет о прекращении деятельности, пустоте («vide complet»), потере своей профессии. Другой пример: запись о Шкловском от июня 1935 года публикуется (без даты) в качестве одной из трех скупых записей, составляющих весь раздел за 1934 год. Таким образом Шкловский оказывается героем всех трех отрывков от того года.

520

Гинзбург 2002. С. 14.

521

Hernnstein Smith B. Р. 47, 8.

522

Первая запись находится в ЗК I (1925–1926). С. 108. (Вероятно, она написана в октябре 1925 года, но это еще не точно, поскольку эта конкретная запись не датирована, листы перемешаны, а чернила другие.) Вторая запись сделана в ЗК I, 33, рядом с записями от апреля 1925 года. Однако она написана другим пером и, возможно, была добавлена в 1926 году, когда Гинзбург добавила (и датировала) комментарий к другой записи о Шкловском (опубликованной в: Гинзбург, 2002. С. 13). Описания Шкловским его произведения «Zoo», извлеченные Гинзбург из двух ее разных записных книжек – ЗК I (С. 67) и ЗК II (С. 14), – относятся, по-видимому, к 1927 году. Последняя запись взята из ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК I. С. 193–194.

523

Эта запись была опубликована посмертно, в журнале «Звезда» (2002. № 3. С. 106). При жизни Гинзбург не публиковала ее, вероятно из‐за очерка, где предстает в негативном свете Василиса Георгиевна Шкловская-Корди, жена Шкловского, а также из‐за негативного отзыва Шкловской-Корди об Эйхенбауме, называвшей его «тетя Боря».

524

Фрагмент о «Третьей фабрике» опубликован в «Человеке за письменным столом» на другой странице, под заглавием «Из московских разговоров осени 1926» (Гинзбург 1989. С. 30 и Гинзбург 2002. С. 32).

525

Герцен употребляет неофициальный термин «записки», характеризуя тексты, которые были включены в его жанрово-неоднородные и многотомные мемуары «Былое и думы». См.: Гинзбург Л. О психологической прозе. Л.: Худож. лит., 1977. 2-е изд. С. 247.

526

На русском языке труды Монтеня «Essais» выходили под названием «Опыты». Гинзбург, франкофилка, называет их не «опытами», а «эссе» (Монтень М. Опыты: В 3 т. М.: Наука, 1979, 1981).

527

Bensmaia R. The Barthes Effect: The Essay as Reflective Text / Trans. P. Fedkiew, intr. M. Richman. Minneapolis: University of Minnesota, 1987. Р. 95. Лаку-Лабарт и Нанси в книге «Литературный абсолют» (Literary Absolute) тоже рассматривают эссе как фрагмент, «не претендующий на то, чтобы быть исчерпывающим» (Р. 42).

528

Лукач Г. фон. О сущности и форме эссе // Лукач Г. фон. Душа и формы: Эссе / Пер. С. Н. Земляного. М.: Логос-Альтера; Eccehomo, 2006. С. 45; On the Nature and Form of the Essay // Soul and Form / Trans. A. Bostock. Cambridge, MA: MIT Press, 1974. Р. 7; Adorno Th.W. The Essay as Form // The Adorno Reader / Еd. B. O’Connor, trans. S. and Sh. Weber. Oxford, UK: Blackwell Publishers, 2000. Р. 94, 105. См. также: Bensmaia R. Р. 95.

529

Bensmaia R. Р. 96. Как и русское слово «опыт», французское слово «essai» означает «проба», «испытание» (а глагол essaier (в современном французском – essayer) – «пробовать», «испытывать»); со времен Ренессанса это слово ассоциировалось с научными экспериментами. Французское слово essai восходит к латинскому exagium, означающему точное взвешивание, осмотр или испытание. Бенсмайа в своей книге приводит доскональное определение и краткую историю французского эссе.

530

Лукач писал об эссе, что в нем описываются переживания, «которые не могут быть выражены никаким жестом и которые, тем не менее, взыскуют выражения. Из вышеизложенного Ты уже знаешь, какие переживания я имею в виду, и какой характер они имеют. Таковы интеллектуальность, категориальность как сентиментальное переживание, как непосредственная действительность, как спонтанный принцип существования; мировоззрение в своей неприкрытой чистоте как душевное событие, как движущая сила жизни» (Лукач Г. фон. Душа и формы. Эссе. С. 52). Такое описание эссе напоминает, например, о записи Гинзбург «Есть сюжеты, которые не ложатся в прозу», проанализированной Александром Жолковским в: Между жарнрами (Л. Я. Гинзбург) // Инвенции. С. 154–157. О жанровой изменчивости Гинзбург, в том числе о прочтении научных статей как автобиографии, см.: Pratt S. Lydia Ginzburg and the Fluidity of Genre // Autobiographical Statements in Twentieth-Century Russian Literature / Еd. Jane Gary Harris. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990. Р. 207–216.

531

Бенсмайа утверждает, что их смысл порождается именно таким расположением, которое лишено четкой структурированности (P. 8–9). См. также: Ibid. P. xxxi.

532

Бенсмайа полагает, что эссе не комбинирует существовавшие до него жанры, а существует прежде появления жанра и содержит в себе зачатки форм, которые могут воплотиться в жанры (Ibid. Р. 92). По его определению видно, почему эссе – уместная форма для новаторских работ в те периоды истории литературы (например, в начале ХХ или в конце ХХ века), когда устоявшиеся жанры переживают кризис.

533

Монтень, цит. по: Bensmaia R. Р. 5–6; Montaigne M. Book III. Р. 9, 761. Рус. изд.: Монтень М. Опыты: Избранные произведения: В 3 т. Т. 3. М.: Голос, 1992.

534

Bensmaia R. P. 12–13.

535

Гинзбург Л. Человек за письменным столом. С. 9. Эта запись следует непосредственно за афоризмом, рассмотренным выше: «Как странно, что мы с вами так редко встречаемся и так часто расстаемся. (Из письма)». Рассмотрение «Поэтов» см.: Kahn А. Lydia Ginzburg’s «Lives of the Poets»: Mandelstam in Profile // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. Р. 171–73.

536

См.: Harris J. G. «The Direct Conversation about Life»: Lidiia Ginzburg’s Journal as a Contemporary Literary Genre // Neo-Formalist Papers: Contributions to the Silver Jubilee Conference to Mark 25 Years of the Neo-Formalist Circle / Ed. J. Andrew and R. Reid. Rodopi, 1998. 45. Р. 52. Харрис ссылается на работы Элен Сиксу, Ребекки Хоган, Сидони Смит, Роберта Фотергилла и других (Helene Cixous, Rebecca Hogan, Sidonie Smith, Robert Fothergill).

537

Я имею в виду такие работы, как «Записи и выписки» М. Гаспарова (М.: Новое литературное обозрение, 2001); «Эросипед и другие виньетки» А. Жолковского (М.: Водолей, 2003) и «Конец цитаты» М. Безродного (СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 1996).

538

Кирилл Кобрин пишет, что Лидия Гинзбург потенциально была очень интересна и важна для постсоветской среды, но, полагает он, читатели (тогдашние тридцатилетние, статья Кобрина вышла в 2004 году) упускают из виду свойственный Гинзбург тип понимания истории. По его предположению, записи Гинзбург сопротивляются «эклектическому» или «постмодернистскому» прочтению, а «Записи и выписки» Михаила Гаспарова – нет. См.: Кобрин К. Ненужная Лидия Гинзбург // Неприкосновенный запас. 2004. № 2. http://magazines.russ.ru/nz/2004/34/kobr12.html, дата обращения 27 сентября 2008 г.; Кобрин К. Универсальная книга. С. 166–169. Илья Кукулин писал о Гинзбург как о «домашнем классике» и русском аналоге Жоржа Батая, Симоны Вейль и Ролана Барта: Кукулин И. Дневники на песке: Лидия Гинзбург в роли домашнего классика // НГ Ex libris. 2002. № 22 (7 апр.). С. 4.

539

Гинзбург Л. Претворение опыта. Рига: Авотс, 1991. В книге четыре раздела: «Записки блокадного человека», где содержится вторая часть этого произведения, в основном состоящая из разговоров, которые Гинзбург записывала и анализировала; «Записи 40‐х годов», куда включены эссе, имеющие свои названия, – выдержки из записной книжки Гинзбург 1943–1946 годов, опубликованные не в хронологической последовательности; «Записи разных лет» с эссе 70‐х и 80‐х годов и, наконец, раздел «О писателях», где собраны эссе о литературе и воспоминания о литературных деятелях. Николай Кононов сказал мне в интервью, что названия некоторых эссе придуманы им, а также что Гинзбург чувствовала слабость и правила машинописные тексты, лежа в постели, в последние недели своей жизни.

540

Фраза Кононова («Мысль, осуществляющая себя самое») отчетливо вторит названию повествования Гинзбург («Мысль, описавшая круг»). Она отсылает также к стремлению Гинзбург написать нечто в духе Пруста (Кононов Н. Коротко о книгах // Русская мысль (La Pensee russe). 1990. 2, 3852 (ноябрь 1990 года). Литературное приложение no. 11: xiv).

541

Гинзбург 2002. С. 321. Раздел «Записи разных лет» в книге 2002 года (С. 321–367) воспроизводит тот же раздел из «Претворения опыта».

542

Кушнер А. Предисловие / Гинзбург Л. Записи 20–30‐х годов // Новый мир. 1992. № 6. С. 144–145. См. также: Кушнер А. Цельность: о творчестве Л. Я. Гинзбург // Литературное обозрение. 1989. № 10. С. 84–86, перепечатано в: Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3. Р. 234–235.

543

Ginzburg L. From The Journals / Trans. J. G. Harris // Russian Women Writers. Vol. 2 / Ed. Ch. D. Tomei. New York: Garland, 1999. Р. 1166–1178. В эту публикацию включены пятнадцать записей в хронологическом порядке, с 1920‐х по 1970‐е годы, с заглавиями, которые даны составителями, – такими, как «О дружбе» или «О законах и логике». Там же приведена библиография работ и произведений Гинзбург. Во второй англоязычной публикации эссе Гинзбург подход иной: в книге опубликованы только длинные эссе и повествования с заглавиями – тексты, которые могут рассматриваться более или менее по отдельности от других, а также сделано примечание, что «наилучшим образом записи воспринимаются, пожалуй, в составе более пространных подборок» (Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities: A Collection of Articles and New Translations / Ed. E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. Р. 20). В книгу включены переводы относительно длинного повествования («Возвращение домой»), эссе, не публиковавшихся автором при жизни («Разговоры о любви», «Еврейский вопрос», «Состояние литературы на исходе войны»), и знаменитых эссе позднего периода («Поколение на повороте», «И заодно с правопорядком»).

544

Гинзбург Л. Записные книжки: Новое собрание (М.: Захаров, 1999). Книга содержит прозу из «Человека за письменным столом», а также выборки из «Нового мира» 1992 года и «Претворения опыта». Книга существует в двух слегка различающихся между собой вариантах. В разных экземплярах встречаются разные обозначения тиража – иногда это 5000 экземпляров, а иногда – 3000.

545

Кобрин К. Ненужная Лидия Гинзбург.

546

Там же.

547

В 2011 году эта книга была переиздана.

548

В этой книге записи, опубликованные Гинзбург (в том числе записи 1940‐х годов из «Претворения опыта», включенные в хронологической последовательности в основной корпус текстов «Человека за письменным столом», в новый раздел, посвященный этому десятилетию), отделены от тех, которые были опубликованы после ее смерти. Этот, второй раздел содержит записи более или менее в той последовательности, в которой они расположены в записных книжках Гинзбург (а также в составленных при ее жизни машинописных версиях этих записных книжек – то есть в версиях, где много записей опущено), хотя есть и кое-какие ошибки (первая запись, опубликованная под 1931 годом, – на самом деле запись от 1933 года). Большая часть записей, помещенных в этом разделе 1920‐х и 1930‐х годов, первоначально была опубликована в той же последовательности в «Новом мире» (Гинзбург Л. Записи 20–30-x годов // Новый мир. 1992. № 6. С. 144–186). Несколько других записей были вставлены туда из публикации: Из дневников Лидии Гинзбург: «То ли мы еще видели…» / Сост. А. Кушнер // Литературная газета. 1993. 13 окт. № 41 (5469). С. 6, интернет-адрес www.belousenko.com/books/litera/Гинзбург_dnevniki.htm, дата обращения 1 мая 2015 года.

549

Кушнер пишет: «(п)омню, как советовалась Лидия Яковлевна с теми, кто помогал ей, перепечатывая на пишущей машинке эти записи из старых тетрадей в 1960–1980‐е годы, по поводу включения в книгу того или иного отрывка – и вижу, что мы могли бы и тогда уговорить ее быть несколько щедрее и снисходительней к себе» (Кушнер А. Вступительная заметка // Гинзбург Л. Из записных книжек (1925–1934) / Публ. А. Кушнера, коммент. Д. Устинова // Звезда. 2002. № 3. С. 104). Александр Кушнер и Денис Устинов выбрали определенные записи и предпочли не раскрывать личности некоторых «персонажей» Гинзбург. В другой публикации – в «Литературной газете» в 1993 году – Кушнер обосновывает фрагментарную публикацию записей Гинзбург, ссылаясь на необходимость их восприятия в целостности: «Предлагаемые записки – лишь самая незначительная часть ее наследия ‹…›. Резкость некоторых высказываний была бы погашена всем огромным контекстом ее эссеистики» (Кушнер А. Предисловие // Из дневников Лидии Гинзбург, www. belousenko.com/books/litera/Гинзбург_dnevniki.htm, дата обращения 1 мая 2015 года.

550

Сравнения с романом см.: Кононов Н. Коротко о книгах; Зорин А. Проза Л. Я. Гинзбург и гуманитарная мысль XX века // Новое литературное обозрение. 2005. № 6 (76). С. 45–46; Кушнер А. Цельность: О творчестве Л. Я. Гинзбург // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2/3 (Summer – Fall). С. 233–235.

551

Гинзбург пишет: «Роман – разговор писателя о жизни. Не имеет в сущности смысла писать в своей жизни романы на разные темы, когда [(добавлено позже в машинописной версии. – Примеч. Э. Б.) жизнь одна, и] тема может быть только одна» (ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург ЗК VIII (1933). С. 22). Это похоже на запись, опубликованную в: Гинзбург 2002. С. 141. Иногда Гинзбург говорила, что написанное ею разделяется на «разговор о литературе» и «разговор о жизни». Дословная цитата: «двойной разговор – о жизни и о литературе» (Гинзбург 2002. С. 269). В другие времена она подразделяла свои тексты на более узкие категории: халтуру, профессиональную деятельность и творческую работу. См.: Гинзбург 2011. С. 170.

552

Гинзбург Л. Литература в поисках реальности. Л.: Сов. писатель, 1987. С. 2.

553

В «Частном человеке» Савицкий на с. 33 и 81 рассматривает, почему записные книжки содержат элементы дневника, но ниже – например, на с. 145 – соскальзывает на тему именования записных книжек дневниками. Как ни странно, после этого Савицкий на с. 86 называет «записными книжками» юношеские дневники Гинзбург (которые и на деле представляли собой дневники).

554

Типичный представитель этой тенденции – Светлана Бойм, часто ссылающаяся на мысли и наблюдения из записных книжек, которые она иногда называет «дневниками». См., например: Boym S. «Banality of Evil», Mimicry, and the Soviet Subject // Slavic Review. 2008. 67, 2 (Summer). Р. 345; Eadem. The Future of Nostalgia. New York: Basic Books, 2001. Р. 291.

555

Pratt S. Lidija Ginzburg’s O starom i novom as Autobiography // Slavic and East European Journal. 1986. 30, 1. Р. 45–53. Переиздано в измененном виде под названием: Lidiia Ginzburg and the Fluidity of Genre // Autobiographical Statements in Twentieth-Century Russian Literature / Ed. Jane Gary Harris. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990. Р. 207–216.

556

Гинзбург Л. Стадии любви / Предисл. Д. Устинова // Критическая масса. 2002. № 1. С. 34–38; Четвертый разговор о любви / Предисл. Э. Ван Баскирк // Новое литературное обозрение. 2007. № 6 (88). С. 154–168; Lidiia Ginzburg on Elena Shvarts // Slavonica. 2010. 16, 2 (November). Р. 139–143; Презумпция социализма // Предисл. и коммент. Э. Ван Баскирк и А. Зорина // Новое литературное обозрение. 2012. № 4 (116). С. 416–426; Записи 50–60‐х годов // Публ., предисл. и коммент. Э. Ван Баскирк // Сеанс. 2012. № 51–52. С. 310–321.

557

Книга «Проходящие характеры. Записки блокадного человека. Проза военных лет» (сост. Э. Ван Баскирк и А. Зорин. М.: Новое издательство, 2011) содержит записи и очерки Гинзбург, «Рассказ о жалости и о жестокости» и ранние черновики «Записок блокадного человека» (под названием «День Оттера»), собранные воедино по архивным рукописям. В этой книге в комментариях приводятся варианты из машинописных версий, напечатанных на пишущей машинке в 1960‐е и 1970‐е годы, а также опубликованных версий записей и самих «Записок блокадного человека». В последние годы были и другие публикации: «Работы довоенного времени» (сост. Ст. Савицкий. СПб.: Петрополис, 2007), где под одной обложкой собраны научные статьи 1920‐х и 1930‐х годов и книга «Творческий путь Лермонтова»; переиздание книги 2002 года – «Записные книжки. Воспоминания. Эссе» (СПб.: Искусство – СПб, 2011); «Записки блокадного человека. Воспоминания» (М.: Эксмо, 2014) – новое коммерческое издание, в которое включены «Записки блокадного человека» наряду с книгой «О лирике» и несколькими мемуарными текстами.

558

Булкина И. Фрагмент о фрагментах // Новое литературное обозрение. 2014. № 4 (128). С. 326–338. (Рецензия на «Частного человека» Савицкого.)

559

Книга 2002 года была доступна в интернете целиком в качестве файла в формате zip, который можно было скачать по адресу www.srcc.msu.su/uni-persona/site/authors/Гинзбург/Гинзбург. htm, на момент доступа 6 февраля 2006 года. При последней попытке доступа – 1 мая 2015 года – оказалось, что на этом сайте книга недоступна.

560

Члены сообщества «Лидия Гинзбург» выкладывают в интернет отдельные записи или отдельные фразы, извлеченные из записей, датируемые в соответствии с временем их размещения в интернете (с 2004 года по сей день) и комментируют их: http://community.livejournal.com/lidia_ginsburg, дата обращения 1 мая 2015 года. См.: Paperno I. Stories of the Soviet Experience: Memoirs, Diaries, Dreams. Р. 51–55.

561

Запись о «предвесне» опубликована в: Гинзбург 2002. С. 221. Фрагмент о блокадной весне опубликован в: Гинзбург 2002. С. 735; фрагмент из «Оцепенения» взят из «Вокруг „Записок блокадного человека“».

562

См.: http://lidia-ginsburg.livejournal.com/92319.html#comments, дата обращения 6 октября 2013 года.

563

Барт Р. Ролан Барт о Ролане Барте; Barthes 1994. Р. 99.

564

Гинзбург 1979. С. 7.

565

ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VIII (1933). С. 24–25.

566

Там же.

567

Написано на отдельном листе (не в записной книжке), который находится в папке с разнородными фрагментами 1920‐х и 1930‐х годов. Он соседствует с черновиками «Заметок о прозе» и записью о разговоре с Олейниковым (О.) о романе (ОР РНБ. Ф. 1377).

568

Она писала: «На стихи у меня очень широкий вкус. Я не поэт. Но в прозе меня бесят и очень хорошие вещи (Жироду, например). Это не значит, что я прозаик. Но значит, что я еще имею надежду стать прозаиком. Раздражение – условие необходимое, но, увы, недостаточное» (ЗК 1933 (VIII). С. 13–14). В другом месте, в записи о сложностях с ее статьей о Прусте, опубликовать которую было невозможно, она отметила: «я не писатель» (ЗК V (1929–1931). С. 154. ОР РНБ. Ф. 1377). Запись опубликована посмертно в: Гинзбург 2002. С. 414.

569

Гинзбург написала: «Если бы – не выдумывая и не вспоминая – фиксировать протекание жизни… чувство протекания, чувство настоящего, подлинность множественных и нерасторжимых элементов бытия». Этот пассаж рассматривается в этой главе выше.

570

Гинзбург писала о том, как мы «непроизвольно исправляем» и редактируем устную речь, даже когда пытаемся записывать ее точно, стенографически (Гинзбург Л. Устная речь и художественная проза // Семиотика устной речи. Лингвистическая семантика и семиотика II. Тарту: Тартуский гос. ун-т, 1979. С. 54–55). Ср. также диалог с Андреем Битовым о «вымышленности» ее собственных записей разговоров других людей (Гинзбург 2002. С. 321).

571

Например, Пруст заново изобретает психологический роман о супружеской измене без морализаторства; он детально описывает каждую подробность, но затем отметает важнейшие факты или сюжетообразующие события (упоминая о них лишь мимоходом); его основной герой все время лежит в постели (Гинзбург 2002. С. 43). Читая письма Блока к матери, Гинзбург упивается другим отрицательным принципом – отсутствием стилизации (Там же. С. 52–53). Гинзбург пишет, что в этих письмах, в отличие от его писем к друзьям, Блок не нуждается в «круглых фразах», искусственно выстроенных вступлениях или сортировке разнородных фактов, – нет, он рассказывает обо всем в полной уверенности, что матери будет попросту интересно об этом прочесть.

572

Барт пишет: «Текст-письмо – это романическое без романа, поэзия без стихотворения, эссеистика без эссе, письмо без стиля, продуцирование без продукта, структурация без структуры» (Барт Р. S/Z / Пер. с фр. под ред. Г. К. Косикова. 2-е изд., испр. М.: Эдиториал УРСС, 2001. С. 33; Barthes R. S/Z / Trans. R. Miller. London: Jonathan Cape, 1975. Р. 5). В другом месте он отмечает: «Ловушка самоуверенности: представлять дело так, будто он готов рассматривать то, что пишет, как свое „произведение“, – подменяя случайность написанного трансцендентностью некоего единого, сакрального продукта. ‹…› Я все время, без конца и без предела, наслаждаюсь письмом как вечным производством, как безусловным рассеянием ‹…› Однако в нашем рыночном обществе требуется в итоге прийти к „произведению“ – выстроить, то есть завершить некоторый товар. ‹…› Как же писать, не попадаясь в те ловушки, что ставит мне коллективный образ произведения? – А вот как: не глядя» (Барт Р. Ролан Барт о Ролане Барте. С. 109; Barthes R. Roland Barthes by Roland Barthes / Trans. R. Howard. Berkeley: University of California Press, 1994. Р. 136).

573

Lacoue-Labarthe and Nancy. The Literary Absolute. Р. 42.

574

Гинзбург 2002. С. 400.

575

Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство – СПб, 2002. С. 372. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 2002. Первое коммерческое издание «Коридона» Жида, которое читала Гинзбург, увидело свет в 1925 году. Подробнее о первом этапе истории распространения этого произведения см. в примечаниях переводчика (Translator’s Note) в: Gide А. Corydon / Trans. and with preface by R. Howard. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1983. Р. xiv.

576

Жид различает «нормальных педерастов» и «извращенных» – «инвертированных», исходя, по-видимому, из их автоконцепций. Его герой Коридон говорит: «Обычно пишущие на эту тему врачи имеют дело с уранистами, которые стыдятся самих себя, с жалкими, извращенными, больными существами. Только такие обращаются к врачам» (Gide А. Р. 18). Русское издание: Жид А. Коридон / Пер. Е. Гречаной // Жид А. Собр. соч.: В 7 т. Т. 6. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2002. С. 379. Жид употребляет идиосинкразическую терминологию.

577

Гинзбург 2002. С. 371–373.

578

«Никто не плачет над тем, что его не касается»: Четвертый «Разговор о любви» Лидии Гинзбург (подгот. текста, публ., вступ. статья Э. Ван Баскирк. Пер. Е. Канищевой) // Новое литературное обозрение. 2007. № 6 (88). С. 161. Ниже, в примечаниях я ссылаюсь на эту публикацию как на «Четвертый „Разговор о любви“». Перевод на английский язык, выполненный Э. Ван Баскирк и Э. Тэпп (E. Van Buskirk and A. Tapp), опубликован в: Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. Oxford: Peter Lang AG, 2012. Р. 347–352. Хотя позднее Гинзбург использовала название «Разговор о любви», ее текст 1930‐х годов носил рабочее название «Из диалогов о любви», которое я предпочла использовать при рассмотрении этого текста в своей книге.

579

Четвертый «Разговор о любви». С. 163. Нелишне подчеркнуть, что Гинзбург говорит о психологических потребностях «нормальной женщины» в 30‐е годы ХХ века.

580

Gide А. Р. 7. В русском издании: Жид А. С. 370.

581

Четвертый «Разговор о любви». С. 164.

582

Толковый словарь Ожегова онлайн. https://slovarozhegova.ru. Дата обращения 13 августа 2019 года.

583

См. мою небольшую статью «В поисках романа: Лидия Гинзбург в 1930‐e годы», которая служит вступлением к публикации «Четвертого „Разговора о любви“» Лидии Гинзбург.

584

Кон И. Лики и маски однополой любви: лунный свет на заре. М.: Астрель, 2006. Изд. 2-е, расшир. С. 362.

585

То, как тогдашняя читательская аудитория восприняла «Крылья» Кузмина – (довольно целомудренный) гомосексуальный роман воспитания, – можно считать типичным случаем, обнажившим атмосферу гомофобии в широких кругах литературной элиты. См.: Malmstad J. Bathhouses, Hustlers, and a Sex Club: The Reception of Mikhail Kuzmin’s Wings // Journal of the History of Sexuality. 2000. 9, 1–2. Р. 85–104.

586

Karlinsky S. Russia’s Gay History and Literature from the Eleventh to the Twentieth Centuries // Gay Roots: Twenty Years of Gay Sunshine / W. Leyland, ed. San Francisco: Gay Sunshine Press, 1991–1993. Р. 103.

587

Karlinsky S. Russia’s Gay Literature and Culture: The Impact of the October Revolution // Hidden from History: Reclaiming the Gay and Lesbian Past / M. Duberman, M. Vicinus and G. Chauncey, Jr., eds. New York: NAL Books, 1989. Р. 360.

588

Там же. 362. Дэн Хили в своем ревизионистском научном труде, который призван внушить нам обогащенные нюансами представления о гендере и сексуальности в сталинскую эпоху, а также отыскать «полезное прошлое» уязвимых социальных групп посткоммунистического общества, обнаружил, что в 30‐е годы ХХ века «у гомосексуалов сохранялась перманентная и тайная социабельность». В своих исследованиях Хили рассматривает мужскую гомосексуальность (Healey D. Sexual and Gender Dissent: Homosexuality as Resistance in Stalin’s Russia // Contending with Stalinism: Soviet Power and Popular Resistance in the 1930s / Ed. L. Viola. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002. Р. 139–169, см. в особенности p. 159, 168).

589

Kon I. Sexual Minorities // Sex and Russian Society / I. Kon and J. Riordan, eds. London: Pluto Press, 1993. Р. 103.

590

Бургин Д. «Оттяготела…»: Русские женщины за пределами обыденной жизни. СПб.: Инапресс, 2004. С. 62.

591

Только в нескольких неопубликованных черновиках обнаруживаются «Вася» (20‐е годы) и «Александр Ильич» (40‐е).

592

«Оттер» появляется в неопубликованных черновиках 1930‐х и 1940‐х годов. В некоторых ранних черновиках Гинзбург пишет это имя как «Отер», благодаря чему становится ясно, что она не подразумевала английское слово, означающее «морская выдра», «калан» (sea otter), а скорее транслитерировала некое иностранное слово в соответствии с его произношением. См., например, черновики в папке, озаглавленной «Разговор. „Ларошфуко“. Эссе 50–60 гг.» (на самом деле в этой папке лежат также черновики 1930‐х годов). ОР РНБ. Ф. 1377.

593

Показательно, что Гинзбург, редактируя свои эссе для публикации, во многих случаях вычеркивала местоимение «я», заменяя его местоимением «он», инициалами или существительным «человек».

594

Lucey М. Never Say I: Sexuality and the First Person in Colette, Gide, and Proust. Durham, NC: Duke University Press, 2006. Р. 17. Луси пишет, что это первый том двухтомного труда о «квирном первом лице в французской литературе ХХ века» (P. 4).

595

Я, по примеру Луси, предпочитаю термин «однополый», поскольку он чуть лучше альтернативных вариантов. Термин «однополый» сам по себе не нейтрален, но передает «не-нейтральность слова „гомосексуальный“ и родственных ему слов» (Ibid. Р. 8).

596

Слова Пруста, цитируемые в «Never Say I» (Р. 1), взяты из дневниковой записи Андре Жида от 1921 года, где он изложил свой разговор с Прустом на тему «Коридона».

597

Женетт Ж. Повествовательный дискурс // Женетт Ж. Фигуры: В 2 т. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1998. Т. 2. Пер. Н. Перцова. С. 257. Цит. по: Lucey М. Never Say I. Р. 199.

598

Доррит Кон (Cohn D. The Distinction of Fiction. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1999. Р. 58–78) убедительно доказывает (в том числе через анализ одной из двух сцен «В поисках утраченного времени», где названы имена), почему произведение Пруста не может быть прочитано ни как чисто вымышленное, ни как чисто автобиографическое. Несколько исследователей рассматривали абстрактный характер прустовского «je». Кон (Р. 72) ссылается на лингвистическое исследование произведения Пруста – книгу «Proust a la lettre», авторами которой были Альмут Гресийон, Жан-Луи Лебрав и Катрин Виолле (Almuth Grésillon, Jean-Louis Lebrave, Catherine Viollet). Луси в «Never Say I» описывает «операцию абстрагирования», к которой прибегает Пруст, в терминах выражения однополой сексуальности (Р. 1–26), а также показывает, как Пруст заостряет внимание на референциальной функции местоимений в речи (Р. 215–249). Женетт в «Повествовательном дискурсе» пишет, что «завоевание „я“» Прустом было актом отдаления от себя, противопоставляя этот акт движению к субъективности (Р. 249. Женетт Ж. Фигуры: В 2 т. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1998. Т. 2. Р. 257–258).

599

Самая очевидная неувязка – всеведение повествователя от третьего лица в «Любви Свана», но есть и другие примеры. Луси утверждает, что Пруст намеренно играет с уровнями всеведения в повествовании всякий раз, когда у сцен есть некий гомосексуальный контекст, – например, в сцене интимных отношений Шарлю и Жюпьена, а также в сцене, где швейцар узнает в герцоге де Шательро мужчину, с которым у него когда-то были интимные контакты (Lucey М. Never Say I. Р. 234–249).

600

Гинзбург Л. Четвертый «Разговор о любви». С. 164. Это мнение оспаривает Элизабет Лейденсон (Ladenson E. Proust’s Lesbianism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999). Лейденсон утверждает, что репрезентация женской сексуальности у Пруста постулирует «экономику секса, не основанную на фаллическом стандарте» (Р. 134). Лейденсон также выступает против «теории транспозиции» (Р. 10–27) и рассматривает понятие «инверсии» у Пруста (Р. 36–43).

601

Lucey М. Never Say I. Р. 199, из краткого изложения Луси тезиса Женетта.

602

Lucey М. Never Say I. P. 14.

603

В книге «О лирике» Гинзбург рассматривает три основных типа включения автора в текст, признавая, однако, что существуют и промежуточные формы. В научном тексте образ или личность автора остается «за текстом». В художественной прозе и эпосе типичное явление – «скрытое включение автора», выражающего свои взгляды и ценности в опосредованной форме «второй реальности», к которой принадлежит вымышленный повествователь. И наконец, в «лирической прозе или прозе размышлений», а также в «лирических отступлениях» в «стихотворном эпосе» существует «открытое включение автора» (Гинзбург Л. О лирике. 2-е изд. Л.: Сов. писатель, 1974. С. 7–8).

604

См.: Lucey М. Never Say I. Р. 1–27, а в особенности 19–21, где он цитирует работу Ирвинга Гоффмана.

605

Гинзбург 2002. С. 247–248.

606

Там же. С. 137.

607

Гинзбург 2002. С. 101.

608

Наталья Соколова, племянница Лидии Гинзбург, частично опубликовала свои мемуары (хранящиеся в РГАЛИ) о театре «Крот», существовавшем (по датировке Соколовой) в 1920–1921 годах. По-видимому (если исходить из дневников Гинзбург), труппа продержалась как минимум до 1922 года (Соколова Н. Оглядываясь назад… // Вопросы литературы. 1994. № 5. С. 285–292). О «Кроте» см. также: Зеленая Р. Разрозненные страницы. М.: Зебра Е, 2010. С. 43–49.

609

Гинзбург 2002. С. 101–102. В пьесе Гинзбург, которая называлась «Урок философии», есть диалог студента со скелетом. Отрывки из пьесы опубликованы Соколовой в «Оглядываясь назад…».

610

Гинзбург 2002. С. 120.

611

См.: Clark К. Petersburg, Crucible of Cultural Revolution. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995. Р. 103–105. Гинзбург упоминает работы Евреинова в: О психологической прозе. Л.: Худож. лит., 1977. С. 29, примеч. 1. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 1977.

612

Ссылки на эти дневники я даю в кавычках, именуя их «Дневник I» (19 августа 1920 года – 4 сентября 1922 года) и «Дневник II» (23 сентября 1922 года – 14 мая 1923 года), страницы в них были пронумерованы самой Гинзбург. В архиве есть и более короткие дневники, которые предшествовали этим двум (самый ранний был начат 26 декабря 1918 года и занимает примерно 50 страниц), а также написанные в этот период отдельные черновики, но эти два дневника – основные, по весомости намного превосходящие все остальные (ОР РНБ. Ф. 1377). Рина Зеленая родилась в Ташкенте, в метрике не указали ее год рождения; впоследствии, заполняя анкеты, она придумала себе год рождения – 1902‐й. По словам родственников, Зеленая родилась в 1901 году, но, по некоторым утверждениям, еще раньше. Один из очерков Гинзбург оставляет впечатление, что Зеленая старше автора на три года (Гинзбург родилась в 1902 году). После выступлений на сцене в «Кроте» в Одессе (1919–1921) Зеленая играла в кабаре в Москве («Нерыдай») и в Петрограде («Балаганчик»; 1922–1923), в московском Театре сатиры (1924–1928) и многочисленных московских театрах и концертных залах. Снялась в целом ряде советских фильмов, начиная с «Подкидыша» (1939). Ее также помнят по радиопередачам и таланту достоверно подражать детским голосам. См.: Эстрада в России. ХХ век. Энциклопедия / Сост. Е. Уварова. М.: Олма-Пресс, 2004. С. 236–237.

613

Обращение Гинзбург, которое она приложила к своим дневникам 1920–1923 годов, распорядившись открыть к ним доступ только через 10 лет после ее смерти. ОР РНБ. Ф. 1377. Она упоминает в этом обращении и о письмах. Пока я нашла в архиве только немногочисленные неотправленные письма.

614

Там же.

615

Мне не удалось установить точные даты их знакомства и зарождения страстной влюбленности Гинзбург, но в первой записи в «Дневнике I», от 19 августа 1920 года, Е. упоминается в контексте любовных отношений или страстной влюбленности. В мемуарах Зеленой не указывается, в каком году она приехала в Одессу, но это было зимой, либо в конце 1919 года (этот год указан в статье энциклопедии, на которую я ссылаюсь в примеч. 2 на с. 237), либо в начале 1920-го.

616

См.: Соколова Н. «Оглядываясь назад…» и рукопись «Урока философии» в архиве Соколовой в РГАЛИ (Ф. 2897).

617

Описывая свою жизнь в Одессе, Рина Зеленая подчеркивает, что вела совершенно нищенское существование, причем пишет легкомысленным тоном, который гармонирует с ее словесным портретом в текстах Гинзбург. Пассаж, где Зеленая описывает, как спала в нетопленой комнате под грудой одежды (предварительно с театральным изяществом уложив эту одежду в несколько слоев), – словно бы невольная пародия на одну из сцен «Записок блокадного человека» Гинзбург. См.: Зеленая Р. С. 22.

618

Там же. С. 46–47. Соколова называет Гинзбург «крепкой спортивной девушкой» («Оглядываясь…» 88). Возможно, описывая Гинзбург таким образом, Зеленая и Соколова пытаются намекнуть на ее сексуальную ориентацию.

619

В неопубликованных мемуарах Натальи Соколовой есть описание этих отношений, сделанное со слов очевидцев. Картина в общих чертах совпадает с тем, что описывает Гинзбург: одна из сторон унижается, другая отвергает любовь. «Когда-то, по слухам, Люся была отчаянно влюблена в Рину Зеленую, преследовала ее, унижалась. Но я этого, разумеется, не помню, я была слишком мала. Рина, недотрога, человек необыкновенно целомудренный и цельный, отвергла все Люсины домогательства. При мне, на моей памяти их связывала хорошая прочная дружба, взаимное уважение» (Лидия Гинзбург, родня, знакомые: Материалы к биографии. РГАЛИ. Ф. 3270. Соколова Н. В. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 29–30).

620

Этот переход от «Е.» и «К.» к «Р.» можно объяснить тем фактом, что после переезда в Москву в 1922 году Екатерина стала известна под именем Рина. То, как она сама рассказывала о своем имени, см.: Зеленая Р. С. 50–51.

621

В своих мемуарах Зеленая рассказывает, что, перебравшись в Москву, позвала туда из Одессы своих родных и семью Типота, и они впятером (Рина с матерью и младшей сестрой, а также Виктор Типот с женой Надеждой Блюменфельд) поселились в одной комнате площадью шесть квадратных метров (Зеленая Р. С. 64). Возможно, были и другие периоды совместного проживания.

622

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК V (1929–1931). С. 113. Сравните с обобщенной версией, опубликованной в: Гинзбург 2002 (С. 82).

623

В дневниковую запись Гинзбург от 10 декабря 1920 года включена цитата из стихотворения Блока 1914 года: «Ну, что же! Устало заломлены слабые руки». Позднее, в блокадном эссе «Итоги неудач», она цитировала другие строки из того же стихотворения. См.: Гинзбург 2011. С. 167.

624

Гинзбург 2002. С. 225. Цитата из Блока, из пьесы в стихах «Роза и крест».

625

Гинзбург пишет: «Мне в сущности ничего не хочется кроме того чтобы сидеть в Парголове греться есть и писать свою работу, но я еду в город, чтобы видеть [подчеркивание – в оригинале] Петербург в Октябрьскую годовщину. Иду на Мистерию, в толпе ни чорта не вижу и не испытываю ни малейшего удовольствия и это мне, не совсем, но почти все равно – ведь понятие приобретено» (ОР РНБ. Ф. 1377. «Дневник I», 54, 10 ноября 1920 года; спустя два дня после массового представления). Описание спектакля см.: Clark К. Petersburg. Р. 122–139.

626

Немаловажно, что, хотя Гинзбург до какой-то степени разделяет апокалиптический дух символизма, это мотивируется стремлением осознать историю всеобъемлюще, с начала до конца: «Я представляю себе, что будь я еще не воплотившейся душой, которой был бы предоставлен выбор эпохи воплощения, то я избрала бы самую позднюю, совершенно независимо от условий и так чтобы моей гибелью была бы гибель мира, чтобы после уже – ничего» (ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, «Дневник I», 55).

627

См.: Гинзбург 2002. С. 474.

628

Там же. С. 21.

629

Этот пассаж и размышления Гинзбург над противопоставлением Толстого Достоевскому рассмотрены Кэрил Эмерсон (Emerson С. Lydia Ginzburg on Tolstoy and Lermontov (with Dostoevsky as the Distant Ground) // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities Literary Identities / E. Van Buskirk and A. Zorin, eds. Oxford: Peter Lang AG, 2012. Р. 39–82). См. в особенности 52–54 (в текст включены дневниковые записи, с которыми я ознакомила автора статьи).

630

«Многие мои записи, все мои письма к Н [позднейшая вставка: Нине] носит на себе следы такого одурманивания себя романтическим словарем, в котором, к сожалению, от прекрасного один шаг до безвкусного, и с которым поэтому следует обращаться с величайшей осторожностью. Между прочим, чуткость к поддельному слову возвращается ко мне довольно быстро, но это ни к чему, все равно не могу удержаться – фальшивый звук этих слов почти физически ласкает мои напряженные нервы…» (ОР РНБ. Ф. 1377. «Дневник II», 48–49). Упомянутая здесь Нина – Нина Лазаревна Гурфинкель, близкая подруга детства Лидии Гинзбург, позднее эмигрировавшая в Париж. Биографическую информацию о Nina Gourfinkel (так писалось ее имя, когда она жила в эмиграции) и библиографию ее научных трудов по славистике см.: Schatzman R. Nina Gourfinkel // Revue des etudes slaves. 1991. Paris, LXIII, 3. Р. 705–723.

631

Гинзбург 2002. С. 225. В дневниках есть свидетельства того, что в юности Гинзбург читала Фрейда, в том числе запись от декабря 1920 года, в которой она замечает: «А я научилась считаться всем, до мелочей – особенно после Фрейда» («Дневник I», 76). В феврале 1923 года Гинзбург указывает (мимоходом) на концепцию Фрейда, согласно которой привязанность к матери носит эротический характер (ОР РНБ. Ф. 1377. «Дневник II», 117).

632

См. диссертацию Евгения Берштейна на степень доктора филологии (Bershtein Е. Western Models of Sexuality in Russian Modernism. University of California, Berkeley, 1998) и его статью: Psychopathia Sexualis в России начала века: политика и жанр // Эрос и порнография в русской культуре / Под ред. М. Левитта и А. Топоркова. М.: Ладомир, 1999. С. 414–441. О понимании женской сексуальности в дореволюционной России, в том числе о влиянии западных концепций, см.: Engelstein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-Siecle Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1992, в особенности с. 128–164.

633

См. диссертацию и статью Е. Берштейна.

634

Гинзбург Л. Четвертый «Разговор о любви». С. 162.

635

Там же. С. 161.

636

Фрейд З. О психогенезе одного случая женской гомосексуальности. М.: Астер-Х, 2018; Freud S. The Psychogenesis of a Case of Homosexuality in a Woman // Freud on Women: A Reader / Ed. E. Young-Bruehl. New York: W. W. Norton & Co., 1990. Р. 246.

637

Гинзбург 2002. С. 218, 282–283.

638

Фрейд З. Три статьи по теории сексуальности // Фрейд 3. Очерки по психологии сексуальности / Пер. с нем. М. В. Вульфа. М.; Пг.: Гос. изд-во, (1923); Freud S. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud / Trans. and ed. J. Strachey. Vol. VII (1901–5). London: Hogarth Press and the Institute of Psychoanalysis, 1953. Р. 165. См. также предисловие Элизабет Янг-Бруль к «Freud on Women: A Reader» (Р. 12).

639

Гинзбург 2002. С. 372.

640

Вот кое-какие из этих терминов: invert, pederast, uranist, unisexual, homosexual, ambisexual, tribade, lesbian и sapphist. См.: Lucey М. Never Say I. Р. 36, где автор сосредотачивается на Франции, а также главы 1 и 2 целиком. Бургин находит эти слова в русском разговорном языке: «лесбиянка», «извращенка», «содомитка», «селенитка», «трибадка» и «гомосексуалистка» (Бургин Д. С. 45). В этой главе я пользовалась более современным термином «гомосексуал» (Ван Баскирк).

641

Гинзбург написала это эссе в 1930‐е годы, но в 1960‐е, когда его перепечатали на машинке, слегка переработала. Слово «инвертированные» она оставила без изменений. В эссе 1925 года о «Коридоне» Андре Жида она употребляет более широкий спектр терминов: «гомосексуальность», «гомосексуалист», «лесбийская любовь», «однополая любовь» (Гинзбург 2002. С. 371–372).

642

Цитата из «Трех очерков по теории сексуальности» (Freud S. Complete Standard Edition. Vol. VII. Р. 148). Фрейд пишет об «инвертированных» и «инверзии» в «Трех очерках по теории сексуальности» (первое издание – 1905, последующие – 1910, 1915, 1920 гг.). Он отличает «ментальную» инверзию, или «инверзию характера», от сексуальной инверзии как таковой (Там же. С. 142, см. также: Young-Bruehl Е. Introduction // Freud on Women. Р. 13). Крафт-Эбинг пишет в «Половой психопатии» (1886) о «врожденном превратном половом ощущении»; Вейнингер в «Поле и характере» – об «обратном половом влечении» у «гомосексуалистов»; Хэвлок Эллис дает второму тому своих «Исследований по психологии пола» название «Сексуальная инверзия» (1897), а Ф. У. Стелла Браун в 1923 году публикует «Исследования по сексуальной инверзии». Краткий обзор основного вклада, который внесли в этот дискурс Хэвлок Эллис, Стелла Браун и другие, см. в: Sexology Uncensored / Ed. L. Bland and L. Doan. Cambridge, UK: Polity Press, 1998. Р. 39–65. Рассмотрение понятия «инверзия» в связи с «рождением гомосексуальности» в 1870 году см. у Ив Кософски Сэджвик по поводу Фуко в книге: Kosofsky Sedgwick E. Epistemology of the Closet. Berkeley: University of California Press, 2008. Р. 44–46.

643

В этой записи она анализирует и делает своим девизом слова Фридриха Геббеля, процитированные Вейнингером: «За что ты платишь более дорогой ценой – за ложь или за правду? Первая лишает тебя твоего „я“, вторая, самое большее, счастья» (Weininger О. Sex and Character: An Investigation of Fundamental Principles / Trans. L. Lob. Bloomington: Indiana University Press, 2005. Р. 140).

644

Гинзбург приводит название книги в русском переводе «Пол и характер», но, возможно, она читала ее по-немецки. В той же дневниковой записи рассматриваются понятия Молля «Detumeszenztrieb» и «Kontrektationstrieb» с цитатами из немецкоязычного текста. Вейнингер рассматривает теории Молля о «влечении к детумесценции» и «влечении к контректации» (Вейнингер О. Пол и характер. М.: Латард, 1997. С. 83–85).

645

Weininger О. Р. 75–81.

646

Там же. Р. 57–65.

647

См.: Greenway J. It’s What You Do with It That Counts: Interpretations of Otto Weininger // Sexology in Culture: Labelling Bodies and Desires / Ed. L. Bland and L. Doan. Cambridge, UK: Polity Press, 1998. Р. 31, 33. В примечании к своим размышлениям о морали и плодовитости Вейнингер (Р. 311, 424) упоминает книгу Льва Толстого «О половом вопросе» («Uber die sexuelle Frage». Leipzig, 1901), а рассматривая проституцию, упоминает роман «Воскресение» (Р. 203; в рус. изд. – с. 433). В эссе 1910 года «О безумии» Толстой обвиняет Вейнингера (наряду с Гамсуном, Дарвином, Марксом, Ницше и другими) в том, что они доводят до отчаяния и самоубийства молодых читателей, ищущих смысл жизни (Толстой Л. О безумии // Толстой Л. Полн. собр. соч. Т. 38. М.: Худож. лит., 1936. С. 395–411; Greenway J. It’s What You Do with It That Counts: Interpretations of Otto Weininger. Р. 27–43).

648

Бодлер Ш. Исповедь // Бодлер Ш. Цветы зла, перевод Эллиса. – Примеч. пер.

649

В Парголове в сентябре 1920 года Гинзбург пишет, что ей хотелось бы иметь другое будущее, которое походило бы на жизненный путь Надежды Дуровой: «…знаю, что если бы я была мужчиной (нет лучше не переносит<ь>ся, потому что при таком „если“ я была бы уже не я) ну просто если женщин принимали, или если можно бы было скрываться – Я не задумываясь ни на минуту пошла бы в мореходное училище. Еще бы лучше в военно-морское. Я знаю что и не боялась бы ни на минуты. Я потому и море люблю, что оно единственное чего я не боюсь. А было ли бы это счастье – не знаю» (ОР РНБ. Ф. 1377. «Дневник I», 46–47). В начале 1923 года Гинзбург жалеет, что она не мужчина, полагая, что, будь она мужчиной, ей удалось бы отомстить Р. за свою неразделенную любовь к ней и за ее кокетство с Виктором. Гинзбург хотелось бы, чтобы в ее внутреннем мире существовали тайные сферы, не столь «прозрачные» для взгляда другой женщины: «О, если бы я была мужчиной, я бы отомстила кому, ей, ему, себе? Ей я не могу желать зла, ему я тоже не желаю зла (между прочим, я все-таки люблю его), для себя я тоже не хочу злого, я хочу чтобы мне стало легче, но в оболочке мужчины я могла бы заявить себе, поднять свою злобу не на нее, не на него, не на себя, а на порядок вещей. У мужчины всегда есть какая-то особая, независимая и недоступная для женщины жизнь, которой боится и к которой ревнует самая надменная женщина самого нечастного влюбленного. Я вспоминаю, как однажды мы шли втроем она С. и я и С. рассказывал об обилии в Од<ессе> Публичных домов и об отношении к ним властей; она слушала молча, а потом вдруг спросила резко: „а откуда вам известны такие подробности?“ – страх, отвращение, любопытство и ревность, ревность не к измене, а к свободе мужчины есть в таких вопросах. А моя жизнь для нее так понятна и прозрачна. Что у меня есть там какие-то ей недоступные интеллектуальные интересы и занятия… так от этого человек делается только смешнее. Никогда еще книга не казалась мне такой пресной, такой навязанной, таким суррогатом, за неимением лучшего, суррогатом подлинного опыта» (ОР РНБ. Ф. 1377. «Дневник II», 82–83, 2 января 1923 года).

650

Гинзбург замечает, что природа, а также культура обделили женщину: «…она в своей специфической сфере будучи предназначена даровывать счастье (удовольствие, наслаждение), сама в лишь в малой степени приспособлена получать счастье. Природы и люди как бы по некоему негласному мировому соглашению пренебрегают индивидуальным женским мировосприятием. Начать с природы: менструации, тяготы родов, беременности и кормления, изобильные женские болезни, зачастую мучительность первого, а то и первых половых актов – разве это не оскорбительно» (ОР РНБ. Ф. 1377. «Дневник II», 21).

651

Малви в знаменитой статье «Визуальное удовольствие и нарративный кинематограф» пишет о «патриархальном» укладе нарративного кинематографа в свете столь же патриархального психоанализа. В том же духе, что и Гинзбург, но в большей мере акцентируя визуальные эффекты, Малви пишет: «В мире, построенном на половом дисбалансе, удовольствие от рассматривания расщепляется между активным-мужским и пассивным-женским. Конституирующий мужской взгляд проецирует свои фантазии на женскую фигуру, которая в соответствии с ним обретает свою форму. В обычных для себя эксгибиционистских ролях женщины одновременно рассматриваются и демонстрируются, их внешность кодируется для достижения интенсивного визуального и эротического воздействия. Можно сказать, что женские роли коннотируют бытие-под-взглядом (to-be-looked-at-ness)» (Малви Л. Визуальное удовольствие и нарративный кинематограф / Пер. А. Усмановой // Антология гендерной теории. Минск: Пропилеи, 2000. С. 288. Англ. оригинал работы Малви: Visual and Other Pleasures. London: Macmillan Press, 1989).

652

Mulvey L. Visual Pleasure and Narrative Cinema. Р. 33. Малви продолжает: «Однако в своей одежде трансвестита, взятой поносить, эта Природа неуютно себя чувствует и беспокойно ерзает». С этим, вторым утверждением Гинзбург могла бы поспорить.

653

Гинзбург продолжает: «Теперь мне остаются только сожаления, что я не схематизировала ее еще больше, еще художественнее и символистичнее; не подчинила всю насквозь, в каждом ее дыхании одному закону» («Дневник II», 35).

654

Kelly С. A History of Russian Women’s Writing: 1820–1992. Oxford: Clarendon Press, 1994. Р. 172. Эрик Найман (Naiman Е. Historectomies: On the Metaphysics of Reproduction in a Utopian Age // Sexuality and the Body in Russian Culture / Ed. J. T. Costlow, S. Sandler and J. Vowles. Stanford, CA: Stanford University Press, 1993. Р. 255–276, см. в особенности 262–270) утверждал, что популярность Вейнингера в России объяснялась тем, что тогда в стране уже сложились сходные представления о женщинах. Евгений Берштейн в своей диссертации «Western Models of Sexuality in Russian Modernism» (Р. 111–158) пространно рассматривает влияние Вейнингера в России.

655

Ольга Матич исследовала подробности этого знаменитого брака, которым одержимо интересовались некоторые символисты в надежде, что Александр Блок, Любовь Дмитриевна Менделеева и Андрей Белый в любовном треугольнике обойдутся без плотской любви, то есть осуществят идеи Владимира Соловьева о высоком духовном союзе и таким образом спровоцируют Апокалипсис. См.: Matich О. The Case of Alexander Blok: Marriage, Genealogy, Degeneration // Erotic Utopia: The Decadent Imagination in Russia’s Fin de Siecle. Madison: University of Wisconsin Press, 2005. Р. 89–125. Неясно, была ли Гинзбург тогда посвящена в факты о семейной жизни Блока, – она могла их знать, но могла и не знать. В декабре 1921 года она пока была отчасти посторонним человеком в литературных кругах. О времени, когда она приехала в Петроград впервые и поселилась там временно, она писала: «У меня в Петрограде не было тогда никаких литературных связей. Я так и не добралась в тот раз до Института истории искусств, но каким-то образом добралась до студии Гумилева. Я приходила туда несколько раз, ни с кем не познакомилась и не произнесла ни одного слова» (Гинзбург 2002. С. 21).

656

Clayton J. D. Pierrot in Petrograd: The Commedia dell’Arte/Balagan in Twentieth-Century Russian Theatre and Drama. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1993. Р. 9.

657

Вспомним фразу из «Разговоров о любви» Гинзбург: «Классическая первая любовь интеллектуального человека – великая, неразделенная, неосуществленная (она втайне не хочет осуществления)» (Гинзбург 2002. С. 248).

658

Возможно, Зеленая играла эту роль на сцене «Крота», где (по словам Соколовой) ставились арлекинады; в постановке некой пьесы Инбер Зеленая играла русскую куклу-матрешку (см.: Соколова Н. Оглядываясь назад… С. 285–292). Кроме того, позднее (в 1923 году) Зеленая служила в петроградском театре, который назывался «Балаганчик» (Зеленая Р. С. 66–79).

659

В стихотворении Блока «Незнакомка» (1906) описана встреча лирического героя в ресторане с красивой и загадочной женщиной. Ее отличительные черты – изящные (или узкие) руки, шелка, духи, украшенная перьями страуса шляпа.

660

См. то, что я рассматриваю в гл. 4.

661

Гинзбург Л. О лирике. С. 284.

662

Рассуждения о разрушении театральной иллюзии в «Балаганчике» см.: Goldberg S. Mandelstam, Blok, and the Boundaries of Mythopoetic Symbolism. Columbus: Ohio State University Press, 2011. Р. 189. Интерпретацию смерти Блока как случая, когда трагедия, поставленная на театральной сцене, оборачивается реальной трагедией, см.: Эйхенбаум Б. Судьба Блока [1921] // Эйхенбаум Б. О литературе: Работы разных лет. М.: Сов. писатель, 1987. С. 355.

663

См.: Гинзбург Л. Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека / Сост. Э. Ван Баскирк, А. Зорин. М.: Новое издательство, 2011. С. 153–154. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 2011. Сходные рассуждения об «искусственных» ценностях символизма по сравнению с классицизмом и романтизмом можно найти в книге Гинзбург «О лирике», где концепция «стилизации» очень похожа на рассуждения о «пошлости» из ее записных книжек (см.: Гинзбург Л. О лирике. С. 309–310). Знаменитое (и иное) объяснение термина «пошлость» дает Набоков: Nabokov V. Nikolai Gogol. New York: New Directions, 1961 [1944]. Р. 63–74; а также: Nabokov V. Philistines and Philistinism // Nabokov V. Lectures on Russian Literature / Ed. F. Bowers. New York: Harcourt, Inc., 1981. Р. 309–314; Набоков В. Николай Гоголь // Набоков В. Лекции по русской литературе. М.: Независимая газета, 1996.

664

Я имею в виду то, что Гинзбург постулирует как все более структурированную организацию реальности, которая происходит, когда человек переходит от обыденной жизни к человеческим документам, а от них – к роману (Гинзбург 1977. С. 12–13).

665

Я датирую рукопись, исходя из того, что в ней фикционализированно описан отъезд Зеленой из Одессы в Москву в июне 1922 года. Произведение было помечено (надпись сделана почерком намного более позднего периода) «Заготовки. Выписки».

666

Женетт Ж. Повествовательный дискурс. С. 247.

667

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург Л. Из беспорядочных записок N. N. С. 5–6. Страницы рукописи не были пронумерованы. Я присвоила им номера с 1 по 40. Ниже я привожу эти номера страниц в пояснениях, заключенных в скобки.

668

Как она пишет, у Толстого «только объясняющее авторское сопровождение оформляет ее [реплики] смысл, часто изменяет этот смысл, переключая реплику в другой, скрытый контекст» (Гинзбург 1977. С. 357).

669

В рукописи остаток фразы после «сознательно» невозможно разобрать: «то я сознательно иду на это, это только…» и еще два неразборчивых слова.

670

Первоначальный черновик находится в «Дневнике II», 104–112. Более поздний был вложен в записную книжку, он имеет свою, независимую нумерацию страниц. ОР РНБ. Ф. 1377.

671

Когда она добавила к тексту позднейшее название, ей, наверное, уже был известен рассказ Михаила Зощенко 1925 года «Нервные люди». В середине 20‐х годов ХХ века широко распространился кризис в связи с «нервностью», которую отчасти лечили как сексуальное расстройство. См.: Bernstein F. L. The Dictatorship of Sex: Lifestyle Advice for the Soviet Masses. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2007. Р. 73–99.

672

«Разговор (ночной)…» Я цитирую черновик 1923 года («Дневник II», 110–111). Главное отличие позднейшей версии от ранней (вдобавок к тому, что были вычеркнуты местоимения) – в том, что из финальной фразы вычеркнуты слова «Вы же сами это сказали». ОР РНБ. Ф. 1377.

673

Гинзбург 2002. С. 74. Оригинал: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК V (1929–1931). С. 24.

674

Гинзбург 2002. С. 635. Из «Записок блокадного человека». Это высказывание повторяется в: Гинзбург 1977. С. 348.

675

ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК 1929–1931 (V), 45–46. Гинзбург здесь пишет: «На докладе о „Леноре“ произошло узнавание. Пустое место, с которым заговорили люди, внезапно уразумело для себя возможность объективного существования.

Людям из своего доисторического одесского мира я бы не поверила; мне показалось бы, что они разговаривают со мной не потому, что я действительно в данный момент существую, а по привычке с детства. Но здесь были непредупрежденные свидетели, следовательно ошибки быть не могло. Кроме того здесь были профессионалы».

676

ОР РНБ. Ф. 1377. Неопубликованное эссе 1933 года, вложенное в ЗК VIII-2 (1933–1935). Гинзбург пишет: «О, я понимаю теперь – юношеский пафос Института Истории Искусств был пафосом нежданно обретенной социальной применимости».

677

В одной из записей, говоря о некоем «Эн» (не об автобиографическом Эне; судя по одной машинописи, представляется, что она говорила о Владимире Орлове), она пишет: «Институт для него, как для многих, был второй – после детства – социализацией» (Гинзбург 2002. С. 358).

678

См. мой биографический очерк во введении.

679

Неопубликованное эссе 1933 года: ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК VIII–IV 2 (1933–1935).

680

Гинзбург 2002. С. 56.

681

Разговоры о любви // Гинзбург 2002. С. 247–248.

682

Гинзбург Л. Стадии любви / Публ. и вступ. статья Д. Устинова // Критическая масса. 2002. № 1. С. 37–38.

683

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК VIII (1933). С. 24–25.

684

Там же. С. 25. См. то, как я рассматриваю движение Гинзбург к роману в гл. 2.

685

Гинзбург 2002. С. 98, запись 1931 года.

686

Гинзбург пишет: «[Наше поколение] те, кто тоже получили ‹…› вековую культуру любви и занесли ее в век совсем других катаклизмов. Как оно обстоит у следующих поколений – неясно; у них, кроме всего прочего, никогда уже не было свободного времени, что необходимо для культуры любви» (в третьем «Разговоре о любви»: Гинзбург 2002. С. 248).

687

Livers К. Constructing the Stalinist Body: Fictional Representations of Corporeality in the Stalinist 1930s. New York: Lexington Books, 2004. Р. 91–152. Усердные и искренние попытки советских граждан сделаться идеальными подданными проанализировал Йохен Хеллбек: Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.

688

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК V (1929–1931). С. 114. Гинзбург имеет в виду этические и поведенческие нормы, как и тогда, когда пишет: «Норма хороша тем, что она механически сообщает поведению среднего человека ценность, которую он сам не в состоянии добыть. Это поведение возводится к огромным, вне данного человека выработанным, идеям социального блага, семьи, личной совести. Отклонения от нормы прощается тем, кто заменяет общеупотребительные ценности – индивидуальными. Большие поэты, очень красивые женщины, храбрецы и богачи заставляли принимать свою эксцентрику» (Там же. С. 55). Она указывает на исключения из этого правила (и, что любопытно, упоминает о «красивых женщинах» наряду с великими поэтами (сообразно романтическим стереотипам)), констатируя факт, не оценивая, в какой мере справедливы эти исключения.

689

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК V (1929–1931). С. 114–115. Выделено в оригинале. Ср.: Гинзбург 2002. С. 82–83.

690

Она пишет: «В руках нашего поколения она [норма] механизируется и грубеет; ее прекрасная схема обрастает нечистым мясом равнодушия; к сожалению, только в уклонениях мы сохраняем нашу человечность» (ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК IV (1928–1929). С. 55).

691

Это стихотворение Пастернака – отсылка к стихотворению Пушкина «Стансы» («В надежде славы и добра»), которое было написано в 1828 году и обращено к Николаю I. Стихотворение Пушкина содержит лестные сравнения этого царя с Петром Великим и завуалированную просьбу проявить милосердие путем освобождения декабристов, сосланных в Сибирь. Пастернак, обратившись к традиции Пушкина, дал новую жизнь вечной русской дилемме, связанной с тем, как писатель должен взаимодействовать с авторитарным правителем, относиться к такому правителю, оказывать на него влияние.

692

См.: Гинзбург 2002. С. 149–150, 349.

693

Там же. С. 115. Бухштаб ответил, что теория Фрейда не отвечает его устремлениям.

694

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, эссе 1934 года в ЗК VIII–IX (1933–1935).

695

По мнению Гинзбург, писатели, принадлежащие к типу «активных людей», руководствуются желанием разбередить чувства своей аудитории, совершить «вмешательство слова в действительность». Примерами служат Шкловский и Толстой.

696

Гинзбург Л. Четвертый «Разговор о любви». С. 162.

697

В записи с критическими отзывами о Жиде Гинзбург признает, что «гомосексуалистов» – наряду с «холостяками, старыми девами и даже женщинами, не желающими рожать детей» – можно справедливо обвинить в «бесполезности» для общества, поскольку они не приближают основные цели общества (Гинзбург 2002. С. 372–373). В неопубликованном эссе на смерть Натальи Рыковой Гинзбург анализирует ценность деторождения (ОР РНБ. Ф. 1377. Папка с разнородными черновиками с 1920‐х по 1930‐е годы).

698

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК V (1929–1931). С. 114–115.

699

Гинзбург пишет, что ее дружба со Шкловским завязалась в 1924 году и долгие годы они тесно общались. Дословная цитата: «С 1924 года, примерно, у меня с Виктором Борисовичем установились не только литературно-научные, но и личные отношения. Мы много общались в 20–30‐х годах, общались и потом в 50–60‐х» (ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург Л. О Шкловском). В своем письме Шкловскому, датированном 1929 годом (но написанном, по-видимому, в январе 1930-го), Гинзбург цитирует кусок «Zoo», включенный во второе (1924), третье и четвертое издания, но отсутствовавший в первом издании. Опубликовано Денисом Устиновым (Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 319). Однако в черновике письма к Зеленой, написанном, скорее всего, в 1923 году, Гинзбург ссылается на «Zoo» (ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, синяя тетрадка, озаглавленная «Заметки о литературе»).

700

Гинзбург пишет: «Вообще же, есть книги, которые мы читаем с разной степенью удовольствия, и книги, с которыми мы живем. И тогда не об удовольствии речь, а о том, как книга распорядится нашим сознанием. Так у меня было в разное время и в разной степени с Толстым, с Прустом, с Гейне, с Пастернаком, кажется с „Zoo“, отчасти с „Confessions“ Руссо» (Гинзбург 2002. С. 96–97, запись 1931 года).

701

Шкловский В. Еще ничего не кончилось / Под ред. А. Галушкина. М.: Пропаганда, 2002. С. 313.

702

Там же. С. 320.

703

Повторив в «Заметках о прозе» рефрен Шкловского «Слова мстят», Гинзбург таким образом напоминает нам, что это произведение Шкловский писал не только во имя искусства для искусства, но и из мести (Гинзбург 2002. С. 149. Первоначальная, слегка видоизмененная версия записи: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК 1932 (VII). С. 11).

704

См. предисловие Ричарда Шелдона: Sheldon R. Introduction // Shklovsky V. Zoo, or Letters Not about Love / Trans. R. Sheldon. Chicago, IL: Dalkey Archive Press, 2001 [1971]. Р. xxv – xxvi.

705

Гинзбург 2002. С. 43, запись 1927 года.

706

Она пишет: «– Не думаете ли вы, что Шкловский в самом деле по формальному методу написал „Zoo“ – самую нежную книгу наших дней?» (Там же. С. 65, запись 1928 года). Первоначальная версия записи была длиннее: «Мне приходилось слышать, как Шкловского называли (и, может быть, не без оснований) предателем, хамом, эротоманом, недобросовестным профессионалом, – но я не выношу, не могу выносить, когда его считают шутом. Неужели же эти люди в самом деле думают, что он по формальному методу написал „Zoo“, самую нежную книгу нашего времени!» (Там же. С. 405).

707

Эти записи послужили основой для мемуарного эссе, опубликованного ею в нескольких разных формах в конце 1980‐х. См.: Rosengrant J. L. Ya. Гинзбург: An International Chronological Bibliography of Primary and Secondary Work // Russian Review. 1995. 54, 4 (October). Р. 587–600.

708

Гинзбург 2002. С. 496. «Николай Олейников».

709

Там же. С. 489.

710

Идиома «разбиться в лепешку» гармонирует с темами, к которым часто обращался Олейников, – темами еды и голода. Гинзбург отмечает, что Олейников согласился с ее оценкой, опровергнув мнение, что он был всего лишь сатириком и автором легкомысленных вещиц.

711

ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VIII (1933).

712

Анализируя это произведение в 1933 году (ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VIII), Гинзбург заявляет, что последние три строфы столько же далеки от пародии, как далека от нее ода Гавриила Державина «Бог» (1784). Возможно, это объясняет, каким образом Гинзбург смогла процитировать финальные, произносимые мертвецом строчки («И мир повернется другой стороной…») в своей блокадной вещи «Оцепенение» (Гинзбург 2011. С. 434).

713

Гинзбург 2002. С. 470. Перевод 1936 года сделала Евгения Калашникова. Илья Эренбург вспоминает, что в 1937 году большинство писателей, опрошенных журналом «Интернациональная литература», назвали Хемингуэя самым значительным современным писателем Запада (Ehrenburg I. Saturday Review (29 July 1961) // Hemingway: the Critical Heritage / Ed. Jeffrey Meyers. London: Routledge & Kegan Paul. Р. 433–436).

714

Эти абзацы опубликованы под названием «Заметки о прозе» в «Человеке за письменным столом». См.: Гинзбург 2002. С. 143–145. См. также: ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, «Теоретическое вступление» (архивная рукопись). С. 20–27.

715

Гинзбург 2002. С. 143–144.

716

Там же. С. 144. Гинзбург пишет: «Произведения десятками лет созревают или распадаются в письменных столах – неудивительно, что постепенно у них появляются предшественники» (Гинзбург 2011. С. 453). О своем произведении, которое сделалось «Записками блокадного человека» (1942–1962–1983), она говорит в связи с «Одним днем Ивана Денисовича» (1962) Солженицына.

717

Здесь она воображает, каков был бы результат, если бы Пруст был «ассимилирован традициями психологического романа», – получился бы «проблемный самоанализ, вообще нечто, чуждое духу Пруста» (Гинзбург 2002. С. 43). В 1927 году в переводе Франковского был опубликован первый том цикла Пруста. По статье Гинзбург, написанной начерно в 1929–1930 годах, чувствуется, что она прочла цикл целиком на французском языке. Неясно, сознавала ли она, что «В поисках утраченного времени» – произведение в некоторых аспектах не завершенное; как бы то ни было, она пишет: «Литературная судьба Пруста необычайна: его роман (в восьми томах и шестнадцати книгах), законченный почти 8 лет тому назад и тогда же частично опубликованный, – только в 1919 г. (за [оставлено место, чтобы вписать цифру, на полях пометка «? год смерти»] года до смерти автора) приобретает известность и еще позднее приобретает читателя; зато жадного читателя – современника, для которого появление каждого нового тома являлось событием текущего литературного дня». Вставка с полей страницы: «И как-то напоминает судьбу Хлебникова» (ОР РНБ. Ф. 1377).

718

Черновик статьи о Прусте написан в нескольких маленьких тетрадях и на отдельных листах, вложенных в записную книжку. Примерно шестьдесят страниц черновика относительно плохо упорядочены: имеется как минимум две нумерации страниц, соответствующие, скорее всего, разным разделам статьи, но иногда наличествует множество поправок к одному и тому же пассажу. Черновик находится в более толстой папке с разнородными материалами, которая на данный момент каталогизирована как «Реализация в слове. Теория слова. О Л. Н. Толстом и другие черновые автографы» (ОР РНБ. Ф. 1377). Кое-какие тезисы из этой статьи Гинзбург включила в раздел о Прусте в книге «О психологической прозе».

719

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, черновик статьи о Прусте (1929–1930). Она остерегает от чересчур рьяного подражания Прусту, поскольку «его литературная манера в целом немыслима вне его личной гениальности».

720

Гинзбург 1977. С. 376.

721

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, черновик статьи о Прусте (1929–1930), разные страницы (большая часть этих страниц не пронумерована, хотя страница о «Детстве» Толстого помечена номером 20). Стоит упомянуть, что статья Гинзбург изобилует немецкими терминами (Ich-Erzahlung, Darstellung, Berricht) и что Гинзбург ссылается на Лео Шпитцера (без упоминания конкретных работ, хотя она, возможно, читала его Stilstudien и главу этого труда о Прусте).

Ее друг Виктор Жирмунский «импортировал» и переводил труды Шпитцера, например в качестве редактора книги: Проблемы литературной формы: Сб. статей О. Вальцеля, В. Дибелиуса, К. Фосслера, Л. Шпитцера. Л.: Academia, 1928. Для этого сборника Гинзбург перевела статью Дибелиуса о Диккенсе.

722

Гинзбург 1977. С. 374.

723

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, черновик статьи о Прусте, страница не пронумерована. См. мое рассмотрение этого высказывания в гл. 2.

724

В 1933 году в записи о Прусте Гинзбург употребляет термины «социологический» и «лингвистический» (ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК VIII (1933). С. 20).

725

Гинзбург пишет: «…искать „неприличия“ в „A la recherche…“ бессмысленно, как бессмысленно искать его в анатомическом атласе. Найти его можно и в том и в другом случае, но не иначе, как отрешив вещь от ее назначения» (ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК II (1927–1928). С. 48). Она добавляет, что «Для послереволюционного интеллигентского скепсиса, который хочет (и что убедительнее всего – иногда может) преодолеть первородный грех интеллигентской романтики есть нечто пленительное в этом французском „бездушии“» (Там же. С. 40).

726

Цит. по: Lucey М. Simone de Beauvoir and Sexuality in the Third Person // Representations. 2010. 109, 1 (Winter). Р. 100. Сартр также пишет, что Пруст «верит в существование всеобщих страстей, механизм которых не претерпевает существенных изменений, когда для людей, испытывающих эти страсти, меняются половые признаки, социальное положение, страна или эпоха. ‹…› Верный постулатам аналитического склада ума, он даже не воображает, что может существовать некая диалектика чувств – он воображает только механику» (Там же. Цит. по: Sartre J.-P. Introducing «Les Temps modernes» // «What Is Literature?» and Other Essays / Trans. J. Mehlman. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988. Р. 258–259).

727

Рассмотрение структуры этого произведения см. в гл. 2.

728

Этот фрагмент можно найти в черновиках «Мысли, описавшей круг», которая планировалась как часть «Дома и мира». ОР РНБ. Ф. 1377.

729

ОР РНБ. Ф. 1377. Написано карандашом на отдельном листе, вложенном в папку вместе с одним из черновиков «Мысли, описавшей круг».

730

Там же. Гинзбург, папка «Дом и мир». Страницы в этой папке не пронумерованы.

731

Возможно, где-то в архиве есть другие, пока не обнаруженные, составные части этого повествования; впрочем, также возможно, что они были уничтожены или утрачены, либо так никогда и не были написаны хотя бы начерно. В октябре 2012 года я нашла несколько страниц с очерками о персонажах, прототипами которых были Гуковский и Бухштаб, упомянутыми как элементы плана раздела о профессии, а также диалоги Анны Ахматовой, которая должна была стать одним из персонажей «Дома и мира», и аналитические рассуждения о ней. Я нашла это в папке, озаглавленной «Эссе разных лет. Фрагменты. Черновой автограф. 1950-e–1960-e. 94 лл.». Несколько находящихся в ней черновиков, в том числе тексты о Гуковском, Бухштабе и Ахматовой, написаны в 1930‐е годы.

732

Гинзбург 1977. С. 396.

733

Гинзбург 2002. С. 149–150.

734

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, рукопись «Дома и мира», 30‐е годы.

735

Письма и неопубликованные прозаические очерки Гинзбург наводят на мысль, что эта критика, возможно, рождалась из ее неодобрительного отношения к женщинам, которые считали, что решение выйти замуж ни к чему их не обязывает и не мешает им продолжать лесбийские отношения. В папке, которая на данный момент озаглавлена «Эссе разных лет. Фрагменты. Черновой автограф. 1950-e–1960‐e. 94 лл.», есть очерк под названием «Personalia» о женщине, которая пыталась (безуспешно) сохранить отношения с «X.» (персонажем, который, по-видимому, является альтер эго автора) даже после того, как стала женой «Y.»; в этом тексте Гинзбург пишет, что типичная особенность женщин – полагать, будто они могут иметь все, не делая выбора.

736

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, рукопись «Дома и мира», 30‐е годы.

737

Гинзбург 2002. С. 370.

738

Гинзбург 1977. С. 204.

739

Гинзбург 2002. С. 370.

740

Другое повествование, написанное в тот же, более поздний период, – «Психологические чертежи [из жизни А.]» – связано как со «Стадиями любви», так и с «Домом и миром». См.: Гинзбург 2002. С. 138.

741

Гинзбург Л. Стадии любви // Критическая масса. 2002. № 1. С. 34–35.

742

Там же. С. 37.

743

Гинзбург Л. Четвертый «Разговор о любви». С. 163.

744

Гинзбург Л. Стадии любви. С. 35.

745

В черновике «Теоретического вступления» Гинзбург пишет: «Записные книжки, дневники, фрагменты и проч. – не самостоятельны. И не эмоциональны. Волнение, с которым их пишут, принадлежит лично автору; оно не для читателя обязательно. Самое эмоциональное из всего – судьба человека» (ОР РНБ. Ф. 1377).

746

Гинзбург Л. Стадии любви. С. 38.

747

«Мысль, описавшая круг» отличается от этих текстов. В этом повествовании имеется гендерированное (женского рода) первое лицо единственного числа, а также действующие лица, идентифицированные исторически. В этом смысле «Мысль, описавшая круг» является литературным вымыслом в меньшей мере, чем другие перечисленные повествования, а планы соединить «Мысль…» с этими повествованиями в составе «Дома и мира» приближают задуманное произведение целиком к «дневнику по типу романа».

748

Единственный явный маркер его предполагаемой маскулинности – презрительное обобщение, сделанное им в дневнике: «У женщин есть в обращении с людьми дурацкая неосторожность» (Гинзбург 2002. С. 534). Эта фраза была непреднамеренно опущена в переводе, опубликованном в «Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities».

749

Итак, Игрек пишет о трех иллюзиях, которыми подпитывается любовь, – «иллюзии вечности, незаменимости и неисчерпаемости», а затем, несколькими страницами ниже, автор развивает «гипотезу неисчерпаемости», которую он/она называет «самая важная из всех гипотез любви» (Гинзбург Л. Возвращение домой // Гинзбург 2002. С. 532, 536). Иллюзия «незаместимости» исследуется также в «Стадиях любви» (Гинзбург Л. Стадии любви. С. 37).

750

Женетт Ж. Повествовательный дискурс. С. 420.

751

Возможно, некоторые из друзей Гинзбург не решались говорить об этом из нежелания подогревать публичные обсуждения темы, которая в их понимании, возможно, была частным делом каждого человека. Кроме того, в российском обществе тема гомосексуальных, лесбийских, бисексуальных и трансгендерных идентичностей остается табуированной, а в путинской России недавно были введены ограничения на публичное обсуждение темы гомосексуальности.

752

Запись не датирована, но находится в папке с машинописями 1955–1965 годов (ОР РНБ. Ф. 1377).

753

РГАЛИ. Ф. 3270. Соколова Н. В. Оп. 1. Ед. хр. 27; Соколова Н. Лидия Гинзбург, родня, знакомые: Материалы к биографии. С. 30. Гиппиус – любопытный выбор, поскольку она вписывала лесбийскую любовь в гетеросексуальные репрезентации, а к женскому творчеству и женственности относилась амбивалентно. См.: Presto J. Beyond the Flesh: Alexander Blok, Zinaida Gippius, and the Symbolist Sublimation of Sex. Madison: University of Wisconsin Press, 2008, в особенности гл. 6.

754

Гинзбург 2002. С. 734.

755

См.: Гинзбург 2011. С. 283–292.

756

См. цитату из Женетта в: Lucey М. Never Say I. Р. 195: «Поиски утраченного времени» «предстают ‹…› также и как бесконечный текст невольного признания, где есть и аллюзии, и метонимии, и синекдохи (и, конечно, метафоры), и отрицания, где обнаруживается, скрываясь и маскируясь в тысячи последовательных трансформаций, малое число простых высказываний об авторе, его корнях, его честолюбивых желаниях и нравственных правилах – обо всем том, что он втайне разделяет с Блоком, Легранденом, Шарлю и от чего он сделал абсолютно свободным своего главного героя – бледное и идеализированное отражение самого себя» (Женетт Ж. Пруст и «непрямой» язык / Пер. Г. Шумиловой // Женетт Ж. Фигуры»: В 2 т. Т. 1. С. 467).

757

Гинзбург 1977. С. 11.

758

Гинзбург 1977. С. 29.

759

Об этой разновидности равнодушия она написала в эссе «И заодно с правопорядком» (Гинзбург 2002. С. 285). В «Из диалогов о любви» 1930‐х годов собеседник утверждает, что писатели, изображающие однополое желание, – такие, как Михаил Кузмин, – менее притягательны для читателей-гомосексуалов, чем Пушкин, Гейне или Блок. История доказала, что в этом Гинзбург ошибалась: теперь Кузмин – культовая фигура для малочисленных представителей традиции русской гомосексуальной литературы.

760

Гинзбург Л. Четвертый «Разговор о любви». С. 164.

761

Часть материала, включенного в эту главу, была впервые опубликована в главе «Varieties of Failure: Lydia Ginzburg’s Character Analyses from the 1930s and 1940s» книги: Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / E. Van Buskirk and A. Zorin (eds). Oxford: Peter Lang AG, 2012. Р. 125–162 – и воспроизводится здесь с разрешения правообладателей.

762

Гинзбург Л. О психологической прозе. Л.: Худож. лит., 1977. С. 16, 20. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 1977.

763

Гинзбург 1977. С. 21.

764

Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство – СПб, 2002. С. 281. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 2002. Эссе «Поколение на повороте» было написано в 1979 году и впервые опубликовано в 1986‐м.

765

Гинзбург 1977. С. 20.

766

Лидия Гинзбург отделила «О психологической прозе» от своих предыдущих книг по истории литературы, назвав ее своей первой «книгой» в неопубликованной записи в 1974 году, в возрасте семидесяти двух лет (до публикации ее эссе/прозы и издания книги «О литературном герое»): «Все же „О психологической прозе“ – единственная моя книга, к которой я действительно хорошо отношусь. Потому что это моя единственная книга [выделено в оригинале]. А „Лирика“ – это еще литературоведение. Хорошее, но литературоведение. То, чего я не хочу. А оно не отпускает; должно быть и не отпустит – пока смогу работать» (ОР РНБ. Ф. 1377. Папка Гинзбург, озаглавленная «1970‐е–80‐е», в которой находятся машинописи эссе 1973–1989 годов).

767

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК VIII–IX (июль 1933 года – январь 1935 года). С. 37–38. В этой записи в записной книжке Гинзбург также пишет, что не принимала ни «в „романической“ характерологии метода непригодного для истории», ни «в истории метода, который в бесконечном сокращении не сможет объяснить мне характера».

768

Там же. Эта часть записи была опубликована Денисом Устиновым: Гинзбург Л. Стадии любви // Критическая масса. 2002. № 1. С. 34.

769

В России социология как научная дисциплина не развивалась вплоть до 1960‐х годов. До революции она была частью философии. После революции ее постепенно заместили историческим материализмом – искаженным вариантом марксистской социологии. Социологию критиковали за буржуазное происхождение и чрезмерную отвлеченность и метафизичность. С середины 1930‐х до середины 1950‐х социологии как самостоятельной научной дисциплины не существовало, хотя этнография и антропология в той или иной форме продолжали существовать. См.: Weinberg Е. Sociology in the Soviet Union and Beyond: Social Enquiry and Social Change / Rev. ed. Burlington, VT: Ashgate, 2004. Р. 1–10. См. также: Todd III W. M. Between Marxism and Semiotics: Lidiia Гинзбург and Soviet Literary Sociology // Canadian-American Slavic Studies. 1985. 19, 2. Р. 159–166. О психологии см.: Лурия А. Этапы пройденного пути: Научная автобиография. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2001; Joravsky D. Russian Psychology: A Critical History. Oxford: Basil Blackwell, 1989.

770

Краткое описание отношения Гинзбург ко многим из этих факторов влияния см.: Зорин А. Проза Л. Я. Гинзбург и гуманитарная мысль ХХ века // Новое литературное обозрение. 2005. № 6 (76). С. 45–68. Расширенный обзор совпадений между теориями Гинзбург и теориями немецких и американских социальных психологов (в том числе Эдуарда Шпрангера, Альфреда Адлера, Уильяма Джеймса, Джорджа Герберта Мида, Курта Левина, Гордона Олпорта, Генри Мюррея, Курта Голдстейна, Абрахама Маслоу и Карла Роджерса), а также сопоставление этих теорий см. в статье: Zorin A. Ginzburg as Psychologist // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. Р. 83–123. Он утверждает, что Гинзбург находилась на передовом крае социопсихологической теории, над которой ее современники работали в 30‐е и 40‐е годы ХХ века, даже если, возможно, не ознакомилась с их научными работами напрямую. О влиянии Бергсона на русский модернизм см.: Fink H. Bergson and Russian Modernism, 1900–1930. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1999. О Ницше см.: Nietzsche and Soviet Culture: Ally and Adversary / Еd. Bernice Glatzer Rosenthal. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1994.

771

См.: Гинзбург 1979. С. 6, где она ссылается на работу Мида «Mind, Self and Society» (Chicago: University of Chicago Press, 1934). О том, что связывает Мида и Гинзбург, см.: Zorin А. Ginzburg as Psychologist. Р. 109–111.

772

О функционировании иерархий в культуре времен сталинизма см., например: Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford: Oxford University Press, 1999.

773

Это «проходящие» характеры в еще одном, третьем значении: во время блокады Гинзбург писала о «второстепенных» действующих лицах задуманного ею романа, где планировала уделить основное внимание Бухштабу, Гуковскому, самой себе, Анне Ахматовой и еще нескольким людям. В блокадный период эти «основные» действующие лица романа (кроме Гинзбург) эвакуировались из Ленинграда – кто раньше, кто позже.

774

Гинзбург 1977. С. 161.

775

См.: Там же. С. 325–329. Первые три тома «Клима Самгина» (1925–1936) увидели свет еще до того, как в 1932 году социалистический реализм снискал официальное признание, но служили одним из образцов этого стиля. Как указывает Катерина Кларк, в произведениях 1930‐х годов и последующего периода были уже не столь популярны такие «отрицательные герои», как Клим Самгин (дореволюционный персонаж). См.: Clark К. The Soviet Novel: History as Ritual. 3rd ed. Bloomington: Indiana University Press, 2000. С. 27, 45.

776

См.: Гинзбург Л. Состояние литературы на исходе войны // Гинзбург Л. Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека / Сост. Э. Ван Баскирк и А. Зорин. М.: Новое издательство, 2011. С. 100–101. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 2011. Андрей Зорин рассматривает это эссе в терминах более масштабной динамики социалистического реализма: Зорин А. Из предыстории изучения социалистического реализма (В. Ходасевич и Л. Гинзбург о советской литературе) // Varietas et Concordia: Essays in Honour of Pekka Pesonen. Helsinki: Slavic Helsingiensia, 2007. С. 322–327).

777

Гинзбург 2002. С. 225.

778

Гинзбург 2002. С. 277. Здесь я цитирую перевод Иосифа Бродского: In a Room and a Half // Less than One. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1987. Р. 482. Бродский представляет читателю стихотворение Ахматовой, говоря о биографии и судьбе своих родителей в советскую эпоху, когда условия жизни были суровыми, а возможности – узкими.

779

Гинзбург 2011. С. 74.

780

В действительности все эти волны террора и массового истребления упоминаются в некоторых поздних эссе Гинзбург – например, в «И заодно с правопорядком», где она пытается объяснить, почему они не упоминаются в ее более ранних записях. См.: Там же. С. 285–296, в особенности 287.

781

См. рассмотрение этой темы Ириной Сандомирской: Sandomirskaia I. The Leviathan, or Language in Besiegement: Lydia Ginzburg’s Prolegomena to Critical Discourse Analysis // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. Р. 193–234.

782

Гинзбург 2011. С. 101.

783

Zholkovsky А. The Obverse of Stalinism: Akhmatova’s Self-Serving Charisma of Selflessness // Self and Story in Russian History / Еd. L. Engelstein and S. Sandler. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. Р. 64–65. В этой провокативной статье об Анне Ахматовой Жолковский утверждает, что поэтесса позаимствовала стратегии «деспотизма», чтобы выжить во времена тоталитаризма. Гинзбург в своих записях об Ахматовой интерпретирует ее автоконцепцию как реликт прошлой эпохи (см.: Гинзбург 2002. С. 44). Впоследствии, летом 1941 года, Гинзбург замечает, что Ахматова афиширует свое моральное превосходство, беспрерывно напоминая окружающим, что ее «просперити» (термин Гинзбург) – результат победы над государством, отступившим перед ее силой духа (Гинзбург 2011. С. 139); это наблюдение во многом созвучно портрету, нарисованному Жолковским. Несколько диалогов в записях Гинзбург 1930‐х годов содержат критический анализ методов самоутверждения, применявшихся Ахматовой. Возможно, они были связаны с работой Гинзбург над «Домом и миром», одним из персонажей которого должна была стать Ахматова. На октябрь 2012 года эти диалоги (ошибочно) каталогизированы так: ОР РНБ. Ф. 1377. Оп. 3. Ед. хр. 57. Гинзбург Лидия Яковлевна. <Поведение героическое и нормальное>. Фрагменты эссе разных лет. Автограф, машинопись с авторской правкой. 1950‐е–1980‐е. 68 лл. Некоторые замечания об образе Ахматовой у Гинзбург см.: Kahn А. Lydia Ginzburg’s «Lives of the Poets»: Mandelstam in Profile // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. Р. 183–184.

784

Сама Надежда Мандельштам пишет, что у нее была противоположная реакция – самоуничижение. «Из этого следует, что выше всего стоит инстинкт самосохранения – спасайся, кто может и какими угодно способами. ‹…› Потеря „я“ выразилась в ущербности (мой случай) или в открытом индивидуализме – ведь эгоцентризм и самоутверждение его крайние проявления» (Мандельштам Н. Я. Вторая книга / Подгот. текста, предисл., примеч. М. К. Поливанова. М.: Моск. рабочий, 1990. С. 12).

785

Гинзбург Л. «И заодно с правопорядком» // Гинзбург 2002. С. 285.

786

Там же.

787

Образ жизни Гинзбург не вписывается ни в одну из моделей, которые кратко описывает Жолковский, утверждая, что они были свойственны таким выдающимся людям, как Мандельштам, Пастернак, Эйзенштейн и Маяковский (например, энтузиазм, непокорность, покорность, изгнание, самоубийство).

788

В «И заодно с правопорядком» она пишет: «У меня механизм оправдания был развит слабее других; мешала врожденная аналитичность. Зато механизм равнодушия работал безотказно» (Гинзбург 2002. С. 292).

789

Об одном признаке индивидуации в советском обществе – том факте, что скрытое было важнее, чем явное, – см. рассмотрение темы лицемерия Олегом Хархординым: Kharkhordin О. The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices. Berkeley: University of California Press, 1999. Р. 270–278.

790

См.: Sandomirskaia I. The Leviathan // Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities. Р. 193–234. См также высказывания Андрея Зорина на круглом столе «Аналитика жизнетворчества: Ю. М. Лотман и Л. Я. Гинзбург. Культурные коды, социальные стратегии и литературные сценарии» (Новое литературное обозрение. 2006. № 6 (82). С. 93–121).

791

Гинзбург уточняла, что эта «готовность претерпеть» возникла «не из личных нравственных качеств (это само собой), но была непременным условием, важнейшей составной частью этой социальной модели». Цитата целиком: «Интеллигенция в классическом понимании – это сознательные носители целенаправленной общественной мысли. Если таков основной интеллектуальный признак русской интеллигенции, то основной ее этический признак – готовность претерпеть. Она возникла не из личных нравственных качеств (это само собой), но была непременным условием, важнейшей составной частью этой социальной модели» (Гинзбург 2002. С. 349–350).

792

После революции термин «интеллигенция» продолжали употреблять, но в совершенно новом смысле: как пишет Малиа, советская власть расценивала интеллигенцию как «один из трех столпов социалистического общественного строя, наряду с пролетариатом и трудовым крестьянством», и этот термин относился «ко всем, кто занят умственным, а не физическим „трудом“ – то есть к лицам инженерно-технических профессий, лицам свободных профессий, управленцам, административным работникам или простым „белым воротничкам“, работающим на государственный аппарат» (Malia М. What Is the Intelligentsia? // The Russian Intelligentsia / Еd. R. Pipes. New York: Columbia University Press, 1961. Р. 2–3).

793

Гинзбург так разъясняет термин Герцена: «Он любил говорить о человеческих пластах и даже придумал слово „сопластники“. Сопластники – это не только современники, это собратья по определенному историческому слою» (Гинзбург 1977. С. 23).

794

«А сзади, в зареве легенд / Дурак, герой, интеллигент… / …А сзади, в зареве легенд / Идеалист-интеллигент / Печатал и писал плакаты / Про радость своего заката». У стихотворения две даты – 1923 и 1928 годы. Полный текст стихотворения и комментарий см.: Пастернак Б. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 1. Л.: Сов. писатель, 1990. С. 238–246, 481–482. Цитируется в эссе Гинзбург «Поколение на повороте» (Гинзбург 2002. С. 284). В другом месте Гинзбург также отмечает, что пастернаковский «герой, дурак, интеллигент» – изученный ею «до тонкости» тип людей («разновидность, до тонкости нами изученная»). См.: Гинзбург 2002. С. 353.

795

Это строки из стихотворения Пастернака 1931 года «Столетье с лишним – не вчера». См.: Гинзбург 2002. С. 289.

796

В неопубликованном эссе 1933 года она пишет: «История отношения гуманитарной интеллигенции к революции сбивчива и мучительна. Это история ответов на два вопроса:

Может ли русская интеллигенция функционировать вне путей Октябрьской революции?

и: Может ли русская интеллигенция функционировать на путях революции?

Я, человек с испорченной литературной судьбой, быть может, творчески погибший, – говорю твердо: к 16 годовщине ответ на первый вопрос получен – русская интеллигенция не может функционировать вне путей Октябрьской революции. Наша судьба задерживает ответ на второй вопрос. Этим судьба поколения трагична» (ОР РНБ. Ф. 1377. Рукопись на отдельном листе, вложенная в ЗК VIII-2 (1933), и позднейшая машинопись того же текста).

797

ОР РНБ. Ф. 1377. Записная книжка Гинзбург 1936 года с очерком о «К.».

798

Гинзбург 2011. С. 70–71.

799

Возможно, то, как много было поставлено на кон, объясняет, почему Гинзбург, хоть и описывает жизнь в терминах игры или драмы, наподобие того, как описывал ее Ирвинг Гоффман, вовсе не полагает, что разыгрывание некой роли может представлять собой то, что Гоффман называет «бюрократизацией» человека, – то, что вызывает дискомфорт у изменчивого субъекта. См.: The Goffman Reader / Ed. Charles Lemert and Ann Branaman. Oxford: Blackwell Publishing, 1997. Р. 101–102.

800

Гинзбург 2011. С. 38. В блокадном повествовании «Рассказ о жалости и о жестокости» ошибка героя – в том, что он не воспринимает всерьез чувства своей тети, считая их фальшивыми. «Другая аберрация ‹…› состояла в уверенности, что тетка – ненастоящий человек и все ее жизненные реакции – только игровые фикции».

801

Гинзбург 2002. С. 60.

802

Неопубликованное эссе «Метод рассмотрения человека», 5 января 1935 года. Она пишет: «I. Человек рассматривается в отношении ценностей, определяющих его желания, и в отношении возможности реализации этих ценностей. Различение типовых структур человека (активный тип, чувственный тип, эмоциональный тип и т. п.) основано на типе переживания жизненной ценности» (ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК VIII–IX (1933–1935). С. 82–85).

803

Гинзбург пишет: «Допустим, что человек составляется во взаимодействии его социальной функции с его биологическими и наследственными предпосылками. Допустим, что все это приводится в движение первичной человеческой потребностью реализовать максимум своих возможностей – как существа социального. Человек социально реализуется, находит „место“, воспринимая и продуцируя то, что переживается им как ценность» (ОР РНБ. Ф. 1377. Неопубликованное эссе из ЗК VIII–IX (1933–1935), датированное 16 февраля 1934 года).

804

Спустя несколько лет (по-видимому, несколько лет, но записная книжка не датирована) Гинзбург, работая над очерком об С., урезала свою типологию до четырех типов: «люди активные (воля к воздействию), эмоциональные, чувственные, интеллектуальные» (ОР РНБ. Ф. 1377).

805

Эдуард Шпрангер выделяет следующие «основные идеальные типы индивидуальности»: теоретический, экономический, эстетический, социальный, политический и религиозный; в его перечне они именуются «теоретический подход» и т. п. (Spranger Е. Types of Men: The Psychology and Ethics of Personality / Authorized trans. by P. J. W. Pigors. Halle: Max Niemeyer Verlag, 1928). В своем очерке о «С.» Гинзбург также ссылается на теорию Гиппократа о четырех гуморах как на исток этой традиции типологии.

806

Определение, которое Мартин Малиа дает интеллигенции, опирается, как и определение Гинзбург, на «примат идеологического» (см.: Malia М. Р. 2).

807

Гинзбург так характеризует людей интеллектуального типа: эстеты, дилетанты, индивидуалисты и, говоря ее словами, люди с «половыми дефектами» (см. гл. 3).

808

Гинзбург ссылается на примеры Белинского и Толстого. О Белинском она пишет: «Мало кто был всю жизнь так человечески неизменен как Белинский; но произведенное интеллигентами превращение деятельности Белинского в единый либеральный поток (с поправками на ошибки периода примирения с действительностью) – великая ошибка, от которой Белинский стал вообще непонятен». Говоря о Толстом, она утверждает, что молодой Толстой – «скептик и развратник» – имел то же самое психологическое устройство, что и аскет-проповедник Толстой во времена, когда ему перевалило за семьдесят, но их деятельность протекала в принципиально разных исторических контекстах. Таким образом, взгляд Гинзбург на Толстого не совпадает с преобладающей интерпретацией духовного кризиса Толстого и его духовного преображения (неопубликованное эссе «Метод рассмотрения человека»).

809

Гинзбург 2002. С. 82. Оригинал записи: ОР РНБ. Ф. 1377. ЗК V (июнь 1929 года – январь 1931 года). С. 112–113.

810

Там же. С. 83.

811

См.: Livers К. Constructing the Stalinist Body: Fictional Representations of Corporeality in the Stalinist 1930s. New York: Lexington Books, 2004. Р. 91–152. Рассматривая эту тему, Ливерс ссылается, в том числе, на рассуждения Катерины Кларк о противопоставлении природы и культуры в «The Soviet Novel» и на рассуждения Йохена Хеллбека о советской субъективности: Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.

812

Как отмечает американский переводчик Дэвид Макдафф, слово «надрыв» происходит от французского слова dechirement, означающего «ломаться, рваться и испытывать нагрузку под невыносимой тяжестью умственных, эмоциональных и духовных страданий». Примечание Макдаффа процитировано в: Levontina I., Zalizniak А. Human Emotions Viewed through the Russian Language // Emotions in Crosslinguistic Perspective / Еd. J. Harkins and A. Wierzbicka. Berlin: Mouton de Gruyter, 2001. Р. 304.

813

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 14–15. Л.: Наука, 1976.

814

Бэлнеп Р. Л. Структура «Братьев Карамазовых» / Пер. В. С. Баевский, Л. Л. Горелик, Л. В. Павлова, М. Л. Рогацкина, И. В. Романова. СПб.: Академический проект, 1997. С. 59. Бэлнеп пишет: в то время как «шут выставляет себя на посмешище для того, чтобы и другие выглядели так же», надрыв «заставляет человека причинять боль себе для того, чтобы сделать больно другим или – более извращенный вариант – сделать больно другим для того, чтобы причинить боль себе» (Там же. С. 46).

815

Лингвисты Ирина Левонтина и Анна Зализняк (они вслед за Анной Вержбицкой применяют когнитивный подход к языку, стараясь описывать эмоции через язык) пишут, что у слова «надрыв» есть два противоположных значения – «безудержный всплеск эмоций или выражение вымученных и неискренних эмоций». Во втором случае надрыв «граничит с фальшью или гротеском» (Levontina I., Zalizniak А. Human Emotions Viewed through the Russian Language. Р. 303–304).

816

Гинзбург 2002. С. 493.

817

Гинзбург 2002. С. 388. Гинзбург приравнивает к «надрыву» эстетику символистов (особенно в пассаже о Блоке и Белом), в то время как эстетика акмеизма противоположна, ее цель – профильтровать и высушить эмоции. В определенном отношении Гинзбург близка по стилистике к Ахматовой и Мандельштаму. См. также: Левонтина И. Достоевский надрыв // Ключевые идеи русской языковой картины мира / Ред. А. А. Зализняк, И. Б. Левонтина и А. Д. Шмелев. М.: Языки славянской культуры, 2005. С. 257.

818

О значении личных имен в промежуточной прозе, которое порождает то, что Доррит Кон называет «отличительным признаком художественной литературы», см.: Гинзбург Л. О литературном герое. Л.: Сов. писатель, 1979. С. 11–12. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 1979.

819

См. главу 3.

820

Как известно русскому читателю, русское слово «быт» обозначает повседневную рутину, сферу домашней жизни и стагнацию в противоположность «бытию»; «быт» стал мишенью критики как для символистов, так и для революционеров. См.: Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994. P. 29–40. См. также: «Творческому порыву в преображенное будущее противопоставлена тенденция к стабилизации неизменного настоящего, его обрастание косным хламом, замирание жизни в тесные окостенелые шаблоны. Имя этой стихии – быт» (Якобсон Р. О поколении, растратившем своих поэтов // Якобсон Р., Святополк-Мирский Д. Смерть Владимира Маяковского. The Hague; Paris: Mouton, 1975. Р. 12.

821

К черновику 1936 года Гинзбург намного позднее – вероятно, в 80‐е годы, судя по почерку, – добавила примечание, где скорректировала свое ошибочное мнение, что карьера К. обречена на неудачу: «Это оказалось неверным (т. е. такая была полоса. Потом и работала и достигла)» (ОР РНБ. Ф. 1377. Записная книжка 1936 года с очерком о «К.»).

822

Левонтина и Зализняк пишут о родстве существительного «надрыв» с глаголом «надрываться», означающим «делать что-то с большими усилиями». Но эти усилия человек прилагает не в контексте работы – скорее они выражаются в «крике, плаче и особенно в кашле» (Levontina I., Zalizniak А. Human Emotions Viewed through the Russian Language. Р. 303).

823

ОР РНБ. Ф. 1377. Записная книжка 1936 года с очерком о «К.».

824

Там же.

825

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, синяя тетрадь приблизительно 1943–1944 годов («„Светоч“ – 12 листов, 10 копеек»), в которой содержится очерк о «Г. Б.». На данный момент находится в папке, которая пока не каталогизирована и ошибочно озаглавлена «Записки блокадного человека. Эссе. Черновой автограф. 452 л.»; там же находятся другие неопубликованные очерки о персонажах блокадного периода.

826

Феминистическую трактовку анализа характера «Г. Б.» у Гинзбург (во второй части «Записок блокадного человека» это лицо замаскировано под инициалами «П. В.») см.: Sandomirskaia I. Rage in the City of Hunger: Body, Talk, and the Politics of Womanliness in Lidia Гинзбург’s Notes from the Siege of Ленинград // Embracing Arms: Cultural Representation of Slavic and Balkan Women in War / Еd. H. Goscilo with Ya. Hashamova. Budapest / New York: Central European University Press, 2012. Р. 131–151.

827

В книге «О психологической прозе» Гинзбург ссылается на героя «Записок из подполья» как на пример «опрокинутой формы самоутверждения». Немаловажно, что она ассоциирует «надрыв» с героем Достоевского, который создает возвышающую эстетику из «юродства, самоуничижения, надрыва». См.: Гинзбург 1977. С. 348.

828

Довлатов С. Это непереводимое слово – «хамство» // Довлатов С. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. СПб.: Азбука, 2002. С. 324–325. Благодарю Ребекку Фрумкину за то, что она указала мне на Довлатова, за определение «offensive boldness» («оскорбительная дерзость» (англ.)) и за ценнейшую переписку на эту тему по электронной почте в январе 2011 года.

829

В отличие от Герцена Мережковский полагал, что спасителем должен стать «грядущий Христос», который найдет приют в религиозной общине, вскормленной «сердцем и совестью» русской интеллигенции. «Одного бойтесь – рабства и худшего из всех рабств – мещанства и худшего из всех мещанств – хамства» (см.: Мережковский Д. Грядущий хам // Мережковский Д. Полное собрание сочинений. Т. 11. СПб.: Т-во М. О. Вольф, 1911. С. 31, 36).

830

Лотман Ю. Беседы о русской культуре. Телевизионные лекции. Цикл 2: Культура и интеллигентность // Лотман Ю. Воспитание души. СПб.: Искусство – СПб, 2003. С. 473.

831

Там же. С. 472.

832

Если понимать под «хамом» мелочного тирана из тех, которые встречаются также среди крестьян и в низших общественных сословиях, обнаруживаешь примеры в пьесах А. П. Чехова, написанных на рубеже XIX–XX веков. Так, в пьесе «Вишневый сад» молодой лакей Яша постоянно ведет себя на манер хама, смотрит на всех презрительно, оскорбляет всех, особенно тех, кто стоит ниже его в социальной иерархии. Он лакей, но мнит о себе высоко по той причине, что побывал за границей. После того как 87-летний слуга Фирс произносит трогательный монолог о своем слабом здоровье и близости смерти, Яша отвечает: «Надоел ты, дед. (Зевает.) Хоть бы ты поскорее подох» (Чехов А. Вишневый сад // Чехов А. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М.: Наука, 1978. Т. 13. С. 236).

833

См., например, таких персонажей Зощенко, как путешественник в рассказе «Хамство», грубая «аристократка» в одноименном рассказе, посетители бани и банщик в «Бане», а также молодой мужчина, который грубо обращается со старухой-матерью в «Гримасе нэпа».

834

Исследователи риторики Светлана и Георгий Хазагеровы писали, что «хамство» (и его описание в произведениях Зощенко) – порождение первой стадии «дегуманизации» субъекта сталинского периода – субъекта, у которого нет ни христианской морали, ни народных корней, ни тех форм культуры, которые были достоянием интеллигенции, а потому он проявляет «недальновидный прагматизм» (Хазагерова С., Хазагеров Г. Культура-1, культура-2 и гуманитарная культура // Знамя. 2005. № 3. http://khazagerov.com/cultural-situation/107-culture1–2.html, дата обращения 31 декабря 2013 года.

835

Гинзбург 1977. С. 406.

836

Как пишет Гинзбург, цитируя «Zoo» Шкловского: «„Слова мстят“ – это значит: ты говоришь, что тебе „это ни к чему“, а я опишу, как ты говоришь это, опишу, если захочу, как ты при этом раскрываешь рот и что ты при этом думаешь» (Гинзбург 2002. С. 149).

837

Гинзбург 1977. С. 406.

838

Ходасевич В. Декольтированная лошадь (1927) // Ходасевич В. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М.: Согласие, 1996. С. 162.

839

Жолковский характеризует Маяковского как мифологическую фигуру словами «экстремист-авангардист-террорист». Он подробно рассматривает такие темы, как насилие и женоненавистничество, из‐за которых поэзия Маяковского далека от нравственной чистоты (Жолковский А. О гении и злодействе, о бабе и о всероссийском масштабе (Прогулки по Маяковскому) // Жолковский А. Избранные статьи о русской поэзии: Инварианты, структуры, стратегии, интертексты. М.: РГГУ, 2005. С. 208–209).

840

Гинзбург 2002. С. 427. Это определение она дала, критикуя статью Жолковского о пролетарском поэте (впервые опубликованную в 1986 году). Гинзбург соглашается с характеристикой, которую Роман Якобсон дал Маяковскому в «Поколении, растратившем своих поэтов».

841

После самоубийства Маяковского в 1930 году Гинзбург записала разговор, в котором Шкловский сказал ей: «– Все вокруг записывали в дневниках, что он был несимпатичный. А статью о том, какой он замечательный поэт, вы хотели написать и не написали. Я тоже не написал. А может быть, Володе это было нужно?» (Гинзбург 2002. С. 80).

842

Гинзбург 2011. С. 87. Решетов был женат на Татьяне Георгиевне Паюсовой, возглавлявшей отдел культуры в Городском комитете ВКП(б) Ленинграда.

843

Гинзбург 2011. С. 88.

844

Судя по бумаге и почерку, очерк был написан, по-видимому, в конце 30‐х либо, возможно, в 1940 году, если исходить из того факта, что женщина, которая была прототипом «С.», родилась в 1901 году, а в очерке сказано о ее возрасте, что ей «под сорок».

845

ОР РНБ. Ф. 1377. Тетрадь Гинзбург «С.», 16 страниц, конец 1930‐х или 1940 год.

846

В тетради 1936 года (на мой взгляд, предшествующей во времени этому очерку о «С.») Гинзбург делает запись, которая, как представляется, противоречит этому портрету. Она пишет, что пила водку с С. и та разоткровенничалась о своих сложных отношениях с неким мужчиной, который оказался импотентом. Запись завершается так: «Эта история поразила меня, потому что я считала, что С. – интересная женщина – почему-то живет без любви и даже без романов – в порядке некоторого чудачества.

Моя ошибка укрепляет меня в некой методологической предпосылке: каждый человек, независимо от видимости, живет приблизительно по законам природы» (ОР РНБ. Ф. 1377. Тетрадь 1936 года с очерком о «К.», 27 с.).

847

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, тетрадь с очерком о «С.».

848

Там же.

849

Блокада порождала остранение в жизни: остранение в отношении собственного тела, в отношении города и в отношении языка. В своей блокадной прозе – «Записках блокадного человека» Гинзбург использует прием остранения (то есть отстранения в понимании Шкловского, в дополнение к приему самоотстранения, который я рассматриваю в других частях этой книги). См. гл. 1 и 5. Говоря словами Шкловского: «Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны» (Шкловский В. Искусство как прием (1917) // Шкловский В. О теории прозы. М.: Сов. писатель, 1983. С. 15).

850

Гинзбург 2011. С. 60. Софья Островская, которая вела дневник во время блокады, описывает процесс восстановления идентичности более буквально: «Жутких дистрофиков встречается все меньше: вымерли – или поправляются и, вместо обнажающегося черепа, вновь начинают носить лицо» (Островская С. К. Дневник. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 345).

851

Этот эвфемистический термин снимал с государства ответственность за смерть граждан. О дистрофии см.: Sandomirskaia I. The Leviathan, or Language in Besiegement. Р. 193–199; она ссылается на книгу под редакцией Михаила Черноруцкого «Алиментарная дистрофия в блокированном Ленинградe» (Л.: Медгиз, 1947). См. также: Writing the Siege of Ленинград / Еd. C. Simmons and N. Perlina. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2002. Р. xxx, 225–226 n. 56–57.

852

Гинзбург 2011. С. 75.

853

Левина Э. Дневник 12 января 1942 года – 6 июня 1943 года // Человек в блокаде: новые свидетельства. СПб.: Остров, 2008. С. 159. Вот еще один пример употребления этого термина: Любовь Шапорина в дневнике замечает, что в качестве реакции на истории о каннибализме у нее родилась мысль «завести альбом, посвященный тем из моих друзей и знакомых, которые прожили эти два года здесь и морально не дистрофировали» (запись от 17 июля 1943 года: Шапорина Л. Дневник: В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2011. Т. 1. С. 402–403).

854

Гинзбург 2011. С. 69.

855

Полуавтобиографический отрывок «Оцепенение» снабжен подзаголовком «Признания уцелевшего дистрофика».

856

Гинзбург 2011. С. 60–61.

857

Было бы интересно узнать, как повлияла Зинаида Гиппиус на нескольких «донжуанов женского пола», которых Гинзбург обнаружила в своем окружении. О Гиппиус как «женщине-денди» см.: Presto J. Beyond the Flesh: Alexander Blok, Zinaida Gippius, and the Symbolist Sublimation of Sex. Madison: University of Wisconsin Press, 2008. Р. 160–189. См. также: Matich О. Erotic Utopia: The Decadent Imagination in Russia’s Fin de Siecle. Madison: University of Wisconsin Press, 2005. Р. 162–212. Рассматривая характер Гиппиус, Матич проводит параллели с героиней Достоевского Настасьей Филипповной, известной своим «надрывом».

858

В записях Гинзбург история «Т.» развивается, совершая неожиданные сюжетные повороты. С «Т.» случается еще более серьезная катастрофа: в декабре 1943 года она попала под бомбежку, выжила, но ради спасения жизни ей пришлось ампутировать ногу. Навестив ее в госпитале после ампутации, Гинзбург догадывается, что эта трагедия нежданно стала катализатором нового романа «Т.» – любовной связи с сотрудницей госпиталя. Этот новый звездный час (благодаря своей неожиданности еще более блистательный) возвращает «Т.» утраченную автоконцепцию именно «с помощью» катастрофы. Она не оказывается в положении, в котором вызывала бы жалость, – наоборот, она любима. По крайней мере, это передышка перед какими-то потенциальными трудностями в будущем, пишет Гинзбург (Гинзбург 2011. С. 121–128).

859

Там же. С. 74.

860

Там же. С. 75.

861

После «интервью» с Н. К. она пишет: «Над этим биологическим жизнеутверждением интеллигенты в тех не очень многочисленных случаях, когда оно им дано, надстраивают для интереса и красоты автоконцепции троглодитизма, фатализма и т. п.» (Гинзбург 2011. С. 71).

862

Там же. С. 71–73.

863

См., например, дневник Анны Лихачевой, которая пишет: «Жизнь в те месяцы всех нас сделала фаталистами» (Writing the Siege of Leningrad. Р. 61). См. также дневник Любови Шапориной: «Все привыкли, все стали фаталистами и не обращают никакого внимания на грохот и на грозящую опасность» (запись от 4 июня 1942 года: Шапорина Л. Дневник. Т. 1. С. 327).

864

Гинзбург 2011. С. 70.

865

Этот термин употребляет Илья Утехин: О смысле включенного наблюдения повседневности // История повседневности. СПб.: Европейский ун-т, Алетейя, 2003. С. 15–24.

866

Это эссе впервые опубликовано в книге «Претворение опыта» под редакцией Николая Кононова, изданной вскоре после смерти Гинзбург. Как я установила при интервью, а также при изучении почерка, Кононов сам придумал названия для некоторых эссе, включенных в эту книгу. Неясно, придумано ли название этого эссе Кононовым, но в архивной машинописи у него вообще нет названия. Первые наблюдения и размышления касаются собрания в Союзе писателей, но от этой темы Гинзбург переходит к другим сценам. Машинопись датирована весной 1975 года, причем дата написана, по-видимому, почерком Кушнера; в опубликованной версии в качестве даты указан 1974 год. На машинописном экземпляре эссе Гинзбург сделала рукописную заметку о Сен-Симоне. Разобрать почерк трудно; как представляется, там написано: «У Сен-Симона брат короля с тактиками [?] и бесстрашием» (ОР РНБ. Ф. 1377).

867

Гинзбург 1977. С. 171.

868

Там же. С. 178. Как отмечает Гинзбург, мемуары Сен-Симона были разрешены к печати лишь приблизительно через сто лет после написания, поскольку правительство Людовика XV опасалось их влияния на умы (Там же. С. 135).

869

Там же. С. 174–175.

870

Гинзбург 1977. С. 174–175.

871

Pratt S. Lidiia Ginsburg, A Russian Democrat at the Rendezvous // Canadian-American Slavic Studies. 1996. 28, 2–3. Р. 186. Публикация на русском языке: Пратт С. Лидия Гинзбург, русский демократ на rendez-vous / Пер. Я. Токаревой // Новое литературное обозрение. 2001. № 3 (49). С. 387–400. Это явление Пратт объясняет тем, что существовало несколько факторов, отделявших Гинзбург от истеблишмента, – в том числе «ее национальное происхождение, пол… и семейное положение».

872

Pratt S. (англ. текст). Р. 195.

873

Кобрин К. «Человек 20‐х годов». Случай Лидии Гинзбург (к постановке проблемы) // Новое литературное обозрение. 2006. № 2 (78). С. 60–83. Цит. со с. 67.

874

Там же. С. 66.

875

Гинзбург пишет, что среди «учеников опоязовцев» существовала традиция соединять скепсис с порядочностью (Гинзбург 2002. С. 26). Об иронии см., например, забавную запись (Там же. С. 407), которая начинается «С Т. Н. так трудно разговаривать потому…».

876

Собрание // Гинзбург 2002. С. 346.

877

Она пишет: «Современная социология показала, что человек – это социальное устройство, управляемое не личным произволом, еще менее логикой, но разными механизмами, внушающими ему групповые ценности и нормы (так уже у Маркса, с его учением о превращении интересов в идеалы)» (Там же. С. 347). Выражения «групповое сознание» и «групповая автоконцепция» она начала употреблять уже во время блокады Ленинграда (см., например: Гинзбург 2002. С. 184). О «групповом сознании» и «групповых ценностях» она также пишет в книге 1979 года «О литературном герое», где выказывает обширные познания о западной социологии.

878

Гинзбург 1977. С. 175.

879

Гинзбург 2002. С. 351.

880

Там же. С. 359.

881

Вот пассаж целиком: «Оставим в покое разные душевные градации. Но схематическую градацию дает хотя бы моя старая теория разделения людей на порядочных (которые в основном не сохранились), полупорядочных, мерзавцев, которые хотели делать то, что они делали, полумерзавцев, которые не хотели делать то, что они делали, и потому делали немного меньше» (Там же).

882

Там же. С. 346.

883

Гинзбург 2002. С. 351.

884

Там же.

885

Там же.

886

Там же.

887

Там же. С. 352.

888

Краткую биографию Плоткина см.: Пушкинский дом: Материалы к истории. 1905–2005. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005. С. 505–506. О роли Плоткина в литературной жизни Ленинграда в 40‐е годы ХХ века см.: Дружинин П. Идеология и филология: Ленинград, 1940‐е годы: В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2012. О роли Плоткина в трудностях, с которыми Эйхенбаум столкнулся после войны, см.: Any С. Boris Eikhenbaum: Voices of a Russian Formalist. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994. Р. 175, 200.

889

Гинзбург 2002. С. 354.

890

Сведения о Базанове, Макогоненко и других деятелях, чьи характеры анализирует здесь Гинзбург, а также глубокий разбор (с обширными архивными документами) ленинградского литературного истеблишмента в 40‐е годы ХХ века см.: Дружинин П. А. Идеология и филология: Ленинград, 1940‐е годы.

891

Виктор Виноградов тоже мимолетно появляется в тексте под именем «В-ов», он служит примером «злого сановника», противопоставленного Орлову (Гинзбург 2002. С. 359). В машинописи имеется завершающая часть, о Дмитрии Евгеньевиче Максимове (1904–1987), вычеркнутая из окончательной версии (ОР РНБ. Ф. 1377).

892

Гинзбург 2002. С. 363.

893

Там же.

894

Гинзбург пишет об Эйхенбауме: «Если бы шармер дожил до ренессанса, он с удовольствием занял бы место патриарха, окруженного почитанием, тем ощутимым любованием его личностью, которое и есть суть отношения шармера со средой», а о Гуковском (NN), что тот, «забыв начисто свои уступки, вернулся бы к первоначальным средствам восхищения умов» (Там же. С. 366).

895

Сохранилось много свидетельств о беспрецедентном лекторском таланте Гуковского. См., например: Лотман Л. М. Воспоминания. СПб.: Нестор-История, 2007. С. 100–117.

896

Гинзбург 2002. С. 361.

897

Хотя здесь Гинзбург об этом не упоминает, Гуковский был способен не только писать талантливые научные труды и обучать талантливых студентов, но и выступать против позиций советской официальной науки. Например, вместе с Эйхенбаумом и В. В. Гиппиусом он энергично выступил в качестве оппонента на защите диссертации Дымшица, которая была призвана служить образцом советского стиля (см.: Лотман Л. С. 116–117). Одиозное поведение Дымшица – тема многих записей Гинзбург, сделанных во время войны. См., например: Гинзбург 2011. С. 194, 207.

898

Гинзбург 2002. С. 365.

899

ОР РНБ. Ф. 1377. Архивная машинопись «Собрания», 1974/1975, в папке с эссе 70‐х и 80‐х годов.

900

Этот очерк, написанный примерно в июне 1945 года и озаглавленный «Интеллектуальные эгоисты, переставшие думать», при жизни Гинзбург не публиковался: он включен в: Гинзбург 2011. С. 139–147. Резкий тон этого критического портрета объясняется тем, что Лидия Гинзбург прежде восхищалась своим учителем, а позднее в нем разочаровалась, сочтя, что он более «неспособен к выработке больших связных концепций» (Там же. С. 139).

901

Чтобы это продемонстрировать, Гинзбург воспроизводит разговор, в котором Эйхенбаум слишком охотно афиширует ироничное отношение к занимаемой им чиновнической должности. Когда ей приходится сдавать ему для проверки «творческий отчет» – нечто вроде отчета о работе, проделанной ею за последние несколько лет, он шутит: «Хоть бы уж сразу на всю [нашу] жизнь потребовали сдать эти отчеты». Затем он острит, что это «произведение» Гинзбург ему не особо интересно и он не станет читать отчет, а просто подпишет его не глядя (Гинзбург 2011. С. 141).

902

Там же. С. 142.

903

Цитата из комедии Гоголя «Ревизор»: «Над чем смеетесь? Над собой смеетесь!»

904

Гинзбург 2011. С. 142.

905

В куске опубликованного эссе «Собрание», посвященном Эйхенбауму, Гинзбург более милосердна. Она пишет: «Позднее ему стали нравиться должности и знаки отличия. Но относился он к ним отчасти как к игре или к экзотике, то есть к чему-то ему неподобающему и поэтому для аудитории занимательному. Игрушки эти ему то давали, то опять отбирали. Когда давали, тщеславился; когда отбирали, у него тут же, всегда наготове, было его великолепное упрямство» (Гинзбург 2002. С. 365).

906

Гинзбург 2002. С. 350. Руководствуясь этим критерием, она не причисляет декабристов к интеллигенции: они протестовали, но удивились тому, что их наказали. Гинзбург также пишет, что декабристы были слишком близки к власти: классическая позиция интеллигенции – это когда между тобой и властью разверзлась бездна (Там же). Мартин Малиа тоже полагает, что декабристы предшествовали усилению позиций интеллигенции, и тоже указывает на их близость к власти и на то, что они не были готовы страдать (Malia М. Р. 9).

907

Гинзбург 2002. С. 350.

908

Ср. эссе «Итоги неудач» от января 1944 года в: Гинзбург 2011. С. 164–174.

909

Мариэтта Чудакова охарактеризовала период в истории советской литературы с 1943 года приблизительно по 1945‐й или начало 1946 года как «короткую оттепель» (Избранные работы. М.: Языки русской культуры, 2001. Т. 1. С. 363, 384). См. также: Зорин А. Из предыстории изучения социалистического реализма (В. Ходасевич и Л. Гинзбург о советской литературе).

910

Гинзбург 2002. С. 360. Следует помнить, что на момент написания этих строк Гинзбург все еще была писателем, чьи произведения не публиковались.

911

Там же. С. 365. Полагаю, что в этом пассаже автор говорит о себе. В этом куске противопоставляются Гуковский, Бухштаб (как можно с уверенностью догадываться) и Гинзбург. Эти три человека должны были стать персонажами, которые в «Доме и мире» сравнивались бы по этим параметрам, – три друга, лучшие студенты Института, чьи судьбы оказались очень разными, поскольку их индивидуальности сильно разнились (ОР РНБ. Ф. 1377).

912

Гинзбург 2002. С. 348.

913

Гинзбург 2002. С. 296.

914

Гинзбург Л. <Групповое сознание ленинградцев>, из записной книжки 1943–1946 годов, опубликовано в: Гинзбург Л. Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека / Сост. Э. Ван Баскирк и А. Зорин. М.: Новое издательство, 2011. С. 188. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 2011. Впервые это эссе было опубликовано в книге «Претворение опыта» (Рига, 1991) под названием «Ленинградская ситуация» и перепечатано в: Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство – СПб, 2002. С. 184–186. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 2002. Блокада была снята 27 января 1944 года.

915

Гинзбург 2011. С. 188–189. Из черновика одного письма, находящегося в архиве, следует, что в июле 1943 года Гинзбург сама пыталась на время уехать из Ленинграда и просила о помощи Союз писателей и брата. Она четко заявляет, что не хочет окончательно покидать город; но, по-видимому, ее страшила перспектива провести еще одну зиму в блокадном Ленинграде. На деле Гинзбург весь блокадный период провела в городе безвыездно. См.: ОР РНБ. Ф. 1377. Ед. хр. 84. Гинзбург Лидия Яковлевна. Письмо брату Виктору Гинзбургу. 20.07. б. г. 2 лл.

916

Гинзбург 2011. С. 189.

917

Там же. С. 106.

918

Там же. С. 107.

919

Там же. С. 105.

920

Гинзбург 2011. С. 113. Гинзбург не была знакома с личными дневниками Ольги Берггольц, выдержки из которых впервые были опубликованы в 1991 году в альманахе «Апрель» (№ 4). В последние годы новые выдержки увидели свет в книге под редакцией Наталии Соколовской «Ольга. Запретный дневник» (СПб.: Азбука-классика, 2010), в книге «Блокадный дневник» под ред. Елены Петровой (СПб.: Вита Нова, 2015), а также в книге: Берггольц О. Мой дневник. Т. 1: 1923–1929 / Сост., текстол. подгот., подбор илл. Н. А. Стрижковой; вступ. статьи Т. М. Горяевой, Н. А. Стрижковой; коммент., указатели О. В. Быстровой, Н. А. Стрижковой. М.: Кучково поле, 2016. Т. 2. 1930–1941 / Сост. Н. Стрижковой. М.: Кучково поле, 2017.

921

«Записки блокадного человека» до сих пор опережают другие тексты Гинзбург по количеству переводов на иностранные языки. В 1988 году был издан перевод на нидерландский язык, выполненный Яном Робертом Братом (Jan Robert Braat) и озаглавленный «Omsingeld: notities van een belegerde». Первый английский перевод (1990) – «The Siege of Leningrad: Notes of a Survivor» – выполненный Джеральдом Микельсоном и Маргарет Уинчелл (Gerald Mikelson and Margaret Winchell), был опубликован в книге «Soviet Women Writing». Второй английский перевод сделал Алан Майерс, он озаглавлен «Blockade Diary». Другая версия этого перевода, исправленная и отредактированная Эмили Ван Баскирк, увидела свет под названием «Notes from the Blockade» (Penguin Random House, Vintage Classics, 2016). В эту книгу включены «Рассказ о жалости и о жестокости» (в английском переводе – «A Story of Pity and Cruelty»), который перевела Анджела Ливингстон, а также отрывок из черновика «Теоретического вступления» к «Дню Оттера». Немецкий перевод Герхарда Хакера (Gerhard Hacker) вышел в 1997 году под названием «Aufzeichnungen eines Blockademenschen». В 2014 году издательство Suhrkamp выпустило новое издание «Aufzeichnungen eines Blockademenschen», в которое включен перевод «Рассказа о жалости и о жестокости». В 1998 году был опубликован перевод на французский, выполненный Кристианом Буржуа, под названием «Journal du siege de Leningrad». В 1999 году вышел перевод на шведский под названием «Anteckningar fran belagringen», выполненный Карин Грельц. В 2011 году был издан перевод на финский, «Leningradin piirityksen paivakirja». О ранних публикациях см.: Rosengrant J. L. Ia. Ginsburg: An International Chronological Bibliography of Primary and Secondary Works // Russian Review. 1995. 54, 4 (October). Р. 587–600.

922

Полную историю текста и того, как Гинзбург его перерабатывала, см.: Гинзбург 2011. С. 545–556. Текст, первоначально опубликованный в 1984 году (Нева. № 1) под названием «Записки блокадного человека», переиздавался с незначительными изменениями в книгах «Литература в поисках реальности» (Л.: Сов. писатель, 1987) и «Человек за письменным столом» (Л.: Сов. писатель, 1989). Во вторую из этих книг Гинзбург добавила раздел «Вокруг „Записок блокадного человека“». На момент смерти она работала при содействии Николая Кононова над публикацией «Второй части» «Записок» (а также эссе 40‐х годов), увидевших свет в 1991 году в составе книги «Претворение опыта». В Гинзбург 2002 опубликованы все три части, собранные вместе.

923

Гинзбург 2011. С. 327, 343.

924

Там же. С. 311.

925

Это выражение употребляется в отношении Руссо и Герцена в: Гинзбург Л. О психологической прозе. 2-е изд. Л.: Худож. лит., 1977. Ниже – Гинзбург 1977. См., например, с. 204.

926

Гинзбург 1977. С. 10.

927

См.: Toker L. Toward a Poetics of Documentary Prose – from the Perspective of Gulag Testimonies // Poetics Today. 1997. 18, 2 (Summer). Р. 187–222. Сьюзен Сулейман рассматривает вопросы жанровой гетерогенности в воспоминаниях о Холокосте (который она определяет как коллективную историческую травму): Suleiman S. Crises of Memory and the Second World War. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006, в особенности 160–161.

928

Текст, которому мы дали название «Рассказ о жалости и о жестокости», я обнаружила весной 2006 года, в той части архива Гинзбург, которая в то время хранилась у Александра Кушнера. Рукопись лежала в папке под черновиком «Заблуждения воли» и была ошибочно классифицирована как вариант «Заблуждения воли». Возможно, Гинзбург сама хранила оба текста вместе, либо они были помещены в одну папку Альбином Конечным (одним из первых, кто занимался упорядочиванием архива) или Кушнером. Никто из друзей Гинзбург, опрошенных мной, не знал ни об этом тексте, ни о рассказе, который в нем содержится. Рассказ впервые опубликован в: Гинзбург 2011. С. 17–59. Подробное описание рукописи см.: Там же. С. 557–558.

929

Хотя в черновиках блокадного периода Гинзбург не указывала названий, в одном месте в повествование, которому мы дали название «День Оттера», она вставила, почерком 60‐х годов, приведенные ниже слова, указывающие на смену героя: «День От<тера> – Эн». См.: Гинзбург 2011. С. 208–282, а также 568.

930

Гинзбург 2011. С. 353. В черновике 60‐х годов есть уклончивое продолжение этого пассажа: «Но к блокадной истории О. я еще вернусь. К рассказу о жалости и о жестокости» (Там же).

931

Единственное исключение – дневники Юры Рябинкина (включенные в «Блокадную книгу»), где мальчик подозревает, что его мать делила еду не поровну, и так описывает тон их разговоров: «Чего ни коснется в разговоре – ругань, крик или истерика» (Адамович А., Гранин Д. Блокадная книга. 5-е изд. Л., 1989. С. 378). Гинзбург сообщает, что «Блокадная книга» подтолкнула ее постараться опубликовать собственный текст в 1984 году, и особо выделяет дневник Рябинкина, замечая, что это «большой силы свидетельство» (Поле напряжения. [Интервью с Г. Силиной] // Лит. газета. 1986. 15 янв.). Фрагменты дневников Рябинкина были опубликованы в газете «Смена» в 1970 году (см.: Блокадная книга. С. 266). В 1979 году «Блокадная книга» прорвалась через московских цензоров в варианте, где было сделано много купюр, в 1982 году ее переиздали в расширенном виде; в Ленинграде она увидела свет в 1984 году. См.: Блюм А. Как это делалось в Ленинграде: Цензура в годы оттепели, застоя и перестройки. 1953–1991. СПб.: Академический проект, 2005. С. 167.

932

Гинзбург 2011. С. 35.

933

Там же. С. 313–314.

934

То, как взаимосвязаны анализ и лиричность, подробно разъясняет Александр Жолковский, опираясь на один пассаж из прозы Гинзбург, в работе: Between Genres // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). Р. 147–160. Это эссе было переиздано в: Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities / Еd. E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. Р. 33–37.

935

Карин Грельц написала, что Гинзбург собирает свои наблюдения в сентенции, схожие с формулами и аксиомами, и отметила, что эта «закрытая система» созвучна блокаде. См.: Грельц К. Осажденный смысл // Новое литературное обозрение. 2001. № 3 (49). С. 401–402.

936

Гинзбург 2011. С. 35.

937

См. то, что я пишу в гл. 1 о теориях Гинзбург, гласящих, что чувство вины и раскаяние – один из источников, питающих искусство.

938

Гинзбург 2011. С. 358.

939

Паперно И. Советский опыт, автобиографическое письмо и историческое сознание: Гинзбург, Герцен, Гегель // Новое литературное обозрение. 2004. № 4 (68). С. 102–127, в особенности 109–110. Илья Кукулин утверждал, что и Герцен, и Гинзбург были «реформаторами» или даже «революционерами» своего жанра записей, в том числе потому, что понимали себя иначе, чем их поколения (Кукулин И. Поворот без поколения: Александр Герцен и Лидия Гинзбург как революционеры жанров // Новое литературное обозрение. 2002. № 6 (58). С. 111–122).

940

Гинзбург Л. Герцен – создатель «Былого и дум» // Звезда. 1944. № 2. С. 129–135.

941

В 1940 году Гинзбург защитила кандидатскую диссертацию по Михаилу Лермонтову, а в 1944–1947 годах состояла в докторантуре в Институте литературы Академии наук, занималась исследованиями творчества Герцена. В конце 1940‐х – начале 1950‐х годов она участвовала в подготовке 30-томного «Собрания сочинений» Герцена к печати. По причинам политического и идеологического характера у нее возникли сложности с защитой и публикацией диссертации о Герцене; в 1957 году проблема наконец-то разрешилась и вышла ее книга «„Былое и думы“ Герцена» (Л.: ГИХЛ, 1957). О том, как Гинзбург относилась к этой книге, см.: Гинзбург 2002. С. 294. См. также: Гинзбург 2011. С. 501–505.

942

Там же. С. 623. Рукописная надпись 1960‐х годов на оборотной стороне одного из листов «Дня Оттера» содержит три задуманных эпиграфа: сентенцию Герцена, а также строки из произведений Николая Некрасова и Николая Олейникова (ОР РНБ. Ф. 1377). Сентенцию Герцена в оригинале см.: Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 10. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1956. С. 26.

943

Эдвард Эктон заостряет внимание на том, как Герцен связывал припоминание с написанием текста: Acton Е. Alexander Herzen and the Role of the Intellectual Revolutionary. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1979. Р. 99.

944

Подробное изложение долгой и непростой истории публикации «<Рассказа о семейной драме>» и его интерпретаций советскими учеными см.: Paperno I. Introduction: Intimacy and History. The Gercen Family Drama Reconsidered // Russian Literature. LXI–I/II (Special Issue), ed. I. Paperno, 1 January – 15 February 2007. Р. 1–66. В шести статьях в этом специальном номере, посвященном семейной драме Герцена, разными способами продемонстрировано (как пишет Паперно), каким образом «интимность посредством литературы превратилась в историю» (Ibid. P. 50). См. также русскоязычный вариант этой статьи: Паперно И. Интимность и история: семейная драма Герцена в сознании русской интеллигенции // Новое литературное обозрение. 2010. № 3 (103). C. 41–66.

945

То, что Герцен почти не упоминает о своей собственной вине в произошедшем, объясняется, возможно, еще и тем, что он фактически писал имеющее юридическую силу самооправдательное заявление, чтобы защититься от (распространившихся по Европе) слухов, которые распускал Гервег; согласно этим слухам, Герцен обращался с женой как деспот и не разрешал ей уйти от него к Гервегу.

946

Гинзбург 1977. С. 267. См. также: «Былое и думы» Герценa. С. 308–313.

947

Некоторые утверждают, что Гинзбург была чрезмерно милосердна, когда читала тексты Герцена через призму возвышенных художественных объяснений того, что случилось. См.: Acton Е. Р. 101–103, а также: Schmid U. The Family Drama as an Interpretive Pattern in Aleksandr Gercen’s Byloe i dumy // Russian Literature. LXI–I/II. Р. 88.

948

«Былое и думы» Герценa. С. 294–303, а также: Гинзбург 1977. С. 258–268.

949

Гинзбург 1977. С. 261.

950

Гинзбург пишет: «…те… импульсы, которые вели Герцена к „Былому и думам“, переработались и исчезли в поэтическом и философском единстве великой эпопеи» («Былое и думы» Герценa. С. 312–313).

951

Там же. С. 311.

952

Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 10. М.: Изд‐во АН СССР, 1956. С. 238.

953

Гинзбург 1977. С. 267–268. См. схожий пассаж в: Гинзбург Л. «Былое и думы» Герценa. С. 312–313.

954

Вдобавок немаловажно, что Герцен вел дневники и что в этих дневниковых записях он обвиняет себя в том, что убил жену, пытаясь ее спасти (Гинзбург 1977. С. 267).

955

Тройная дата, добавленная к тексту для публикации в «Неве», в последующих публикациях не менялась.

956

Поле напряжения. [Интервью с Г. Силиной] // Лит. газета. 1986. 15 янв.

957

Гинзбург 2011. С. 20.

958

Психотерапию посттравматических стрессовых расстройств начал применять Пьер Жане примерно в начале ХХ века. См.: van der Kolk B., van der Hart О. The Intrusive Past: The Flexibility of Memory and the Engraving of Trauma // Trauma: Explorations in Memory / Ed. C. Caruth. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1995. Р. 158–182.

959

Присутствие Оттера в нескольких фрагментарных повествованиях, возможно, свидетельствует, что Гинзбург задумывала их как что-то вроде романа или цикла под названием «Дом и мир». См. гл. 2.

960

Гинзбург 2011. С. 429.

961

В «Рассказе о жалости и о жестокости» Оттер испытывает «непосредственное чувство кровного своего обязательства» «поддерживать… жизнь тетки», и все же Гинзбург пишет, что Оттеру требовались качества, которых у него не имелось, – «принципиальность, твердое чувство долга» (см.: Гинзбург 2011. С. 23, 32).

962

Гинзбург 2002. С. 198.

963

См. рассмотрение этой темы мной в гл. 1.

964

Исследование понятия «социальность» у Гинзбург, отчасти в контексте «Записок блокадного человека», см.: Pratt S. Lidiia Ginsburg, a Russian Democrat at the Rendezvous // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). Р. 183–203.

965

Выражение «рабочий эгоизм» появляется в описании Гинзбург творческого типа личности в эссе 1970‐х годов (Гинзбург 2002. С. 364).

966

Гинзбург пишет: «Быть может, любовь и спасение любовью этой жалкой и кровно близкой жизни стоили его жестокого творчества. Этого он не знает и никогда не проверит. Любви не было, ее неоткуда было взять» (Рассказ о жалости и о жестокости // Гинзбург 2011. С. 54).

967

В тексте один раз встречается слово «мать» и один раз – слово «материнство», но употреблены они, по сути, в фигуральном смысле. Тетка в сердцах восклицает: «Все материнство проклятое», Оттер полагает, что она притворяется жертвой и самоотверженной матерью («Ей нужно изображать жертву и самоотверженную мать»), чтобы половчее его мучить (Там же. С. 37, 48).

968

РГАЛИ. Ф. 3270. Соколова Н. В. Оп. 1. Ед. хр. 27; Соколова Н. Лидия Гинзбург, родня, знакомые: Материалы к биографии.

969

Запись с указанием месяца и года смерти Гинзбург (Гольденберг) Раисы (Рахили) Давидовны (1867–1942) можно найти в: Блокада, 1941–1944. Ленинград. Книга памяти. Т. 6. СПб.: Правительство Санкт-Петербурга, 1999. В Интернете доступна страница с информацией о Рахили Давидовне Гинзбург: http://visz.nlr.ru/search/lists/blkd/227_230.html, дата обращения 3 мая 2015 года. В архиве Гинзбург есть квитанция денежного перевода от 22 декабря 1942 года. Наталья Викторовна (Ата) Соколова послала Гинзбург из Чистополя, где находилась в эвакуации, 800 рублей и нижеследующее послание: «Люся, дорогой друг, узнали о смерти бабы, очень это грустно И так трудно прошли посл. месяцы ее жизни. Надеемся, что ты здорова. Написала бы хоть пару слов о себе. Мама шлет привет Ата» (ОР РНБ. Ф. 1377). Содержание «Рассказа о жалости и о жестокости» наводит на мысль, что в конце лета тетка была еще жива, а дата ее смерти в рассказе нигде не указана.

970

В архиве есть переписка Лидии Гинзбург с братом Виктором Типотом о деньгах, предназначавшихся для Раисы Гинзбург. См., например: РГАЛИ. Ф. 2897. Оп. 1. Ед. хр. 88. Л. 3 (1936) и Ф. 3270. Оп. 1. Ед. хр. 82. Л. 1.

971

Соколова Н. В. Лидия Гинзбург, родня, знакомые. С. 6. Как я упомянула во введении, Соколова пересказывает шутку о кардинальном несходстве их характеров: «Один из Люсиных друзей сказал про Раису Давидовну и Люсю: Курица высидела орлиное яйцо» (Там же). В одной из записей Гинзбург, опубликованных после ее смерти, содержится остроумное замечание о легком характере ее матери: «Харджиев говорил мне: „У вашей матери такой легкий характер, что с ней, должно быть, очень тяжело жить вместе“» (Гинзбург 2002. С. 395).

972

В июне 1941 года Наталья Викторовна Соколова приехала в Чистополь с полуторагодовалым сыном, больным дизентерией, и беременная вторым ребенком. В Чистополе появился на свет ее второй сын, Павел Павлович Соколов, сын от второго мужа Павла Илларионовича Соколова, который, по поступившим тогда сообщениям, погиб на фронте. Первым мужем Соколовой (по многим свидетельствам, они состояли в «гражданском браке») был Константин Симонов; с ним она разошлась, по-видимому, в 1938 году (когда он женился на Евгении Ласкиной). «Я уехала из Москвы в Татарию с самым первым эшелоном от Союза писателей и Литфонда (6 июля 1941 года), беременная с полуторагодовалым сыном» (Письмо Натальи Соколовой Марии Белкиной // Громова Н. Ноев ковчег писателей. М.: Corpus, 2019).

973

Среди других деталей «Рассказа…», совпадающих с биографией родственников Гинзбург, – характеристика, которая дана одной из сестер Раисы. По словам Соколовой, сестра Раисы Люба, выжившая в годы войны, никогда не была физически привлекательной и не выходила замуж. В «Рассказе…» тетка чувствует превосходство над сестрой, которую так и не удалось выдать замуж. Уверенность тетки, что она всем пожертвовала ради племянников, созвучна спору Лидии Гинзбург с матерью, реплики из которого цитирует Соколова. И наконец, то, что Соколова описывает Марка Гинзбурга как человека мягкого и кроткого, совпадает с описанием старика в «Заблуждении воли» и «Рассказе…» как «человека слабого напора».

974

Биографическая информация о смерти дяди/отчима Гинзбург в Детском Селе взята из одной из «автобиографий» Лидии Гинзбург, которые писались для представления в официальные органы и сохранились в архиве (Гинзбург 2011. С. 503).

975

РГАЛИ. Ф. 3270. Соколова Н. В. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 23–25.

976

В черновиках, связанных с «Заметками о прозе», примерно в 1934 году Гинзбург написала: «Выдуманные люди и ситуации ‹…› внушают мне некоторое отвращение» (ОР РНБ. Ф. 1377).

977

Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 10. С. 238.

978

См.: Гинзбург 1991. С. 212–216.

979

Гинзбург Л. «Былое и думы» Герценa. С. 305.

980

Гинзбург 2011. С. 17; Герцен А. И. Былое и думы. С. 238. Вот еще несколько примеров сходства этих текстов. Номера страниц отсылают к двум вышеуказанным изданиям.

Герцен: «Эта жизнь была все мое достояние…» (123).

Гинзбург: «Ему испортили ее жизнь – его удачное произведение…» (32).

Герцен (после смерти Натали): «Дома у меня больше не было. С отъездом детей последняя печать семейной жизни отлетела – все приняло холостой вид» (303).

Оттер у Гинзбург (после смерти тетки): «С этой смертью он потерял последний остаток молодости. Он потерял постоянную основу быта, тягот<ившую> его, раздражавшую его, но твердую пребывающую частицу семейственности, которая переживала любовные связи и разрывы и сохраняла за бытом форму». «Да, он потерял остатки молодости и остатки человечности, быт и дом» (20).

Одна из деталей «Былого и дум» – Герцен пытается напоить умирающую Натали апельсиновым соком (Гинзбург цитирует это место в 1957, с. 309) – имеет определенное сходство с одной из сцен «Заблуждения воли» Гинзбург. Гинзбург 2002. С. 602.

981

Гинзбург Л. «Былое и думы» Герценa. С. 308.

982

Гинзбург 2011. С. 46.

983

Там же. С. 47.

984

Там же. С. 35.

985

Герцен А. И. Былое и думы. С. 274. Цитируется в: Гинзбург Л. О психологической прозе. С. 217.

986

Герцен А. И. Былое и думы. С. 911.

987

Гинзбург 1977. С. 267.

988

Гинзбург Л. День Оттера // Гинзбург 2011. С. 212.

989

Когда в 1962 году Гинзбург возобновила работу над блокадными рукописями, она написала начерно преамбулу, где содержались упоминания о Толстом и Солженицыне: «За ту четверть века, что черновики / черновые варианты / заготовки этого дня [варианты Гинзбург] лежали в моем письменном столе, – появился у него непосредственный предшественник – „Один день Ивана Денисовича“. Произведение это как произведение я принять не могу; не могу принять всю эту неправдоподобную, гримасничающую, противную разуму несобственно прямую речь, которой все это написано. Но знаю, что произведение это большое по своему социальному смыслу, очень важное своей подробностью, замедленностью. Между каторжным кольцом и кольцом блокады есть аналогии, конечно. Впрочем, у меня все-таки о другом» (Гинзбург 2011. С. 451).

990

В эту необычайно холодную зиму умерла половина жителей, остававшихся в Ленинграде. См.: Bidlack R. Foreword: Historical Background to the Siege of Leningrad // Writing the Siege of Ленинград / Еd. C. Simmons and N. Perlina. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2002. Р. xv.

991

Гинзбург описывает этот круг и в «Дне Оттера», следующим образом: «Пробуждение, домашние дела, завтрак, выход на работу, обед, заход домой с обедом для тетки, возвращение на работу, возвращение домой, ужин, сон, пробуждение, домашние дела, завтрак…» (Гинзбург 2011. С. 277).

992

Там же. С. 352.

993

Там же. С. 440.

994

Поле напряжения. [Интервью с Г. Силиной] // Лит. газета. 1986. 15 янв.

995

Гинзбург 2011. С. 322.

996

Там же. С. 353. Этот пассаж строится на синопсисе отношений Оттера и Тетки из «Дня Оттера» и помещен в том же месте повествования.

997

Там же. С. 358. Еще больше сопоставлений между текстами «Записок» и «Рассказа о жалости и о жестокости» см. в моей таблице в «„Самоотстранение“ как этический и эстетический принцип в прозе Л. Я. Гинзбург» (Новое литературное обозрение. 2006. № 5 (81). С. 281).

998

Гинзбург 2011. С. 58.

999

Там же. С. 245.

1000

Гинзбург 2011. С. 348.

1001

Там же. С. 47.

1002

Гинзбург 2011. С. 259.

1003

Там же. С. 359.

1004

Там же.

1005

В черновиках «Оцепенения» – одного из первых текстов, написанных Гинзбург о блокаде, – есть другая сцена с банками, где воля героя настолько травмирована, что он еле-еле заставил себя их вымыть (Гинзбург 2011. С. 286). Упорядочить вещи в сумке и карточки ему тоже трудно (этот кусок есть и в опубликованной версии; см.: Там же. С. 434). Эта различия в переживании бытовых неудобств – возможно, одна из причин, подтолкнувших Гинзбург к решению, что это будет отдельное повествование с другим героем.

1006

Зорин А. Лидия Гинзбург: опыт «примирения с действительностью» // Новое литературное обозрение. 2010. № 1 (101). С. 32–51, в особенности 33. Хотя я и согласна с большей частью позиций Зорина, я не вполне уверена, что имело место поддающееся точному датированию появление и прекращение «оправдания» Советского государства и его политики со стороны Гинзбург. Запись конца 1944 года о Григории Гуковском, на основании которой Зорин утверждает, что у Гинзбург пропал «историософский оптимизм», связана с размышлениями Гинзбург о том, что на деятельности художника и интеллектуала остаются грязные пятна от компромиссов, на которые он идет в других областях, или работы, которую он выполняет в других областях. То есть эти размышления, по-видимому, указывают не на изменение ее взглядов на этот вопрос, а на развитие этих взглядов. Я согласна с наблюдением Зорина, что эти пронизанные историософским оптимизмом пассажи появляются в определенных блокадных текстах и что их не найдешь в ее записях за другие периоды.

1007

Гинзбург 2011. С. 431.

1008

См. Там же. С. 189.

1009

Черновик «Теоретического раздела» для «Дня Оттерa» (Там же. С. 294).

1010

Там же. С. 463.

1011

Из наброска произведения, которое сделалось «Днем Оттера», а в конце концов – «Записками блокадного человека» (Там же. С. 303).

1012

Герцен пишет: «Жизнь людей в цветущую эпоху древнего мира была беспечно ясна, как жизнь природы. Неопределенная тоска, мучительные углубления в себя, болезненный эгоизм – для них не существовали. Они страдали от реальных причин, лили слезы от истинных потерь. Личность индивидуума терялась в гражданине, а гражданин был орган, атом другой, священной, обоготворяемой личности – личности города. Трепетали не за свое „я“, а за „я“ Афин, Спарты, Рима: таково было широкое, вольное воззрение греко-римского мира, человечески прекрасное в своих границах. Оно должно было уступить иному воззрению, потому что оно было ограниченно. Древний мир поставил внешнее на одну доску с внутренним – так оно и есть в природе, но не так в истине – дух господствует над формой» (Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 3. М.: Изд-во АН СССР, 1954. С. 30–31). Другой любимый писатель Гинзбург, Руссо, пишет о модели Спарты в «Общественном договоре» и «Рассуждении о науках и искусствах».

1013

Гинзбург 2011. С. 211–212. Идея поисков меньшего зла, лазеек в необходимом социальном зле звучит в записях Гинзбург многократно, она связана с отношением индивида к могущественному государству. Рассмотрение того, как Гинзбург отражает отношения между индивидом и «Левиафаном», см.: Sandomirskaia I. The Leviathan, or Language in Besiegement: Lydia Ginsburg’s Prolegomena to Critical Discourse Analysis // Lydia Ginsburg’s Alternative Literary Identities / Еd. Е. Van Buskirk and А. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. Р. 193–234.

1014

Из эссе «Поведение» в ЗК 1943–1946 (Гинзбург 2011. С. 177).

1015

Записная книжка 1943–1946 гг. Там же. С. 484.

1016

Там же. С. 166, 463.

1017

Там же. С. 76.

1018

Из «Заседания на исходе войны». Там же. С. 85.

1019

Гинзбург 2011. С. 429.

1020

Там же. С. 425.

1021

Одно исключение из этого правила – Борис Гаспаров, считающий, что «Записки» – эссе, где сочетаются «характерные признаки дневника, литературно-философского эссе и аналитической психологической прозы» (Gasparov B. On «Notes from the Leningrad Blockade» // Canadian-American Slavic Studies. 1994. 28, 2–3 (Summer – Fall). P. 216).

1022

См. в особенности: Simmons C. Leningrad Culture under Siege (1941–1944) // Preserving Petersburg: History, Memory, Nostalgia / Ed. H. Goscilo and S. M. Norris. Bloomington: Indiana University Press, 2008. P. 164–181.

1023

Синтия Симмонс в «Leningrad Culture under Siege» использует произведение Гинзбург как один из основополагающих текстов. Симмонс и Нина Перлина в книге «Writing the Siege of Leningrad: Women’s Diaries, Memoirs, and Documentary Prose» (Р. xxxi) используют произведение Гинзбург как один из основополагающих и характерных примеров репрезентации блокады женщинами. Лиза Киршенбаум (Kirschenbaum L. The Legacy of the Siege of Ленинград, 1941–1995. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006) показывает, как рассказ Гинзбург созвучен другим в части нескольких элементов блокадного опыта – таких, например, как изменения, происходящие с телом человека (182), импульсивное стремление документировать приготовление пищи (27), яркое воспоминание о голосе Молотова, звучавшем из репродуктора (42–43), важное значение «Войны и мира» (29) и прессы военных лет (46).

1024

Движение судьбы. [Интервью с Л. Титовой] // Смена. 1988. 13 нояб.

1025

Эта запись датирована 2 октября 1985 года (Гинзбург 2011. C. 510).

1026

Сара Пратт иначе интерпретирует то, что Гинзбург пишет не о «я», а об «Эне»; на взгляд Пратт, это показательная черта как женской автобиографии, так и русской православной традиции: и там и там выдвигается на первый план «концепция поисков себя через что-то, лежащее вне „я“» (Pratt S. Angels in the Stalinist House: Nadezhda Mandelstam, Lidiia Chukovskaia, Lidiia Ginsburg, and Russian Women’s Autobiography // Auto/biography Studies. 1996. 11, 2. P. 74, 81).

1027

Листы с двумя черновыми версиями этой записи (одна из них зачеркнута; здесь я привожу вторую запись, которая, очевидно, представляет собой переработанный вариант) лежат по отдельности в папке с разнородными рукописями. Вероятно, в черновиках «Блокады» (как тогда называлось произведение) 1960‐х годов этот текст занял бы место после «Преамбулы» (схожей с текстом, который впоследствии был опубликован под названием «Записки в дни блокады» в составе произведения «Вокруг „Записок блокадного человека“») и непосредственно перед отрывком «Оцепенение» – довольно коротким рассказом, который служил «интерлюдией» перед более длинным повествованием о дне Эна (оно впоследствии сделалось первой частью «Записок блокадного человека»). См.: Гинзбург 2011. С. 551.

1028

Там же. С. 433.

1029

Там же.

1030

Одну из трактовок концепции авторства и литературного персонажа у Гинзбург см.: Todd II W. M. Between Marxism and Semiotics: Lidiia Ginsburg and Soviet Literary Sociology // Canadian-American Slavic Studies. 1985. 19, 2. Р. 178–186.

1031

Гинзбург 2002. С. 400.

1032

Там же.

1033

Гинзбург 2011. С. 294.

1034

Гинзбург 2002. С. 282–283.

1035

Гинзбург Л. Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека / Сост. Э. Ван Баскирк и А. Зорин. М.: Новое издательство, 2011. С. 211. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 2011.

1036

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК VIII/IX (1933–1935). С. 67.

1037

Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство – СПб, 2002. С. 74. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 2002.

1038

Гинзбург Л. О психологической прозе. Л.: Худож. лит., 1977. С. 392–393.

1039

Жолковский А. Между жанрами. Перепечатано в: Lydia Ginsburg’s Alternative Literary Identities / Ed. E. Van Buskirk and A. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. Р. 37.

1040

Гинзбург Л. О литературном герое. Л.: Сов. писатель, 1979. С. 81. Ниже я ссылаюсь на эту книгу как на Гинзбург 1979.

1041

Гинзбург Л. Из записных книжек / Публ. А. Кушнера и Д. Устинова (К 100-летию со дня рождения Л. Я. Гинзбург) // Звезда. 2002. № 3. С. 123. Эта запись 1934 года перекликается по теме с записью 1933 года, где зафиксирован разговор с Олейниковым (записью, рассмотренной в главе 2).

1042

Гинзбург 1979. С. 141. Гинзбург пишет, что в романе «L’innomable» (Гинзбург переводит название романа Беккета как «Неназываемое», впоследствии был опубликован русский перевод Валерия Молота под названием «Безымянный». – Примеч. пер.) Сэмюэл Беккет привел роман к конечной точке разрушения, создав изолированного персонажа, который – всего лишь речь и ничего более, персонажа, свидетельствующего о почти животном или даже растительном существовании; но, как она указывает, то, что Беккет написал этот роман, доказывает, что Беккет не в силах уйти от социального акта писательства, бежать от ценностей, которые формируют персонажей (Там же. С. 142–143).

1043

Пушкин А. С. О прозе // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 7. Л.: Наука, 1977–1979. С. 12–13.

1044

ОР РНБ. Ф. 1377. Гинзбург, ЗК VIII–IV (1933–1935), запись 1934 года. Опубликовано: Гинзбург Л. Из записных книжек // Звезда. 2002. № 3. С. 123. Толстой написал в письме Леониду Андрееву: «Писать надо, во-первых, только тогда, когда мысль, которую хочется выразить, так неотвязчива, что она до тех пор, пока, как умеешь, не выразишь ее, не отстанет от тебя». Он также написал, что «простота – необходимое условие прекрасного» (Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. Т. LXXVII. М., 1953–1958. С. 218–220).

1045

Гинзбург Л. Литературные современники и потомки // Литература в поисках реальности. Л.: Сов. писатель, 1987. С. 115–116.

1046

Гинзбург 2002. С. 287.

1047

Там же. С. 294.

1048

Гинзбург 2011. С. 82.

1049

Джеральд Сигал в обзоре западноевропейской индивидуальности с XVII века до настоящего момента различает три основных измерения индивидуальности: 1) телесное или материальное; 2) связанное с отношениями «социальное/культурное»; 3) связанное с рефлексией (Seigel J. The Idea of the Self. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2005. Р. 5–6).

1050

См., например: Pratt S. Review of Lydia Ginsburg’s Alternative Literary Identities // Modern Language Review. 2014. 109, 1 (January). Р. 305–307.

1051

В 1927 году Гинзбург пишет: «Боюсь, что мы паразиты, которым для того, чтобы не умереть от недостатка пищи (или от скуки), необходимо питаться либо социологией (эйхенбаумовский „литературный быт“ и проч.), либо лингвистикой (Виноградов и проч.), либо текущей литературой. Для тех, кто ощущает себя не историками или теоретиками литературы по преимуществу, но шире того – литераторами, профессионалами слова, – отсутствие последнего рода связей и импульсов – губительно» (Гинзбург 2002. С. 36).

1052

Kozlov S. Lydia Ginsburg’s Victory and Defeat // Lydia Ginsburg’s Alternative Literary Identities. Р. 26. Цит. по рус. пер.: Козлов С. Победа и поражение Лидии Гинзбург // Новое литературное обозрение. 2012. № 2 (114).

1053

Я имею в виду проекты типа того, который осуществил Дружинин в отношении научной и литературной среды Ленинграда 40‐х годов ХХ века. Он пишет, что, к сожалению, не смог получить доступ к архиву Гинзбург (Дружинин П. Идеология и филология: Ленинград, 1940‐е годы: В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2012).

1054

Гинзбург 2011. С. 188, 493.

1055

Там же. С. 187. Она пишет: «Идеальное представление о себе самом как представителе коллектива. И это представление обязывает. От него, как бы в обратном порядке, развиваются подлинно сверхличные, коллективистические побуждения. Это навсегда заработанная ценность, основа морального развития».

Content

Эмили Ван Баскирк
Проза Лидии Гинзбург
Реальность в поисках литературы

Благодарности

Пояснения по вопросам орфографии, транслитерации и ссылок на архивные документы

Введение

Лидия Гинзбург: биографический очерк

Глава 1 Описание человека после кризиса индивидуализма: Самоотстранение и моральная оценка

Новый литературный «разговор» после индивидуализма: послевоенные раздумья

Искусство как «выход из себя»

Искусство как перманентность, ценность и смысл

Человек раскаивающийся: почувствовать реальность другого в собственных переживаниях

Самоотстранение, отчуждение, вненаходимость

Автор и герой Гинзбург: разные степени отстранения

Заключение

Глава 2 Записные книжки, или Поэтика письма в стол

Документальная проза в эпоху кризиса романа

Лидия Гинзбург и теория записи

«Дневник по типу романа»

Формула: максимы и микрокосмы сюжета

Море морского цвета: личная формула

Записи, эссе, фрагменты: разные способы группирования и сочетания

Сдвиги жанровой установки в посмертных изданиях

Заключение

Глава 3 Маргинальность в мейнстриме, лесбийская любовь в третьем лице

Связь между гендером, сексуальной ориентацией и грамматическим лицом

I. Первая любовь

II. Самореализация и вторая любовь

Заключение

Глава 4 Проходящие характеры

Тема Гинзбург: судьбы интеллигентов

Структуры исторических личностей: методы Гинзбург

«Интеллигент с надрывом»

Хамство

Проходящие характеры в дни блокады

Собрание в Союзе писателей: многоуровневый анализ характеров в 1970‐е годы

Заключение

Глава 5 Претворение опыта: Вокруг «Записок блокадного человека»

Вина и история: герценовская модель

От фактов к переживанию: «Рассказ о жалости и о жестокости»

Как создавались «Записки блокадного человека»

Утраченные и пересмотренные уроки истории

Заключение

Послесловие. Как сохранить образ человеческий

Библиография

Сноски