Юлиан Шульмейстер

Расплата

Новый роман современного автора, написанный на основе архивных материалов, изобличает преступления гитлеровцев и их пособников — изменников Родины, совершивших массовые убийства советских людей в Яновском концлагере во Львове в годы Великой Отечественной войны.

Рецензенты:

Л. Я. Дадиани, В. П. Трощинский

Глава первая

1

Разглядывая сидящего впереди делегата, инженер Эдмунд Кон все больше волнуется. Небольшое костистое лицо с кнопочным носом и длинными тонкими губами как-то не соответствует розовой лысине, обрамленной венчиком поседевших волос, и благообразным усам. Почему мысли рвутся в прошлое? Не в довоенное, а в оккупированный фашистами Львов, в Яновский лагерь. Может, вместе сидели?.. Среди немногих выживших этого не припоминает. Может, из народогвардейских соратников тещи? Не помнит… Да ладно, не надо об этом. Впервые на районной партконференции — и такая чепуха лезет в голову. Подумаешь — лысина, много за свою жизнь повидал лысин, еще больше усов. Но эти почему-то вызывают тревогу.

Секретарь райкома Юрий Федорович Курович поднял над трибуной потрепанную книжицу — «Jan Gierynski, Lwow nieznany»:

— «Неизвестный Львов»! Каким же он показался польскому журналисту Герынскому в 1938 году? Только «тридцатой частью» Польши. «Каждый тридцатый поляк проживает во Львове», — сообщал Герынский. А украинцы? Не знал таких, насчитал пятьдесят тысяч греко-католиков, две трети из них тоже зачислил в поляки. Правда, второсортные, но все же поляки, ибо знали польский язык. Остальных греко-католиков именует русинами. Не пишет Герынский, сколько во Львове проживало фабрикантов и шляхтичей, сообщает, что их жизнь услаждала двадцать одна тысяча слуг. Панским лошадям, собакам и кошкам жилось лучше, чем слугам: их холили, кормили, выгуливали. Слуги же ютились в конурах за кухнями, на чердаках и в подвалах, не смели без надобности «отравлять» атмосферу панских покоев. На ста тридцати предприятиях Львова насчитывалось одиннадцать тысяч двести рабочих — вдвое меньше, чем слуг у панов. Львовская промышленность! Фабрики-лилипуты, от нескольких до сотни рабочих. На Паненской улице, тогдашнем промышленном центре, размещались: конфетная фабрика «Ядва» — тридцать рабочих, литейная фабрика — восемь рабочих, мебельная фабрика — десять, фабрика мыла в доме номер семь — трое рабочих, фабрика мыла в доме номер тридцать один — пятнадцать, асфальтная фабрика — десять… Был еще один Львов — город убогих ремесленников. В этом городе работали, а больше искали работу и голодали три тысячи столяров, полторы тысячи пекарей, тысяча шестьсот парикмахеров и шесть тысяч триста портных…

Шесть тысяч триста портных! Вспоминаются Кону бесконечные волнения и причитания отца: «Закроет пан Вайман мастерскую, и что будем делать? Воздух глотать, кулаками закусывать!.. Евреи посходили с ума: что ни евро#, то портной; а кто шьет костюмы — Сапеги, Потоцкие! Так графы не идут к евреям: от них несет чесноком. Слава богу, есть и еврейские богачи, но сколько их и сколько портных». Бедный отец! Раболепствовал, кланялся: за порогом мастерской пана Ваймана свирепствовала безработица…

— На каждого работающего приходилось трое безработных, — вслушивается Кон в секретарский доклад. — На львовских биржах труда выпрашивали хоть какое-то занятие тридцать тысяч рабочих. Ради жалкого пособия убирали улицы, рады были бесплатному супу на кухне для бездомных и нищих. Но и там не всем доставалось местечко на ничем не прикрытых нарах, многие устраивались ночевать на полу.

Может, соученик по школе или Лесин знакомый? В какой уже раз взгляд упирается в лысину. Такого узнал бы. Такого! А кто признал бы в грузном мужчине худого и верткого Мундыка Кона? Но почему эта лысина вызывает недобрые чувства?

— …Львов сегодня — один из центров индустрии могучей Советской страны. Львов — это большинство автопогрузчиков, автобусов и мотовелосипедов, производимых Украиной, четыре из пяти осветительных электроприборов, почти половина газовых плит, каждый четвертый телевизор…

Все же война, все же Яновский лагерь!.. Почему лагерь? Вспоминаются Кону три окровавленных года. А квартира Оксаны Петровны?.. Тогда, в сорок третьем, раненого, преследуемого шуцполицейскими, полицаями и собаками, встретила и спасла Леся. Вместе с Оксаной Петровной прятала, ежечасно рискуя жизнью, лечила, выхаживала. Выздоровел, с народогвардейцами стал выполнять боевые задания. Эти друзья на всю жизнь вошли в его сердце.

— …Двадцать две тысячи взрослых львовян были неграмотны. Имелись в городе две частные украинские гимназии, но год учебы стоил двести двадцать злотых. Столько же стоила корова…

Снова перед глазами отец: «Ты уже взрослый, хватит бездельничать. Образование, слава богу, достаточное, мне бы твои шесть классов. Будешь учиться на столяра… Сумасшедшая, какая зарплата! — это уже маме. — За три года ученичества надо платить, а наш ребе сделал протекцию, пан Ерухович согласился учить бесплатно». Учеба! Ох, уж эта учеба! Бесконечные уборки в мастерской и в квартире хозяина, хождение с хозяйкой на рынок, корзины, корзины, корзины…

— Сто двадцать тысяч девчат и парней — студенты вузов и техникумов. Тысячи молодых специалистов — внуки бывших панских слуг, безработных, бесправных рабочих допотопных фабрик и мастерских ежегодно пополняют трехсотпятидесятитысячную армию львовских тружеников…

Неужто вахман?.. Бахман — делегат конференции!.. Кон исключает такую возможность, а гонимая мысль продолжает стучаться. Сумел скрыть предательство, пристроиться к новой жизни, втереться в доверие. «Правда» сообщила недавно, как в степенной пенсионерке и заботливой бабушке разоблачили «Марусю-пулеметчицу», расстрелявшую многих советских людей, томившихся в фашистской неволе. Может быть, и этот?

— …В досоветском Львове пустовали сотни квартир, изо дня в день печатались объявления о сдаче шикарных особняков, а десятки тысяч людей жили на чердаках, в подвалах, бараках, не имели никакого жилья. Наниматели квартир отдавали домовладельцам половину зарплаты, — продолжает Юрий Федорович. — Помню, за двухкомнатную квартиру без туалета и ванной отец платил пятьдесят из ста заработанных злотых. Приобретение необходимых вещей было неразрешимой проблемой…

Вспоминается Кону, какой страх переживали родители, когда наступал срок оплаты счетов. Больше всего мама боялась просрочек: выключат газ и электричество — ни обогреться, ни приготовить, сиди в темноте. Даже думать не смели не уплатить за квартиру: выселят, и живи хоть на улице. И жили. Соседей Перельманов с тремя детьми выбросили из полуподвальной квартиры, три дня находились во дворе со своим жалким скарбом. Однако полиция и оттуда прогнала, чтобы не портили вид и не мешали жильцам. Йе каждый домовладелец, даже еврей, сдавал квартиру еврею: в такой дом вельможный пан уже не вселился бы, не та атмосфера… Снова лезет в глаза проклятая лысина, бесконечной чередой проходят люди и дни оккупации…

— Злотый! Каков был этот злотый? — задумчиво говорит Юрий Федорович. — Батрак за рабочий день получал сорок грошей, а «венский завтрак» из двух яиц, кубика масла и кофе в ресторане «Карлтон» стоил злотый — два с половиной батрацких дня. Номер на сутки в гостинице «Жорж» стоил двенадцать злотых — месяц батрацкой работы…

Кон не слышит докладчика, перед ним только лысина и полуседые усы. Кто он? Должен узнать, это уже на грани психоза.

Доклад закончен. Прогуливаются по фойе делегаты. Кон приостановился, навстречу идет обладатель загадочной лысины. Где видел эти непомерно длинные руки, необычно сутулые плечи?

Подошел к незнакомцу:

— Инженер Кон!

— Очень приятно, — безразлично говорит незнакомец.

— Мы, кажется, знакомы?

— Обознались, я недавно во Львове.

— Тогда извините.

Длинные руки и короткое туловище! — молния прорезает прошлое. — Паук! Это Паук!

2

Хмурым декабрьским утром семью Мисюренко разбудил протяжный звонок. Нехотя поднялся Николай Иванович, сунул ноги в комнатные туфли, обшитые мехом, и в пижаме пошел к входной двери.

— Кто там?

— Телеграмма!

Зашли четверо мужчин и женщина. Высокий и стройный представился:

— Оперуполномоченный КГБ капитан Селезнев.

— Адресом не ошиблись?

— Не ошиблись!

В столовой встретила Мария Петровна — взволнованная, взлохмаченная, в панбархатном халате.

— Познакомьтесь с постановлениями на арест и на обыск, — обращается капитан Селезнев к Мисюренко.

Достал Мисюренко из висящего на спинке стула пиджака большие роговые очки, водрузил на нос. Внимательно прочитал, удивленно пожал плечами.

— Господи, за что?! — причитает Мария Петровна. — Живем на зарплату, спросите кого угодно.

— Не надо, Мария! — зло усмехается Мисюренко. — Это не ОБХСС, а кагебу! Сидят без работы, вот и сварганили дело, будто служил фашистам.

— Фашистам! — Мария Петровна всплеснула руками. — Да знаете ли вы, окаянные, что Николай Иванович страдал в Бухенвальде, за войну имеет медали?!

— Он не страдал в Бухенвальде! — сообщает капитан Селезнев, — Распишитесь в постановлении, гражданин Мисюренко.

Еще раз прочел Мисюренко постановление, пробурчал:

— Надо же такое придумать!

Из карманчика, где лежали очки, достал позолоченную многоцветную ручку, нажал на синий рычаг, под словом «подпись» написал: «Обвинение отрицаю». Расписался, поставил дату.

Обыск начался со столовой. Окна зашторены золотистой гобеленовой тканью. На прижатом к стене обеденном столе выстроены по ранжиру хрустальные вазы и чаши, лодки-конфетницы, окантованные кружевным серебром. В серванте на двух верхних полках жмутся друг к другу хрустальные бокалы и рюмки, третью полку заполняют графины, на них, играя синевой и золотом, высвечиваются причудливые растения, цветы. Нижние полки заполняют хрустальные чаши и блюда. В старинном буфете два столовых и три чайных сервиза — множество всевозможных тарелок, блюд, блюдец, салатниц, тортовниц и чаш. Английский столовый сервиз — живописные замки с лужайками, старинные дома с островерхими крышами, озера, окруженные плакучими ивами, пруды с лебедями. Французский столовый сервиз — кавалеры в камзолах и высоких ботфортах, прекрасные дамы в кринолинах и море кружев. Японский чайный сервиз заполнили миниатюрные гейши в цветных кимоно, одни изящно уселись на маленьких ковриках, другие танцуют, третьи несут на подносиках чай. Рядом еще два чайных сервиза — саксонский и севрский фарфор.

На длинном баре выстроена разнообразная гжель: карликовые чайники, самовары, забавные фигурки людей и всевозможных животных. В баре теснятся бутылки коньяков и вин с красивыми этикетками разноязычных фирм, медалями, сургучными печатями и другими отличиями.

Перешли в кабинет. Письменный. стол занят вазами, чашами. На журнальном столике, между креслами с высокими спинками, огромная хрустальная пепельница и фарфоровая фигура будды. В длинном шкафу за стеклом книги сверкают новизной переплетов — бордовых, синих, голубых, золотистых, красных. Нет серых и других унылых тонов.

Перебирает капитан Селезнев книгу за книгой. Закончил с первой полкой, принялся за вторую и за книгами обнаружил три исписанных блокнота. Побледнела Мария Петровна, прижимает борта халата к груди, скрывая дрожь пальцев. Закусил губу Мисюренко, зло взглянул на жену.

— Что за блокноты? — спрашивает капитан.

— Старье! — с деланным безразличием говорит Мария Петровна, — Работала продавцом раймага, боялась запутаться и вела свой учет. Давно надо было выбросить. Разрешите?

Вполне могла вести контрольные записи, но почему супруги так взволновались?.. Может, не такие уж и безобидные блокнотики? Капитан Селезнев объявляет:

— Блокноты изымаются!

— Эти цифры тоже изобличают в измене? — насмешливо ухмыляется Мисюренко.

— Возможно! — отвечает капитан.

— Видать, супруга любит заниматься шитьем, — замечает седоусый понятой, когда подошли к трем новым швейным машинам в деревянных футлярах.

— Одна — наша, другая — сына, третья — племянницы, — объясняет Мисюренко, злясь на дуру жену за копеечный бизнес.

В спальне капитан Селезнев обнаружил старинную шкатулку палехской работы, полную драгоценностей. Разглядывает золотую цепь с внушительным крестом, насмешливо выясняет:

— Наследство или сами дослужились до церковного сана?

— Подарок незнакомого атеиста, — отвечает в тон Мисюренко.

— Тоже подарки? — капитан передает понятым для осмотра три золотые цепочки и перстни с бриллиантами, один с графской короной, другой — с шестиконечной звездой.

Пусть забавляется! — не реагирует Мисюренко на реплики. — Не укусит. Можно сослаться на покойную тещу и мещанку жену. Осматривая восемь различных золотых обручальных колец, Селезнев теряется в догадках:

— Неужто сувениры к дням свадьбы?

— Хобби супруги, — невозмутимо говорит Мисюренко.

— Другой от такого «хобби» с голоду сдох бы, — крутит ус понятой, — а у вас запросто одно прирастало к другому.

— Потому что другой пропивает больше, чем стоят эти колечки, — огрызается Мария Петровна. — Нечего нас учить жить.

— Нехорошо, Мария Петровна, — журит капитан Селезнев. — Вы же не за прилавком. Да и там за такое не хвалят.

— А чего он вмешивается? — утихает Мария Петровна.

— Продолжим осмотр! — Селезнев достает из шкатулки золотые серьги и кольца с бриллиантами, изумрудами, рубинами. — У вас, Мария Петровна, изумительный вкус, — в руках Селезнева часы с браслетом. — Платина и бриллианты! Неплохо для скромного и честного советского труженика.

Николай Иванович ухмыляется. Нарочно заводит! Ничего не выйдет. Молчание — тоже золото.

Осматривает Селезнев трехстворчатый шкаф для одежды. Жмутся друг к другу дорогие костюмы, платья, дно шкафа занимают столбики шапок — пыжиковых, бобровых, каракулевых, попарно выстроена модная обувь, неношенная. За шкафом — пирамида картонных коробок, в них куклы, матрешки.

— Тоже для родственников? — выясняет седоусый мужчина.

Вылезают махинации Машки. А как хвасталась своим искусством коммерции! Заграничные компаньоны набрасывались на сувениры. Теперь эти набросились. Пусть набрасываются, главное — в тайничке. Только бы не нашли тот ящичек, иначе трудно придется.

Не спешит капитан Селезнев, простукивает стены, осматривает пол сантиметр за сантиметром. Дошел до окон, разглядывает раму, будто это антикварная ценность. Поскреб эмаль…

— Поаккуратней, гражданин начальник. Зачем портите рамы? — вырвалось у Мисюренко.

— Не беспокойтесь, Николай Иванович, наше учреждение возместит ущерб, — весело улыбнулся капитан и еще поскреб. Не ошибся; это не сучок, деревянная пробка. Извлек пробку — посыпались на пол царские золотые десятки.

— Николай Иванович, у вас не квартира, а музей драгоценностей, — замечает Селезнев.

— Не мои монетки, впервые вижу, — разглядывает Мисюренко золотые десятки. — Были бы мои — зачем прятать, на виду большие ценности.

— Полноте, Николай Иванович! — пожурил капитан. — Вы прекрасно знаете разницу между художественными и валютными ценностями. Наверное, не раз изучали восьмидесятую статью Уголовного кодекса.

— Не пришьете! В этой квартире до войны проживали евреи, вполне могли спрятать золото от фашистов-грабителей. Ищите евреев! — советует Николай Иванович.

— Не подскажете ли адресок? Вы же все знаете!

— Откуда! Все знать — ваша специальность, за это идет зарплата. Мне платят за труд, — отрубил Мисюренко, а в душе нарастает тревога: «На что намекает? Разыгрывает или…»

Капитан Селезнев, закончив считать золотые монеты, объявляет:

— Девяносто две штуки! Семен Васильевич, пожалуйста, пересчитайте, — обращается к седоусому понятому и продолжает осматривать подоконники.

Дались ему окна, давился бы золотыми монетами, — все более волнуется Мисюренко.

Подергал Селезнев подоконник, аккуратно потянул на себя и достал из тайника плоскую шкатулку, обтянутую черным сафьяном.

— Это тоже от неизвестных евреев?

— Возможно, впервые вижу.

— Ай-ай-ай, Николай Иванович, какой вы неосторожный. Тут же полно отпечатков пальцев, так что специалисты легко определят время изготовления тайничка. А вы все валите на евреев, — капитан раскрыл сафьяновую шкатулку — по гнездам разложены бриллианты. — Ну и ну! Николай Иванович, вы — миллионер!

— Еще раз заявляю, что к этим тайникам не имею никакого отношения. Теперь не культ, не пройдет липа, прошу занести в протокол! — рвутся наружу растерянность и волнение, прикрываемые деланным спокойствием и вызывающей наглостью.

— Не беспокойтесь, все занесем в протокол: и бриллианты, и ваши объяснения.

Занесет! — не сомневается Мисюренко, стараясь успокоиться — Пусть заносит, придет время — потолкуем об этих бриллиантах. Не я должен доказывать, откуда они, это ваша забота. Не докажете.

Дошли до ванной. Капитан и тут простукивает, проверяет каждый стык зеркальных плиток и кафельного пола. Совсем не ко времени Николаю Ивановичу вспоминается, как в этой ванной забавлялся с обворожительной Катенькой.

Вернулись в кабинет. Капитан Селезнев не находит на письменном столе места, чтобы написать протокол.

— Не квартира, а склад! — презрительно хмыкнул старик. — Тесновато вещичкам, человеку и вовсе нет места.

— А какое, гражданин понятой, это имеет отношение к статье о политике, по которой предъявлено мне обвинение? — выясняет Мисюренко вежливым тоном.

— Политика, да еще какая! — задумчиво говорит Екатерина Андреевна, учительница из пятой квартиры. — Конечно, хорошо, когда люди живут в достатке, но плохо, когда вещи съедают людей, разрушают нашу совесть и принципы.

Наконец составлены протокол и многостраничная опись обнаруженных ценностей. Капитан Селезнев закончил читать, и опять заговорила учительница:

— Хрусталь, золото, картины — сотни тысяч рублей, а на сберегательной книжке — двести пятьдесят четыре рубля, Ужасно!

— Слетелось воронье! — утирает слезы Мария Петровна.

— Не плачь, Мария, — успокаивает ее Мисюренко. — Материальное благополучие — не преступление. Нам нечего бояться. Какой такой ужас увидели вы, уважаемая Екатерина Андреевна? Охота покопаться в наших доходах-расходах? Не утруждайтесь, без вас покопаются. А я не боюсь, все нажито честно.

— Позвольте? — обращается к Селезневу не по возрасту стройная седоволосая женщина.

— Пожалуйста!

— Мария Петровна и Николай Иванович, стыдно так со мной разговаривать. Я учила вашего Владимира. Ходил аккуратный, чистый, но оставался загадкой. Не могла понять, откуда такое презрение к товарищам, почему никому не верит, никого не уважает. Теперь поняла.

— Не уважает, не верит! — зло передразнивает Мисюренко. — Закончил школу, институт, работает. А те, что уважали и верили, по пивнушкам долдонят: «Вась, ты мне веришь?»

— Теперь поняла! — повторяет Екатерина Андреевна раздумчивым тоном. — Вы не верите в Советскую власть, не верите людям, не верите советским деньгам, ваш бог — золото, хрусталь, драгоценности. И сына таким воспитали.

— А институтский диплом собаке под хвост? — выясняет с издевкой Мисюренко.

— Мог получить диплом, а сможет ли, как Олег Кошевой, сражаться за Советскую власть, пойти за нее на казнь? Сможет ли, как Матросов, прикрыть своим телом товарищей от вражеских пуль? Не сможет, не захочет! Золото не с этой, а с той стороны баррикады. И вы на той стороне!

— Гражданин начальник! — обращается Мисюренко к капитану Селезневу. — Заканчивайте комедию и запретите меня оскорблять. Все же у нас конституция, я буду жаловаться.

— Екатерина Андреевна не оскорбила и не могла оскорбить, — еле заметно улыбнулся Селезнев. — И это не конец, а начало.

Начальник следственного отдела областного управления Комитета государственной безопасности полковник Макаров внимательно слушает Мисюренко, изредка задает уточняющие вопросы. За приставным столом сидит следователь подполковник Харитоненко.

Мисюренко отвечает охотно, приводит детали, называет свидетелей. Рассказывает о трудном сиротском детстве в работящей крестьянской семье, о том, как с ранних лет трудился в колхозе, солдатом встретил войну на границе, отважно сражался, очутился в плену, мучился в лагере военнопленных около польского города Хелма.

Вежливое безразличие следователей нагоняет тревогу: похоже, его показания не представляют для них интереса. Почему? Взглянул на портрет Дзержинского. До чего же ехидная усмешка и недоверчивый взгляд.

— Как очутились в Германии? — выясняет полковник Макаров.

— Из Хелма перевели в Бухенвальд, там страдал до апреля сорок пятого года.

— В качестве кого страдали? — впервые улыбнулся Макаров.

Ехидно и зло усмехнулся, как тот, на портрете! И Мисюренко вызывающе отвечает обоим:

— Не понял!

— В качестве кого состояли в Бухенвальдском лагере? — уточняет свой вопрос Макаров.

В качестве кого состоял! Подвох или им что-то известно?.. Не спешить! Пусть следователь разворачивает свою игру, будет виднее.

— Гражданин полковник, зря стараетесь. Уж все это было: фильтрационный лагерь, бесконечные проверки, расспросы-допросы. Даже при товарище Сталине не обнаружили ни пятнышка, а тогда ой как умели выискивать.

Не обращает внимания полковник на тон Мисюренко, не повышает голоса.

— О Хелмском лагере рассказали во всех подробностях, о Бухепвальде — скромненько, как в телеграмме.

— Не о чем говорить. Во всех лагерях были одни и те же порядки.

— Расскажите, в каком бараке находились, кто там содержался, на какие работы вы водили. Из кого состояла охрана?

«На какие работы вы водили!» — не ошибка, подвох. Снова подвох! И об охране спросил двусмысленно. Конечно, двусмысленно: «Вы водили… Из кого состояла охрана». Вызывает панику, хочет довести до кондиции. Ничего не получится, не пройдут эти дешевые номера. Знали бы точно, не так бы допрашивали, — успокаивает себя Мисюренко. На вопрос отвечает подробно: описывает барак, его жителей, называет фамилии пленных, переведенных с ним из Хелма… Но почему сидящий за приставным столиком следователь не записывает его показания? Неужели не думает проверять?..

— А во Львове, в Яновском лагере, не приходилось бывать? — неожиданно спрашивает Макаров.

Львов, Яновский лагерь! Переходит в атаку, все же что-то известно. Откуда?..

— Гражданин начальник, надеюсь, изучили мое личное дело? Во Львов переведен в конце прошлого года, до этого никогда не бывал.

— Переведены? — переспрашивает полковник, перебирая лежащие на столе фотографии. — Познакомьтесь. Может, найдете знакомых.

На одной фотографии вахманы и бесконечные ряды узников, с лицами, искаженными голодом, болью и страхом, на другой — голые узники, рядом валяются трупы. И еще фотографии: огромная яма, набитая доверху трупами, штабель из поленьев и трупов, оркестр из узников выстроен в круг, а рядом Вильгауз и еще трое эсэсовцев о чем-то беседуют. Около них — ко всему безразличная кривоногая такса… Вернулось! Все вернулось, будто не было многих пережитых лет. Идет вдоль рядов высохших стариков и юнцов, обезумевших женщин, ошалевших от страха детишек. Лупит плетью: «Снять одежду! Сдеру вместе со шкурой!.. Скидывай барахло, жиденыш, а то вырежу задницу!.. Шевелись, старикан: подожгу бороденку — попрыгаешь!» По песчанику гонит колонну призраков в одном белье, у могил — рыдания, стоны, предсмертные крики, удары прикладов и выстрелы. Его выстрелы. В нескольких метрах эсэсовцы-автоматчики сидят за столами, выпивают, закусывают, стреляют с удобствами — валятся в яму убитые, раненые. Десяток за десятком, сотня за сотней, тысяча за тысячей, изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц. Как не свихнулся?.. В дни акций полагались водка и жаркое с картошкой… А впрочем, лагерники не считались людьми — фигуры и только. Такие же, как слепые котята, которых живьем закапывал… Задумался лишь тогда, когда настало время готовиться к бегству, когда начали могилы раскапывать и трупы сжигать. Запылали брандштелле, как на той фотографии. Тогда поняли: приближаются суд и петля. Петля! Нет-нет, через столько лет не докажут…

— В Хелме и Бухенвальде такого не видел, хотя слышал, что было, — возвращает Мисюренко фотографии. — Видел только это, — пальцем ткнул в трупы. — Я тоже мог запросто окочуриться и быть на этой фотографии.

— Могли быть на этой, а оказались на другой, — с иронией замечает полковник Макаров. Ни о чем не спросив, выясняет: — С гауптштурмфюрером Вильгаузом приходилось встречаться?

Это не розыгрыш, не подвох. Говорит так, будто имеет другую немецкую фотографию. Неспроста! Может, вонь идет от еврейчика, подходившего на райпартконференции?

Почему заговорил о фотографии? Покупает, известный прием. Зря стараетесь, играйте хоть до утра в кошки-мышки.

— Не знаю никакого Вильгауза. Ни в районе, ни во Львове такой со мной не работал.

— Ваш ответ меня несколько озадачил, — миролюбиво замечает Макаров. — В Яновском лагере Вильгауза знал каждый узник, а вахманы и подавно. Нехорошо, Николай Иванович, нельзя забывать начальников, да еще таких.

— Еще раз прошу учесть и записать в протокол, что во время войны я никогда не бывал во Львове, понятия не имею о Яновском лагере.

— Не имеете понятия о Яновском лагере, не знаете Вильгауза? — повторяет Макаров и после небольшой паузы укоризненно качает головой: — Ай-ай-ай, как не стыдно! Это такая же правда, как то, что вы — Мисюренко!

«Такая же правда, как то, что вы — Мисюренко». Неужели конец? Кто настучал? Кто-нибудь из арестованных вахманов на судебных процессах. Так когда это было, столько лет не тревожили. Могли не тревожить, ведь искали другого. Почему теперь спохватились? Может, все же еврейчик?.. Нет, от тех не осталось ни костей, ни пепла. А как-то разнюхали! Опоздали, одних подозрений мало. Прошлое быльем поросло, в нем давно похоронен Мисюра; жив, живет, будет жить Мисюренко, — успокаивает себя, однако нервничает все больше и больше. Теряется в догадках, кругом темнота, они же вслепую не бьют. Надо не ждать, из темноты выбираться.

— Гражданин начальник, не темните, не путайте, ничего не получится. Заберите свои интересные фотографии и показывайте на выставках, рассказывайте детям, что творили во Львове фашисты. А мне эти снимочки совсем ни к чему.

— Это не мои фотографии, эсэсовцы снимали на память, — сообщает полковник Макаров. — При освобождении Львова нашли в гестапо. Не только эти фотографии, есть и интересные документы.

Не может Мисюренко себя побороть, магнитом притягивают лежащие на столе немецкие документы, фотография какого-то вахмана.

— Интересуетесь документами? — вежливо спрашивает Макаров.

— Какое мне дело до них, — отводит Мисюренко взгляд в сторону и снова сталкивается со взглядом Дзержинского. Нарочно, что ли, повесили! Пусть смотрит, переживем.

— Правильно интересуетесь, — полковник будто не слышал ответа. — Вахман охранных войск CG Мисюра! Предъявляется ваша служебная книжка. А вот анкета с фотографией и пальцевым отпечатком.

Тридцать четыре года отстукало после войны, давно уверовал, что прошлое закрыто новой жизнью и никто ничего не узнает. Не испытывал страха перед переездом во Львов: если б разыскивали, могли найти и вне Львова. Не искали. В сорок пятом в западной зоне облапошил советского офицера. Назвался не Мисюрой — Мисюренко, местом довоенного жительства указал не Портянки, а соседнее село Баранивку: жили там какие-то Мисюренки. В сорок седьмом съездил на родину, остановился в Шишаках, узнал от людей, что немцы спалили Портянки. Встретил на автостанции какого-то деда из Портянок, представился другом-однополчанином Николая Мисюры, геройски погибшего под Берлином.

— Хоть дошел до Берлина, не зря сложил голову, — прошамкал дед. — А фашисты сожгли его батю живьем, вместе с хатой. От этого семейства почти никого не осталось. Четверо братьев Миколы погибли на фронте, один — в партизанах. Старший Иван бедствует с многодетной семьей.

Распил тогда с дедом поллитровку, попросил сообщить Ивану о геройской смерти Николая — последнего брата и распрощался. В Баранивке застал пепелище, не было в живых ни одного Мисюренко. Обрадовался. С тех пор смело носил новую фамилию. И вдруг… Разглядывает анкету № 2218. Четко выписана его фамилия, имя и отчество, год и место рождения, национальность, происхождение… А вот и заявление:

«Сим объявляю и присягаю, что поданные мной данные соответствуют правде. Заявляю дальше, что я арийского происхождения (а именно, между моими предками не было евреев), что я не был членом коммунистической партии и членом коммунистического союза молодежи (комсомол).

Травники

Мисюра»

Не докажут! Не поможет ни потускневшая, несхожая фотография, ни поставленная пальцем чернильная клякса. Закорючка глупого пацана нисколько не схожа с важной подписью руководителя торга. Нет, на этих бумажках не купите.

Возвращает документы, одобрительно говорит полковнику:

— Подумать только, как работают органы: достали такие интересные документы Хорошо бы показывать эти документы в кино, в телепередаче «Человек и закон», а ко мне они не относятся. Получилась небольшая промашка, вам же нужен Мисюра, а я, извините, Мисюренко. Может, для вас это не имеет значения, а для меня, как говорит наш бухгалтер, это две большие разницы. Придется, гражданин начальник, начинать все сначала, перед кем-то другим раскладывать эти фотографии и документы. Сочувствую, но ничем не могу помочь.

— Значит, подпись под вахманской анкетой не ваша?

— Так это видно даже дворнику.

— Пожалуй, дворник не признает идентичности подписи, — соглашается Макаров. — У него совсем другая работа. Лучше, Николай Иванович, познакомьтесь с заключением эксперта-криминалиста.

«Спорная подпись, — читает Мисюра, — состоит из заглавного знака «М», буквы «и», и трех соединенных между собой левоокружной связью безбуквенных штрихов и малоэлементарного росчерка смешанного направления. При сравнении с образцами подписи Мисюренко Николая Ивановича на трех приказах по пищеторгу установлено совпадение ряда общих и частных графических признаков».

На двух страницах разбираются совпадения вахманской и нынешней подписи: «Те же прямолинейно-дуговая форма и направление движения сверху вниз при выполнении первого элемента буквы «М», та же протяженность движений по вертикали…» Анализируется и сравнивается каждая буква, разделенная на фотографиях красными линиями. В не стоящей плевка букве «с» дано семь сравнительных признаков!.. Признаки, признаки, признаки — и вывод: «Подпись на анкете № 2218 вахмана Мисюры Николая Ивановича исполнена гражданином Мисюрой-Мисюренко Николаем Ивановичем».

Лихо написано. А может, все это липа, догадки? У одного эксперта одно заключение, у другого может быть другое. Читал интересную книжицу о еврее Дрейфусе, дело было еще до Гитлера. Не какой-то эксперт Коновалов, а сам Берталион, главный авторитет в этом деле, признал, что Дрейфус писал и подписывал шпионские документы. Прошли годы, и другие эксперты сказали, что все это липа. Нет-нет, гражданин начальник, книжки не только стояли у меня на полках, кое-что и читал. У вас как в любом магазине: с виду все прочно, красиво, а копнешь — самая обыкновенная муть.

Возвращает Мисюра акт экспертизы, хвалит:

— Здорово написано, хорошо человек потрудился, не зря получает зарплату.

— Так ваша подпись на вахманской анкете?

— Не моя!

— А экспертиза?

— Экспертиза! — Мисюра многозначительно пожимает плечами. — Могли ошибиться. Старался эксперт, искал детальки, так такие детали, возможно, имеются и в вашей подписи, гражданин полковник. Думаю, что всегда можно найти подходящие точки и черточки.

— Итак, подпись отрицаете, экспертизе не верите. И фотография на анкете не ваша?

— Не моя, снят совсем другой человек.

— Отпечаток пальца тоже не ваш?

— Тоже не мой!

— Алексей Петрович! — обращается полковник Макаров к подполковнику Харитоненко. — Распорядитесь, пожалуйста, прокатать пальчики Мисюры-Мисюренко, и пусть пока отдыхает.

Три дня провел Мисюра-Мисюренко в камере-одиночке, передумал о многом. Его пока ни в чем не изобличили, но это не успокаивает. Неужели из-за документов? Не похож он на ту фотографию, на Украине много Мисюр и Мисюренко, ничего не доказывают, фотографии каких-то живых и дохлых фигур… Фигуры! Вновь выплыло забытое слово, ворвалось в ночь пронзительным девичьим криком. Тускло горит лампочка, серые стены, кругом тишина. Откуда послышался крик?.. Из Яновского, из весны сорок третьего… Только обер-вахман Сушко принял взвод — привезли партию каких-то евреев. Приметил Сушко красавицу в белой блузочке и синей юбке, спрашивает:

— Как тебя звать?

.— Роза! — отвечает молодая евреечка.

— Роза! Понюхаем, какая ты роза, — подмигнул Сушко вахманам. — Через три дня женюсь, нужна тренировка. Пойдем, Роза, есть разговор. А ты, Мисюра, стой на страже и никого не пускай в мой дворец.

Завел Розу в вашраум — домик для умывания лагерников, и сразу же оттуда послышалось:

— Не подходите!

Строго и презрительно крикнула, будто не узница, не в Яновском лагере, не с лютой смертью встретилась. Хохочет Сушко, несутся по лагерю вопли боли и ужаса…

Вышел Сушко из вашраума, ухмыляется, довольный. В дверях Роза — лицо изуродовано, в глазах ужас:

— Убейте меня!

— Не понимаешь, дурочка, своего интереса, — успокаивает, как ни в чем не бывало, Сушко.

— Убейте меня!

Вынул Сушко из кобуры пистолет и выстрелил. Не в голову, не в сердце — в живот.

Зашаталась Роза, упала, корчится в страшных судорогах:

— Убейте меня! Бога ради, убейте меня! Убейте…

— Молчи, стерва!

У него, Мисюры, сердце все же не каменное — вскинул карабин, и пошла пуля за пулей в искаженный страданиями рот, во взывающие к милосердию очи… Умолкла еврейка, а ему еще долго слышалось: «Убейте меня!.. Убейте меня!..» Спорил с еврейкой: «Чего, дура, вопишь, зачем дерешь глотку, ты же убита, убита, убита…» В этот день напился до чертиков, а дальше пошло, как заведено…

Распахнулась дверь, раздается команда:

— Мисюра-Мисюренко, на допрос!

В кабинете все тот же начальник, за приставным столом тот же помощник изготовился вести протокол.

— Не надоело ли быть Мисюренко? — спрашивает полковник Макаров.

— А вам, гражданин начальник, не надоело считать меня Мисюрой?

— Не надоело! Человек вы понятливый, как-никак ответственный торговый работник, значит, можете правильно оценить ситуацию. Начнем, Николай Иванович, с заключения дактилоскопической экспертизы.

Рассматривает Мисюра-Мисюренко акт экспертизы, изучает приложенные к нему документы. Пальцевой отпечаток из анкеты и взятый три дня тому пересечены одинаковыми красными стрелками. У каждой стрелки стоит цифра — от единицы до девятнадцати.

В выводе акта записано: «Совпадение перечисленных выше общих и девятнадцати частных признаков имеет в своей совокупности идентификационное значение и является вполне достаточным основанием для вывода о том, что отпечаток пальца на анкете вахмана Мисюры Николая Ивановича оставлен ногтевой фалангой большого пальца правой руки Мисюры-Мисюренко Николая Ивановича».

Внимательно изучил акт, возвращает, говорит одобрительно:

— Ничего не скажешь, солидно сработано. Но я-то доподлинно знаю, что не мой отпечаток на анкете, что я никогда не был вахманом. Мне на себя наговаривать совсем ни к чему.

— В общем, липа! — в тон ему договаривает Макаров. — Эх, Мисюра! Мне не верите, так хоть верьте своим прежним начальникам из СС. Подумайте, зачем они взяли у вас отпечаток пальца, если так просто от него отказаться?.. Молчите? Тогда я объясню: во всем мире у двух людей нет одинаковых узоров на пальце. Это наука!

Начальник не врет, сам читал об этом, видел в кино… Ну и что, могли фашисты насильно прокатать палец, чтобы заставить стать вахманом? В одном кинофильме фашисты объявили по радио, что к ним перебежал лейтенант, а он был взят раненный. Так принудили перейти на их службу. Его, Мисюру, тоже запугивали, а он не поддался, страдал в лагерях… Надо обмозговать. А пока отрицать обвинения, иначе запутают.

— Конечно, суд уважает науку, — не спорит Мисюра. — Один мой знакомый просидел по науке пять лет, а потом отпустили и на прощание сказали: «Извините, вышла ошибочка!»

— Надеетесь, получится, как с вашим знакомым?

— Надеюсь, что сразу отпустите.

— Тогда познакомьтесь с заключением криминалистической экспертизы отождествления по признакам внешности.

Прочел Мисюра-Мисюренко и это заключение, вернул, вежливо советует:

— Пошлите вашего фотографа на Полтавщину, пусть отщелкает сотню снимков с наших парней. Половина окажется идентичными со снимком на вашей анкете.

— Значит, нет веры науке, — подытоживает полковник Макаров. — Не хочу, Николай Иванович, обижать, но не верят в науку только темные люди, а вы ведь с законченным высшим. Понимаю, криминалистика — не ваш профиль, но при ваших способностях быстро освоите. Итак, на чем построены выводы экспертизы о том, что на фотографии вахмана Мисюры и на фотографии, сделанной при вашем аресте, изображено одно и то же лицо? На совпадении малейших деталей внешности. Возьмем, к примеру, брови: те же контуры, одна и та же асимметрия.

— Какая такая асимметрия, с чем ее едят? — недоумевает Мисюра.

— Ваша правая бровь расположена выше левой.

— Подумаешь, редкость! Я одну девчонку бросил по той же причине, — сказал между прочим, а по спине пробежал холодок.

— Сразу не разглядели и из-за этой халатности сделали девицу несчастной, — сочувствует Макаров. — Наш эксперт не допустил халатности, сразу заметил совпадение этого признака на вахманской и нынешней фотографии. Совпали не только брови, и нос вполне совпадает с вахманским, тут и там косовнутренний; одинаковая длина, ширина.

— Подумаешь, невидаль какая! Таких же носов может быть тысяча.

— Ах, Николай Иванович, ничему вы не верите, документы для вас ничто. Как же работали завмагом, как но артикулам проверяли товары?

— Отлично работал, сотни товаров соответствовали одному и тому же артикулу. А вы ухватились за первый попавшийся «товар», для вас только он соответствует найденному где-то «артикулу». И это, извините, у вас называется наукой.

— Министерская голова! — рассмеялся полковник. Злость не поможет: идет состязание умов. — Ладно, совпадение внешних признаков вас не убедило, тогда подойдем к этой проблеме математически. Советским профессором Пятиборовым и другими учеными установлено, что возраст не изменяет соотношение частей в человеческом черепе, хотя внешность меняется. На этом построен корреляционный анализ взаимосвязанных величин лица. На фотографиях вахмана Мисюры и вашей избрано восемнадцать одинаковых математических точек. Взгляните на фотографии, до одного миллиметра совпадают расстояния от подбородка до центра нижней губы, между глазами, от основания и до кончика носа, от основания носа до центра переносицы и между другими избранными точками. Если мало, взгляните, как эти изменения проверены математической формулой. Сумма слагаемых означает, что соотношение всех признаков лица на двух фотографиях совпадает до одной тысячной.

— Свалили все в одну кучу и вывели баланс, — невесело шутит Мисюра. Уже понял, что запираться бессмысленно, но нужна подготовка для смены позиций, а этому хочется раз-два — и хенде хох! Так не получится.

— Математика не убедила, — неистощимо терпение Макарова. — Пойдем более простым путем. Взгляните на совмещение двух фотографий — вашей сегодняшней и той, что на вахманской анкете. Интересная получилась картина.

Разглядывает Мисюра фототаблицу, озаглавленную: «Совмещение элементов лица фотопортретов». На вахманскую фотографию наклеены куски нынешней фотографии — части лба, носа, глаз, рта, подбородка. Свершилось чудо: исчезло время, на него глядит одно и то же лицо из далекой зимы сорок первого года. И к тому же проклятая математика! Можно отрицать одно совпадение, другое, третье, а их восемнадцать, и все тютелька в тютельку, до одного миллиметра… Ну и пусть! До смены позиций его дело — отрицать, их дело — доказывать.

— Как будто все точно, — вздыхает Мисюра. — Я бы на вашем месте тоже не сомневался, и все же не я снят в вахманской форме. Не знаю, как оправдаться, всякие чудеса бывают на свете.

— Надо так понимать: с наукой не спорю, но выводов не признаю. Что ж, Николай Иванович, раз для вас мало науки, перейдем к другим доказательствам. Алексей Петрович, пригласите опознаваемых и понятых.

Подполковник Харитоненко завел четверых, двум предложил подойти к стульям у стены кабинета.

— Сейчас будет опознание! — объявляет полковник Макаров. — Подозреваемый Мисюра-Мисюренко, вам предоставляется право самому выбрать, где сесть: слева, справа или посередине.

— А мне безразлично! — говорит Мисюра-Мисюренко, усаживаясь на стул слева.

Рядом сели другие опознаваемые, Макаров разъяснил понятым их обязанности.

Снова вышел Харитоненко и вернулся с пожилым человеком. Взглянул на него Мисюра — оборвалось сердце…

Присмотрелся Иван Иванович Мисюра к сидящим у стены и, забыв, где находится, кинулся к брату — обнимает, целует, плачет:

— Колька! Мы же тебя считали покойником. Весть такая пришла. А ты, слава богу, живой, невредимый. И за столько лет не дал знать.

Трудно себя побороть, трудно стоять истуканом. Родной брат, последняя кровинка из рода! Одно дело — когда не виделись, а другое — когда брат обнимает. Воскресли детство и молодость…

— Вы, гражданин, меня с кем-то спутали, я не ваш братец, — отрекается Мисюра от себя и родни: «Иван не дурак, поймет».

— Колька, с ума спятил! — тормошит Иван Иванович. — Да мы же с Марией тебя, горемычного, выходили и выкормили.

— Заблуждаетесь, гражданин! — уже совершенно спокойно заявляет Мисюра. — Конечно, приятно найти любимого братца, но я вам не брат.

— Не в уме он, тронулся на войне, — утирает Иван Иванович слезы, обращаясь к Макарову: — Отдайте нам, будем заботиться.

Составил Харитоненко протокол опознания, расписались участники.

Вышел Иван Иванович, полковник Макаров предложил опознаваемым снова занять места.

В комнату вошла Мария Васильевна. Взглянула на сидящих, перекрестилась и кинулась к Мисюре, тормошит, причитает:

— Господи, воскрес, Коленька!

— Гражданка, вы меня с кем-то путаете.

— Как так путаю! — рыдает Мария Васильевна. — Я же тебе была вместо матери, кормила своей грудью, выходила. Разве так можно!

— Гражданин начальник! — обращается Мисюра к Макарову. — Кончайте комедию!

— Комедию! — кричит ничего не понимающая Мария Васильевна. — А помнишь, как тебя, пацана, жеребенок копытом по голове ударил? Пять километров несла на руках к доктору…

— И шрам остался? — выясняет Макаров.

— Как молодой месяц, на правой стороне головы.

Составлен еще один протокол и подписан. Вышли опознаваемые и понятые, остался Мисюра.

Позвонил полковник по телефону, заходит судебно-медицинский эксперт Снегуров. Осмотрел голову Мисюры, появился еще один акт экспертизы — зафиксирован дугообразный шрам.

— Будем продолжать опознание или хватит? — спрашивает Макаров.

— Хватит! — отвечает Мисюра. — Моя анкета, буду давать показания.

— Только, Николай Иванович, уговор: решили давать показания — выкладывайте всю правду, без утайки.

— Незачем утаивать, — вздыхает Мисюра. — Думаете, легко было столько лет тащить такой груз, таиться и ждать.

3

Сороковую годовщину своей любви Данута Лещинская и Якоб Брович решили отпраздновать большим путешествием: Львов — Нюрнберг — Саарбрюккен. Во Львове родилась их любовь, закалилась в невиданных муках. Любят Львов как лучшие дни молодости, встречи с ним — светлые праздники. Нюрнберг и Саарбрюккен необходимы для подготовки книги.

Сороковая годовщина любви! Так уж повелось у Дануты и Якоба, что отмечают не день свадьбы (не было этого дня), не день регистрации брака (намного отстал он от любви). Какими встречают нынешнюю годовщину? Лучи морщин и поседевшие волосы не лишили Дануту былой привлекательности. В красоте, идущей к закату, как у солнца на краю горизонта, своя неповторимая прелесть. А может, рождена эта прелесть тем, что у главного редактора варшавского журнала «Штандар люду» нет бездумных минут, что она не знает, где и когда начнут одолевать новые замыслы. Журналистика! Любимая, дающая жизнь и пожирающая ее.

У Якоба идеальный пробор разделяет изрядно поредевшие волосы, но в глазах — задор молодости, до сих пор привлекающий внимание женщин. Тема всей жизни — борьба с фашизмом, хоть и разгромленным, однако вновь возрождающимся в западных странах. Пять его книг изданы на нескольких языках.

Ранним утром Данута и Якоб прибыли во Львов, на такси добрались до гостиницы. Разглядывают красивое семиэтажное здание, фонтан, кинотеатр, уходящие вдаль многоэтажные дома, аллею стройных тополей.

— Не было этой улицы, этих прекрасных домов, был плац спекулянтов, — вспоминаются Якобу Яновский лагерь, бригада по уборке городских улиц и он сам — подметальщик. — Здесь хозяйничали гестаповцы и полицаи, промышляли спекулянты и воры, нищета торговала нищетой. Тащилась по рынку женщина с изможденным лицом и большим чайником, продавая эрзац-кофе. Десятилетняя девочка в болтающемся на худеньком тельце рванье упрашивала купить для ребенка леденцы-петушки. Тут и там возникала размалеванная особа в шляпе с птичьими перьями и муфтой невероятных размеров, напевая веселую песенку: «Водка греет и морозит, одна радость, одна польза!» Но радости не было, были горе и страх перед новой, еще большей бедой. И беда приходила: начиналась облава, рынок охватывали смятение и паника. Задержанных грабили, угоняли в лагеря и в Германию. А здесь, — указывает Якоб на кинотеатр, — находилось варьете, на большой круглой будке висели афиши с полуголыми девицами. У этой афиши, после года лагерных мук, меня встретил Иван Лобищак. Тогда и мы…

— Помню, — шепчет сквозь слезы Данута. — Все помню. Устроились Данута и Якоб в гостинице и отправились на Высокий Замок — в парк их молодости. Снова встретились с каменным львом, верным стражем интимных свиданий, полюбовались перспективой прекрасного города. А потом потянуло на бывшую Жолкевскую, нынешнюю улицу Богдана Хмельницкого. Долго стоят у заветного дома, вспоминают счастье и муки, в мыслях — Иван Лобищак, их спаситель, погибший в бою. Улицы-воспоминания довели до красной кирпичной стены, окружавшей когда-то Яновский лагерь, где сотни тысяч человеческих жизней стали пеплом и озером крови. Идут вдоль стены, переживают страдания и муки, свои и тысяч погибших.

Затем отправились к Эдмунду Кону. Шесть лет не виделись, раньше чаще встречались. Четырежды на судебных процессах во Львове изобличали изменников-вахманов, рьяных помощников эсэсовских палачей. И на каждом процессе вместе с ними свидетельствовал инженер Эдмунд Кон. Встречи с Эдмундом — и радость, и грусть.

Данута и Якоб вышли с Гвардейской на Бой-Желенского, бывшую улицу Абрагамовичей — последний путь многих ученых, деятелей культуры, казненных фашистами на Вулецких холмах. Прошли несколько домов, поднялись на третий этаж, позвонили.

Распахнул Эдмунд дверь, застыл на пороге.

— Явился комендант лагерной гвардии, а помощник набрал в рот воды, — шутливо выговаривает Якоб.

Схватил Эдмунд Якоба в объятия, кричит во весь голос:

— Леся! Леся!

Обнялись, расцеловались, Якоб любуется Лесей:

— Не берет тебя время!

— Время! Когда-то в нем расцвела моя жизнь, теперь в нем цветет жизнь детей. Дочь — врач, имеет двух ребятишек, сын — инженер, в прошлом году отпраздновал свадьбу.

— На десять лет позже меня закончил строительный факультет. Успехи значительно лучше отцовских, — смеется Эдмунд.

Встречи неизменно возвращают к истокам их дружбы, рожденной в лагере смерти и победившей смерть. Сегодня Кону не до воспоминаний, спешит сообщить:

— Разыскан и арестован Мисюра!

— Какой Мисюра? — не поймет Якоб.

— Паук!

Паук! — Вспоминается Якобу отвратительный фашистский ублюдок и карантин — площадь, окруженная колючим забором, истоптанная многими тысячами идущих на смерть. Жажда мучила больше, чем голод. Как-то наткнулся на трухлявые доски, прикрывавшие неглубокую яму. На дне — смешанная с грязью вода. Лег на край ямы, кое-как дотянулся до воды, напился и заметил поблизости детскую ванночку. Вахманы иногда разрешали заносить в карантин горшки и другие предметы ухода за детьми. Подозвал какого-то парня, наполнили ванночку, понесли к лежащим поблизости узникам. Те повскакивали, окружили: каждому хочется пить.

— В очередь! — командует Якоб. — Всем хватит, еще принесем.

Забыли об опасности: перед глазами вода. Вдруг на головы посыпались удары плети и матерная брань, к ванночке подходит Мисюра:

— Это кто допустил безобразие? — выясняет без злости.

— Людям принесли пить! — объясняет Якоб.

— Где взял воду?

— Рядом, из ямы.

Какой-то узник не выдержал, наклонился к ванночке, зачерпнул пригоршней, стал с жадностью пить.

Приложил Мисюра к плечу винтовку и выстрелил. Бьется в агонии узник. Мисюра поставил ногу на ванночку, спрашивает у оцепеневшей толпы:

— Кто еще хочет пить? — переждал, переспрашивает: — Нет желающих?

Нагнувшись, перевернул ванночку. Огрел плетью Якоба, скомандовал:

— Веди к своему колодцу.

Мисюра осмотрел яму, принес лопату, приказал засыпать. Бросает Якоб землю в мутную воду, из глаз текут слезы.

— Теперь на том свете напьетесь! — обещает Мисюра.

И Данута вспоминает Мисюру. В тот памятный день шарфюрер Гайне пришел в женскую зону, выбрал самую истощенную женщину и коротко приказал:

— Танцуй шимми!

— Я не умею танцевать шимми! — испугалась женщина.

— Шимми не знаешь? — удивляется Гайне. — Так уж и быть, танцуй польку.

— Я совсем не умею танцевать, — трясется обтянутый кожей скелет.

— Танцевать! — бьет Гайне кулаком в висок.

Женщина упала замертво, Гайне перед трупом паясничает:

— Зачем меня волновала? Почему не выполнила мою просьбу?

За Гайне тенью стоит Мисюра, поддакивает:

— Не понимает эта сволота человеческого обращения, с ними один разговор — кулак или палка!

Почему запомнился этот обыденный для лагеря случай? Мисюра показался отвратительней эсэсовского убийцы. Гайне не скрывал своего презрения к вахманам — «неполноценным людишкам», нередко издевался над ними. А Мисюра угодничал перед немцем, унижался. Использовал любую возможность, чтобы выслужиться. Вспоминается, как перед утренним построением шарфюрер Гайне остановил одного из тысяч, снующих в предрассветной темноте.

— Почему не приветствуешь?

— Виноват… темно… не увидел, — заикается узник.

Приподнял Гайне висящий на плече автомат и выстрелил в голову.

— Теперь будешь внимательней!

За спиной Гайне раздался льстивый голос Мисюры:

— Не понимают человеческого обращения. Будь моя воля, всех бы их!

Ничего не ответил Гайне, остановил еще одного;

— Почему не приветствуешь?

И снова голос Мисюры:

— Не желают признавать дисциплину. Я бы их!

Таков был Паук, как его не запомнить…

Разложила Леся приборы, поставила угощение. Сели за стол, но не могут успокоиться: Мисюра разбередил старые раны.

— Дался вам этот Мисюра, — досадует Леся. — Мало там было таких подлецов!

— Хватало! — соглашается Эдмунд. — Однако этот долго благоденствовал. А тогда, в сорок третьем, когда нас грузили в эшелон на Белзец, чуть меня не прикончил.

— Когда мы повстречались в лесу? — вспоминает Леся.

— Тогда. Помнишь, я рассказывал, как на станции Клепаров приказали раздеться, а я попытался пронести в вагон одежду и нож. Обнаружили. Сушко не пускает в вагон, бьет, а Прикидько, Дриночкин и Мисюра плетьми гонят к вагону. Упал, Мисюра уже вскинул винтовку, но Сушко захотелось продолжить забаву. Только это спасло.

Спасло! Вспоминается Кону, как нес обратно одежду под конвоем Прикидько, а тот лупил плетью: шаг и удар, шаг и удар. Так и дошли до рядов из одежды, оставшейся на станции, так и назад шагали к вагону.

— Предложим, чтобы нас допросили, — обращается Якоб к Дануте.

Глава вторая

1

Полковнику Макарову вспоминается Львов июля 1944 года. По улицам, простреливаемым снарядами, пулеметными и автоматными очередями, группа чекистов прорвалась на улицу Пельчинского, в помещение гестапо. В тот памятный день они обнаружили в документах гестаповских сейфов сведения о палачах Львовщины и сотнях тысяч замученных. Он, лейтенант, не думал тогда, что расследование фашистских преступлений станет делом всей его жизни. Снова и снова вглядывается в фотографии из сейфов гестапо, с них начинает каждое новое дело.

Есть следователи-психологи, есть аналитики. Какое качество важнее для следователя? У каждого свой характер, свои житейские и профессиональные навыки, свой подход к следствию. По характеру и даже по внешнему виду Алексей Петрович Харитоненко, отважный разведчик Великой Отечественной, похож на бухгалтера. Невысокий, худощавый, с идеальным пробором, начищенный и наглаженный, никогда не повысит голос, будто недоступен страстям. Когда обвиняемый начинает нагромождать одну ложь на другую, похвалит: «До чего же хорошо у вас получается, но…» После «но» начинается скрупулезный анализ придуманной преступником версии, и она на глазах превращается в несусветную чушь. Харитоненко — аналитик и этим оружием не раз побеждал. Он, Макаров, скорее психолог, его путь к победе иной. Конечно, психолог тоже анализирует доказательства, но это лишь взрывчатка снаряда, психологического снаряда. Так начал и дело Мисюры. Предъявление дактилоскопической и других экспертиз явилось подготовкой к атаке. Решил успех психологический взрыв — встреча Мисюры с братом Иваном и его женой Марией Васильевной. И все же для этого дела необходим аналитик. Много лет прошло от совершенных во время войны злодеяний, слишком усложнился розыск преступников и доказательств вины. Нужен титанический труд, чтоб найти очевидца данного преступления среди злодеяний, составлявших повседневность фашистского лагеря смерти. Не меньше труда требуется и для того, чтобы за показной жизнью, которой прикрылся предатель, установить его настоящее лицо. Все это так, но труд аналитика может не дать окончательного результата без вклада психолога.

Полковник Макаров возвращается в прошлое, перечитывает акт Чрезвычайной комиссии, расследовавшей фашистские зверства на Львовщине, как будто снова вместе с членами комиссии проходит на территорию Яновского лагеря. Тянутся постовые вышки, колючая проволока и ряды вросших в землю склепов-бараков.

Где похоронены замученные? В лагере обнаружили три могилы, извлекли трупы Василия Панасюка, Михаила Окуня, Егора Сороки, Михаила Ваисовича, Василия Табака, Чеслава Белого, Александра Синерухина и других львовян, расстрелянных незадолго до изгнания фашистов. Не сразу узнали, где останки многих тысяч украинцев, поляков, евреев… Макаров возвращается к акту Чрезвычайной комиссии: «Между постовой вышкой и разрушенным немцами бараком размещен большой склад». Помнит этот склад. Эдмунд Кон привел тогда членов комиссии к одноэтажному зданию, снял шляпу, как у могильного склепа.

— Много раз я таскал сюда одежду расстрелянных. В другие дни раскладывал по полкам отремонтированные и отстиранные «ценности» рейха: рубашки с заштопанными пулевыми пробоинами, посеревшие от старости кальсоны и побелевшие на швах пиджаки.

Тяжко вздохнул член комиссии Анатолий Андреевич Вишневский, великан с добрейшей душой, и скомандовал:

— Открывайте!

Тянутся полки с аккуратно разложенной обувью — женской, мужской и детской. Детская обувь! Высокие ботиночки на крючках и шнуровке, с застежками-пуговицами, туфельки с перепоночками, сандалики-крохотульки… В напряженном молчании закончили счет, объявляет Вишневский:

— Одиннадцать тысяч триста сорок!

— Это остатки, — объяснил Кон. — Раз в квартал мы грузили в товарняки отремонтированную одежду и обувь. Эсэсовцы шутили: «Подарки богатых фигур неимущим арийцам».

Макаров перечитывает документ, приложенный к акту.

«В национал-социалистский союз фольксдойче

2 июня 1943 года

Оставшуюся после проведенной акции одежду и обувь распределите между фольксдойче.

Лор,

унтерштурмфюрер СС»

В Яновском лагере был обнаружен еще один склад с аккуратно разложенными чемоданами, женскими сумками, ридикюлями, бумажниками и кошельками. Во второй секции нашли детские горшочки и ванночки, коляски и куклы, кастрюльки и фляжки, в третьей — документы, семейные фотографии. Где они, владельцы этих вещей — фотографий, колясок, кастрюлек?

В акте Чрезвычайной комиссии сомкнулись в единую цепь обвинения даты и места убийств, способы уничтожения человеческих жизней, количество жертв, убийцы. Вывод: «Контингент содержащихся в лагере заключенных не был стабильным. Через лагерь беспрерывным потоком проходили люди. Одних убивали, другие поступали. Таким образом, лагерь представлял собой промежуточную инстанцию на пути между арестом и смертью».

Факты и обобщения! Тогда эти факты свидетельствовали о технике обезлюживания, о планах фашизма. А сегодня? Как совершенные злодеяния соотносятся с покаранием фашистских убийц? Как эти избежавшие возмездия убийцы живут на Западе, кто пришел им на смену? Кем стала девятилетняя Гайкен Вильгауз, приученная отцом-палачом к убийствам?

«Девятилетняя немецкая девочка кричит палачу-отцу, убивающему двух четырехлетних детей: «Папа, еще, папа, еще!» — сообщала «Правда» в декабре 1944 года и в этом увидела одну из сложностей искоренения фашизма. — Гитлеровская молодежь развращена глубоко, до самых костей. Ее умышленно воспитывали на убийствах мирного населения, чтобы вытравить все человеческие чувства».

Такой вывод был обоснован. Уже известно, как палачи готовили смену. Проживавшая во Львове француженка Ида Вассо видела, как отряд гитлерюгенда тренировался в стрельбе. Немецкие дети стреляли в еврейских детей, ставших для них только мишенями… Гитлер сумел воспитать бесчеловечных убийц, превративших расстрелы в забаву. Теперь это кажется невероятным, по актом Чрезвычайной комиссии зафиксировано и такое свидетельство: «Пытки, истязания и расстрелы немцы производили под музыку. Для этой цели они организовали специальный оркестр из заключенных. Оркестром заставили руководить профессора Штрикса и известного дирижера Мунда. Композиторам немцы предложили сочинить особую мелодию, которую назвали «Танго смерти». Незадолго до ликвидации лагеря немцы расстреляли всех оркестрантов».

Убийства и музыка, убийства и радость, убийства и аппетит… Шарфюрер Гайне начинал каждый день с убийств узников и при этом шутил: «Без запаха крови не идет в рот еда».

На своих вечеринках эсэсовцы вспоминали родной дом, читали письма родителей, показывали фотографии детишек и хвастались безжалостностью, соревновались в изощренности пыток и убийств «недочеловеков»… Где они, чем теперь занимаются? Как мыслят их дети и впуки? Что ныне делает изобретатель душегубки Вальтер Рауф? Чем занимается изобретатель костедробильной машины?.. Поначалу члены комиссии не поняли назначения этой машины, сдали на трофейную выставку. Пошел Эдмунд Кон на выставку, увидел и рассказал потом в комиссии, как, готовясь к бегству, эсэсовцы заметали следы преступлений, выкапывали трупы замученных, сжигали, а несгоревшие кости перемалывали на этой машине. Осмотрели специалисты и пришли к заключению: «Машина сконструирована для перемола жженых костей и изготовлена по специальному заказу. Костедробилка смонтирована на площадке автотракторного прицепа и может легко перемещаться на любые расстояния. Ее производительность — три кубических метра жженой мелкой кости в час».

Кости людей в кубометрах! А какова мера пепла замученных, найденного в пятидесяти девяти ямах глубиной до двух метров? «Земля в Долине смерти, — указано в акте Чрезвычайной комиссии, — пропитана на значительную глубину трупными жидкостями, насыщена запахами гнилости и гари… Общая площадь закапывания и рассеивания пепла и костей составляет два квадратных километра».

Какова мера крови замученных? Той крови, которая… Ярослав Галан описал это озеро. Достал Макаров хранящуюся с документами и фотоснимками книгу: «Немного в сторонке стояло озеро крови. Его рыжая, стеклянистая поверхность потрескалась на солнце. Сюда на протяжении трех лет стекала кровь замученных львовян. Лилось так много крови, что немцы были вынуждены сделать для нее лотки и запруду, возможно, единственную в мире запруду для человеческой крови, 16 метров длины, 8 метров ширины и 80 сантиметров высоты».

Галан не знал всей правды об озере крови. Несмотря на запруду, кровь не вмещалась, лилась через край. Макаров перечитывает показания Налепы: «Гитлеровцы расстреливали узников в оврагах за Яновским лагерем, а я жил совсем рядом, на улице Винница, 2. В дни расстрелов с утра и до вечера я слышал выстрелы, и тогда по дну оврага, выходящего на улицу Винница, стекала человеческая кровь. Этой кровью наполнялась речушка, протекавшая вдоль нашей улицы, и тогда вода в ней становилась красной».

Озеро человеческой крови разбавляли горючим и жгли. И оно снова наполнялось. Как соотносятся озера человеческой крови и жизни убийц, еще не осужденных и не наказанных?..

Вместе с Мисюрой обучались в школе вахманов и служили в Яновском лагере Сергей Лясгутин, Степан Прикидько, Александр Дриночкин и Георгий Панкратов. Затем их перевели в Бухенвальд охранниками. Закончилась война, Мисюра, Лясгутин и Дриночкин переехали в советскую оккупационную зону Германии, и там их след затерялся. По документам гестапо, Александр Дриночкин — москвич, а в довоенной Москве такой житель не значился. Немало Дриночкиных было среди воевавших, погибших, пропавших без вести, находившихся в фашистском плену. Каждого проверяли, но разыскиваемый мог сменить имя, фамилию. С Сергеем Лясгутиным вроде бы проще, но… До войны жил в Одессе, осенью сорок пятого появился, провел несколько дней у соседки по дому Марии Ивановны Струниной и исчез. Это была разведка. Где он теперь, почему данные всесоюзного розыска не дают результатов? Может, поселился в деревне, до недавнего времени там не нужен был паспорт. Хотя маловероятно: Лясгутину в селе нечего делать. Скорее всего живет в городе, прикрылся чужими анкетными данными. Надо еще раз проверить всех знакомых и родственников: возможно, с кем-то из них встречался или переписывается.

Прикидько и Панкратов осуждены в конце сороковых годов, но только за охранную службу, тогда не было установлено их участие в убийствах. Надо продолжить проверку, и не только в связи С Яновским лагерем. В гестаповском архиве обнаружено донесение резидента Якушева о предотвращении агентом Прикидько побега из Золочевского лагеря военнопленных. Кто этот Прикидько? В донесении Якушева нет имени и отчества агента. Может, вахман Прикидько и агент Прикидько — одно и то же лицо? Подобные сочетания до сих пор не встречались, но исключать их нельзя. А кто такой Якушев? Имя и отчество совпадают с разыскиваемым начальником полиции лагеря военнопленных во львовской Цитадели. Но мог ли он быть одновременно резидентом гестапо? Возможно, к этому времени Якушев уже был не начальником лагерной полиции, стал резидентом гестапо. Где он теперь, чем занимается? Много проверено Якушевых — безрезультатно. В Ростове установлен еще один Якушев, тоже Андрей Емельянович, тоже находился в плену, но содержался не во львовском, а в каменец-подольском лагере военнопленных. Бежал, сражался в рядах Красной Армии, за подвиг при освобождении Львова награжден орденом Красной Звезды. Все же надо продолжить проверку ростовского Якушева, не прекращая розыск в других направлениях: у гестаповского резидента теперь может быть другая фамилия.

Со всей скрупулезностью надо проверить жизненный путь Мисюры. Как фашистский убийца стал преуспевающим торговым работником? На Западе это не в диковинку: нацистский дух там вне запрета, им несет от судейских чиновников, офицеров, государственных и общественных деятелей. В ФРГ, во время суда над палачами Майданека, Гильдегард Лехерт, прозванная за жестокость «кровавой Бригидой», изобличенная в 1183 убийствах, была выдвинута кандидатом в европейский парламент. В социалистическом обществе нет места нацистским преступникам, а Мисюра ухитрился найти, и совсем неплохое, весьма хлебосольное. Ловкий и хитрый приспособленец, он кому-то подошел, для кого-то оказался удобным и нужным. Какова же питательная среда для Мисюры? Ведь он не родился преступником. Каков его жизненный путь? Когда и при каких обстоятельствах этот путь стал зарастать ядовитыми сорняками?

2

— Николай Иванович, следствие по вашему делу поручено мне, — объявляет подполковник Харитоненко. — Давайте сразу выясним отношения. Судьбу вашу решит суд. В приговоре все будет взвешено. Случается, и при одинаковых преступлениях назначаются различные наказания. Судьи учтут, с чем вы пришли в вахманы, как после этого жили? Хотите или не хотите, мне это надо понять. Осмыслите свою жизнь — легче будет суду разобраться и определить наказание. Какое? Не знаю!

Понять, разобраться, покаяться! Старая песня, для дураков. Чем меньше доказательств, тем слаще поете. Пустые хлопоты, гражданин следователь! Это в мыслях, отвечает же прочувствованно:

— С чем пришел к фашистам малограмотный крестьянский парень из глухой деревушки? Со своим страхом, желанием выжить. И не я пришел к фашистам, они пришли к нам. Не надо меня убеждать каяться, покаянные слова дешево стоят. Я каялся все послевоенные годы делами. Вот так!

— Когда каются, приходят с повинной. Вы не пришли.

— Каждый по-своему кается. Я — честным трудом.

— Давайте, Николай Иванович, начнем не с конца, а с начала. Не возражаете?

— Мне скрывать нечего, в нашем роду не было помещиков и кулаков.

— Вот и прекрасно! Расскажите о родителях, детстве и юности, работе в колхозе и службе солдатской.

— Это мы можем, — обрадовался Мисюра: с этой стороны следователь его не укусит. — Моего отца, Ивана Григорьевича, каждый в Портянках помянет добрым словом: славился не богатством — лучший в районе печник, бондарь, плотник. Отцовские печи были самые жаркие, а отцовские бочки нарасхват раскупались на Сорочинской ярмарке. В колхоз вступил с первыми. Почему? Голод не гнал — любил работать для общества. От дедов так заведено у нас на Полтавщине.

— Это верно, сам полтавчанин, — улыбнулся прошлому Харитонепко.

«Оказался б с Харьковщины — и тогда бы стал земляком», — подумал Мисюра, но виду не показал, что не верит следователю:

— Это хорошо, земляк легче правде поверит. А мою правду проверить не трудно, есть в селе старики, расскажут, как Иван Григорьевич Мисюра вкалывал в колхозе с рассвета до позднего вечера. Если кому и складывал печи, то не за деньги, а по дружбе, как у нас принято. Вот такой был отец, и меня так учил. Я только четыре класса закончил, с ранних лет трудился в колхозе.

— Нужды не было. Почему бросили школу?

— Не по нужде, это точно. Поперек учебы стали семейное горе и отцовский характер. Мать померла, когда рожала; меня выхаживала жена старшего брата. Когда подрос, отец стал приучать к ремеслу. У отца только четыре класса, он решил, что и мне ни к чему дальше учиться в школе.

В тринадцать лет стал отцовским помощником, в четырнадцать — членом колхоза, в шестнадцать — мастером первой руки в плотницкой бригаде. Пришло время — призвали в солдаты, служил как положено, освобождал Бессарабию. Вот такая моя довоенная биография. Вас, конечно, интересует, как очутился у немцев? Началась война — сражался, как все. Плен — не моя вина. Окружение!

Записывает Харитоненко показания Мисюры, дотошно выясняет: «Кто работал с отцом? Кто с вами работал? С кем дружили? Кто тогда был вашим начальником? Перечислите солдат вашего отделения?» Записал, перешел к началу войны: «Где ваша часть приняла первый бой? Уточните путь отступления? Как оказались в окружении? Кто тогда вами командовал? Продолжались ли боевые действия? При каких обстоятельствах сдались в плен? Кто еще сдался?»

Записал ответы, дал прочитать протокол.

— Точно записано?

— Точно.

— Тогда распишитесь в конце каждой страницы. На последней прошу написать: «Протокол мной прочитан, с моих слов записан правильно».

Расписался Мисюра, выжидательно смотрит на следователя.

— На следующем допросе еще раз вернемся Тс довоенной жизни и к плену.

— Все рассказал, придется повторять то же самое, — предупреждает Мисюра, а в мыслях: «Приглашает копать для себя могилу, как мы — тех евреев. Зря старается, ничего не выйдет».

— Меня интересует не протокольная сторона, не анкета. Побеседуем о содержании довоенной жизни Мисюры: с чем он начал войну и с чем оказался в плену. Не как, а с чем. Советую об этом подумать.

Больше Харитоненко ничего не сказал, нажал на кнопку звонка, увели Мисюру. Размышляет о его довоенных годах. Надо же, их молодость разделяют три десятка километров: Великий Перевоз и Портянки, теперь село Куйбышев на реке Псел. Почти ровесники, Мисюра на год моложе, пути разошлись еще тогда, в селах. Капитан Селезнев разыскал в Куйбышеве одногодков Ивана Григорьевича Мисюры, раскрылась подноготная этой семьи. Для Ивана Григорьевича колхоз не стал содержанием жизни, только ширмой, скрывавшей его внеколхозные доходы; таким же воспитал Николая. Не в этом ли корень падения? Должны же быть корни, из которых вырастают уроды. Недавно был в отпуске, посетил мать — морщинистую, седенькую, не утратившую чувства восхищения красотой жизни. Вновь встают перед глазами чудесные вышивки: яркие, радостные букеты цветов, птицы-песни, красавицы девушки — задумчивые, веселые, танцующие. В красном углу, где когда-то помещали иконы, — Наталка Полтавка: коса ниже пояса, гордые очи, крутые изгибы бровей. Между окон довоенная фотография: отец — строгие глаза, плотно сжатые губы, выпирающий подбородок, буденовка с пятиконечной звездой, гимнастерка с двумя треугольниками; мать — нежный овал лица, чёлка, глаза со смешинкой, чуть вздернутый нос и задорная улыбка, приоткрывшая ожерелье белоснежных зубов. Когда вернулся с войны, мать встретила по-монашески строгая, в черном платье и черном платке, тяжело переживавшая свое и всенародное горе. С младшими детьми и с бабкой два года страдала в фашистской неволе. Жили нищими. В лесу собирали щавель, из старых колхозных кагатов выбирали полусгнивший картофель, на листьях пекли оладьи, варили из овсяных высевок кашу. Долгими вечерами сидели при коптилке. Фашисты измывались, убивали, а сломить не смогли. Рассказала мать о последнем дне деда. Ефрейтор Карл в начале зимы сорок первого объявил:

— Войне капут, до Москвы два шага!

— В Москву не зайдете, — ответил дед. — От Москвы побежите до самой Германии. Тогда будешь меня вспоминать.

— Не буду тебя вспоминать! — сказал Карл и вывел деда из хаты.

Кинулась мать за ним — Карл успокоил:

— Не бойся, мы будем немножко беседовать.

Карл вскоре вернулся:

— Мы уже побеседовали!

Дед встретил мать на сельской площади, вознесенный виселицей и званием партизана, выведенным на свисавшей с шеи доске…

Отступая, фашисты жгли хаты, ловили людей и заталкивали в огонь. Заживо сгорела бабушка, мама с детьми спаслась в лесу. Вернулись — на месте села обгоревшие трубы. Увидев первый советский грузовик, мама, рыдая, обняла капот: «Приехали родные, хорошие!» Еще год шла война. Жили в землянках, пахали на коровах, на себе.

Мама показала свою первую огромную радость — письмо отца и его фотографию с орденом Славы. Затем пришла похоронка: старший сержант Петр Васильевич Харитоненко геройски погиб под Берлином…

Вспоминается детство. Хатенка, прижатая к Пслу, крохотный надел, изуродованный буграми и впадинами. Рядом такие же наделы и такие же хаты других горемык. А у братьев Ивана и Николая Криворучек пятьдесят урожайных гектаров, расписанных между родственниками. Революция дала права Харитоненкам, колхоз стал осуществлением прав. Но Криворучки не сдавались без боя, ловко использовали извечные привычки и предрассудки односельчан. У бедняков хватало смелости противостоять выстрелам из обрезов, не хватало умения распознавать тайные козни врагов, губивших скот и посевы, а с ними и надежды, рождаемые коллективным трудом. Отец стал первым бригадиром колхоза, бригаде отвели землю Криворучек, дали их скот. Братья Криворучки тоже стали колхозниками, числились такими же, как малоземельные родственники — фиктивные владельцы их собственности. Знавшие правду молчали, не возражал и отец: «Надо же людям где-то работать».

Он, Алексей, пятнадцатилетний колхозный конюх, берег лошадей, как зеницу ока. Когда пал первый конь, Алексея обвинили в халатности, жестоко критиковали на комсомольском собрании. Крыть было нечем. Он переселился в конюшню, смотрел в оба. Ночью, когда отец возвращался с работы, прогремел выстрел, пуля прошла под сердцем, застряв в лопатке. Оперуполномоченный ОГПУ Грищенко две недели работал в селе, перед отъездом сказал: «Классовый враг не уйдет от ответа». Кто он, классовый враг?.. Комсомольцы сформировали отряд, охраняли склады, коровники. Его, Алексея, не взяли в отряд. Переживал, но понимал правоту секретаря комсомола: его долг — беречь коней. И все же не уберег. Федор Петрович Мищенко, сменивший отца, вернулся с объезда бригадного поля, ведя на поводу Красавчика. Со злостью сказал: «Не случись с отцом такая беда, изувечил бы твою поганую морду!» Под правым крылом седла обнаружил ржавый гвоздь, вонзившийся в лошадиную спину. Снова приехал Грищенко, долго беседовал с ним, Алексеем. Он ничего не мог объяснить: в день происшествия посторонние не заходили в конюшню, только завхоз Иван Криворучко утром, как всегда, проверял инвентарь, все было в порядке. В порядке! Грищенко в хате Криворучко обнаружил тайник с обрезом, из которого выстрелена пуля, застрявшая в теле отца. Завхоз оказался губителем колхозных коней. Это определило всю дальнейшую жизнь Алексея: решил стать чекистом. Стал не только чекистом, но и электромонтером, изучил немецкий язык. Так требовалось. В 1938 году с документами кулацкого сына Николая Ярощука из приграничного села на Житомирщине перешел в Польшу. Действительный Николай Ярощук, отбывая наказание за диверсию на Колыме, погиб при попытке к бегству.

Харитоненко-Ярощук, пройдя две проверки, поселился во Львове, стал монтером филиала пемецкой электротехнической фирмы «Сименс». Под крышей фирмы орудовал «Аусланд-абвер» — заграничная военная разведка фашистской Германии. Кулацкого сына вскоре завербовали и поручили следить за другими электромонтерами. Он довольно успешно вникал в тайны фирмы. Приметил постоянного посетителя Ярого[1], не прошло мимо него появление Мельника[2]: услышал однажды, как кто-то из фирмы поздравил герра полковника с успешным визитом к Лахузену[3]. В памятный сентябрьский день тридцать девятого года, когда Красная Армия появилась на львовских окраинах, чекисты в красноармейских шинелях уже хозяйничали в здании фирмы «Сименс» на улице Пельчинского. Объявили, что ищут оружие, нашли картотеку агентуры абвера, агентурные донесения, отчеты и другие документы германской военной разведки.

После обыска советский офицер заявил управляющему филиалом герру Фишеру:

— Извините за вторжение, но от населения стало известно, что в здании фирмы местные враждебные элементы создали секретный склад оружия. К счастью, данные не подтвердились. Учитывая договор о нейтралитете, подписанный нашими государствами, оружие, обнаруженное при ваших сотрудниках, хоть и не положенное, не изымаем. У вас есть претензии?

Претензии! Главным направлением разведывательных операций львовского филиала «Аусланд-абвер» был Советский Союз. Герр Фишер вынужденно улыбнулся, молча развел руками.

Филиал фирмы «Сименс» убыл в Германию, здание отвели под областное управление НКВД.

Потерпев поражение, «Аусланд-абвер» не убрался из Львова, с еще большей активностью продолжал агентурную деятельность против СССР. Новым прикрытием стала Комиссия по переселению немецких колонистов, разместившаяся в вилле «Франзувка» на улице Энгельса. «Кулацкому сыну Ярощуку» нельзя было оставаться в советском Львове, Харитоненко отозвали в распоряжение НКВД УССР.

3

В одиночной камере следственного изолятора КГБ Мисюра размышляет о следователе Харитоненко и первом допросе.

Подполковник не изобличал, лишь уточнял, выяснял, кто может подтвердить показания. Записал все. Для чего? Наверное, положено начинать с биографии. Так это не биография, а черт знает что. Ну какое имеет значение, куда отец вбивал колхозные гвозди, какие и для чего строгал доски? Зачем следователю знать, чем он, Мисюра, занимался в колхозе, любил ли ловить рыбу. Может, в потоке вопросов хочет утопить бдительность? Не похоже, скорей всего ищет «кулацкие корни предательства». Ну, уж чего нет, того нет. А что было?

Мисюра вспоминает родные Портянки, привольно раскинувшиеся вдоль реки Псел.

Нерадостным запомнилось детство. В голодном селе колхоз нелегко прививался — как черенок к старому дереву. А в семье был достаток, трудовой, не ворованный. Отец с детских лет приучил к ремеслу. На всю жизнь запомнилась отцовская мудрость:

— В голодный день никто не даст кусок хлеба, не кинет медный пятак, а вас, сучьих сынов, надо чем-то кормить. Вот и натираю всю жизнь мозоли на мозгах и ладонях. Никогда не зевай, что ухватишь — твое. Колхозные дяди обещают три короба, но на них не надейся, а то пузо усохнет и к спине прирастет. Нужные трудодни имей, не то Сибирь, однако много сил на колхоз не расходуй. Там все общее, твоей работы не видно. А что дома сработаешь — на виду у людей.

Умно жил батя: не перетруждался в колхозе и не лодырничал. Не хвалили его, не ругали, всякие грамоты его не прельщали. И ему, Николаю, внушал: «На медаль сала не купишь, за грамоту не дадут колбасы».

В плотницкой бригаде отец считался исправным работником, дружил с бригадиром Петром Родионовичем, дальним родичем. Отец — знаменитый рыбак, вечером выйдет на Псел и плывет своей лодкой к старому дубу, видному издалека среди сосен и высоких кустарников. Не раз брал с собой сына, запомнились эти рыбалки. Для видимости половят удочкой, на ночь забросят сеть и ждут до рассвета. В село возвращаются с богатым уловом. Иван Григорьевич несет рыбки Петру Родионовичу — по-соседски, по-родственному. Мог батя быть добрым, мог быть и строгим. Как-то пришел на рассвете к реке вытащить сеть, а ее нет, исчезла. Не бегал, не искал, не кричал. Зашел к Федьке Пивню — тот всегда у реки околачивался — и спокойно предупредил: «К вечеру пусть подбросят сеть, иначе — убью!» К вечеру воры подбросили сеть, знали: Иван Григорьевич не бросает слов на ветер. А с Петром Родионовичем шло, как заведено: батя — по-родственному, бригадир — тоже по-родственному.

Не прижимал с работой, хватало времени и рыбачить, и печи людям складывать, и мастерить бочки.

Николай рано начал вникать в отцовские премудрости, ко всему оказался способный. Не к школьной науке, она ни к чему — сызмальства удачно рыбачил, рано стал складывать печи, помогал мастерить бочки. Доволен был отец младшим сыном, на всю жизнь запомнилось, как отметил шестнадцатилетие.

Вдоволь тогда напекли-наготовили. В центре застолья важно уселся батя, рядом Петр Родионович с женой Ганной Ивановной, затем сыновья с женами и другая родня. В конце стола посадили его, Николая, именинника. Славно попировали тогда. Довольный Петр Родионович сказал, прощаясь:

— Хорошего ты, Иван Григорьевич, вырастил сына. Не опозорит нашего рода. Беру в бригаду.

В бригаде пошел по отцовской дорожке. Петр Родионович дает работу по-родственному, и благодарность получает по-родственному: когда наловленной рыбой, когда купленной в райцентре колбасой, консервами, другими гостинцами.

Не превзошел отца в мастерстве, а жил лучше, чем он. Богаче стал трудодень, появилось свободное время.

Пришла как-то тетка Параска, разохалась, разахалась:

— Дорогие соседушки, смотрю, как люди живут, и плачу по своей молодости, по своим горемычным годочкам. Не знали мои рученьки ни часу покоя. Встану чуть свет, выдою коровенку, накормлю кабана и птицу, да и для семьи надо что-то сготовить. Это еще не работа, главное в поле: навоз вози, борони, сажай, бесконечно поливай, от рассвета до темени гни спину на жнивье и молотьбе. Жнивье, молотьба! Разве теперь имеют понятие, что это значит? За день увязывала триста снопов. И это не комбайн, а горемычная деревенская баба. Работала при молотилке — боже упаси отстать от машины. Управились с молотьбой — начинается пахота, не видно конца-края. И вечером нет роздыха: пряду и пряду. Попрошусь у маменьки на посиделки, отпустит на часок — и домой. Ложусь спать — нет сил раздеться, снять сапоги. Сейчас, голубоньки, не работа, а счастье: хлеб не пеки — бери магазинный, прясть не надо — продается любая материя, в колхозе на тебя работают трактора и комбайны.

Не понял, чему дура радуется: хлеба было уже вдоволь. До немецкой науки верил, что все ему, Николаю, положено. Чуть что не так — возмущался: «Вредительство!^ Зажрались! Доберутся до вас, прижмут к ногтю!» Не очень старался на колхозной работе, всегда на замечания был заготовлен ответ: «Чем соловьем петь, пойди за меня покоси».

В тридцать восьмом призвали на срочную красноармейскую службу. Встречали их полк в Бессарабии вином и цветами; пришлось по душе, понравилось быть солдатом самой сильной державы, освободителем. Вступил в комсомол, ораторствовал на собраниях: «Врага будем бить малой кровью, на чужой территории». Очень эта фраза понравилась. Уверовал, что фашисты будут так же бежать, как румынские помещики и буржуи, а получилось иначе. В первых же боях пришлось платить большой кровью. Об этом думал с удивлением и злостью: «Где же наше могучее войско?» Пока верил, что вот-вот подойдут главные силы и фашистам настанет капут, сражался. Но не подходили главные силы, полк отступал, редели боевые ряды — хоронили убитых, отправляли в тыл раненых. Нередко тыл становился фронтом. В наспех отрытых окопчиках, под градом вражеских снарядов и бомб в ином свете увидел вчерашние перспективы: «Значит, обещанной победы не будет».

Разуверился в силе советской власти и себя отделил от нее. Решил сам заботиться о своем интересе, сам спасаться, применяя, как учил батя, свою хитрость и ловкость.

Остатки полка, разместившиеся на ночлег в колхозном овине, окружили фашисты. Кто стрелял, тот погиб; он, Николай, сдался.

— Итак, Николай Иванович, уточните, при каких обстоятельствах вы вступили в полицию Хелмского лагеря военнопленных — закурил Харитоненко, пододвинул к Мисюре сигаретную пачку со спичечным коробком. — Курите!

Взял Мисюра сигарету, чиркнул спичкой, с удовольствием сделал несколько затяжек.

— Вы, гражданин следователь, ищете большую политику, а я просто смалодушничал, струсил, и в этом весь сказ. Извините, но представьте себя в фашистском лагере. Каждый день замерзаете в яме, дохнете с голоду, счастливы гнилой свекле, черпаку вонючей баланды. В любую минуту могут убить, просто так, от нечего делать. И вдруг перед вашим носом размахивают белой булкой и куском колбасы, манят домом с мягкой постелью, теплом, безопасностью. Вы бы, наверное, предпочли смерть. Я не выдержал. Еще раз извините, но такое понять может только тот, кто сам пережил.

— Вы хотите сказать, что в этом лагере каждый мог стать полицейским?

— Каждый, кому предлагали.

— Я знаю бежавших из лагеря, мне известны казненные за попытку к побегу.

— Видел, как казнили за попытки к побегу. Я оказался слаб, смалодушничал.

— Но почему именно вам предложили службу в полиции?

— Так же предлагали другим, всем, кто попадется под руку. Не я один был такой, возьмем, к примеру, Жорку Панкратова. Мордва, дурак дураком, не мог связать двух слов. Да у него не хватило б ума бежать наниматься в полицию. Или взять Степу Прикидько. Степа — и только! Без команды — ни шагу. Прикажешь крутить коровий хвост — будет крутить, пока не открутит. Да спроси его об измене Родине — не поймет, о чем идет речь. Служил в полиции одесский босяк Сережка Лясгутин, так вся его политика была в дамских штанишках и в бутылочных донышках. А вам везде видятся идеи, политика. Поймите, в лагере не было идей и политики, были голод и смерть.

— Значит, и сегодняшний Николай Иванович пошел бы к фашистам в полицию.

— Сегодняшний Николай Иванович предпочел бы смерть. Не рисуюсь. Может, так бы решил потому, что жизнь уже прожита, может, из-за чувства человеческого достоинства, которого не могло быть у темного сельского парня. Не было в лагере сегодняшнего Николая Ивановича, а тогдашнему я не судья. Не одобряю того Кольки Мисюры, но он просто спасал свою жизнь. Вся его вина в том, что не смог умереть, как умерли в этом проклятом лагере десятки тысяч других.

— Значит, чистосердечно признали свою вину в том, что не умерли в лагере с голода, — констатирует Харитоненко. — Ну, а как было на самом деле?

Как было на самом деле? Может, следователь хочет, чтобы нынешний Николай Иванович разобрался в мыслях тогдашнего Кольки Мисюры. Не торопит с ответом, копается в каких-то бумагах. Как же было тогда, о чем думал?.. В толпе умирающих от голода, безмерной усталости и зноя втащился в окруженный колючей проволокой сортировочный загон лагеря советских военнопленных около польского города Хелма. Свалился среди пыли и вони пропотевшей одежды. Все же закончился покойницкий путь. Покойницкий! После «хенде хох» и «капут» узнал мудреное «химмель-фартштрассе» — «дорога на небо». Конвоиры не раз со смехом повторяли, а сосед оказался учителем… Что теперь? Не могут же они всех убить, ведь он добровольно, с листовкой «Штык в землю!»… Его-то за что? Должны разобраться.

— Всем встать! — командует обер-лейтенант. — Шеренгами в пять рядов — стройся!

Поднимаются пленные, шатаясь, выстраиваются в кривые ряды, друг друга поддерживают. Не у всех хватило сил подняться.

— Ай-ай-ай! — офицер укоризненно покачал головой. — Не солдаты, а битые бабы. Ни равнения, ни выправки, никакой дисциплины.

— Тебя бы без воды и жратвы, сразу бы сдох! — раздалось из рядов.

— Это кто так сказал? — не повысил голоса офицер. — Молчите? Значит, я сказал правильно: вы не солдаты, а трусы.

Раздвигая товарищей, выходит из третьего ряда великан в окровавленной гимнастерке, лоб забинтован посеревшей от грязи тряпкой, в глазах лихорадочный блеск.

— Я сказал! — приближается великан к офицеру. — Я сказал и скажу еще кое-что. Вы не солдаты, не офицеры, поганая фашистская сволочь. Не жить вам на нашей зем…

Выстрел оборвал его на полуслове, офицер продолжает стрелять в распростертое на земле тело. Кажется обер-лейтенанту, что вскочит великан и набросится. Расстрелял всю обойму, опомнился. Нехорошо получилось: еще подумают, что он испугался. Ничего, пусть знают, каков немецкий порядок.

— Кто не выполняет приказ, будет расстрелян. Командирам и комиссарам выйти из строя! — командует оберлейтенант и после небольшой паузы объясняет: — Вас переведут в офицерский лагерь.

Офицерский лагерь! Мало кто верит, и все же, стараясь сохранить выправку, выходят командиры и комиссары из угрюмых рядов. Кто сразу, кто чуть погодя, кто еще позже. Напротив общего строя вытянулся цепочкой еще один — тоже в рваной и окровавленной одежде, но независимые, гордые, не сломленные дорогой страдания и смерти.

Переждал офицер, идет вдоль красноармейских рядов. Пройдет несколько шагов — останавливается, разглядывает одежду и лица, тычет пальцем, командует:

— Марш в тот строй!

У Мисюры возрождается надежда на жизнь. А как же, немец действует с понятием, разбирается, ищет врагов. Еще подумал, что так и надо начальникам, не умеющим воевать. Он не виноват, что хозяин оказался непутевым. Значит, пришел настоящий хозяин, и ему, Мисюре, ни к чему старый. А этому? — взглянул на стоящего рядом хилого красноармейца Дриночкина. Весь путь около него протащился, сто раз помирал и не помер. И сейчас стоит ни жив ни мертв.

— Вдруг и нам скомандует, — в ужасе шепчет Дриночкин.

— Так ты же не командир и не комиссар, — успокаивает не столько Дриночкина, сколько себя.

— Ну и что, скомандует и слушать не станет.

— Видно же по одежде!

Молчит Дриночкин: выходят из строя и в красноармейской одежде. Может, переодетые, может, ошибочно вызванные.

— Господи! — хрипит Дриночкин. — День и ночь буду работать, делать что скажут, только бы жить. Не желаю гибнуть за командиров и комиссаров, так и скажу.

Подошел обер-лейтенант, постоял, поглядел и двинулся дальше. Обошел все ряды, стал перед строем, приветливо ухмыляется:

— Это же очень просто. Солдат стригут машинкой, командиров и комиссаров — ножницами. А вы хотели обмануть германскую армию, это некрасиво!

Увели командиров и политработников, обер-лейтенант передохнул, выкурил сигарету, выкрикивает очередную команду:

— Евреи, пять шагов вперед!

Бредут евреи: от остальных пленных отделила роковая черта — национальность.

Шагает обер-лейтенант вдоль шеренг, присматривается, тычет пальцем. Одни молча выходят, другие просят, что-то доказывают.

С интересом наблюдает Мисюра за этим отбором: евреев не жалко. Не пашут, не жнут, а наживаются на христианах. Не поймет, почему Дриночкин снова трясется. Не еврей же. Спросил:

— Ты чего?

— Назовут евреем — и все, — дрожит Дриночкин. — Их власть, что хотят, то и делают.

Закончен отбор. Евреев увели. Стоит обер-лейтенант перед строем, самодовольно ораторствует:

— Это же очень просто! У евреев вот такой нос, — рука делает дугу от переносицы до подбородка, — вот такие глаза, — полукругом растопырены пальцы. — Никакие хитрости не могут обмануть армию великого фюрера. А теперь все коммунисты, пять шагов вперед!

Выходят солдаты, сержанты. Обер-лейтенант не смог бы их отобрать, видно, сами не могут иначе, не позволяет гордость.

Глядя, как обер-лейтенант выстригает врагов, удовлетворенно подумал: «Очистят от них лагерь, тогда нам дадут льготу».

На следующий день перевели в общий лагерь. Не было льгот, началась обычная для лагеря жизнь. Дохли с голоду, томились от жажды, ночами дрожали от промозглой сырости.

С горечью размышлял о том, что никому он не нужен. Успокаивал себя: немцам теперь не до них, война в разгаре, возьмут Москву — все будет иначе. Чтобы дождаться этого времени, по-волчьи дрался за жизнь. Помогала отцовская выучка. Выкопал логово поудобней, натаскал тряпья, содрал з какого-то умирающего еще одну шинель: все равно утащили б другие. При кормежке слабых отталкивал, плевал на упреки и ругань. Проявил бы слабинку — сдох бы. А вы, гражданин следователь, интересуетесь, как было «на самом деле»!

— Так почему вы стали лагерным полицейским? — повторяет свой вопрос Харитоненко.

— Уже объяснил. Вынужден был так поступить, чтобы не сдохнуть. Ничего другого сказать не могу.

— При каких обстоятельствах поступили в лагерную полицию?

— Вызвал обер-лейтенант Мусфельд, объявил: «Будешь служить в полиции!» — вот и все обстоятельства.

— В лагере находились многие тысячи военнопленных, а обер-лейтенант подошел именно к вам.

— Смеетесь надо мной, гражданин следователь.

— Не смеюсь, хоть рассказываете вы смешную историю. Мусфельд не мог вызвать ни с того ни с сего. Как же было в действительности?

Как было в действительности?.. Тянутся беспросветные дни, поступают новые пленные, вконец истощенные гибнут, как мухи. Вспоминается пленным довоенная жизнь, проклинают фашистов на чем свет. Появились и шавки: ругают Советы, хвалят Гитлера и «новый порядок». Кто-то не выдержит, помянет соленым словом суку, вскормившую выродка, — и опять тишина, злая, сотканная из ненависти и голода.

Вслед за шавками появилась полиция. Тоже пленные, но уже отожравшиеся, с нарукавными повязками и дубинками. Шавки хвалят фашистских мучителей, полицейские следят, чтобы им не перечили.

Как-то при нем, Мисюре, возник разговор о полицейских и шавках. Один пожилой пленный сказал:

— Сколько же в человеке может быть подлости! До чего доводит желание выжить любой ценой! Надо же растоптать свой стыд, переступить через свою совесть. С совестью не жить полицейскому или шавке.

Правильно, в лагере с совестью не выжить. Тогда зачем она? Не раз слушал шавок, в них увидел спасение. Они не сдохнут с голода, не замерзнут, главное — суметь от своих уберечься. Он сумеет. Нельзя опоздать, многие уже обскакали, может оказаться ненужным.

Вскоре наступил благоприятный момент. Перед пленными тявкает новая шавка, еще с изможденной мордой, в истрепанной до предела одежде.

— Братцы! Через кого мы страдаем? Во всем виноваты жиды и комиссары. Пили народную кровушку, вытягивали из нас последние жилы и пьянствовали. Как дошло до войны, нас послали за себя подыхать. А мы не Хотим! Хватит пить нашу кровь, хватит царствовать. Правильно немецкое войско очищает землю от этой погани. Немцы — культурная нация, они нам желают добра.

— Желают! — раздался злой смешок из толпы. — Скоро от их добра сдохнешь, продажная шкура.

И он, Мисюра, тогда разозлился — и на оратора, сумевшего его обскакать, и на того, кто обозвал оратора продажной шкурой, и на немцев: не такого ждал приема. Он же сразу признал их силу и власть, они тоже должны разбираться. Раз добровольно перешел на их сторону, положена привилегия, должны были сразу отпустить домой. Он не против служить новой власти, но дай по заслугам: надел, коров, лошадей. А они дали дулю под нос, держат в лагере, где сто раз мог сдохнуть. Получается, раз не немец, значит, не человек, скотина ненужная. Неужто листовками только заманивали? Может, полицаи и шавки тоже вроде листовок? Нет-нет, видно, взялись за ум, начали разбираться… На победителей нельзя держать обиду, надо вылезать из дерьма.

Растолкал пленных, пробрался к оратору, стал рядом:

— Чего гавкаете? Человек правильно говорит. Жиды и комиссары наживались на нашем горбу, устраивали себе сладкую жизнь. В беде бросили, уложили в чемоданы награбленное и удрали за Урал. Спасают свою шкуру и плюют на наши мучения. Слушайте немцев, это самая сильная и справедливая нация…

— Шкура продажная! — отозвался звонкой пощечиной чей-то голос в толпе.

— Кто там гавкает? Молчишь, боишься показать свое рыло! Комиссар или жид, вот и защищаешь Советы. Все равно найду.

— Шкура! — клеймит другой голос, гул идет по толпе, нарастают крики и ругань. Кто-то требует задушить гадов, кто-то — бросить в траншею с дерьмом.

Не видно поблизости немецких солдат, нет, как назло, и полицейских, оратор извивается червем, глаза мечутся из стороны в сторону.

— Молчать! Жизнь надоела? — визжит оратор, заглушая в душе трусость. — Расходитесь тихо! Через вас погибнут невинные!

Показался полицейский, расходятся пленные. Надо действовать, не то втихомолку прикончат. Подошел к полицейскому, снял шапку:

— Господин полицейский! Имею для герра коменданта срочное секретное донесение.

Привел полицейский в лагерную комендатуру, принял обер-лейтенант Мусфельд, угостил сигаретой, сам дал прикурить.

С табачным дымом вливается уверенность. Выкарабкивается из могилы, возвращается жизнь. Он еще поживет. Когда заходил в кабинет, обер-лейтенант показался угрюмым и страшным, теперь выглядит добродушным, благожелательным.

— Фамилия? — спрашивает обер-лейтенант.

— Мисюра! Мисюра Николай Иванович! Мы из крестьян, православные! — хочется сразу показать свою положительность, готовность служить немецкой власти.

— Какой нации?

— Украинец! Отец, деды и прадеды — все были украинцы.

Раньше думал о своей национальности так же, как о фамилии, теперь она может стать пропуском в лучшую жизнь, как та рыба, которую батя таскал Петру Родионовичу. Агитаторы говорят, что украинцев отпустят из лагеря в первую очередь, что им будут особые льготы.

— Чем занимался до армии?

— Мы крестьяне. Папаша был даже очень крепким хозяином, имел батраков. Раскулачили, сослали в Сибирь.

Сказал — и екнуло сердце. Под немцем Полтавщина, вдруг проверят! Ну и что, жили неплохо. Ну, не батю раскулачивали, так дядьку Мусиенко. Хоть не родной дядька, двоюродный, все равно. Да и вряд ли станут проверять: хватает у немцев дел.

— Гут, я очень доволен, — помолчав, обер-лейтенант повторяет многозначительно. — Я очень доволен! Наслышан, хорошо себя ведешь в лагере. Не надоело сидеть?

— Надоело! — во весь рот улыбнулся от нахлынувшей радости.

— Молодец, это очень хорошо! — хвалит обер-лейтенант. — Имеешь возможность выйти из лагеря, если заслужишь!

— Сделаю, что прикажете.

— Я должен знать, кто хочет бежать, других подговаривает. Ищи комиссаров, коммунистов, юде. Покажешь свою честность и преданность немецким властям — наградим и отпустим домой.

— Все сделаю, — преданно уставился на обер-лейтенанта, выпятив грудь.

— Садись! — кивнул обер-лейтенант на стоящий в метре от стола табурет. — Садись, садись, разрешаю.

Сел на уголок табурета, держит сигарету внутри ладони, боится что-нибудь не так сделать. Шутка ли, из ямы — и в кабинет, с начальством сидит, покуривает. Надо же!..

Очнулся Мисюра от нахлынувших воспоминаний, похолодело в душе: если бы гражданин следователь узнал об этих обстоятельствах… Ждет ответа. А как ответить?

— Извините, задумался, вся лагерная жизнь прошла перед глазами, — объясняет молчание. — Значит, как стал полицейским? Не я был первым, полицейские уже несли службу в лагере. Еще недавно такие же пленные — и вот ожили, на глазах откармливаются. Не скрою, брала зависть, очень хотелось жить. А тут еще землячок подкатился. Не из нашего района, но тоже полтавский. Разговорились, и стал он меня убеждать, что надо спасаться, идти в полицию. Я ему: «Не лежит душа к фашистской службе», а он: «Нет выхода!» Твердил, что полицейские ничего плохого не делают, только поддерживают порядок.

— А вы сами не понимали и не видели, как этот фашистский порядок уничтожает советских людей?

— Видел, — признает со вздохом Мисюра. — Я вам сразу сказал: проявил малодушие. Но я лично ничего плохого не делал пленным.

— Так чем же закончилась агитация полицейского?

— Когда я согласился, земляк привел к обер-лейтенанту Мусфельду. Полицейским давали задание вербовать на немецкую службу, так что обер-лейтенант меня сразу оформил ь полицию.

— Назовите фамилию, имя и отчество завербовавшего вас на службу в лагерную полицию. Откуда он родом, что рассказывал о своей довоенной жизни.

Кто завербовал? Подавай земляка, ишь чего захотел! Ни слову не верит, ищет путь к другим обстоятельствам. Тут, гражданин следователь, я вам не помощник. Худо мне было бы, если б узнали историю с земляком. Обер-лейтенант во время той первой встречи не зачислил в полицию, предупредил:

— Мы, немцы, верим только делам. Должен себя показать, тогда будет видно, чего стоишь. И ищи подходящих людей, докладывай.

— Есть подходящий человек! — хочется сразу угодить обер-лейтенанту, а заодно помочь доходяге Дриночкину.

Подумал и о том, что с ним будет сподручней. — Тихий, послушный, желает служить немецким властям. Дриночкин.

— Ладно, посмотрим, — сделал обер-лейтенант Мусфельд отметку в блокноте, вызвал солдата и приказал:

— Накормить!

Завел солдат в соседнюю комнату, выдал полбуханки хлеба и двести граммов колбасы.

Тут же сожрал колбасу и большую часть хлеба, остаток спрятал за пазуху. Не то чтобы сыт, но заморил червяка, напился чистой воды.

Встретился с Дриночкиным, поделился оставшимся хлебом, рассказал, как все ловко устроилось.

— За тебя замолвил словечко.

— Спасибочки вам! — униженно благодарит Дриночкин.

— Запомни, даром не дают хлеб, его надо зарабатывать, — поучает важным тоном. — Как заметишь коммуниста, комиссара, еврея, беги ко мне и ч докладывай. К разговорам прислушивайся, я должен знать, кто подговаривает против немецкой власти.

Вскоре Дриночкину улыбнулась удача. Отозвал в сторону и, хотя никого не было поблизости, зашептал:

— За водокачкой, у шалаша, приметил интересного человека. Если не комиссар, то уж еврей точно.

— А ты почем знаешь?

— Чернявый, нос кривой. С другими пленными толковал о побеге.

— Каком побеге?

— Я услышал разговор о побеге, когда подходил. Поздоровался, присел, а они — о другом. Не осмелился расспрашивать.

— Голова и два уха! — пожурил Дриночкина, а сам загорелся. — Покажешь, без тебя разберусь.

С осторожностью взялся за дело: нельзя было такой шанс проворонить. Подошел вроде случайно к водокачке. У шалашика — двое пленных, украинцы. С евреем, конечно, было бы легче, ничего не надо доказывать, преступление прямо на морде. Зато побег! Это ценится выше, значит, отметят получше.

Присел к пленным, спросил, нет ли земляков. Иван Пересада и вправду оказался из Полтавщины, районы рядом. По такому поводу наскреб в кармане махры, угостил. Дымят самокрутками, вспоминают Псел, родные села, гулянки, девчат. Заскребло на сердце, еще больше захотелось домой. А как выдать своего, украинца! А впрочем, какой он свой, он — дурак: лезет на смерть и других толкает на гибель. Видел же, как расстреляли пятьдесят пленных за пять беглецов. Завтра он убежит, а ему, Мисюре, за это пуля.

Не согласен. Если Пересада желает спастись и плюет на то, что другого за это убьют, так и он, Мисюра, имеет такое же право плевать на земляка Пересаду. Только не спешить, пусть рыбка заглотнет наживку.

Рассказывает Мисюра, как с отцом продавали на Сорочинской ярмарке бочки, как заходили в шинок и угощались горилкой, какую судьбу нагадала цыганка, а самому невтерпеж. Поскорее бы, нет мочи гнить в яме, когда полицейские живут в теплом доме, спят на кроватях и жрут от пуза. Однако набрался терпения, три дня толковали о жизни, и рыбка заглотнула крючок. Пересада заговорил о побеге, выложил план, предложил бежать вместе с ними.

— Конечно, я с вами! — заявил Пересаде. — Будет удача — спасемся, не будет — быстрее закончатся муки…

На лагерном построении комендант объявил:

— За подготовку к побегу двое пленных расстреляны. Еще двадцать, как обещал, сейчас расстреляем.

После этого был зачислен в полицию, жил в теплом доме, в сытости, получил синюю французскую форму. Вот такая с земляком приключилась история. Вам, гражданин следователь, было бы интересно узнать его фамилию. Ладно, дам вам фамилию, а если земляка не найдете, спрос не с меня. Пленные обманывали фашистов, пусть сами отвечают за это.

— Значит, кто меня завербовал на службу в лагерную полицию? Никто не вербовал, земляк помогал спастись от смерти. Теперь ясно, что так нельзя было спасаться, только мы тогда думали, как выжить.

— Итак, переходим к спасителю? — повторяет свой вопрос Харитоненко.

— Фамилия моего земляка Бережной, назвался Петром, лет ему было под тридцать, — задумчиво вспоминает Мисюра, будто не заметил иронии следователя. — Нет, пожалуй, не было тридцати, лет двадцать пять — двадцать семь. Говорил, что из Миргородского района, а вот название села позабыл. Что о себе говорил? Холостяк, работал в колхозе на разных работах. Нос картошкой, морда скуластая, худой. Тогда все были худые.

Глава третья

1

Все, Сергей Спиридонович, вы установлены! Подполковник Харитоненко перечитывает вывод дактилоскопической экспертизы;

«След папиллярных узоров оттиска ногтевой фаланги большого пальца правой руки на анкете вахмана Лясгутина Сергея Спиридоновича оставлен ногтевой фалангой большого пальца правой руки Лясгутина Георгия Спиридоновича».

Долго же мы вас, Сергей Спиридонович, искали, и надо отдать должное: вы оригинально сбежали от прошлого. Не куда-нибудь, в свою же семью, приняв имя пропавшего без вести брата Георгия, получив по его метрике паспорт. Легко проходили любые проверки, ведь вам все досконально известно о жизни брата, никого из близких не осталось в живых. А мы вас безуспешно разыскивали среди шестнадцати однофамильцев. Пласт за пластом просеивали груды событий и не могли докопаться до истины. Нет, докапывались: убеждались в честности человека — и одной версией становилось меньше. А это было нелегкое дело. С вами, например, сколько пришлось повозиться! — берет Харитоненко со стола фотографию пожилого мужчины без правой руки. — Вроде бы все сходилось: Сергей Лясгутин, оказались в плену, находились в Хелмском лагере. Утверждали, что бежали из лагеря, партизанили, пока не потеряли правую руку. Подтвердилось пребывание в партизанском отряде, но только с сентября сорок третьего года. Тогда уже полным ходом шло освобождение Украины, многие немецкие прислужники искали прикрытия в партизанстве. Так их и прозвали в народе: «сентябрьские партизаны». И нет правой руки, невозможно проверить пальцевой отпечаток. В этой версии было много загадок. Обнаружили вас в Архангельске, вы утверждали, что родились и жили до войны в селе Рамушево под Старой Руссой. Больше года через село проходила линия фронта, не осталось ни домов, ни людей, уцелевшие разбрелись кто куда. Не удивило и то, что никто из одесситов, знавших довоенного бесшабашного и веселого Серегу Лясгутина, не смог его опознать в пожилом угрюмом калеке. Версия увлекла, забрала уйму времени и оказалась пустышкой. Проверили еще трёх Сергеев Лясгутиных, четырех Михайлов и пять Георгиев, пока не добрались до вас, Сергей Спиридонович. Даже в самом прекрасном прикрытии преступник допускает ошибку, надо только суметь до нее докопаться. Так и у вас получилось. С именем брата надо было взять его довоенную специальность, а вы не пожелали менять привычную шоферскую профессию на нелегкий труд грузчика. Запросто могли устроиться грузчиком в ростовском порту, а устроились шофером на «Сельмаше». Одна ошибка породила другую: пожелали подтвердить специальность и опыт — местом довоенной работы назвали не одесский порт, а «Союзтранс». Тут и погорели: среди довоенных работников «Союзтранса» не оказалось Георгия Лясгутина, только Сергей. И еще выдали вас, Сергей Спиридонович, довоенные привычки, страсть к левачеству, легкой наживе и пьянству. Вот так. Теперь с вами все ясно, а сколько для этого понадобилось лет! Так всегда: решенная задача уже не задача, поражает своей простотой. Когда-нибудь все выяснится и с Дриночкиным, а пока Дриночкиных — шестьдесят восемь. Двадцать семь сражались на фронте, пятеро находились в плену, и нет среди них ни одного Александра, ни одного уроженца Москвы… Что из этого следует? Или Дриночкин не является уроженцем Москвы, или он не Александр. Неужели, изменяя Родине в октябре 1941 года, предатель думал о том, как после войны уйти от ответственности? Вряд ли. А что может быть?.. Немало людей называют себя не паспортным именем, а так, как нравится. Возможен и другой вариант: изменил Родине, но, скрывая позор от родителей, сменил имя и место рождения. Эти варианты охватывают только города и поселки, а Александр Дриночкин может быть жителем сельской местности. Там не было паспортизации, обрывался документальный розыск. А наши ориентировки? В селе имелась возможность быть вне их сферы. И, наконец, уже после войны Дриночкин мог изменить свои данные, назваться любым именем, указать село, от которого осталось только название. Таких сел тысячи. Живет Дриночкин, тихий, смирный, под чужой фамилией, зацепиться не за что, нынешняя фамилия неизвестна. Путь один — искать ошибку, и Дриночкин в чем-то должен был ошибиться, как ошибся Сергей Лясгутин. Все ли проверено в биографиях Дриночкиных, бывших в плену? Никто из них не был в Хелмском лагере, во всяком случае, так утверждают они и их документы. И все же в биографии Алексея Афанасьевича Дриночкина, уроженца села Нарачино Новгородской области, имеются кое-какие зацепки. Этот Дриночкин в тридцать седьмом переехал в Москву, работал на заводе по обработке древесины, жил в заводском общежитии на Измайловском шоссе, в сороковом был призван на военную службу. Утверждает, что два года был узником шталага-328 — лагеря военнопленных во львовской Цитадели. А может, не сидел в Цитадели, скрывает пребывание в Хелмском лагере, где стал предателем? Разыскиваемый Дриночкин должен знать львовский лагерь военнопленных: два года прослужил вахманом соседнего лагеря — Яновского. Хотя вряд ли общались вахманы Яновского лагеря с немецкими солдатами из Цитадели. Какой смысл скрывать пребывание в Хелмском лагере и афишировать свое пребывание во Львове, где совершены преступления? По полученным данным, Алексей Афанасьевич Дриночкин — человек весьма положительный. Начал войну пограничником, отважно сражался, в плен попал раненным. Произошло это на львовской земле, вполне мог стать узником Цитадели. Отступая, гитлеровцы угнали пленных в Германию, оттуда вернулся на родину. С ноября сорок пятого — кадровый рабочий Магнитогорского комбината, женат, двое взрослых детей, многолетний председатель цехкома, ударник коммунистического труда, изобретатель. И все же не дает покоя большой палец его правой руки. Надо проверить! А какие для этого основания?.. Почему после войны не вернулся в Нарачино или в Москву, на место довоенной работы? Заинтересовали новый город, колоссальная стройка. А может, стремился быть подальше от довоенного Дриночкина? Произвести опознание по фотографиям?.. Легко обмануться! За тридцать семь лет изменяется человек, изменяется и память о нем. Необходимо произвести экспертную идентификацию личности по фотографиям вахмана Дриночкина и магнитогорского Дриночкина, сопоставить пальцевые узоры… Имеется еще один Дриночкин, Александр, уроженец Мытищ, вполне мог называть себя москвичом. В сороковом призван на военную службу, в октябре сорок первого под Киевом попал в окружение. Утверждает, что не был в плену, пять месяцев скитался по селам Полтавщины, дошел до Харькова, там жил у тетки, в ее собственном домике. В сорок третьем, после освобождения Харькова, направили в штрафной батальон, затем служил в мотострелковой дивизии. Трудно проверить версию этого Дриночкина: тетка скончалась, соседи не помнят. Усложняет проверку отсутствие большого и указательного пальцев правой руки, обезображена нижняя часть лица. По документам — производственная травма, но может быть и замаскированное членовредительство. Надо продолжать проверку, уж больно по-разному рассказывает знакомым о том, что делал во время войны.

Перечитывает Харитоненко раздел плана следствия в отношении Прикидько и Панкратова. Уже отбыли наказание за охрану и конвоирование узников Яновского лагеря, теперь изобличаются в других преступлениях. Изобличаются! Трудно почти через сорок лет собирать доказательства виновности в убийствах и издевательствах, а доказательства должны быть бесспорными: суд не допустит скидок на время и трудности. С такой же тщательностью надо проверить жизненный путь преступников, их психологию, моральные принципы. Не только сегодняшних, но и двадцатилетних, совершивших предательство. С чем пришли на службу к фашистам х Лясгутин, Прикидько, Панкратов? Мисюра об этом немало расскажет: когда речь идет не о собственных преступлениях, on пе прочь выступить в привычной «патриотической» роли.

Снял Харитоненко телефонную трубку:

— Арестованного Мисюру ко мне.

Мисюра уже освоился с порядками следственного изолятора, привык к вызовам на допрос. Закурив предложенную сигарету, с удовольствием наблюдает за уходящими к потолку кольцами дыма, исподтишка поглядывает на следователя.

— Николай Иванович, расскажите о знакомстве с Лясгутиным, Прикидько и Панкратовым, как совместно служили в полиции Хелмского лагеря.

— Как познакомились — расскажу, но совместных заданий не выполняли, не дружили. Подонки. Я не мог их терпеть.

— Недостойные люди, — понимающе кивает Харитоненко. — Тем более необходимо выяснить их подноготную. Начнем с Лясгутина.

— Не стоит разговора, даже плевка. Босяк, уголовник, такие косяками бежали к фашистам. Им было все равно, кому служить, кого грабить.

— А кто раньше вступил в лагерную полицию, вы или Лясгутин?

— Конечно Лясгутин!

— Откуда вам это известно?

— Он уже разгуливал в полицейской форме, когда я замерзал, дох с голода. Смеялся над нашими муками, пьянствовал и распевал воровские песни.

Оправдался расчет Харитоненко: Мисюра усердно изобличает Лясгутина. Наверное, хочет приуменьшить свою роль, выглядеть на его фоне безобидным, даже сочувствующим узникам. Стал расспрашивать о Прикидько — Мисюра придерживается той же тактики.

— Примитивная, бесчувственная скотина. Для того, чтобы кого-то жалеть, надо обладать чувством жалости. А разве может быть жалость у свиньи, быка или волка? Для Прикидько полицейская служба была только работой, за которую одевают и, кормят.

— А для вас? — спросил Харитоненко.

— Если бы можно было допросить выживших пленных, тогда бы узнали, как я к ним относился. Старался помочь, как заведено у нас на Полтавщине.

— Знаете ли профессора Глаубера? — выясняет капитан Харитоненко.

— Не знаю, в Хелмском лагере вроде не было профессоров, — насторожился Мисюра. Уже изучил повадки следователя: не задает зряшных вопросов.

— Тогда не был профессором, был «смугластеньким турком». Такого припоминаете?

— Господь с вами, — простодушно улыбнулся Мисюра. — Все от грязи, холода и голода становились «смугластенькими», похожими друг на друга.

— А этого «смугластенького» могли бы припомнить: за одну картофелину избили до полусмерти.

— Клевета, оговор! — кричит Мисюра не от возмущения — от страха: рушится система защиты. Пытается отогнать страх: избитые давно сгнили, нет очевидцев. А другие полицейские? Они такие же преступники, им не может быть веры. — Покажите этого «смугластенького», пусть скажет в глаза.

— Профессор Глаубер жив. Будет очная ставка.

2

В тишину камеры следственного изолятора КГБ ворвались бесшабашные песни Лясгутина. Когда он, Мисюра, впервые услышал эти песни?..

К тому времени уже освоился в лагерной полиции, нес патрульную службу. Подошел к толпе, видит необычное зрелище. Пляшет худой до невозможности пленный в расстегнутой гимнастерке, в тельняшке. Выбивает чечетку, ладонями похлопывает над головой, выкрикивает частушки:

Я умею молотить,

умею подмолачивать.

Умею шарики крутить,

карманы выворачивать!

Эх, лимоны вы мои, лимончики,

где росли, да на каком балкончике?

Заинтересовался: похож на ворюгу, может сгодиться.

Пленный закончил свою песню, обращается к толпе:

— Граждане! Может, кто даст закурить, а то так жрать хочется, что выпивка не идет в рот.

Понравилось людям: вдруг в беспросветную, голодную, едва тлеющую жизнь ворвались песня и пляхжа. Просят еще что-нибудь спеть. Растолкал Мисюра собравшихся, подошел к певцу, достал кисет:

— Закуривай!

Тот скручивает здоровенную самокрутку, пленные смотрят с завистью, но никто не просит закурить.

— Расходись! — скомандовал по-хозяйски. — Чего как бараны столпились.

Разошлись пленные.

— Из каких будешь? — обращается к певцу.

— Лясгутин Сергей, из Одессы-мамы.

Достал зажигалку, закурил сам, дал прикурить Лясгутину.

— Давно здесь?

— Недавно! Взяли в плен раненным, два месяца провалялся на курортном лечении в Ровенском лагере, теперь сюда приехал на жительство.

— До войны чем занимался?

— Папа хотел сделать модным портным, я мечтал стать интеллигентом-налетчиком, а жестокая жизнь затащила в «Союзтранс» на должность рядового шофера.

Интеллигент и налетчик! Таких слов не слыхал, и «Союзтранс» — непонятное слово. Ясно: не говорит правду, темнит.

— А ты не из ворюг?

— Всякое, дядя, случалось, не пропускал своего интереса.

— Ишь, нашелся племянничек! Не дядя, а господин полицейский, — строго одернул, с удовлетворением подумав, что карманник сразу признал его превосходство. Может, из него будет толк, надо выспросить поподробней. — Ты, парень, не врешь, что работал шофером? И что это за «Союзтранс» — завод или фабрика?

— Это, господин полицейский, тот же колхоз, только не в селе, а в Одессе. Работал там напополам с государством.

— Это как понимать?

— Полдня — направо, для советской державы, полдня— налево, для своего интереса. Державе приятность, и мне хватало на шкалик.

— Ав тюрьме приходилось сидеть?

— Не мечтал и не думал.

— Как же ты из «Союзтранса» попал в моряки?

— Моряки — это те, что плавают на корабликах, а я только носил тельняшку и черным клешем разворачивал сердца севастопольским девочкам.

— Что же ты делал в Севастополе?

— Что я делал? — мечтательно повторяет Лясгутин. — Честь имею, шофер береговой службы Черноморского флота. Служить бы да служить, жаль — война помешала.

Чудно говорит Лясгутин и не очень почтительно. Однако это не злит: чем-то карманник притягивает.

— Как думаешь жить?

— Разве тут можно думать, разве тут развернешься! — тяжко вздыхает Лясгутин, показное молодечество будто ветром сдуло.

— А как насчет службы немецким властям?

— Можно послужить, господин полицейский! Я же молодой и красивый, помирать не охота. После севастопольских девочек такой вариант меня не устраивает.

— Вижу, ты головастый парень, — хвалит Лясгутина. — Доложу начальству, только и ты себя оправдай. Шныряй, ищи командиров, комиссаров, евреев, тех, кто готовит побег. Докладывай при обходе. Будет срочность — иди в полицию, спрашивай полицейского Мисюру Николая Ивановича. Понял?

— В Одессе, господин полицейский, за такую приманку двинул бы кастетом, а тут предложение принимается. И знаете почему? Потому, что Одесса и Хелм — две большие разницы. В Одессе тех, кто скурвится, убивают. Тут убивают тех, кто не скурвится.

— Старайся. Это же легче, чем жульничать в твоем «Союзтрансе». А этим, — кивнул на стоящих в стороне пленных, — скажешь: делал допрос, выяснял, кто такой и откуда.

Долго Лясгутин не давал о себе знать, и вдруг:

— День добрый, господин полицейский!

— День добрый, работничек. Что-то от тебя ни слуху ни духу.

— А мы попусту не ходим. Сварганил дельце, вот и явился.

— Какое дельце?

— Один организует побег, — таинственно шепчет Лясгутин. — Ищет желающих, мне предложил.

Обрадовался удаче, но вида не показал: пусть не зазнается босяк. Раскинув мозгами, принял решение:

— Для видимости задержу тебя, дам по рылу и поведу в полицию. Пойдем, незаметно укажешь на заговорщика.

— Вот стоит, верста коломенская, усы рыжие.

— Как разговариваешь? — размахнулся и трахнул Лясгутина. — Пошли в полицию, я тебя поучу!

Пришли в комендатуру, доложили обер-лейтенанту Мусфельду. Тот похвалил и ему, Мисюре, приказывает:

— Задержать и привести в комендатуру! — Лясгутину дает указание: — Продолжай искать командиров, комиссаров, юде, тех, кто хочет бежать. Старайся, будем давать хлеб. Докажешь свою преданность — получишь хорошую должность и немецкий паек. А теперь уходи.

Вышли из комендатуры, ткнул Лясгутина в бок:

— Здорово у нас получилось!

— Что-то мне не смешно, — уныло отвечает Лясгутин.

Как в воду смотрел. Подошел он, Мисюра, к толпе, задержал рыжеусого; только двинулся к комендатуре — навстречу Лясгутин. Остановился рыжеусый и крикнул:

— Братцы! Моряк — немецкая сука!

Дал рыжеусому в морду и повел. А Лясгутин оказался не промах, заложил и дружка рыжеусого. Мусфельд сразу принял в полицию. Новичок вскоре и сам наловчился вербовать. Патрулировали как-то по лагерю, повстречался высокий, костистый, мордастый. Лясгутин спрашивает:

— Как тебя величать?

— Пленный Степан Прикидько! — гаркнул, будто перед ним генерал.

— Откуда родом, где такой орел уродился? — продолжает допрос.

— Мы из Чабанки, из-под Очакова! — рапортует Прикидько.

— А я из Одессы-мамы. Почти земляки! — хлопнул Лясгутин по плечу невозмутимого и все еще стоящего навытяжку Прикидько.

— Так точно, господин полицейский! — в тоне Прикидько ни удивления, ни радости, только почтительность.

Потолковали. Хочется Прикидько жить в теплом доме, жрать вволю — прет напролом, никого не жалеет. Ищет курчавых, с сизыми от черной щетины мордами. Те называют себя армянами, грузинами, татарами. Не верит, разглядывает подозрительно: «Евреи!» Сочтет евреем — доносит Лясгутину. А Лясгутин доволен: собачка исправно работает. Однако дважды Прикидько попадал пальцем в небо: задержанные оказались армянами. Но неутомимый Степан снова нашел подозрительного пленного, повстречал их, докладывает.

— Откуда известно? — выясняет Лясгутин.

— Точно еврей! — заверяет Прикидько. — Маленький, черные кучерявые волосы, скуластый, носатый, говорит быстро-быстро.

— Может, опять армяшка? — Лясгутин неприязненно взглянул на Прикидько. — Ладно, пошли в комендатуру.

Вместе с Лясгутиным привели Прикидько к обер-лейтенанту Мусфельду, доложили о его стараниях.

— Приведи твоего юде! — приказал обер-лейтенант Мусфельд.

А как привести? Прикидько не полицейский, пленные запросто могли отбить кучерявого и самого прикончить. Дубина дубиной, а что-то придумал, без всякого шума привел кучерявого в комендатуру. И опять пальцем в небо: тот оказался турком. Отпустил обер-лейтенант Мусфельд кучерявого и как турка направил на работу вне лагеря, а Прикидько за усердие зачислили в полицию. На следующий день на внелагерных работах кучерявый убил лопатой полицейского и исчез, будто сквозь землю провалился. Не один, вместе с другим пленным. Стало ясно, что Прикидько был прав, хитрый еврей сумел всех обмануть. Обер-лейтенант перед строем полиции хвалил Прикидько, ставил в пример, и тот стал еще пуще стараться. Не раз почем зря избивал пленных. Старательно искал командиров и комиссаров, с особым усердием выискивал евреев. Обер-лейтенант Мусфельд предложил Прикидько подбирать подходящих людей для полиции. Степан долго ходил по лагерю, наконец высмотрел одного — пришибленного, но очень старательного. Подошел к пришибленному, тот глядит на его кулачищи, низко кланяется, а Прикидько и не думает бить, спрашивает:

— В полиции хочешь служить?

— Очень хочу, — отвечает пришибленный. — Помираю с голоду. Еще немного — совсем буду мертвый.

— Как твоя фамилия?

— Панкратов!

Отошли от пришибленного, Лясгутин говорит Прикидько:

— Ты, Степан, сдурел. Какой же из него полицейский?

— Оденет форму, получит дубинку и не будет пришибленным, — усмехнулся Прикидько и резонно заметил: — Уж этот не убежит, против власти ничего не посмеет, за такого отвечать не придется.

3

— Значит, Аба Ефимович, вы и есть тот «скуластый турок», которого задержал Прикидько?

— Я, — подтверждает низкорослый и щуплый профессор Глаубер. — Фамилия задержавшего мне неизвестна, но внешность врезалась в память. Уверен, что правильно опознал его по предъявленным мне фотографиям. В моей памяти вы смогли убедиться на очной ставке с Мисюрой.

— Убедился! — Харитоненко улыбается, вспоминая, как изворотливую ложь Мисюры профессор парировал железной логикой и злой иронией. — Как удалось вам, профессор, бежать из Хелмского лагеря смерти, выжить и стать партизаном?

На пиджаке профессора нет наградных планок, но Харитоненко известно, что войну он закончил начальником штаба партизанской бригады, награжден орденами Отечественной войны двух степеней и партизанской медалью.

— Как удалось? — задумчиво повторяет профессор. — Сам не знаю. Мисюра правильно рассказал, как в Хелмском лагере гибли пленные. После войны узнал, что из ста тысяч пропущенных через этот адский конвейер выжило меньше десяти тысяч. Начал войну не кадровым офицером, а выпускником университета, получившим звание после вневойсковой подготовки. В чем была наша сила? Верили в советского человека и в Советскую власть. В лагере, помню, меня крепко поддержали. Видя худых, изможденных, с впалыми бескровными губами, думал о живых как о кандидатах в покойники. Утратил интерес к жизни, а ведь, оказавшись в плену, поначалу надеялся вырваться и бороться. На первом лагерном аппеле, когда искали евреев, назвал себя турком. К счастью, оказалась подходящая для этого внешность, — указывает профессор на свою физиономию. — Однако так бы и сдох со своей физиономией, если б не Иван Бобров — пожилой малограмотный сержант из глухой белорусской деревни. Не знаю, почему обратил на меня внимание, но подошел и сказал: «Будешь слишком присматриваться к покойникам, скоро сам подохнешь. Жизнь — это борьба». — «Какая здесь может быть борьба», — махнул я рукой. «Прежде всего должен бороться с собой, с собственной слабостью, — ответил Бобров. — Думай со злостью о том, как фашисты хозяйничают в твоем городе, твоем доме. Думай о том, как издеваются над старухой-бабкой, убивают мать, насилуют сестренку. Думай о победе, только о победе. А если лезут в голову покойники, то это должны быть фашисты и подонки, перебежавшие к ним. Тобою убитые, мною убитые!»

Профессор Глаубер сделал паузу, как на лекции, когда хотел, чтобы студенты осмыслили сложность проблемы. Сейчас сам осмысливает, уже не в первый раз.

— Поразили рассуждения Ивана Боброва, ведь я тогда думал не о силе, а о крохах жизни, пожираемой голодом. Знаете, товарищ Харитоненко, что такое голод? Понимаю вашу улыбку, ведь на этот вопрос каждый может ответить. И я так думал, пока не попал в Хелмский лагерь. Там понял: настоящий голод — не ощущение, а состояние организма, болезнь, поражающая силу и психику, лишающая способности мыслить, убивающая желание жить. Лагерный голод был первым помощником фашистских убийц, вторые роли выполняли полицейские пули и плети. Когда напомнил об этом Боброву, он ответил: «Все голодают, но одни остаются людьми, другие превращаются в скот. Останешься человеком — ив других будешь видеть людей. Превратишься в скотину — всех такими увидишь. Тогда за кусок хлеба, за полусгнившую свеклу станешь расталкивать других пленных, драться, пинать и топтать. А фашисты будут хохотать, фотографировать, кричать: «Русские свиньи! Русские свиньи!» Не думай о голоде, думай о том, что ты выше фашистов, желающих лишить тебя звания человека, и что нет у тебя права жить по их звериным законам. Тогда тоже можешь умереть с голоду, но не скотом, а человеком».

Разгладил профессор Глаубер усы, вздохнул:

— Одно дело понимать, как надо жить, другое — жить так, как надо. До войны то, о чем говорил Иван Бобров, казалось само собой разумеющимся, а в Хелмском лагере до встречи с Бобровым, честно говоря, хозяином мыслей перестало быть человеческое достоинство, им стал голод. О человеческом достоинстве думал как о недоступной мечте. Недоступной! Между мной и моим человеческим достоинством были фашисты и трупы.

Достал профессор трубку, набил, вопросительно взглянул на следователя:

— Разрешите?

— Пожалуйста! — Харитоненко забыл о протоколе допроса, в мыслях — Иван Бобров и тогдашний «турок».

Раскурил профессор Глаубер трубку, мысли вновь в Хелмском лагере.

— Иван Бобров с группой пленных работал вне лагеря. Копали и доставляли мерзлый картофель для баланды. Бобров принес мне с работы две картофелины. Это был подвиг; при входе всех обыскивали. Тогда я об этом не думал, отгрызал от картофелины небольшие кусочки и, наслаждаясь, жевал, жевал, жевал… «Покажь, что жрешь!» — услышал насмешливый голос и увидел перед собой полицейского Мисюру. Растерялся, раскрыл ладонь, показал картофелину. «Украл?!» — «Я дал», — заступился Бобров. «А ты где достал?» — спрашивает со злостью Мисюра. «Нашел в лагере». — «Конечно, нашел, он же всюду валяется, — издевается над Бобровым Мисюра. — А на внешние работы сегодня ходил?» — «Ходил», — признается Бобров. Спасая меня, вынес себе смертный приговор. Эта мысль оказалась сильнее страха, закричал: «Он на себя наговаривает! Я сам нашел картофелину!» То ли удивился Мисюра, что нашелся «ненормальный», идущий за другого на смерть, то ли взяла злость за недоступное ему благородство, во всяком случае, решил доказать свое превосходство. Спрашивает у Ивана Боброва: «Зачем же ты врешь?» — «Я сказал правду», — спокойно отвечает Бобров. «Значит, он врет, — гогочет Мисюра и сует Боброву дубинку. — Дай ему за вранье двадцать горячих». — «Господин полицейский, имейте совесть, — укоряет Бобров. — Как я могу избивать человека ни за что?» — «Не хочешь бить этого нехристя? Ну и дурак! А я хотел пожалеть православного. Решай сам, последний раз предлагаю», — Мисюра снова протягивает Боброву дубинку. «Один раз каждому суждено умереть», — не берет дубинку Бобров. «Тогда ложись!» — командует полицейский. Лег Бобров, я стоял и молчал. Тысячу раз потом проклинал себя за это молчание. Ушел Мисюра, очнулся Бобров, стал я просить у него прощения за свое малодушие. «Пустое! — ответил Бобров. — Ты так же поступил бы на моем месте». С этого дня старался жить как он. Голод по-прежнему забирал силы, а мне казалось, что они возвращаются. Стали с Бобровым толковать о побеге. Мисюра все же не донес на него, и он оставался на внешних работах. Оттуда можно было бежать: охрана состояла из нескольких полицейских. Лагерное начальство, наверное, было уверено, что обессиленные, доживающие свои недолгие жизни пленные неспособны бежать. А Бобров высчитывал километры до своей Белоруссии. И в меня вселил веру, мысль о побеге заполнила нашу жизнь. Оставалось одно препятствие: я не мог выйти из лагеря. Проситься на внешние работы было бессмысленно: тех, кто просился, не посылали. Помог известный вам случай. Прикидько поманил работой вне лагеря, и я помчался за ним в лагерную комендатуру.

— Как же вам удалось обмануть полицейского-татарина? — не поймет Харитоненко.

— Раненный в ногу, я попал в окружение и хромал к фронту. В селе на Одесщине приютил сапожник-татарин, принял меня за татарина. Я объяснил, что не знаю татарского языка, ибо с младенчества жил в детском доме. Стал сапожник обучать своему ремеслу, татарскому языку и мусульманским молитвам. Жил у него, пока не зажила рана, выучил за это время несколько молитв. Пришло время, распрощался с сапожником, пошел к линии фронта. Когда уже услышал канонаду и думал, что все позади, схватили полицейские и сдали в немецкую комендатуру. Там впервые выручила «татарская национальность», спасла от смерти, но не от лагеря. В лагере, когда обер-лейтенант Мусфельд поручил полицейскому-татарину проэкзаменовать меня, я побоялся назваться татарином: не знал языка, обычаев, быта. Объявил себя турком и, чтобы обойти все вопросы, с ходу начал с намаза. Молился истово, соблюдая ритуал, как это делал учитель-сапожник. Экзамен выдержал и очутился на внешних работах. Решили с Бобровым не испытывать судьбу: после случая с Прикидько уже не надеялся на свою «татарско-турецкую» внешность. К тому же, могли перестать выводить на работы вне лагеря: в поле оставалось совсем немного картофеля. А получилось так, что все решилось в первый же день моих внешних работ. Я, Бобров и еще двое пленных выбирали картофель на дальнем поле. Изнывающий от безделья полицейский, помахивая дубинкой, крикнул: «Ты, нехристь, видать, никогда не держал в руках лопату. Подойди-ка сюда, поучу!» — «Слушаюсь, господин полицейский!» Шел к полицейскому и злость проникала в каждую клеточку мозга. Я — нехристь, я — жид, а кто он — полицейский? Такой же гад избивал Ивана Боброва, а я стоял и смотрел. Неужели и сейчас! С этими мыслями подошел к полицейскому, размахнулся и ударил острием лопаты по голове. Не знаю, откуда и сила взялась. Бобров предложил двум другим пленным: «Бежим к партизанам. За убитого полицейского ждет смерть». — «Далеко не уйдете, у них собаки, поймают, — ответил Храмов. — Я не убивал, бежать не буду». — «А ты?» — спросил Бобров у пленного Тимошенко. «Я с вами!» — сказал тот. Когда стали уходить, Храмов, постояв немного, поплелся за нами. Хорошим стал партизаном.

— Профессор, расскажите, что было дальше, — просит Харитоненко.

— Что было дальше? Вырвались в лес, оружия нет, с минуты на минуту может настигнуть погоня. Я предложил бежать подальше от лагеря, Бобров ответил: «Пустая затея!» Он был прав: ненадолго хватило сил. Бобров повел по какой-то речушке, потом отсиживались в болоте. Слышали собачий лай, выстрелы, поблизости кружили немцы. Не нашли. Мы переждали сутки и двинулись в путь. В небольшой польской деревне подошли к стоявшей на отшибе хатенке. «Нападем, свяжем хозяев, заберем жратву и одежду, — предложил Тимошенко. — Иначе сдохнем». Бобров не согласился: «В такой развалюхе кулаки не живут, договоримся». Зашли в хатенку со слепыми окошками, старик и старуха затряслись от страха. Поклонился Бобров, заговорил по-белорусски. Сказал, что бежали из плена, попросили помочь. Пришли в себя старик со старухой, накормили, поделились одеждой, дали на дорогу хлеба, кухонный нож. Двинулись мы лесом на Брест. Со всех сторон смерть, а у нас нет оружия. Вывел Иван Бобров на шоссе, предложил Тимошенко: «Ты помоложе, бери нож, залезай на столб и режь провода». — «Зачем?» — не понял тот. «Немцы приедут ремонтировать — будет оружие», — объясняет Бобров. Перерезал Тимошенко провода, залегли мы со своими дубинками, ждем. Долго ждали. Наконец прикатили на мотоцикле трое немецких солдат. В тот день мы стали обладателями трех автоматов. Провел Бобров нас через всю Белоруссию до родных Озерцов — небольшой деревни под Оршей. В пути убивали фашистов, обрастали людьми и оружием, стали партизанским отрядом «За Родину». Командовал отрядом Бобров, меня назначил начальником штаба. Когда наш отряд вошел в бригаду Константина Заслонова, я стал начальником штаба бригады.

— Аба Ефимович, какова судьба ваших товарищей, бежавших вместе с вами из лагеря?

— Погибли в боях. И командир отряда Бобров, и командир разведчиков Тимошенко, и Храмов. Погибли как герои. Кто с честью прошел лагерные испытания, тех потом уже ничто не могло сломить. Вот, к примеру, Храмов, который в лагере, казалось, совсем потерял веру в себя. Весной сорок второго в бараках поселка Барань разместился на отдых потрепанный под Москвой батальон вермахта. Поселковые ребята сообщили об этом, мы с Бобровым разработали план операции. Ночью с обеих сторон подожгли один из бараков. Когда поджигали второй, началась перестрелка. Гитлеровцы через окна выскакивали из пламени и попадали под наш огонь. Но и мы понесли потери, враги захватили раненого Федора Храмова. Наш разведчик сообщил, что Храмова содержат в участке полиции, допрашивают о партизанских базах, пытают. Мы решили отбить Храмова, но опоздали. На стене камеры осталась запись: «Никого не выдал. Убыл навечно 19 апреля 1942 года. Прощай, Родина!» Сколько буду жить, не забуду послание Федора Храмова в вечность.

Глава четвертая

1

На повестке дня Травники — допрос Мисюры о поступлении в школу охранных войск СС и обучении в этой школе. Еще в войну Харитоненко исходил вдоль и поперек треугольник Хелм — Травники — Майданек, примыкавший к Билгорайским лесам. От села к селу тянулись болота и убогие пашни. Редкие дымки обозначали винокурни, сахарные заводики, лесопильни и мельницы. Предвоенная Люблинщина была краем нищеты и отсталости. Крестьянский труд приносил жалкие гроши, дробились наделы. В местечках людей душила безработица.

Когда гитлеровцы захватили Польшу, Люблинщина стала одной из баз осуществления их дьявольских планов ликвидации целых народов. Фабрики смерти Майданек, Белзец, Хелмский лагерь военнопленных ежедневно пожирали тысячи жизней. Обреченные доставлялись сюда со всей Польши, Украины, из других захваченных стран.

Для создания «жизненного пространства» требовался и персопал фабрик смерти — палачи и надсмотрщики. Мастера назначались из «арийцев», подмастерья и чернорабочие — из предателей. Для их обучения в Травниках, недалеко от города Хелма, была создана школа охранных войск СС.

От довоенного местечка не осталось ни домов, ни жителей, эсэсовские Травники состояли из казарм, плаца, вытоптанного бесконечными строевыми занятиями, и учебного концлагеря — площади, окруженной заборами, колючей проволокой, сторожевыми вышками.

Терзаемая гитлеровцами Люблинщина жила и боролась. В Билгорайских лесах в 1943 году сражались с захватчиками польские партизаны Зигмунда Стахурского, вскоре вошедшие в первый батальон Гвардии Людовой. Вслед за ним сформировался второй батальон, а через несколько месяцев воевала с фашистами Первая бригада Земли Люблинской.

Гитлер пытался превратить Люблинщину в огромный концерн смерти, поляки превратили этот край в базу возрождения народного государства.

У Гвардии Людовой в Билгорайских лесах были надежные друзья и союзники. Здесь, в тылу фашистских войск, действовали советские партизаны полковника Шангина — совершали налеты на железнодорожные станции, пускали под откос эшелоны, на шоссейных дорогах Грубешов — Новоград-Волынский и Хелм — Замостье уничтожали вражеские автоколонны.

Харитоненко, разведчик-чекист, прибыл в Билгорайские леса с партизанами Шангина и приступил к решению своей первой задачи — легализации. Документы кулацкого сына Николая Ярощука в 1938 году открыли путь к тайнам львовского филиала фашистского абвера, теперь должны были обеспечивать боевые дела. Но между Львовом и Билгорайскими лесами — три года, вполне доступные проверке гестапо. По легенде кулацкий сын в сентябре 1939 года бежал из Львова в генерал-губернаторство. Где там проживал, чем занимался? Жительство в любом населенном пункте, любой переезд в оккупационные годы сопровождались регистрацией, печатями, подписями. А для предстоящей работы во Львове документы Николая Ярощука должны были выдерживать любую проверку.

В сентябре 1943 года он поселился в крейсштадте Тышове у одинокой вдовы Ядвиги Яворской. Объяснил, что переехал в провинцию из умирающей от голода Варшавы. После этого поехал в Варшаву «создавать» прежнее местожительство. Тщательно изучал разрушенные до основания улицы, пока нашел подходящий квартал, в районной управе разыскивал «земляка Николая Ярощука». Вернувшись в Тышов, пошел на прием к бургомистру. Доктор права Казимеж Стефановский произвел двоякое впечатление. Элегантно одетый, прекрасно владеющий немецким, польский прислужник фашистских властей встретил фашистского прислужника из России со скрытой враждебностью. Возможно, сказывалась ненависть польской знати ко всему русскому? Непохоже: пани Ядвига рассказывала, как бургомистр старается помочь русским пленным. Да и отец бургомистра не знатного рода, краснодеревщик, владелец небольшой мебельной мастерской. Николай Ярощук не подлаживался к бургомистру, не хвалил немцев и не ругал русских. Вздохнул и сказал: «Жалею, что покинул Россию». Пан Стефановский ни о чем не расспрашивал, между прочим заметил: «В первую мировую войну мой отец, солдат Австро-Венгрии, был в русском плену. Россия ему понравилась». Может, эта беседа, а может, невысказанные мысли и чувства положили начало контакту, Ярощук стал электромонтером и мастером телефонной сети бургомистрата, время от времени беседовал с бургомистром. Не сразу друг другу доверились, не сразу нашли общий язык. И все же нашли. Харитоненко не переступил грань дозволенного, так и остался Николаем Ярощуком. Сознался в другом — в ненависти к фашистам, поработившим его родину. Стефановский рассказал, как отец, пленный австрийский солдат, стал бойцом Красной Армии, побывал в Москве, слушал Ленина. И о том рассказал, как учился на тощие отцовские деньги, подрабатывал и все же закончил Венский университет, стал адвокатом.

— А как стали бургомистром? — спросил Николай Ярощук.

Такой вопрос может быть задан по-разному, Стефановскому послышался укор. Возможно, это был укор собственной совести: польский народ погибал, у русских уже был Сталинград, и что значили его добрые помыслы по сравнению с траурной явью Варшавы и Сталинградской победой!

— Сам не раз думал, почему предложили стать бургомистром? Наверное, соблазнились дипломом Венского университета. Почему согласился принять этот пост? С единственной целью — облегчить жизнь сограждан. Делаю что могу, но этого ничтожно мало. Не в моих силах изменить политику оккупантов. Видно, зря принял эту позорную должность.

— А может, не зря, — возразил Стефановскому. — Красная Армия приближается к польским границам, каждый поляк должен включиться в борьбу за освобождение родины от фашистского ига.

Казимеж Стефановский стал оказывать помощь, и весьма значительную. Начало службы Николая Ярощука в бургомистрате было зафиксировано под сороковым годом. Документы бургомистрата легализовали разведчиков Ивана Симоненко и Федора Кротова. Информация бургомистра предупреждала о прибывающих фашистских карателях и указывала объекты для наиболее уязвимых ударов. Это он, Стефановский, вернул жизнь Янеку.

Спасение двенадцатилетнего еврейского мальчика Янека — одно из многих проявлений человечности в кошмарной ночи оккупации. Когда еврейских жителей Тышова повели на расстрел, Янек сбежал. Но главная трудность была впереди: укрывательство еврея каралось смертью. Янек это знал, не искал приюта, ночевал в развалинах, иногда просил милостыню у входа в единственный ресторан «Оаза»: мальчик не был похож на еврея.

Бургомистр, ежедневный посетитель «Оазы», приметил, узнал и спас Янека. Поселил в своем особняке, хотя любая случайность могла закончиться смертью обоих. Когда попросил настоятеля монастыря приютить Янека, тот только вздохнул: «Был бы девочкой!» Стефановский рассказал Харитоненко, решили вывезти мальчика в партизанский отряд. Полковник Шангин предложил сделать по-другому. Янек получил ящик и щетки чистильщика обуви, стал работать и жить при ателье Генрика Крашевского — подпольщика Гвардии Людовой. Каждый день чистил обувь офицерам вермахта на железнодорожном вокзале, около немецких штабов и складов. И каждый день сообщал Ивану Симоненко, подмастерью Крашевского, сведения о прибывающих и убывающих транспортах, о вновь появившихся офицерах и подслушанных разговорах. Старательный чистильщик обеспечил успех многих диверсий.

Другим путем к секретам вермахта стал ремонт электрической и телефонной сети неприметным монтером бургомистрата Ярощуком. Эта разведка была подготовкой к еще более трудной работе. Следовало в совершенстве освоиться с жизнью оккупированного фашистами города, вжиться в обычаи и нравы мещан, до тонкостей изучить порядки военных и штатских оккупантов.

Все изучив, Николай Ярощук переехал во Львов — последний стратегический узел вермахта в западных областях Украины.

2

— Итак, Мисюра, переходим к вашей вахманской службе. Расскажите, при каких обстоятельствах приняли присягу на верность фашистам и вступили в охранные части СС?

— Гражданин следователь, Гитлеру присягали только немцы, а нас не считали людьми. Подписывал ли присягу доходяга, приспособленный к собачьей службе? Господь с вами!

— Присягу принимал не доходяга, а курсант школы вахманов СС. Может, все же припомните?

Разглядывает Мисюра невидимую точку на стене за столом, грызет ноготь большого пальца.

— Не припоминаю такого случая.

— Бывает, прошло много лет, — соглашается Харитоненко. — Не угодно ли, Николай Иванович, познакомиться с немецкой присягой и заключением графической экспертизы о том, что под присягой ваша собственноручная подпись!

Рассматривает Мисюра пожелтевший от долгих лет документ, выступают перед ним давно забытые строки:

«Заявляю сим, что я обязуюсь служить в надзирательной службе СС и полицайфюрера дистрикта Люблин на время войны и подчиняться обязательным правилам службы и дисциплины».

Его подпись, отрицать бессмысленно, еще одну позицию придется оставить без боя. Но так ли важна эта позиция? Что был вахманом, установлено и без этой бумажки. Все же нельзя выглядеть мелким лгуном.

— Совсем забыл об этой поганой бумажке. Разве это присяга? Какая-то безграмотная мазня.

— Это отречение от Родины.

— Ваша правда, — опускает Мисюра голову. — Только тогда я об этом не думал.

— Так когда вы давали присягу?

— В Травниках. После двух месяцев учебы.

— Сколько времени обучались в школе вахманов?

— Около четырех месяцев, точно не помню.

— В чем заключалась учеба?

— Изучали оружие, уставы, занимались строевой подготовкой, проводились политзанятия.

— О чем шла речь на политзанятиях?

— Хотите, чтобы я через сорок лет вспомнил и рассказал! И тогда в одно ухо входило, из другого выскакивало. Конечно, хвалили Гитлера, ругали Сталина, объясняли все беды России еврейскими кознями. Говорили, что Гитлер уничтожит жидо-большевистскую власть и наступит райская жизнь.

— А еще в чем заключалась учеба?

— Это все!

— Ах, Николай Иванович, не держите слово, — пожурил Харитоненко.

— Гражданин следователь, хоть я не юрист, но прочел в одной книжке, что как из тысячи крыс невозможно создать одного слона, так из тысячи подозрений нельзя создать одного доказательства.

— Это правильно! — рассмеялся Харитоненко. — Значит, требуется слон?

Когда ввели в кабинет пожилого мужчину — морщинистого, рыжеволосого, угрюмого, Мисюра не поверил глазам.

Коршунов! Откуда? Как он себя поведет? Тогда были вместе, должен и теперь быть один интерес.

Сел Коршунов на указанный стул и равнодушно взглянул на Мисюру, будто перед ним неодушевленный предмет.

— Знаете этого человека? — выясняет Харитоненко у Мисюры.

— Знаю! — берет себя в руки Мисюра. — Это Федор Коршунов, вместе с ним мучились в Хелмском лагере военнопленных.

— А вы знаете этого человека? — спрашивает Харитоненко Коршунова.

— Колька Мисюра! — угрюмо констатирует Коршунов. — Вместе служили в полиции лагеря, вместе пошли в школу вахманов, вместе работали в Яновском лагере.

По-разному можно говорить о знакомстве. Этот явно хочет угробить. Зачем? Неужели вымаливает прощение? Дурак, если поверил их обещаниям. Не может этого быть, Коршунов — злой, хитрый и умный, знает, сколько на нем висит всякой всячины.

Долго длится очная ставка. Когда дошли до вопроса о том, как слушателей вахманской школы приучали к убийствам, Коршунов рассказал о расстреле жителей Ленчны — местечка под Люблином.

— Ложь! — визгливо кричит до этого спокойный Мисюра. — Выслуживаешься, поэтому хочешь пришить мне расстрел. А ты…

— Гражданин Мисюра, прекратите истерику, — советует Харитоненко. — Таким путем не улучшите своего положения.

— Не темни! — тихо, без злости говорит Коршунов. — Когда на меня велось следствие, я поначалу тоже был таким дураком. Не помогло, и тебе не поможет. Между прочим, я уже свое отсидел.

Свое отсидел! Замкнулся Мисюра, отвернулся от Коршунова. Сволочь! Будет выгодно — продаст родного отца, теперь он патриот первого сорта.

— Пока ты гулял, заделавшись торгашом, я двадцать лет вкалывал на Колыме, кормил комарье. Теперь я погуляю, а ты посидишь, если не шлепнут, — злорадствует Коршунов. — Мне еще повезло, тогда не было смертной казни.

— Уберите его, — просит Мисюра. — Я буду давать показания.

Закончена очная ставка. Харитоненко продолжает допрос Мисюры.

— Так при каких обстоятельствах дали согласие вступить в школу вахманов?

— Когда приехали немецкие начальники и стали вербовать в школу вахманов, я согласился. Почему? Чтобы вырваться из проклятого лагеря! — незаметно взглянул на невозмутимого следователя и по-простецки добавил: — И если честно, соблазнился обещанными хорошими условиями, обмундированием, сытной жратвой. Я ведь тогда был дурак-дураком, не имел никакого понятия о жизни. Да и вахманскую службу представлял как работу колхозного сторожа.

— Полноте, Николай Иванович, не прибедняйтесь. К тому времени вы уже испытали на своей щкуре, что такое фашистский концлагерь, и на своем полицейском опыте представляли, что значит быть охранником этого лагеря, поддерживать в нем изуверский порядок. Знали, на что шли. Объясните, зачем приняли такое решение. Ведь обещанные эсэсовским офицером благоустроенное жилье, обмундирование и сытную жратву уже имели. Что еще требовалось?

— В общем, уже был законченным подлецом! — в той следователю подытоживает Мисюра. — Ошибаетесь! Не был подлецом, не мог смотреть, как мучаются пленные, противно было оставаться надсмотрщиком над ними. Готов был куда угодно бежать из этого проклятого лагеря, вот и воспользовался предложением пойти в школу вахманов. Не думал, что будет дальше, просто не думал. Можете это понять?!

Листает следователь протоколы допросов, снова готовится изобличать. А изобличать не в чем, тогда стремился только вырваться из проклятого лагеря. Почему? Конечно, дело не в жалости к пленным, в лагере не было жалости, только желание выжить. А лагерь мог быть вскоре ликвидирован. Мучили мысли, что можем оказаться ненужными. И вдруг…

В холодный ноябрьский день в лагерь въехал «оппель-кадет» с офицерами-эсэсовцами, за ним — два грузовика с солдатами в черной эсэсовской форме. Сытые, веселые солдаты разгуливают по лагерю, говорят с пленными по-русски и по-украински, шутят, высмеивают прошлую жизнь. Рассказывают, что тоже были военнопленными, теперь — арийцы, эсэсовцы, обладатели марок, шикарной жратвы и красивых девчонок.

Прозвучала команда, скелеты-призраки строятся в пять длинных рядов. Перед строем на столах разложены буханки пышного хлеба, на каждой — кусок колбасы. За столами стоят уже знакомые солдаты в эсэсовской форме.

Штурмфюрер Кунд, голубоглазый, в меру откормленный, улыбающийся, обращается к строю по-русски:

— Хлеб и вкусную колбасу немедленно получит каждый желающий поступить на службу в охранные войска великого фюрера. После этого вас отвезут в арийскую школу СС и выдадут такую же шикарную форму, какую вы видите на этих солдатах. Они тоже русские и украинцы, только у них есть ум, правильно работают мозги. Станете умными — тоже заживете в теплых и удобных домах, будете спать на мягких кроватях и по утрам ходить в индивидуальный клозет. У вас всегда будет хлеб, молоко, яйца, колбаса, сыр и много другой вкусной еды, положенной солдату СС. Итак, все, кто хочет немедленно получить буханку хлеба и колбасу, должны выйти из строя, — объявляет штурмфюрер.

Как завороженные, глядят пленные на буханки и колбасу. Голод лютым зверем раздирает желудок, глаза невозможно оторвать от столов, запах колбасы, кажется, заполняет все клеточки мозга… Неподвижны ряды, кто-то отвернулся, кто-то выругался, у кого-то на глаза набежали слезы.

Кое-где выходят из шеренг. Одни с напускной наглостью, другие робко пересекают границу, за которой — предательство. Тут же, перед строем, им дают колбасу и хлеб. Тут же жадно рвут буханки, откусывают куски колбасы, жрут. Для стоящих в строю это зрелище — невыносимая пытка. Подтянулись ряды, кто-то упал, кого-то поддержали товарищи.

Среди сорока двух выехавших в Травники был и он, Мисюра. Были Лясгутип, Прикидько, Дриночкин и другие полицейские лагеря. Ехал — радовался, что удалось вырваться из опасной лагерной жизни. Школу вахманов воспринял как надежду на прочное место в будущем. Об этом следователю не скажешь, а он ждет ответа на свой вопрос: «Что еще требовалось?»

— Не знаю, гражданин следователь, как еще объяснить. Действительно, уже стал полицейским. Чего еще не хватало, зачем пошел в вахманы? Всего хватало, залез по горло в дерьмо. Но и тот Колька Мисюра хотел вырваться из дерьма, из лагеря, а потом хоть трава не расти. Конечно, неправильно вырвался, знал бы, где упадешь, подостлал бы соломки.

Вот она, его тактика: ни чистосердечных признаний, ни голословных отрицаний, — отмечает про себя Харитоненко. — После тех, кто отмалчивается, это самый трудный вид обвиняемых. Что ж, Николай Иванович, следуем дальше.

— Итак, бежали без оглядки от невыносимой полицейской службы, не желали помогать фашистам уничтожать пленных. И куда прибежали? Что рассчитывали найти в школе вахманов?

— Уже сказал: не думал об этом. Главным было убежать из Хелмского лагеря.

— А когда приехали в Травники, что стало главным?

— Отоспаться и как можно дольше волынить. Мы ведь в Травниках никому ничего плохого не делали, просто жили.

— И не понимали, для какой службы готовят?

— Понимали! Но мало ли что может случиться потом. Между прочим, я даже думал бежать к партизанам.

— И почему не бежали? — насмешливо выясняет Харитоненко.

Мисюра вновь возвращается в прошлое. Новые курсанты выстроены на плацу. Они, бывшие лагерные полицейские, во французской форме стоят в первом ряду. Остальные — еще в остатках красноармейского обмундирования, изорванного, грязного.

— С прибытием! — поздравляет штурмфюрер Кунд. — Отдыхайте, набирайтесь сил, развлекайтесь.

Штурмфюрер не обманул новичков. После хорошей бани курсантам выдали белье и черную форму. Каждому назначили удобную кровать с матрасом, простынями, одеялом, подушкой. В столовой откармливают вкусной едой. Читают газеты с портретами Гитлера и сводками о немецких победах, брошюрки о жидо-большевистских кознях и рыцарях-немцах, очищающих Россию от погани. Расписывается в брошюрках рай на земле фашистской Германии.

Прошло две недели. Черную форму подогнали к фигурам, выдали винтовки, пока без патронов, распределили по отделениям, взводам, ротам. Началась ежедневная учеба: немецкие военные команды, немецкие военные уставы, материальная часть немецкого карабина, автомата, ручного пулемета. Каждый день топают по плацу, в тире стреляют по изображениям советских солдат. В учебном концлагере обучают службе охраны. Объясняет инструктор, что такое зона и как себя должны вести заключенные, как надо их обыскивать, конвоировать, когда и за что следует наказывать, когда можно убить и когда нужно убить.

— В лагерях сидят враги Германии, их жалеть нечего, — поучает штурмфюрер Кунд. — Это во-первых, а во-вторых, вы всегда должны помнить, что отвечаете жизнью за соблюдение установленного порядка. Поэтому, когда охраняете лагерь, для вас не должно быть ни женщин, ни детей, ни стариков, только заключенные. Кто пожалеет врага Германии, тот сам враг Германии.

Вечером курсантам раздали талоны в бордель: завтра — воскресенье.

После ужина к нему, Мисюре, подошел Дриночкин. Прогуливаясь по плацу, разговорились о сегодняшнем занятии в учебном концлагере.

— Знаешь, Коля, эта работа не по мне, — заскулил Дриночкин. — Как это я буду стрелять в женщин и детей? У меня рука не поднимется на такое: не то что человека — кролика не забил, курицу не зарезал.

— А ты как хотел? — насмешливо выясняет у Дриночкина: — Жратьт ездить в бордель, а работать — где и как хочется. Нет, парень, у немцев это не пройдет.

— И ты сможешь убивать невинных? — спросил Дриночкин.

Убивать невинных! Об этом не думал, сызмальства усвоил отцовскую истину: «Хочешь жить — старайся только для себя. Другие тоже норовят за твой счет поживиться». Так же воспринял инструктаж штурмфюрера Кунда. Конечно, одно дело — нажиться, другое — убить, но тогда отмахнулся от этой мысли и теперь гонит прочь.

— Не придется стрелять, — отделывается от Дриночкина. — Главное — чтобы был порядок.

— Можно довести человека до того, что сам себе пожелает смерти, — вспоминается Дриночкину недавняя жизнь. — А если ребятенок по недомыслию подбежит к забору, значит, и в него стрелять?

— Ну что ты ко мне привязался? Чего пристаешь? Не Дриночкин, а зубная боль. Лучше думай о завтрашнем борделе.

— Значит, будешь стрелять! — пе унимается Дриночкин.

— Буду! И ты будешь! — злится на нытика. — Попробуй не выполнить приказ и не выстрелить! Память у тебя куриная, забыл, как подыхал в лагере и жрал дерьмо. Я подыхать пе согласный и тебе не советую.

— А может, попроситься на другую работу? — цепляется Дриночкин за несбыточную надежду.

— Ты что, в колхозе? — смотрит на него с издевкой. — Нет, милок, не подходит тебе эта работа — прикончат для науки другим. Могут смилостивиться и отправить обратно в лагерь.

Через несколько дней привезли под конвоем курсанта. Лицо в кровоподтеках, одежда — лохмотья, руки связаны проволокой. Выстроены на плацу три роты курсантов, перед строем — начальник школы гауптштурмфюрер Мюллер, за ним — связанный под конвоем двух немцев-эсэсовцев.

— Этот большевик хотел обмануть германское командование и с оружием в руках бежать к партизанам, — сообщает Мюллер. — Сейчас он будет наказан. Вы должны на это посмотреть и запомнить.

Подъехал к строю грузовик с открытыми бортами, в кузове возвышается бревно с перекладиной, свисает петля. Подняли в кузов курсанта, поставили на табурет, набросили на шею петлю. Стоит и молчит: то ли чем-то забили рот, то ли нет сил вымолвить слово. Подошел к виселице немец-цугвахман, сильным ударом выбил табурет из-под ног. Дернулся курсант несколько раз и повис на веревке.

Вот так заканчивались побеги из школы, а следователю не ясно, почему не бежал?

— Почему не бежал? — повторяет Мисюра вопрос. — Уже рассказывал, как повесили курсанта, который пытался бежать. Скажете, что нельзя спасать свою жизнь чужими жизнями? Вы правы, но поймите и мою правду. Я ведь рассказываю не о сегодняшнем Мисюре, а о том, из 1942 года. Тот струсил, бежал от смерти в полицаи и в вахманы и по этой самой трусости не думал о будущем, мечтал спасти свою шкуру, никому не причинив зла.

— И долго об этом мечтали? — выясняет Харитоненко.

— Долго! — отвечает Мисюра, будто не понимает иронии следователя. — Пока изучали теорию, ничто не мешало мечтать. Вспомните, как до войны изучали противогаз, а химическая война не наступила. Мало ли что можно изучать, а для жизни оно оказывается совершенно ненужным.

— Правильно рассуждаете, — похвалил Харитоненко. — Но после теории у вас была «производственная практика». Это уже не мысли, а действия. Преступные действия, связанные с убийствами ни в чем не виновных людей. Как отнесся к этому тогдашний Мисюра? Тоже отсиживался, никому не причиняя зла?

— Вы можете не поверить, но именно так получилось, — спокойно отвечает Мисюра. — Во время практики ничего плохого не делал, никого не убивал. Не буду брехать, не знаю, как поступил бы, если бы, как других курсантов, послали охранять и ликвидировать гетто. Мне повезло: с Лясгутиным и Дриночкиным, был послан в Ленчну охранять зерносклад. Никто на нас не нападал, и мы отсиживались.

— В Ленине было гетто?

— Было. Только мы не имели никакого отношения к гетто, его охраняла польская полиция.

— И вы не принимали участия в уничтожении узников гетто Ленины?

Ясно, почему спрашивает. Вспоминается очная ставка с Коршуновым. Мог еще кто-то показать об участии в расстреле. Пусть показывают, эту кровь он на себя не возьмет. Коршунов и другие не могли точно запомнить, кто там участвовал: прошло почти сорок лет. К тому же, это не настоящие свидетели, а фашистские пособники, убийцы. Их только спроси — на кого угодно и что угодно покажут. Нет, Лениной меня укусить не удастся.

— Понимаю, гражданин следователь, имеете в виду очную ставку с Коршуновым. Он-то отбыл наказание, но этому свидетелю никогда не отмыться от пролитой крови.

— А какой у него интерес оговаривать вас, раз уже отбыл наказание за свои преступления?

— Прямой интерес! Может, половина его мокрых дел еще висит в воздухе.

— Ах, Николай Иванович, вам опять чудится сделка. Значит, мы не трогаем того, что висит в воздухе, а Коршунов за это оговаривает вас?

— Я такого не говорил, но Коршунов не упустит возможности доставить вам удовольствие и показать себя патриотом. Ради этого наговорит на кого угодно.

— До чего же все здорово у вас получается. Но может не один Коршунов запомнил, как вы в Ленчне участвовали в расстреле?

— Возможно. Ну и что? Сколько бы ни было Коршуновых, цена их показаниям — грош.

— Смотрите, как бы снова не получилась у вас промашка. Почему думаете, что свидетельствуют только убийцы? Не советую забывать тех, кого убивали.

— Это, гражданин следователь, уже ваша ошибочка, — не удержался от ухмылки Мисюра. — В Ленчне не осталось ни одного еврея.

— Как знать! В гетто Ленчны находилось более полутора тысяч евреев. Советую об этом подумать!

3

Начал бы сразу изобличать — стало бы ясно, чем располагает, какие у него доказательства. А он, как всегда, сеет сомнения и с ними отправляет в камеру. Потом начинает выставлять свидетелей, предъявлять документы и собирает очередной урожай. Уже изучил вашу тактику, гражданин следователь. Что же вам может быть известно о Ленчне?

Сидит Мисюра на койке, уставившись взглядом в закрашенное белой краской окно… Ленчна! Много опустошенных домов и гетто, окруженное высокой изгородью. Вход в могильную тишь перекрывает шлагбаум и стоящий за ним полицейский. В домах, где остались поляки, встречают враждебными взглядами и односложными фразами: «Ниц не розумем… Ниц не вем…»

Команда курсантов вахманской школы — он, Николай Мисюра, Сергей Лясгутин и Александр Дриночкин — разместилась на первом этаже просторного двухэтажного дома. Второй этаж занимает начальник, шуцполицейский Эберталь. Неплохо живется курсантам: охраняют по очереди зерносклад на окраине Ленчны, остальное время скучают.

Можно бы найти развлечение, но Эберталь больно любит порядок. Некоторое разнообразие вносят поездки по польским селам, которые не сдали зерно и другие продукты. Шуцполицейский получает задания в управлении крайсгауптманшафта и выполняет их мастерски.

Приезжает в село — и прямо в управу. Рассядется Эберталь за столом солтыса[4], рядом садятся вахманы. Солтыс стоит навытяжку. Эберталь выясняет, почему не сдан контингент. Солтыс достает свои бумаги, докладывает: во многих семьях не хватает работников, нет рабочего скота, нечем было сеять, нет удобрений, подводила погода. Шуцполицейский перебивает:

— Эти песни поют в каждом селе. Мне они ни к чему. Через час собрать около управы всех жителей.

Собраны крестьяне на площади, перед ними стоит Эберталь, за ним вахманы с карабинами наперевес.

— Знаете, какое полагается наказание за невыполнение наложенных контингентов? — спрашивает Эберталь у крестьян и объясняет, не ожидая ответа: — За невыполнение немецких приказов село подлежит сожжению, а жители — смертной казни. Не только трудоспособные, все члены семьи. Крайсгауптман мог сразу прислать карательную команду, но решил дать вам последний срок — сутки.

Расходятся крестьяне, Эберталь и вахманы идут домой к солтысу, где ждут их самогон и закуска. Незаметно подходит назначенный срок, особенно когда Серега Лясгутин играет на гитаре. Соберут контингент — возвращаются в Ленчну и снова отсиживаются.

Все шло хорошо, пока не приключился скандал из-за чепухи. Достал Лясгутин бутылку самогона, перед обедом вдвоем распили. Дриночкин стоял на посту. Пришли на обед, Эберталь уже ждет, недоволен их опозданием. На столе кастрюля с супом, половник. Эберталь налил себе суп; он, Мисюра, зачерпнул половником и нечаянно пролил па брюки шуцполицейского. Эберталь вскочил, выругался и трахнул по физиономии.

Обидно стало: он, Мисюра, все же эсэсовец. Не выдержал, закричал:

— Вы не смеете поднимать руку на эсэсовца!

Эберталь долго бил по лицу, приговаривая:

— Русская свинья! Русская свинья! Напился пьяный и забыл, кто есть твой хозяин. Я имею полное право тебя расстрелять!

Успокоился немец, принимает решение:

— Так и быть, на первый раз прощаю, потому что ты до сих пор нес службу как следует. Но если еще позволишь себе свинство, не жди пощады. И с сегодняшнего дня кушаю отдельно: вы плохо воспитаны. Все!

Запомнил этот урок на всю немецкую службу. Не обиделся на Эберталя; еще батя учил: обижаться следует только на тех, кого можно прижать, с остальными надо жить так, чтобы они не обиделись.

Как-то развлекаясь с уборщицей Стефой в ее постели, узнал, что в гетто живет один старичок, который раньше в Ленчне владел магазином. Богатый, должны быть деньги и золото.

Очень этим заинтересовался. Даже размечтался, как со стариковским золотом возвратится в Портянки и заживет помещиком. Решил для надежности взять Серегу Лясгутина. Дождался подходящего дня: Дриночкин стоит на посту, Эберталь уехал к крайсгауптману.

— Пошли, Серега, в гетто, у одного еврея есть деньги и золото.

— Откуда известно?

— Одна полька сказала, до войны у него убирала, — не захотел рассказывать о своих делишках со Стефой.

— Пошли! — согласился Лясгутин. — Валюта всегда пригодится.

У шлагбаума гетто стоит полицейский-поляк, побаивается русских в эсэсовской форме. Все же спросил для порядка:

— Куда вельможные паны идут?

Лясгутин подмигнул полицейскому, состроил уморительную гримасу и сообщил доверительно:

— Надо проведать знакомого, очень соскучились.

Понравилась полицейскому шутка, хочется ладить с эсэсовцами.

— Прошу, прошу! Пан жид будет очень доволен.

Всё гетто — четыре квартала, нетрудно было разыскать дом, описанный Стефой.

Зашли и увидели старика. Стоит у восточной стены, накрылся желтым покрывалом и жалостным тоном что-то бормочет нараспев. Молится, на них не обращает внимания. Стащил со старика покрывало, швырнул в угол, схватил за шиворот, тряхнул как следует:

— Брось свои жидовские штучки! Хочешь жить — отдавай деньги и золото.

Охнул старик, трясется от страха:

— Смилуйтесь, паны! Не только золота, куска черствого хлеба нет.

Небогатая в доме обстановка, не такую думал увидеть. Вспоминается полицейская рожа у шлагбаума в гетто: эти наверняка уже поживились. Оставалась надежда, что хитрый еврей кое-что припрятал. Схватил левой рукой за пиджак, притянул старика, помахал кулачищем под носом:

— Не рассказывай сказки, душу вытрясу!

Старик невысок, до невозможности худ, сгорбленный, трясет седой бородой, не может вымолвить слова, рвутся из горла какие-то хрипы.

— Ша! — вразумляет Лясгутин. — Я, папаша, тебе объясняю по-интеллигентному. Тебе золото уже ни к чему — водку не пьешь и в бордели не ходишь. А мы молодые, красивые, нам хочется погулять. Вспомни молодость, имей к нам сожаление.

Молчит старик, на бороду капают слезы.

Схватил Лясгутин за бороду, тянет, задралась голова старика, он еле стоит на носках.

— Папаша, я жду ответа, где золото, и почему-то ничего не слышу.

Задыхается старик, посинел, судорожно заглатывает воздух. Толкнул ногой Лясгутин — тот упал как подкошенный. Он, Мисюра, очень разволновался: старик хлипкий, как бы до времени не окочурился. Заорал:

— Встать, падаль!

Поднялся старик.

— Золото давай, золото! — врезал его кулаком по морде. Старик выплевывает выбитые зубы, борода покраснела от крови, твердит:

— Нет у меня никакого золота!

Тут уж не жалел кулаков. Упрямым оказался еврей — упал и ни звука.

— Надо оказать медицинскую помощь! — плеснул Лясгутин водой из ведра.

Очнулся старик, со стоном выдыхает непонятные слова. Лясгутин нагнулся, погладил старика по голове, подергал за бороду:

— Придется, папаша, твою шикарную бороду поджечь, и ты таки отдашь золото.

— Ищите! — молит старик. — Нет у меня ничего.

Тогда он уже не выдержал такого нахальства, ударил сапогом в живот:

— Давай, гад, золото!

Нагнулся Лясгутин, перевернул старика на спину, замечает шутливо:

— Ты, Колька, немного погорячился, теперь придется самим искать.

Перерыли весь немудреный скарб, изрубили мебель, пол — так и не нашли золота, только бумажные злотые и никелевые монетки. Очень тогда огорчился.

— Получилась осечка! — успокаивает Лясгутин. — Ничего не поделаешь. Мы же шли не в сберкассу.

Хотели еще пошнырять по гетто, но побоялись: вернется Эберталь, не застанет, могут быть неприятности. Да и поляк-полицейский как бы не настучал.

Через два дня на площадь местечка въехали четыре крытых автомобиля. Из одного выскочили десять немцев-эсэсовцев, из остальных — два взвода курсантов.

Шуцполицейский Эберталь сказал своим вахманам:

— Служба в Ленчне закончилась, возвращаетесь под команду своих непосредственных начальников.

Обрадовались: надоела нудная служба. На площади оказались Прикидько, Панкратов, весь их взвод. Не успели побеседовать — штурмфюрер Кунд скомандовал построение. Перед строем курсантов объявил:

— Сегодня проверим на практике, как вы изучили теорию.

Часть вахманов и местных полицейских Кунд послал в оцепление гетто. Другие, в этой группе оказались он и Лясгутин, с немцами-эсэсовцами пошли по домам выгонять евреев на площадь.

В гетто Ленчны каждый день ждали смерти. Когда приехали грузовики со стрелками-молниями, узники поняли: это конец! Не было такого окна, мимо которого прошли бы вахманы, не было двери, в которую не ворвались бы.

Он и Лясгутин гонят евреев на площадь. Всех гонят: согнутых стариков, едва передвигающих ноги старух, женщин с детьми на руках. Стараются: рядом немцы-эсэсовцы, штурмфюрер Кунд следит за работой.

Кунд, как всегда, спокоен, строг и взыскателен. Не понравилось поведение Дриночкина — строго прикрикнул:

— Зачем уговариваешь? Для чего у тебя карабин? Скомандовал — и не проси: приказ есть приказ.

Он, Мисюра, не разводит пустых разговоров: кого пнет, кого ударит прикладом. Лясгутин гонит с шутками и прибаутками. У дрожащей от страха старухи выясняет состояние здоровья, рыдающей женщине советует утереть слезки, чтобы не портить лицо. Следит, чтобы исправно шли, никто у него не отстает.

На улицах гетто свист, улюлюкание, побои и хохот перемешаны с воплями, стонами, плачем.

В одном из домов услышал шорох, идущий откуда-то сверху. Полез на чердак и заметил притаившихся в углу двух детишек. Увидели фашиста, закрыли глаза ручонками.

Девочка заплакала:

— Дяденька! Не убивайте, мы еще маленькие.

Защемило сердце. Ну их к черту! Мог же не заметить.

А если штурмфюрер уже зашел в дом и заглянет на чердак для проверки? Взяла злость за мгновенную слабость, за то, что жиденята попались под руку. Схватил девочку, просунул через слуховое окно, крикнул стоящим около дома эсэсовцам:

— Ловите!

Корчится на мостовой тело ребенка.

— Гут, гут! — эсэсовец схватил девочку за ноги, размахнулся и ударил головкой о стену дома.

Вслед за девочкой бросил мальчика.

Согнали на площадь всех жителей гетто, больше полутора тысячи, приказали сесть на землю. Эсэсовцы отобрали двадцать мужчин, вручили лопаты, штурмфюрер Кунд отметил длину и ширину ямы, приказал копать. Копают мужчины себе и близким могилу, остальные жители гетто молча сидят на земле, прощаясь с жизнью.

Тем временем эсэсовцы и курсанты обедают. Каждый получил хлеб и колбасу, выдали по бутылке шнапса на троих. Выпили, закурили, балагурят. Часа через три, когда евреи отрыли могилу, штурмфюрер Кунд объявил, что пора приступать к работе.

— Раздеться, аккуратно сложить около себя вещи! — командует Кунд могильщикам.

Одни молча раздеваются, безразличные ко всему, другие окаменели от ужаса, стоят недвижимо, третьи рыдают.

Вахманы орудуют плетьми и прикладами — растут горки одежды, голые евреи жмутся к краю могилы. Немцы-эсэсовцы приступают к расстрелу. Падают в яму убитые, корчатся раненые. Кровь и выстрелы, выстрелы, выстрелы.

Стоящие у ямы раз умирают, сидящие и ждущие очереди умирают стократно. Курсантам становится невмоготу — кого-то качает, кого-то тошнит: никогда не видели, чтобы просто так спокойно и безразлично убивали людей, чтобы так лилась кровь. Всячески скрывают свое состояние, сбрасывают в могилу недобитых евреев, гонят новые партии, заставляют снимать одежду.

Когда остались последние четыре десятка узников гетто, штурмфюрер Кунд скомандовал:

— Сейчас будет учебный расстрел, двадцать штук — первому взводу, двадцать — второму.

Отстрелялись курсанты. Вздохнули с облегчением. Дружно засыпали могилу.

Похвалил штурмфюрер Кунд, объявляет:

— Час на отдых. Разрешается экскурсия в гетто, можете на память о своей первой настоящей работе взять сувениры.

Он, Мисюра, с Лясгутиным и Дриночкиным, одной компанией отправились в гетто: привыкли друг к другу.

— Ну как? — спрашивает Лясгутин у Дриночкина.

Тот весь желтый, сигарета в руке дрожит:

— В жизни такого страха не видел.

— А все же стрелял!

— Сам не знаю куда…

— Ну и дурак! — пожурил Дриночкина, хотя самому было невмоготу. — А если бы все так стреляли и евреи продолжали стоять, что тогда? Штурмфюрер приказал бы расстрелять нас вместе с ними.

Глава пятая

1

Уборка произведена, каша съедена, чай выпит. Мисюра шагает по камере из угла в угол, размышляет о предстоящем допросе. Что знает Харитоненко? Мокрых дел не пришьет: давно сгнили свидетели. А в остальном не с него, Мисюры, спрос, не он делал политику. Свидетели… Конечно, тех, которых он спроваживал на тот свет, следствию не воскресить. Но как мог он допустить такую промашку — сбросить со счета вахманов, отсидевших свой срок? Ведь слышал о них, читал в газетах. Как-то не задумывался: жизнь катилась гладко, столько лет прожил Мисюренком, занимал ответственные посты. А у Харитоненко, видно, заготовлен не один Коршунов, и все они завидуют тем, кого обошла Колыма. Небось злорадствует Коршунов, узнав, что ловчиле Мисюре тоже пришло время отвечать. От полиции и вахманской службы не отвертеться, и не от Колымы надо защищаться — от вышки. Значит, пришло время каяться. С Харитоненко надо держать ухо востро, особенно когда начинает советовать, и все же одним советом стоит воспользоваться. Любые показания сегодняшнего Николая Ивановича Мисюры должны быть суровой оценкой преступлений немецкого вахмана Кольки Мисюры. И тогда известный адвокат Златоградский — жена уж его из-под земли добудет — так начнет свою речь: «Граждане судьи! Кольки Мисюры, ставшего по своей невежественности фашистским пособником, давным-давно нет. На скамье подсудимых совсем другой человек — трудолюбивый гражданин советского общества, умный и рачительный администратор, хороший семьянин. В одном допустил непростительную слабость — не хватило сил честно и открыто осудить того, прежнего. Не оправдываю эту слабость. Но вы, конечно, обратили внимание на то, что мой подзащитный не просто давал показания, он участвовал в следствии, был, граждане судьи, вашим помощником в изобличении того Мисюры — фашистского вахмана».

Не раз бывал на судебных процессах над полицаями и вахманами других лагерей. На одном из них услыхал, как поет Златоградский. Газетная статья об этом процессе называлась «Набат Бухенвальда». Корреспондентка яростно обличала фашизм, а дошла до толкового парня, которого защищал Златоградский, — изменила тон: «Советский суд не мстит, а воспитывает. Преступление совершено, наказание— неотвратимо, но на скамье подсудимых — человек безупречной послевоенной жизни». А как увязать с этой схемой бриллианты, хрусталь, гжель? Что ж, он не крал, не ссорился с законом, секрет его деятельности древний, как мир: жил и давал жить другим. Еще завмагом постиг во всех тонкостях искусство торговли; стал районным начальником — пошли отчисления завмагов. Не за жульничество и воровство, а за уважение, дефицит и еще кое-что, недоступное никаким ревизорам. Харитоненко не за что ухватиться. А откуда взялись обнаруженные при обыске драгоценности? От ондатр! То, что теща разводила ондатр и продавала на рынке, — факт, и теперь ему нет цены. Сколько было ондатр, сколько продано шкурок, знала только покойница. Ондатры же — не преступление. Наоборот, теща делала полезное дело. А что отдавала свои трудовые сбережения любимой дочери Маше, то это ее личное дело. Никакой следователь тут не укусит. Имеется еще одна основа благосостояния — кирпичный дом тещи. Такие дома и в районах стоят многие тысячи. Имела теща право продать по сложившимся ценам свой благоустроенный дом? Имела! Должны были мы приютить бездомную старуху-мать? Кто посмеет что-нибудь сказать против этого? А то, что Мария Петровна является законной наследницей своей матери, доказыванию не подлежит. И, наконец, разве не вправе Мария Петровна распоряжаться своими деньгами так, как ей хочется? Вот и распоряжалась. Он никогда не одобрял погоню за хрусталем, бриллиантами, золотыми цепочками, объяснял, просил, даже требовал, а она ни в какую. Воспитывал личным примером: в противовес ее пошлости приобретал на свои трудовые доходы картины известных художников. Не помогло. Что ж, надо было с ней развестись? Десятилетия прожили, привыкли друг к другу. Если для Харитоненко всего этого окажется недостаточно, он, Мисюра, не станет таиться, раскроет один недостаток супруги: все-таки к ней прилипли мелкобуржуазные понятия о жизни, она стремилась извлекать материальный интерес даже из своих привычек, увлечений. Скажем, увлеклась гжелью, составила большую коллекцию. Поначалу обрадовался, ибо это свидетельствовало о том, что у Марии Петровны появляется художественный вкус. Все бы шло хорошо, но в коллекции появились двойники, лишние экземпляры. Так же, как коллекционеры обмениваются лишними марками, Мария Петровна стала менять гжель на чешский хрусталь. Каждый вправе распоряжаться собственностью по своему усмотрению. Он, естественно, не одобряет такой деятельности, но это, так сказать, моральная сторона и не больше. Какой же баланс? Благосостояние и мещанские вкусы жены ничего не дадут обвинению и не поколеблят линию защиты. Следовательно, с этой стороны опасности нет. Опасность в другом — в существе обвинения и в его, Мисюры, тактике на следствии. С сегодняшнего дня генеральная линия — изобличение преступлений фашизма и осуждение вахмана Кольки Мисюры. Надо дать такие показания о Яновском лагере, чтобы пресса вновь подняла вопрос об убийцах-эсэсовцах. Колька Мисюра на их фоне будет совсем незаметным. Расскажет чистейшую правду о злодеяниях коменданта Вильгауза и начальника ДАВ Гебауэра, об ужасных зверствах эсэсовцев Гайне, Шлиппе, Блюма, Шенбаха и многих других. Разрисует во всех кошмарных деталях, как несчастных узников замораживали в бочках, варили в котлах, забивали дубинками, топтали сапожищами, давили автомобилями. Не станет скрывать, как несли службу вахманы, укажет фамилии. А если кого-нибудь из них арестуют и тот начнет давать показания на него, обер-вахмана? Надо доказать, что ему мстят за разоблачения, оговаривают, пытаются уйти от ответственности. Вера будет ему, разоблачителю, а не им — разоблаченным преступникам. Итак, не ждать допросов, а самому написать заявление. Пока не поздно, пока не допрашивали о Яновском лагере и о других вахманах.

Сел Мисюра за столик, принялся писать. Не заметил, как прошло три часа. Еще два часа забрали исправления. Может, еще что-нибудь переделать? Перечитывает написанное.

«Начальнику Львовского областного управления КГБ СССР

От следственно-арестованного

Мисюры

Обращаюсь к Вам не для того, чтобы просить снисхождения или помилования. За службу фашистам должен быть строго наказан, ни моя молодость, ни нечеловеческие издевательства, пережитые в лагере военнопленных, не давали права изменить Родине. Я виновен и готов отвечать. Мучает меня не предстоящее наказание, чего заслужил, а то, что еще спокойно живут на свете фашисты, лишившие нас в годы войны человеческого облика и убившие миллионы ни в чем не повинных советских людей. Я уже показал на допросах, как в Хелмском лагере десятки тысяч советских военнопленных погибли от голода, холода и мук. Очень сожалею, что не погиб вместе с ними, а оказался в Травниковском учебном лагере и там стал изменником Родины. Хочу сообщить следственным органам, как в этом лагере нас обрабатывали в фашистском духе, приучали к вахманской службе. С отвращением вспоминаю об этом и спрашиваю себя: почему не бежал? Один бежал, его поймали и повесили. Я струсил. Одел черную форму, прошел курс обучения; как и другим курсантам, мне присвоили звание вахмана охранных войск СС. Для вахманской службы направили в Яновский лагерь. Мы несли охрану на вышках, а немцы-эсэсовцы ежедневно занимались убийствами узников. О их преступлениях я дам следствию подробные и правдивые показания. Ужасы, которые видел, невозможно забыть, они снятся ночами. Уничтожение мирных советских граждан было зверской программой фашизма. Немецкие офицеры ежедневно ради развлечения убивали ни в чем не повинных узников. Я лично это видел и готов дать подробные показания.

Очень сожалею, что за многие годы из-за трусости сам не явился в органы и не рассказал правдиво о пособничестве фашистским убийцам.

Прошу верить моей искренности и готовности помочь органам советского следствия. Всей своей послевоенной жизнью я искупал вину перед любимой Родиной. Понимаю, что этого недостаточно, и приму как заслуженное любое наказание, назначенное советским судом.

Прошу, чтобы из-за меня не пострадали жена и сын, ничего не знающие о моих преступлениях во время войны.

Мисюра»

2

— Гражданин начальник, получилась ошибка. Я — Георгий, Жорик! Георгий мое имя, а Сережа — мой братик, геройский матрос, погибший в войну. Мало того, что ваши фраеры запачкали дорогое имя покойника, так они еще арестовали меня и выдумывают, будто именно я — Сережа. Это же нахальство.

— А это чья фотография? — предъявляет Харитоненко анкету № 1251 на вахмана Сергея Лясгутина.

Смотрит на анкету Лясгутин, не может глаз оторвать. Не сомневался, что аккуратные немцы сожгли. Как же быть?

— Этот молодой человек, — тычет Лясгутин в фотографию на анкете, — очень похож на моего братика Сережу, но одет он неприлично.

— Лицо Сергея не похоже на ваше? — интересуется Харитоненко.

— Как две капли воды! — подтверждает Лясгутин. — Ничего удивительного: один папа, одна мама.

— Может, будем заканчивать представление? — предлагает Харитоненко. — Взгляните на фотографию Георгия Лясгутина и познакомьтесь с заключением дактилоскопической экспертизы, сравнившей отпечаток большого пальца правой руки на анкете вахмана Лясгутина с отпечатком, имеющимся в вашем архивно-следственном деле 1949 года и откатанным теперь, при аресте.

Разглядывает Лясгутин фотографию. Брат Георгий — рыжий, веснущатый, с бульдожьим носом. К тому же еще пальцевой отпечаток!

— Может, нужны еще доказательства, что вы не Георгий, а Сергей?

— Гражданин начальник! Всем известно, как работает ваша фирма. Прения заканчиваются, возвращаюсь к своему любимому имени, — соскочило с Сергея Лясгутина шутовство, продолжает совершенно серьезно. — Надоело жить под именем покойного брата и ночами ждать стука: «Откройте, милиция!»

— Почему не явились с повинной?

— Я человек не гордый, решил дождаться, пока пригласят. Повинная — это, извините, глупость, и давайте не будем о ней говорить.

— Давайте, — соглашается Харитоненко. — Слушаю вас.

— А мне не о чем говорить. Воевал в морской пехоте, фрицы называли нас черной смертью, и это была чистая правда. Сражался не хуже других, в плен попал раненный. Бросили в лагерь, там дох от голода, холода и плетей. Не сдох, и тогда сделали вахманом — лагерным сторожем. Готовились фрицы бежать — стал ненужным, воткнули меня в Бухенвальд. Как все лагерники, страдал до прихода союзников.

— Это все?

— Вам мало! — истерично кричит Лясгутин. — Вот поэтому я и скрылся под именем погибшего брата. Зйаю, как взвешиваете: раз попал в плен — виноват! И плевать вам на то, что я пролил кровь за Родину, трижды плевать на родителей, убитых фашистами, на двух братьев, геройски погибших на фронте!

Налил Харитоненко из графина воды, пододвинул стакан. Выпил Лясгутин, угрюмо глядит на стакан. Замаячила вышка. Читал в газетах, как расстреливают изменников Родины. Подполковник Харитоненко, как и раньше, говорит тихо, спокойно:

— Вот так. Истерика ни к чему. Ведите себя как мужчина. Хотите — отвечайте правдиво, не хотите — запишу ложные показания. Имеете право не отвечать на вопросы. Суд принимает решение по доказательствам, не зависящим от ваших эмоций. Советую об этом серьезно подумать, пришло время по-настоящему оценить вашу прошлую жизнь. Начнем не с того, как сражались с фашистами, а с Ленины, как убили там старика.

Сбил Лясгутина этот вопрос. Если бы следователь начал по порядку, стал выяснять, как попал в плен, как пошел на немецкую службу, он бы развернул картину нечеловеческих мук, дальше было бы видно. Дался ему этот проклятый старик! И откуда только стало известно? Подумаешь — старик! Гибли тысячи молодых, не видевших жизни. Однако со следователем не сыграешь в молчанку, но и трепаться ни к чему. Пусть он свои карты выкладывает, видно будет, чем крыть.

— Гражданин следователь! Не понимаю, о чем речь, не знаю никакого старика.

— Об убийстве этого старика дал подробные показания следственно-арестованный Николай Иванович Мисюра. Желаете — могу дать очную ставку.

Бездна разверзлась под ногами. Неужели и Кольку взяли? Этот, если выгодно, продаст кого угодно, на любого даст показания. Но ведь Мисюре на него, Лясгутина, клепать не выгодно: сам во всех их делах был начальником, такого свидетеля утопить ничего не стоит. Не поэтому ли Мисюра топит его?.. А может, заливает следователь, хочет получить показания, чтобы потом стравить как паршивых собак?

— Не мог Мисюра сказать такую неправду. Прошу очную ставку.

Харитоненко взял телефонную трубку:

— Арестованного Мисюру ко мне на допрос.

Завели Мисюру. Сел, взглянул на Лясгутина — и ни слова. И Лясгутин молчит. На вопрос Харитоненко о том, знают ли друг друга, Мисюра ответил:

— Это Сергей Лясгутин, вместе со мной был завербован в Хелмском лагере военнопленных сначала в лагерную полицию, затем в школу вахманов. Вместе несли службу в Ленине, Дрогобыче и в. Яновском лагере, пока сами не стали узниками Бухенвальдского лагеря.

Узники Бухенвальдского лагеря. Это хорошо, умно предупреждает Колька. Неужто во всем остальном раскололся! В чем именно? Ша, без паники! Надо сделать сукиному сыну намек.

— Следственно-арестованный Мисюра все показал правильно. Прошу, чтобы рассказал о наших страданиях в Хелмском лагере военнопленных, как фашисты принудили стать вахманами.

— Просьбу сможете заявить после того, как выясним интересующие меня вопросы. Итак, признаете, что вместе с Мисюрой вступили в лагерную полицию и находились па вахманской службе?

— Конечно! Это же он меня завербовал в полицию Хелмского лагеря, — зло усмехнулся Лясгутин: «Пусть знает, собака: на мне не поедет в рай, с собой утащу в ад».

Вот и началось. Он, Мисюра, предвидел такой вариант. Ничего, с этим весельчаком разделается запросто. А Лясгутин будет молчать? Будет, не захочет лезть в петлю.

— Был шпана и остался шпаной! — окинул Лясгутина презрительным взглядом. — Ну, зачем было его вербовать? За бутылку и закусь продаст брата, жену.

— Продаст брата! — обиженно повторяет Лясгутин. — В бою был ранен, в плен попал без сознания. А этот добровольно примчался к немцам. Он же кулак, за землю и деньги убьет отца и не чихнет!

— В общем, старые знакомые! — не удивляется Харитоненко. Чтобы хоть как-то облегчить свою участь, утопят друг друга в ложке воды. Что у них общего? Мечта Мисюры, смысл жизни — своя частная собственность. Ради этой мечты готов служить хоть черту, приспосабливал к ней любую работу — вахмана, завмага, заведующего райторготделом. Смысл жизни другого — чужая собственность, хоть государственная, хоть личная, лишь бы можно было ее прикарманить, беззаботно прожить. Фашистам подошел и Мисюра, и Лясгутин, это их и объединило. А пришло время отчитываться за свои преступления — стремятся валить друг на друга.

Задает Харитоненко вопросы о вахманской школе. В ответах вначале нет расхождений. Расхождения начинаются со старика, убитого в Ленчне.

— Для чего, Мисюра, вы пошли с Лясгутиным в гетто Ленчны? — спрашивает Харитоненко.

Для чего пошли в гетто? Осторожно! Надо подставить Лясгутина: с этого начинается кровь. Свидетелей нет. А для Лясгутина это дельце самое подходящее.

— Встречался Лясгутин с нашей уборщицей Стефой, ублажал ее песнями, а она ублажала его. Пришел как-то от нее, сообщил, что в гетто у одного старика имеется золото. Позвал меня, я сдуру пошел.

Надо же так брехать, так наговаривать! Лясгутин не может сдержаться, пулями вылетают слова:

— Мисюра врет как по писаному, все перевернул наизнанку. Не я, а он подкатился к Стефе, не мне, а ему наплела она про старика и золото. Мисюра мне свистнул, а я со скуки составил компанию.

— Разрешите вопрос к Лясгутину, — просит Мисюра.

— Разрешаю, — прочищает мундштук Харитоненко.

— Откуда он знает, что уборщица Стефа рассказала мне о старике?

— Тогда Мисюра скрыл от меня. Теперь, когда наклепал, будто я гулял со Стефой, стало ясно. Сам с ней гулял. Значит, правду говорит, что она навела. Пусть не валит с больной головы на здоровую.

— Раз я изобличаю Лясгутина, значит, валю с больной головы на здоровую, — невозмутимо замечает Мисюра. — Вот и судите, гражданин следователь, кто врет и кто дает правдивые показания.

— Стерва! — задохнулся от возмущения Лясгутин.

— Гражданин следователь, прошу оградить меня от оскорблений! — с достоинством заявляет Мисюра.

— Скажите, Мисюра, кто все же убил старика? — не реагирует Харитоненко на его заявление.

— Расскажу! Стал Лясгутин требовать золото — старик ни в какую. Тогда Лясгутин начал его тормошить, не удержался старик на ногах и упал. Может, сам ударился головой о пол, может, Лясгутин ударил ногой, не заметил, врать не буду, но старик после этого не шелохнулся. Мы сразу же ушли из этого дома.

— Опять же брешет! — вскакивает Лясгутин. — Не я, Мисюра требовал у старика золото, бессердечно его избивал. Когда старик упал, Мисюра озверел еще больше. Размахнулся и пнул сапогом, тому много не надо. А Мисюра продолжал искать золото. Перерыл всю квартиру, порубил мебель и пол.

— Все я, а Лясгутин стоял тихо-смирно в сторонке, — иронично замечает Мисюра.

— Почему в сторонке! — огрызнулся Лясгутин. — Ия требовал золото, но вынул душу у старика ты. Почему я не задушил тебя в лагере!

Сомнения нет, оба совершали убийство, ведут спор только о последнем ударе. Харитоненко переходит к другому эпизоду:

— Участвовали ли в расстреле узников гетто Ленины?

— Расстреливали немцы, — отвечает Мисюра. — Мы не имели никакого отношения к гетто, оно охранялось полицией из поляков.

— Мисюра правильно объяснил, — подтверждает Лясгутин.

— Видели, как расстреливали? — уточняет Харитоненко.

— Видели, — признает Лясгутин. — Когда евреев согнали на площадь, пришли посмотреть.

— И что было дальше?

— Стали немцы убивать всех подряд — женщин, стариков, даже маленьких детей. Невозможно было смотреть на то, что творили фашистские гады.

Безмозглый идиот! Безмозглый идиот! Куда лезет, зачем дает такие зацепки? Мисюра исподлобья зло смотрит на Лясгутина.

— Невозможно было смотреть, а смотрели! — констатирует Харитоненко.

— Ошибаетесь, гражданин следователь! — возражает Лясгутин. — Мы с Мисюрой ушли с этого проклятого места.

— Куда?

— В гетто!

— Зачем?

— Надеялись подобрать кое-какие вещички.

— С расстрела пошли за вещами евреев! — подытоживает Харитоненко.

— Там не было ничего путного, всякая дрянь, — объясняет Лясгутин.

Слава богу! Хоть догадался уйти с места расстрела и меня увести. Мисюра облегченно вздыхает.

Закончена очная ставка. Перерыв на обед. Принесли в камеру суп и кашу, ест Лясгутин и не чувствует вкуса. Влип по самые уши. Кто еще арестован?.. Может, не станут топить, не все же такие подонки, как Мисюра.

После обеда Лясгутина снова привели на допрос.

— Вернемся к расстрелу узников гетто Ленчны, — сообщил Харитоненко. — Следствие располагает данными, что вахманы, и вы в том числе, принимали участие в расстреле. Советую рассказать правду.

— Гражданин следователь, не надо травить. Уже был под следствием, судили по второй части первой статьи Указа от 4 июня 1947 года, отсидел три года. Есть карты — выкладывайте, иначе какой разговор!

— Значит, выкладывать карты, — усмехнулся Харитоненко. — Хорошо, — и нажимает кнопку.

Раздался стук в дверь. Заходит невысокий, щуплый мужчина.

— Дзень добрый.

Явный еврей, костюмчик импортный, говорок польский. Разыгрывают: в Ленчне не осталось евреев! Встревоженный Лясгутин успокаивает себя, но еще больше волнуется.

— На очную ставку приглашен гражданин Польской Народной Республики, бывший житель местечка Ленчны Симон Бердичевский, — объясняет Харитоненко.

Листает следователь лежащую на столе папку, Лясгутин не может оторвать взгляд от сидящего напротив него человека. На лице два шрама: один под глазом, другой искривил рот. Пулевые раны. Неужели выжил?! Так ведь всех закопали в могиле, сам же закапывал.

Не торопится Харитоненко, дал время Лясгутину вновь пережить события в Ленчне. Достал, наконец, протокол, предъявляет.

— Познакомьтесь, после этого начнем очную ставку.

На протокол наклеены три фотографии в вахманской форме: он, Мисюра и Дриночкин. В протоколе записано:

«Я, капитан Калачик Феликс из Министерства внутренних дел в Варшаве, действуя на основании ст. 245 8, с применением правил ст. 233 УПК, вызвал нижеуказанного в качестве свидетеля:

Бердичевский Симон, родился 26 марта 1922 года, уроженец Ленчны Люблинского воеводства, родители Исаак и Берта, гражданство польское, национальность еврейская, место жительства Вроцлав, пл. Костюшко, 3, кв. 5.

В присутствии понятых Сташевского Леопольда и Томачека Станислава предъявил гражданину Бердичевскому для опознания фотографии лиц в форме охранных войск СС.

Осмотрев фотографии, гражданин Бердичевский заявил:

— Я убежден, что на снимках № 1 и 3 запечатлены личности, которых видел неоднократно летом 1942 года в гетто Ленчны. Эти люди запомнились, ибо из окна соседнего дома я наблюдал, как они зашли в дом моего отца Бердичевского Исаака, слышал его крик, но не посмел зайти. Видел, как эти немецкие служащие вышли из дома. Зашел после них — отец был уже мертвый, в крови…»

Не дочитав, положил протокол, прижал руку к колену, чтобы подполковник не заметил дрожи. Молчит, не может смотреть в глаза Бердичевскому.

— Свидетель, расскажите о расстреле в Ленчне, — обращается Харитоненко к Бердичевскому.

— В тот день было расстреляно все наше местечко. Я оказался одним из последних. Десять немцев-эсэсовцев убили около полторы тысячи узников гетто, этим, — кивнул Бердичевский в сторону пожелтевшего Лясгутина, — приказали расстрелять остальных. Оставалось человек пятьдесят. Двадцать расстреляла одна их группа, потом погнали последних. Там был и я. Они набросились на нас, избивали, заставляли снять одежду. Голый пошел к яме, думал лишь о том, чтоб без мук умереть. Поставили нас спиной к яме, напротив стояли эти с ружьями, кто-то скомандовал: «Фойер». Очнулся в темноте, задыхаясь; почувствовал боль и тяжесть на себе. Сначала не понял, потом догадался, что ранен и вместе со всеми закопан в могиле. Как-то выкарабкался и пополз. Добрые люди спрятали, лечили, спасали.

В кабинете Харитоненко воцарилось молчание. Опротивел Сергею Лясгутину белый свет, не может смотреть на свидетеля, ставшего грозным судьей. Надеялся, что проклятое прошлое навсегда похоронено, а оно пришло из мо гилы.

— Подтверждаете показания свидетеля Бердичевского? — нарушает молчание Харитоненко.

— Подтверждаю.

3

О Молдаванке толковали по-разному: одни называли сердцем Одессы, другие — гнойником. На этой окраине до революции и в первые послеоктябрьские годы вольготно орудовали торговцы контрабандой. Славилась Молдаванка воровскими малинами. Притоны, а было их множество, манили ямайским ромом и музыкой портовых кабаков всего мира. В песнях Молдаванки стирались грани между цинизмом, преступлением и веселой забавой. Песней отзывалась Молдаванка на любую беду. Если несчастной Марусе изменял любовник, она горевала не так, как другие девчата, а вонзала в свое разбитое сердце «двенадцать кухонных ножей». На Молдаванке жил Мишка Япончик — король одесских бандитов. Тут слагались легенды об удачливости, наглости, благородстве Япончика и его веселых парней. Прежде чем ограбить буржуя, слали ему письмо с «денежной просьбой» и вежливо предупреждали: «Иначе ждут крупные семейные неприятности».

Сергей Лясгутин родился на Молдаванке. Отец Спиридон Николаевич славился портновским искусством и почитался за покладистость. Есть деньги у пижонов — платят щедро, нет денег — согласен ждать хоть до второго пришествия. Знал, что нельзя торопить, не то скажут: «Ша!»

Костюмы, пошитые Спиридоном Николаевичем, удовлетворяли самый изысканный вкус, сокрушали сердца молдаванских и приморских девчат. Молдаванские парни считали его лучшим в Одессе и во всем мире портным. Правда, дома не каждый день бывало мясо.

Сергей Лясгутин провел детство, как и многие его сверстники. Играл в казаков-разбойников, в отважных и смелых налетчиков, в веселого бандита Мишку Япончика. На чердаках молдаванских домов отыскивали кинжалы и штыки, завалявшиеся с гражданской войны. Дрались нещадно и зло с чужими мальчишками.

В школе Сергей устраивал учителям несносную жизнь. В четвертом классе прославился тем, что сумел незаметно привязать к стулу всегда сонного учителя географии Вячеслава Николаевича, именуемого Вячей-клячей. Разразился скандал, у Спиридона Николаевича переполнилась чаша терпения:

— Хватит лодырничать, будешь мне помогать.

— Учись у папы, — советует мать. — Золотая специальность!

У Сергея не лежала душа к золотой специальности. Шить и кроить — не работа для настоящего парня, однако не стал спорить с отцом: у того имелся не только мягкий метр, но и железный кулак.

Два года промучился в подмастерьях у папаши, не шла впрок учеба: кроит — портит, шьет — портит. Ругал Спиридон Николаевич, в сердцах прикладывал руку — не помогало, Сергея все время тянуло на улицу. Босяк, да и только.

В шестнадцать лет начал слесарничать в гараже «Союзтранса». Решил стать шофером, в снах видел себя в кожанке, промасленной кепочке, чуть-чуть прикрывающей чуб, с папиросой, небрежно торчащей во рту. Оказался упорным, закончил автошколу, работал механиком и таки добился своего.

В это время сердца многих парней и девчат захватила романтика пятилеток. Молдаванка потянулась к станкам, поплыла на торговых кораблях за границу, отправилась на Дальний Восток, в Комсомольске появилась Одесская улица.

Сергей Лясгутин остался в Одессе. В «Союзтрансе» открыл свой талант — лихо ездил, левачил. Грузовик — не такси, для калыма надо как следует шевелить мозгами. И он шевелил мозгами. Выезжает из гаража, едет не по путевке, а в порт, везет на Привоз корзины и ящики — мандарины, апельсины, гранаты, орехи. Доволен клиентами, из-за рубля не торгуются. А если кто начинал торговаться, с Сергеем шутки плохи.

Отвез как-то груз на квартиру, снял с кузова, помог занести. Пожилой усач дал пятерку.

— Папаша, маловато! — держит Лясгутин пятирублевку в руке.

Сверкнул тот глазами, однако протянул еще рубль.

Лясгутин рубль не взял:

— Папаша! Я не нищий, выкладывай еще пятерку — и будет расчет.

Не выдержал усач такого нахальства:

— Не хочешь рубль — ничего не получишь!

— Ша, папаша, не нервничать, можешь иметь разрыв сердца. Я же сейчас подавлю твои поганые фрукты.

Побурело лицо усача, достал из кармана пятерку, швырнул:

— Давись!

— Некультурно себя ведете! — разгладил Лясгутин пятерку, достал кошелек, сложил деньги, приподнял кепочку: — Берегите, папаша, здоровье!

Вечерами Сергей шел к Катьке Зарембе, щедро выкладывая водку и закуску. За полночь гуляет, а с утра, как ни в чем не бывало, идет на работу. Всюду поспевает, ловчит, изворачивается.

В тридцать восьмом призвали на флот. Плавать не пришлось: зачислили в береговую службу в Севастополе. И работа прежняя — шофер. Правда, нельзя левачить, а без денег нет жизни. На втором году повезло — нашел девчонку не хуже Катьки, нашлась и компания. Зажил Сергей «королем из Одессы», новым друзьям полюбились молдаванские песни и танцы.

Все шло б отлично, но на третьем году службы с Сергеем подружила «губа». Гулянки требовали денег, а на матросское жалование не разгуляешься. Как-то увел несколько простыней, как-то — шинель, как-то — пару ботинок, но в конце концов влип. Не поймали с поличным, и все же, круг сомкнулся на нем. Матросы припомнили выпивки, самоволки. Полез в драку — проучили. Хорошо хоть, что не дошло до трибунала.

Через неделю началась война. С батальоном морской пехоты Сергей Лясгутин убыл на фронт. Дрался, как все моряки. В бою под Голованевском, во вражеской траншее, ранили в грудь, очнулся в плену. На пороге смерти с особой жадностью захотелось жить.

Вспоминается Хелмский лагерь, рыжеусый кричит:

— Братцы, моряк — немецкая сука!

Очутившись в плотном кольце пленных, Лясгутин разрывает на себе тельняшку, тычет в шрам на груди:

— Вот какой я предатель! А из вас сколько раненых? Думаете, смерти боюсь? Бейте, посмотрите, как моряки умирают.

Разошлись пленные, остался один — Иван Никодимов. Подошел вплотную:

— Ты предал!

— Это почему же? — настороженно разглядывает непонятного парня. Что ему известно? Ни разу не виделись, значит, не мог слышать его разговор с рыжеусым.

— Почему? — переспрашивает Никодимов. — Кроме тебя и меня, никто не знал о подготовке побега.

— Какого побега?

Уже догадался: этот пленный собирался бежать с рыжеусым. Зачем же сейчас заговорил? Если считает предателем, почему не боится доноса? Все ясно, убьет! Верзила задушит сейчас, как цыпленка. От него не удрать: другие помогут. Единственный шанс — тянуть, пока подойдет полицейский или немецкий солдат.

— Не знаешь, какого побега? — горько усмехнулся Иван Никодимов. — Мы с Николаем договорились бежать и решили тебя звать с собой. Поверили в твою тельняшку, в то, что ты стоящий парень, раз не вешаешь нос.

Не может Никодимов поверить, что моряк, раненный в боях, в лагере проявляющий стойкость, — предатель. Вот и решил объясниться: всякое в жизни случается. Понял Лясгутин, что верзилу одолевают сомнения, возродилась надежда на жизнь, подумал: «Еще посмотрим, кто кого облапошит, кто окажется в дураках!»

— Ты начистоту — и я начистоту, — бьет себя кулаком в грудь. — Да, предложил Николай бежать, я согласился. Сегодня повстречал Николая, хотел подойти — вдруг полицейский. Сам не пойму, как получилось, только я не шкура. Может, Колька еще кому предлагал бежать или по другой причине задержан.

Если бы Лясгутин отрицал разговор о побеге, предательство выплыло бы наружу, но он говорит все как есть. Может, и вправду Николай на свой риск еще кому-то доверился?

— Смотри, моряк! Если сбрехал — замучает совесть, сдохнешь, как последняя гадина.

Отвернулся Иван Никодимов, вздохнул и побрел. Раздирают сомнения: неужели подарил жизнь предателю?

И Лясгутин идет сам не свой. Завтра могут назначить полицейским. Как тогда посмотрит в глаза Никодимову? Один выход — и его… На половинке нельзя останавливаться: и в дерьме измараешься, и не спасешься. Играть — так на всю катушку, иначе ни к чему эта музыка. С таким решением и направился к Мусфельду.

Когда о нем доложили обер-лейтенанту Мусфельду, тот допрашивал Николая Петрова. Прервал допрос, перешел в другой кабинет, вызвал:

— С чем пришел?

— Установил еще одного участника заговора, — доложил Мусфельду. — Опасный, надо брать сразу.

— Молодец, времени зря не теряешь!

Расспросил Мусфельд о том, как удалось разоблачить Никодимова, потрепал по плечу:

— Ловко! Назначаю тебя полицейским! Старайся, и все будет гут. А сейчас с полицейским Мисюрой задержи преступника.

С какой совестью идти за верзилой! А что такое совесть? Ее не мажут на хлеб, не пьют вместо водки. Час тому не знал верзилу, пройдет час — больше не встретимся. За так, кроме смерти, ничего не дают.

— Герр обер-лейтенант! Пленные чуть меня не убили. Не отдадут Ивана… — осекся, встретив насмешливый взгляд Мусфельда. — Не боюсь, неохота помирать зря.

Рассмеялся обер-лейтенант, еще раз похлопал по плечу:

— Помни: собака боится палки! Веди себя так, чтобы всегда боялись тебя. Но поскольку у тебя еще нет палки, с тобой пойдет один немецкий солдат. Один! И ты увидишь, как эта вшивая сволочь станет перед ним на задние лапки…

Хорошо в полиции: спит на мягком, жрет до отвала, одет в красивую форму. Но какой-то червяк грызет душу. Может, стыд, может, страх? В глазах пленных столько ненависти, а обер-лейтенант требует комиссаров, евреев, тех, кто намеревается бежать.

Раскрылась дверь камеры, раздается команда:

— Лясгутин, к следователю!

Снова очная ставка. Снова Лясгутин и Мисюра готовы то изобличать друг друга, то сообща отбиваться от следователя. Цель одна — поменьше взять на себя, побольше свалить на другого.

Харитоненко допрашивает об участии в ликвидации гетто Дрогобыча. Признают только сторожевую службу. Да, охраняли гетто, конвоировали евреев на кирпичный завод, ничего плохого не делали. Да, стерегли во время работы, но на заводе за евреев отвечали мастера, они же, вахманы, в это время скучали. После работы отводили евреев в гетто. Мисюра так и сказал: отводили. Ухмыльнулся Лясгутин: ловко рассказывает — не гетто, а детский садик. Посмотрел бы гражданин следователь, как тогда Колька воспитывал этих деток. На улицах гетто лютовала зима, и Мисюра не мог без смеха смотреть на дрожащих от холода евреев. Для пущего веселья придумал зарядку, заставлял прыгать и бегать. Он, Лясгутин, усовершенствовал эту игру — пел под зарядку одесские песни. Не все евреи прыгали как следует, Мисюра подгонял лентяев кнутом. Правда, несколько симулянтов сдохло. Понравилась немцам-эсэсовцам эта забава, для них Колька устраивал специальные представления.

Поглядывает Мисюра, как Харитоненко записывает его показания, и тоже вспоминает зарядку в дрогобычском гетто. Сам комендант гетто шарфюрер Рингмап похвалил за выдумку:

— Молодец! Правильно работает твоя голова.

— Спасибо, герр шарфюрер, стараюсь! — ответил Рингману, а про себя подумал: «А у вас, герр шарфюрер, голова неправильно варит!»

Почему так подумал? Потому что сам Рингман поступал не так, как требовал от других. Запомнился тот случай: раньше никогда не слышал в гетто игры на скрипке. Зашел в один дом и не поверил глазам: немец играет на скрипке, еврейка сидит за столом и улыбается ему. Он, Мисюра, растерялся, не знает, как быть: вспомнилась наука щуцполицейского Эбертеля. С другой стороны, как понять, что немец для еврейки играет? Может, не немец, а еврей?

Закончил скрипач играть, обратился к Мисюре:

— Герру вахману что-нибудь надо?

Не стал задираться, сказал:

— Услышал музыку, захотелось послушать.

Правильно сделал, что не стал задираться: в то время зашел шарфюрер Рингман. Приказал выйти, сам сел за стол. Он, Мисюра, глазам своим не поверил: комендант сел за один стол со скрипачом и еврейкой. Взяло любопытство, притаился в коридоре. К этому времени уже изучил много немецких слов, необходимых для службы. Не все понял, однако Рингман уговаривал музыканта уйти из гетто, назвал герром Розеном. А тот ни в какую. У него, мол, с женой одна доля, только смерть их разлучит.

— Герр Розен! — сказал комендант. — В ближайшие дни все евреи будут вывезены из Дрогобыча в лагерь, вы — ариец, вам туда ехать нельзя.

— Герр комендант! — ответил скрипач. — По приказу генерал-губернатора Франка состоящий в браке с еврейкой тоже признается евреем.

— Франц! — рыдает еврейка. — Уйди, дай без мук умереть.

— Извините, герр комендант! — сказал скрипач. — Это истерика.

Ничего не ответил Рингман. Мисюра осторожно вышел на улицу.

На следующий день приехала команда эсэсовцев с незнакомым унтерштурмфюрером. Объявлено построение гетто. В строю двести пятьдесят шесть евреев и один немец — Розен. Подошел к нему унтерштурмфюрер, вежливо объясняет:

— Герр Розен! Вы имеете право выйти из строя и поселиться в прежней квартире.

— Герр унтерштурмфюрер, очень признателен за предоставленный выбор. Я предпочитаю остаться с женой и разделить ее участь.

— Ваше право, герр Розен, — едва заметно поклонился унтерштурмфюрер и отошел от него.

Колонна еврейского гетто Дрогобыча двинулась в последний путь, конвоируют солдаты-эсэсовцы с собаками и они, вахманы. Прошли около десяти километров по дороге на Трускавец; в лесу, у большой ямы, унтерштурмфюрер скомандовал:

— Всем сесть на землю! Шнель, шнель!

Сели узники. Сразу же раздалась очередная команда. Подогнали десять евреев к яме, приказали снять одежду. Загремели выстрелы. Уже привык к расстрелам, думал о том, в чем сила немцев. Увидел эту силу в железном порядке: все идет у них заведенным ходом, как в исправном механизме. Ну, кто мог подумать, что такая нация так закончит войну!.. Тогда думал только о службе, стоял в оцеплении и разглядывал сидящих евреев. Заприметил Розена и его жену — сидят вместе со всеми. Даже любопытство взяло. Как их поведут на расстрел? Неужели как остальных? Не верилось: унтерштурмфюрер больно вежливо разговаривал со скрипачом. Не ошибся. Когда их погнали к могиле, унтерштурмфюрер остановил десятку и приказал вахманам: «Герра Розена и его жену не раздевать. Разрешаю принять смерть в одежде». Еще раз убедился, что к немцам особое отношение и об этом нельзя забывать. И еще запомнил, что расстрел происходил не так гладко, как в Ленчне. Какая-то женщина протянула Прикидько младенца, попросила спасти. Кинул Прикидько сосунка прямо в яму, еврейку пнул ногой под зад — летела до самой могилы. Два старика, тряся кулачонками, наскакивали на Лясгутина, тот с прибаутками дал одному в морду, потом другому. Так же, как в Ленчне, унтерштурмфюрер приказал вахманам расстрелять последнюю группу евреев.

Закапывали яму быстро: боялись опоздать на футбол. Еще недавно он, Мпсюра, понятия не имел о футболе, приучил к этой забаве Лясгутин. Утром попросили цугвахмана Кирпуса отпустить на футбол — отнесся с сочувствием, тоже любитель: «Справитесь пораньше с евреями — ваше счастье, смотрите футбол».

На грузовике со стрелками-молниями возвращались в Дрогобыч, удобно рассевшись на одежде евреев. Взглянул на добытые в гетто часы и обрадовался: еще можно поспеть…

Харитоненко переходит к очередному вопросу.

— Участвовали ли в расстреле узников гетто Дрогобыча?

— Расстрел производили немцы-эсэсовцы, — отвечает Мисюра. — Мы стояли в оцеплении. Считайте, что ничего не делали: никто из евреев не пытался бежать. Не было у них выхода, покорно шли к яме.

— Верно. Это было ужасное зрелище, — добавляет Лясгутин.

— Что делали, когда вернулись после расстрела в Дрогобыч?

— Пошли на футбол, — вспоминает Лясгутин.

Идиот, на кой черт вспомнил футбол! Мисюра отстраняется от любителя неуместной забавы:

— Не помню такого, не писал дневников.

Отмахнулся от футбола, — отмечает про себя Харитоненко. Признал более существенное, расстрел уже стал обыденной работой. Выясняет:

— Кто был старшим команды в Наварии?

— Мисюра! — уверенно отвечает Лясгутин.

— Не был я старшим! Кто бы меня назначил? Не годился по своей малограмотности, — возражает Мисюра и хватается за счастливую мысль: «Самое время свести счеты с Коршуновым». — Старшим был Коршунов. Он умел говорить по-немецки, еще до войны вышел в начальники, работал бухгалтером.

— Кто же был старшим? — переспрашивает Лясгутина Харитоненко.

— Может, и Коршунов, — отвечает Лясгутин. — Разве вспомнишь? Прошло столько лет.

— Кто менял вещи убитых евреев на самогон? — подполковник Харитоненко подходит с другой стороны к Наварии.

Мисюра вспоминает очную ставку с Коршуновым. От еврейских вещей не отвертеться, надо хоть отодвинуться от них.

— Еврейские вещи? — переспрашивает Мисюра. — Был такой случай. Лясгутин залез в склад вещей убитых евреев и затем выменял в Наварии какие-то тряпки на самогон. Все тогда пили.

Скотина бессовестная! Лясгутин разозлился. Не хочет быть начальником, а валит на меня, как на мертвого. Я тебе устрою!

— Точно не помню, был ли Мисюра начальником, а склад с еврейскими вещами он принимал. С этими вещами получилась такая история. Закрыл унтерштурмфюрер склад на замок и увез ключ. Мисюра посмеялся над унтерштурмфюрером и открыл окошко, в котором заранее поднял шпингалет. Предложил мне залезть, взять что-нибудь на обмен: все мечтали о выпивке. А мне что! Не я же отвечал за еврейские вещи. Залез в склад — на вещах полно вшей. Затошнило, так ни с чем и вылез. Тогда полез Мисюра и вынес вещички. Не отказываюсь, относил в село, принес самогон, помянули евреев.

— Железная логика! — констатирует без злости Мисюра. — Не смог взять вшивые вещи, его, видите ли, затошнило. А тащить в село для обмена — пожалуйста! Тут его не тошнило. Не мог вспомнить, кто был начальником нашей команды; но стоило мне показать, как он воровал вещи расстрелянных, сразу «вспомнил», что я всем командовал. Будет выгодно — сделает меня помощником Гитлера. Некрасиво получается, концы с концами не сходятся.

— Мораль читаешь! — покачал головой Лясгутин. — Подумать только: Мисюра решил учить меня правильной жизни.

— Так был Мисюра начальником команды в Наварии? — снова спрашивает Харитоненко. — У вас, Лясгутин, ведь и вправду концы с концами не сходятся.

— Не сходятся! — подтверждает Лясгутин. — Не хотел топить Мисюру, это не в моих правилах. Но если так нахально брешет и еще меня совестит, то скажу правду: он был начальником. Других вахманов допросите — то же скажут. И хочу, гражданин следователь, обратить ваше внимание еще на один момент: в Яновском лагере не я стал обервахманом. а Колька Мисюра.

Глава шестая

1

Не спится Мисюре, вспоминается Навария — поселок под Львовом. В двух промерзших сараях разместилась сотня евреев, пригнанных для работы на кирпичном и двух известковых заводах. Он, украинец, — начальник команды и комендант концлагеря. Небольшая команда, из пяти вахманов, да и концлагерь малюсенький, однако и в таких раньше только немцы командовали. Оправдал доверие, установил образцовый порядок в концлагере и жил, как у бога за пазухой. Лютует февральский мороз, а в вахманском доме тепло: в каждой комнате топятся печи. Не отказывал себе и другим вахманам в удовольствиях, евреи ходили по струнке. Подъем — в четыре, отбой — после выполнения нормы. Одни сдыхали, другие обеспечивали всем, чего он пожелает. А как же! От него зависела их жизнь. Тех, кто выменивал для него последние вещи на водку, не лупил, приказывал вахманам: «Моих жидов не трогать!» Зато остальным доставалось. Возвратятся евреи с работы — заставляет маршировать, бегать, шапки снимать, ложиться в снег, вскакивать и снова ложиться, прыгать, танцевать. Лясгутин тоже занимательно проводил зарядку, всегда выдумывал что-нибудь интересное. Но забава забавой, а дело — делом. Лично проверял, как евреи работают. Хочешь жить — вкалывай, не хочешь — марш на свое жидовское кладбище. И никто не пытался дурить, от этого он быстро отучивал. Как-то узнал, что еврей Марек до немцев работал в Дрогобыче доктором и сейчас своих лечит. А однажды даже дошел до такого нахальства, что попросил освободить какого-то доходягу на несколько дней от работы. Тогда он доктору пообещал набить морду, если еще раз такое учудит, а доходяге сказал: «Не можешь работать, занимай могилу на кладбище». Подействовало. Жена доктора тоже; раныпе притворялась больной, после этого случая стала исправно работать.

Словом, евреи быстро поняли: хочешь дольше просуществовать на этом свете — надо ублажать герра коменданта. Когда у него выскочил на шее здоровенный фурункул, пришлось вызвать Марека. Освободил доктора от работы на кирпичном заводе, тот за несколько дней вылечил. За это дал Мареку льготу — назначил старостой еврейской команды. В гетто Ленчны и Дрогобыча были старосты, у него должно быть не хуже.

Через месяц приехал тот самый унтерштурмфюрер, который в Дрогобыче прикончил евреев, с той же командой. Доложил унтерштурмфюреру, как идет работа, какой у него в команде порядок и что есть даже староста — доктор Марек. Похвалил унтерштурмфюрер, приказал:

— Всех евреев снять с работы, вернуть в сараи.

Быстро согнали евреев в сараи. По команде унтерштурмфюрера вывели десять мужчин, дали лопаты и ломы. Как когда-то в Ленчне, унтерштурмфюрер отмерил длину, ширину, показал, на какую глубину копать.

В мерзлой земле углубляется яма медленно. Скучно унтерштурмфюреру, придумал для себя развлечение, приказывает ему, Мисюре:

— Приведи своего доктора.

Вывел из сарая доктора Марека. Глянул тот, как роют яму, — потемнело в глазах, тисками сдавило горло.

— Здравствуйте, доктор! — унтерштурмфюрер делает вид, что не замечает его состояния. — Приехал к вам на прием, хочу посоветоваться. Много лет страдаю гастритом, никак не избавлюсь.

Задает Марек обычные в таких случаях вопросы, не слышит ответов: взор прикован к яме, к вылетающим комьям земли.

— Вы очень невнимательны! — строго выговаривает унтерштурмфюрер. — Наверное, не желаете давать бесплатных советов? Не беспокойтесь, я заплачу.

— Простите! — не выдержал доктор Марек. — Для чего копают эту яму?

— Доктор, вы опять не о том, — укоряет унтерштурмфюрер. — Нехорошо, я могу рассердиться.

Наконец выкопана яма, эсэсовцы приступают к расстрелу. Выводят вахманы из сарая десять узников, приказывают раздеться у выхода, гонят голых, заставляют спускаться по доске с поперечными рейками в яму и ложиться лицом вниз. Прострочит эсэсовский автомат — гонят из сарая новых узников, укладывают в могилу. Спорится работа у вахманов и эсэсовцев, растут кучки одежды, яма заполняется, трупами.

Под аккомпанемент автоматных очередей унтерштурмфюрер продолжает расспрашивать доктора Марека о лечении болезни, которой никогда не страдал, потешается. У доктора Марека лицо покрылось бурыми пятнами, он умолкает.

— Доктор, почему вы молчите? Это просто невежливо.

— У меня там жена, — тихо говорит доктор Марек и неожиданно переходит на крик: — Мерзавец!

— Ты умрешь не так, как другие! — не повысил голоса унтерштурмфюрер.

Доктор Марек не слышит, не понимает, о чем тот говорит. Из могилы раздается женский крик, наполненный страданием и болью:

— Марек! Марек!..

Хохочет унтерштурмфюрер, хохочут эсэсовцы и вахманы. Доктор Марек никого не видит, слУшит только жену. Бросился к яме и прыгнул. Повезло доктору: эсэсовец-автоматчик не обратил внимания на то, что еврей в одежде, и выстрелил.

Досадно унтерштурмфюреру: не проучил доктора. Все же не стал злиться, чтобы не ронять свой авторитет перед эсэсовцами и вахманами. Как начал с шутки, так решил и закончить. Усмехнувшись, обратился к нему, Мисюре:

— Доктор тебя вылечил, теперь сделай ему одолжение. Пойди, проверь у него пульс, посмотри, как дышит.

Не знал, как поступить, все же нашел выход. Подошел к яме, посмотрел на покойников, снял карабин и дважды выстрелил в голову доктора. Вернулся, доложил:

— Пульс в норме, герр унтерштурмфюрер!

Отгремели автоматные очереди. Яма закидана землей. Приказал унтерштурмфюрер сложить одежду расстрелянных в пустующий домик: отдельно пальто, пиджаки к пиджакам, брюки к брюкам, белье отдельными стопками, обувь попарно связать шнурками.

Укладывая дырявые брюки, Лясгутин не выдержал:

— Ну и жмоты! На таком рванье строят гешефты. Да у нас бы в Одессе…

Хоть и не было поблизости немцев, решил все же прикрикнуть на него:

— Заткнись! Забудь про одесский бардак. У немцев во всем порядок!

В душе согласился с Лясгутиным: «Несправедливо! Столько возились с евреями, а немцы позарились на их паршивые тряпки».

Сложили еврейскую одежду в домик, унтерштурмфюрер запер дверь своим замком, ключ положил в карман, приказал:

— Охраняйте имущество, за вами и грузом приедут.

Уехали эсэсовцы, а они остались скучать в Наварии. Нечем заняться, не на что выпить, сами зарыли в землю тех, кого грабили. Раньше, до войны, пошли бы в клуб на танцы, куда-то на вечерницы. Теперь в Наварии нет клуба; если молодежь и собирается на вечерницы, там нечего делать. Отвыкли от таких развлечений, да и их чураются как зачумленных.

Тут-то Лясгутин показал свою предусмотрительность и находчивость. Подозвал его, Мисюру, к домику с барахлом:

— Есть предложение!

— Какое?

— Унтерштурмфюрер повесил на дверь хороший замок, он спокойно висит. Но когда складывали в домике германскую собственность, я позаботился о доступе свежего воздуха, на этом окошке поднял защелку, — хохочет Лясгутин. — Теперь остается нажать пальчиком, и окно распахнется. Конечно, там в основном рвань, но за отдельные вещи сеньоры из Наварии дадут самогон.

— Ну и стерва! — не так обрадовался рванью, как возможности отомстить жадным немцам. — Значит, как приняли замок под охрану, так и сдадим.

— Так точно! — по-швейковски козырнул Лясгутин.

— Тогда нажимай одним пальцем!

Распахнул Лясгутин окно, Прикидько, Коршунов и Панкратов с интересом заглядывают в барак.

— Будет беда, могли описать еврейские вещи! — как всегда, испугался Д риночкин.

— Не суй нос, если не имеешь понятия, — одернул Дриночкина. — Все время ходил с унтерштурмфюрером, он ничего не записывал.

— И не наша вина, если какой-то еврейчик не берег свое ценное здоровье и приехал на работу, не имея пальто, — вздохнул Лясгутин. — А другой мог с горя пропить пальтишко, третий — оставить сыну в наследство.

Два дня шла торговля, Сережа Лясгутин перепел все одесские песни. На третий день приехал грузовик со стрелками-молниями. С германским имуществом укатили в Дрогобыч. Встретил штурмфюрер Кунд, построил:

— Стажировка закончена, для дальнейшего несения службы направляетесь в Яновский лагерь. Вам повезло, будете жить в большом немецком городе Лемберге. Особо отмечаю успехи вахмана Мисюры, он зачислен кандидатом на должность обер-вахмана…

— Мисюра, на выход!

Идя по коридору, подумал, что вызывает начальник КГБ по его заявлению, но завели в кабинет Харитоненко. Следователь встретил как обычно, пригласил сесть, угостил сигаретой.

— Начальник областного управления КГБ рассмотрел ваше заявление и просил передать, что примет в ближайшее время. Мне приказал допросить по существу заявления.

— Как надо понимать ближайшее время? — невесело улыбнулся Мисюра.

— Хоть и не положено обсуждать характер начальника, могу сообщить, что наш генерал не верит на слово, ему нужны доказательства. Говорю по своему опыту. Поняли, Николай Иванович?

— Ясно. Значит, товар на бочку. Однако товар есть, нет бочки, — многозначительно замечает Мисюра.

— При вашем уме, думаю, не надо втолковывать, что генерал примет решение, когда будет знать, для чего добиваетесь приема, — пожурил Харитоненко.

— Не положено задавать вопросы следователю, но этот не относится к делу. Как думаете, зачем Крылов написал басню о лисице и вороне?

— Наверное, чтобы показать, как вредно поддаваться лести.

— Думаю, главная мораль — в другом: лисице не надо говорить, что она умна: сама знает. А дуру ворону стоит похвалить за ум, и в результате — сыр! Я к тому, что Мисюра хочет, несмотря на вашу высокую оценку его ума, подороже продать свой сыр — самому генералу. И вам не на что обижаться: речь идет о моей жизни.

Зачем Мисюра добивается встречи з генералом? Вряд ли затем, чтобы выложить свой товар. А для чего? Видимо, хочет выяснить ситуацию, предел обвинения. Привык иметь дело с начальниками, знает: они не размениваются на мелочи, берут быка за рога, мыслят и говорят масштабно.

— Понимаю, вполне вас понимаю, — после небольшой паузы продолжает Харитоненко, — но и вам надо понять нашего генерала. У него масса забот, среди них дело Мисюры — не самое важное. Привыкли, Николай Иванович, запросто заходить к районному начальству, эта привычка может подвести: вряд Ли генерал сможет второй раз принять, подумайте как следует о единственной встрече. Поверьте, мне обманывать нечего, не будет купли-продажи товара. Генерал сразу поймет, что из себя представляет ваш товар: раскаяние или очередной хитрый ход в борьбе со следствием. Поэтому советую выложить начистоту свой товар прямо на следствии. Доложу генералу ваши показания, и только тогда наступит ближайшее время. Договорились?

— А что мне остается делать? — пожимает плечами Мисюра. — Сами сказали: запросто не зайдешь к вашему генералу.

На рожон не лезет, мыслит динамично, принимает как должное не только победы, но и поражения, — констатирует Харитоненко. Переходит на официальный тон:

— Обсудили ситуацию, а теперь к делу. Так были вы начальником вахманской команды в Наварии?

— Гражданин следователь, разве можно ориентироваться на показания Лясгутина? На одном допросе дважды производил меня в начальники и дважды признавал рядовым.

— Хотите очную ставку с Коршуновым?

— Зачем! У Коршунова не велик выбор: признать, что был начальником вахманской команды или обвинить в этом меня.

— Как относитесь к Сулиме и Недобе?

— Не знаю таких! — насторожился Мисюра.

Точно помнит: не было таких вахманов, а евреев таких быть не могло. Кто они? Харитоненко зря не спросит.

— Знаете, Николай Иванович. Может, забыли фамилии. Сулима и Недоба тогда работали и теперь работают мастерами кирпичного завода в Наварии. Прекрасно вас помнят. Вы ежедневно с ними общались, когда были начальником команды.

Да, были такие мастера. Черт их не взял, не сдохли! Докопались и до них. Снова приходится гореть со своим товаром. Нажимает Харитоненко, трудно от него отбиваться. Надо не мелочиться, чтобы не просчитаться в главном! Мисюра извинительно улыбнулся, потер лоб.

— Фамилий не помню, а были мастера на кирпичном заводе, имел с ними дело. Однако не кажется ли вам, гражданин следователь, что мы ломимся в открытую дверь? Шесть вахманов-курсантов живут на отшибе, вместе жрут, выпивают. Рады, что впервые нет над ними немецких начальников, предоставлены сами себе. А евреи стараются, их не надо подгонять, и так понимают: работа — единственный шанс на жизнь.

— Так были вы начальником команды или не были?

— Формально был, но по существу — жили на равных.

— Почему сразу не признали, что были начальником? — Харитоненко будто не слышит оговорок Мисюры.

— Надо было признать, — соглашается со вздохом Мисюра. — Ведь кроме звания начальника я ничем не отличался от других вахманов. Ну, какой я был начальник? Как и все, охранял евреев, как и все, водил на работу. На заводах командовали мастера. Расстреливали эсэсовцы. Что остается так называемому начальнику? Фактически пустой звук, а формально для следствия — вроде аргумент: был не рядовым предателем, командовал другими предателями. Трудно было такое признавать. Да и справедливо ли такое признание?

— С таким товаром хотите идти к генералу! — констатирует Харитоненко. — Неужели думаете, что свидетели Сулима и Недоба не показали, как вы командовали, как издевались над узниками?

— Откуда им знать? Как помнится, они не состояли в вахманской командё.

— Так ведь совершали свои преступления не в вахманском доме, а на местах работ, в пути, около сараев и в сараях, где жили узники. Свидетелям ничто не мешало видеть, как вы свою власть проявляли, и они видели.

Прав следователь: мастера немало видели и могли показать. А что видели? Что показали? Наверняка тоже не очень любили евреев. Не будем спешить, гражданин следователь, сначала выложите свой товар.

— Не знаю, что показали свидетели, знаю, как было на самом деле. В Наварии было полно бандеровцев, они так же любили евреев, как и немцы. Может, ваши свидетели меня по себе меряют?

— Все на вас ополчились. Лясгутин сводит с вами личные счеты, отбывший наказание Коршунов свою вину перекладывает на вас, Недоба и Сулима, по-вашему, могли быть бандеровцами. А если установлено, что они помогали узникам, если допрошены другие свидетели? На заводах были и вольнонаемные рабочие, — напоминает Харитоненко.

— Я показываю правдиво!

— Желаете рассмотреть и пощупать мой товар, — подытоживает подполковник Харитоненко. — Что ж, вам будут даны очные ставки, тогда продолжим эту тему.

Закончен допрос, увели Мисюру. Харитоненко просматривает план следствия, перечитывает протоколы допросов о Яновском лагере. Не все преступления доказаны, да и вряд ли будут доказаны. Что можно признать доказанным? Расстрелы узников Яновского лагеря в мае сорок третьего года. Отбывшие наказание вахманы Приступа, Гарифулин и Циплаков показали, как работал Мисюра с Панкратовым и Прикидько. Перед глазами снова оживают кошмарные сцены.

…По вязкой дороге под холодным дождем плетутся пятерками узники. Конвоируют сытые вахманы, словно разжиревшие вороны: черные шинели, черные ремни, карабины. Поодаль вышагивает обер-вахман Мисюра. Важничает, еще не привык к новому званию, наслаждается своим всемогуществом. А как же, понимают, куда их ведут.

Понимают! Плетутся узники по страшным Пескам, откуда никто не вернулся, приближаются к своей последней секунде. Колонна остановлена в овальной долине, окруженной холмами.

— Вам выпало великое счастье — работать в команде могильщиков, — ораторствует Мисюра перед дрожащими от страха и холода узниками. — Могилы завсегда требуются. Старайтесь — будете жить долго.

Отмерил обер-вахман сто метров в длину и четыре метра в ширину, приказал Прикидько обозначить лопатой края. Еще четыре раза отмерил, снова Прикидько обозначил границы.

— За три дня должны выкопать эти траншеи. Справитесь — считайте, что наняты на работу, не справитесь — тут и закончится служба, — тычет пальцем Мисюра в место, где будет траншея. — Наймем работничков получше.

Пять групп, в каждой по десять узников, роют траншеи-могилы. Нет среди них землекопов, никто не знает, сколько потребуется времени, стараются изо всех сил. К концу дня траншеи наполовину отрыты. Похвалил Мисюра оборвышей, приказал построиться в одной из траншей. Пересчитал, разрешил присесть отдохнуть. Дождь не унимается, одежда давно промокла, хочется узникам поскорее идти в лагерь. Но ничего не поделаешь, надо сидеть и дожидаться команды.

Построил Мисюра свою шестерку вахманов, ставит задачу:

— Сейчас прикончим. Прикидько — справа, Панкратов — слева, остальные с фронта. Огонь по команде. Не зевать, все же их пятьдесят. Задача ясна?

— Так точно! — отозвался Прикидько.

— Много работы, дали бы хоть один автомат, — вздыхает Панкратов.

— А пушку не, хочешь? — с издевкой прикрикнул Мисюра, заметив приближающегося шарфюрера Мюллера с овчаркой Азой. Все же прислали проверить работу! Пусть проверяют, все будет в ажуре.

Подал Мисюра команду, вахманы палят из карабинов, мечутся узники, падают. Отстрелялись вахманы и пошли добивать раненых.

Прикидько, держа карабин за ствол, внимательно осматривает лежащих, время от времени взмахивает прикладом, только и слышится: крах… крах… крах! Панкратов не разглядывает узников, лупит прикладом подряд — и умирающих, и мертвых. Так вернее. Стараются вахманы, хочется побыстрее разделаться с работой и идти отдыхать.

Когда возвращались, Панкратов спросил у Мисюры:

— Зачем их сегодня убили, они же старались, за два дня управились бы.

— Темнота, что с тебя взять! — смеется Мисюра. — Привести их в лагерь, чтобы они рассказали всем, какие удобные и большие могилы роют? То-то была бы радость в лагере, рвались бы доходяги быстрее на расстрел. Эх ты, голова и два уха!..

Поднялся Харитоненко из-за стола, докурил: кажется, будто только что побывал на Песках, видел еще не остывшие трупы. Так же водили и расстреливали в течение двух последующих дней. Это безусловно доказано. Надо допросить Коршунова, он тоже участвовал. Затем обвиняемых Мисюру, Лясгутина. В майскую акцию расстреляно шестнадцать тысяч узников лагеря; вахманы водили, заставляли снимать одежду, участвовали в расстрелах, добивали раненых. Такие крупные акции проводились не часто, должна запомниться. Главное — детали, побольше деталей.

Покурил, походил, перечитывает протокол сегодняшнего допроса Тарифулина: «Осенью 1942 года я, Циплаков, Прикидько и Панкратов дважды ездили с унтершарфюрером Бромбауэром в больницу для узников на Яновском кладбище. Эта больница находилась в еврейской молельне, там не было отопления, коек, постелей. Больные лежали на каменном полу, прикрытом тряпьем и ветками. У многих гноились раны, в них копошились белые черви. Бромбауэр приказывал почти всех грузить в кузов автомобиля. Бросали как дрова, пока кузов не наполнялся до самого верха. Отвозили недалеко, на Пески. Живых и мертвых сбрасывали в ямы-могилы, закапывали…» Надо об этом допросить Циплакова. Если допрос окажется успешным, будет два показания. Мало. Есть данные, что Бромбауэр живет в ФРГ. стал врачом, имеет обширную практику. Легко догадаться, какие он может дать показания. А кто работал шофером грузовика Бромбауэра? Кто из вахманов был на Песках, когда привозили больных? Раз были отрыты ямы, возможно, в эти дни проводились расстрелы.

Харитоненко размышляет над очередным эпизодом. Многие очевидцы помнят последний день лагерного оркестра. Как всегда во время расстрелов, выстроенный в круг оркестр играл «Танго смерти». По команде коменданта Варцока музыканты по одному выходили из круга и шли на расстрел, продолжая играть. Аккордеонист Оскар шел последним и тоже играл «Танго смерти». О расстреле оркестра имеется шесть показаний, но только Скороход утверждает, что выводил музыкантов из круга на расстрел вахман Лясгутин, при этом размахивал руками, подражая дирижеру. Надо проверить.

Необходимо исследовать участие обвиняемых в ликвидации последних узников Яновского лагеря 19 ноября 1943 года. В тот день на построении узники взбунтовались, бросили в эсэсовцев две гранаты, стреляли из пистолетов, ринулись на убийц с камнями, палками и ножами. «Трупы узников валялись повсюду, — перечитывает Харитоненко протокол допроса бывшего вахмана Циплакова. — Уцелевшие бежали в бараки. Оттуда их гнали на Пески и расстреливали. После расстрелов в зону прибыло пять грузчиков с полицаями. Они загрузили кузова трупами убитых на аппеле и увезли на Пески. Комендант Варцок поблагодарил нас за службу и разрешил увольнение в город. Я с Лясгутиным и Прикидько пошли в пивную на Яновской…»

Закончили работу и пошли в пивную… Обычный день, обычная работа, заслуженный отдых. Этот эпизод надо расследовать подробно — не только для изобличения вахманов, но и для увековечения подвига мучеников.

2

С тревогой перечитывает Лясгутин последнюю страницу протокола допроса: «Однажды утром в ноябре 1943 года, когда я стоял на вышке и охранял узников, Яновский лагерь был оцеплен эсэсовцами. Нас, вахманов, стоявших на вышках, сняли с постов. Проходя к нейтральным лагерным воротам, мы услышали шум. Узники кричали, бросали камни, у многих были палки, ножи. Я присоединился к своему взводу. По команде эсэсовцы и мы, вахманы, стали стрелять по нападающим. Я лично выстрелил только один раз. Когда узники были загнаны в бараки, на лагерной площади валялось много трупов. Сколько было убито, даже примерно сказать не могу, тогда очень переживал. Узников, оставшихся в живых после усмирения, пешим порядком и автомобилями доставили на Пески. Мы с Прикидько и Циплаковым ездплй автомобилем пять раз. При перевозках и выгрузке я никого не убил.

Вопрос. В чем выражалось ваше участие в расстреле лагерного оркестра?

Ответ. Лагерный оркестр был расстрелян за несколько дней до ликвидации лагеря. Я находился в оцеплении оркестра, в расстреле не участвовал. Категорически отрицаю, что кого-либо из музыкантов выводил из оркестра на расстрел. Водил по одному кто-то из вахманов, а кто именно, не помню…»

Подписал протокол, отодвинул к следователю.

Харитоненко сообщает:

— Следующий допрос — о вашей послевоенной жизни. С самого начала, от Бухенвальда. Советую обдумать и вспомнить.

Обдумать и вспомнить… Валяется Лясгутин на камерной койке, всплывают в памяти события прошлого, выстраиваясь, как солдаты на смотру. С чего началась его послевоенная жизнь? На плацу Бухенвальда 7 апреля 1945 года гауптштурмфюрер Гер лих перед вахманским строем объявил:

— Формируется батальон для участия в решающих боях с врагами рейха. Бахманам, вступившим в батальон, будет выплачиваться высокое жалование, а после победы им предоставят немецкое гражданство и права рейхснемцев.

Никто не откликнулся. В комнате, отведенной львовским вахманам, он, Лясгутин, не стал таиться:

— Немцам амба! И черт с ними. Предлагаю бежать к американцам. А там видно будет. Разве мало в Германии страдает русских людей.

Давно возник этот план. Выжидал подходящего момента. Больше ждать невозможно: дождутся Советской Армии — висеть на веревочке.

— Босяк, пустомеля, а мозги на шарнирах — повернулись в нужную сторону, — хвалит Мисюра. — Предложение стоящее.

Призадумались вахманы. Пора заканчивать немецкую службу. Тишину нарушил фольксдойч Венцель — ворвался, прикрыл за собой дверь, шепчет:

— Плохи дела! В штабе жгут документы: американцы— рядом.

— Что с нами будет? — вздыхает Дриночкин.

— Что будет? — переспросил Венцель; — Спасаться надо. Нам ни к чему помирать за немцев.

— Ты же сам немец! — удивился Панкратов.

— Какой я немец? Мама — румынка, да и папаша не чистых кровей.

Ночью львовские вахманы бежали. Через несколько километров наткнулись на лагерь русских рабочих. Унесли кучу тряпья с нашивками «Ост»[5], в ближайшем лесу переоделись и отправились в Веймар. Поспели вовремя, в разношерстной толпе встретили американцев.

Долго в Веймаре не задерживались — получив тушонку и хлеб, потопали в Эрфурт. Мисюра предложил:

— Надо расходиться в разные стороны, так будет лучше. На фоне тощих остарбайтов наши сытые рожи в комплекте режут глаза, поодиночке легче примазаться.

Он, Лясгутин, прекрасно понял: спешит избавиться от сослуживцев — соучастников преступлений, за которые вешают.

— Будем, мальчики, прощаться, — поддержал предложение Мисюры. — Мы друг друга не знали, не знаем, и дай бог никогда не встречаться. Каждый сам попал в плен, каждый сам томился в концлагере, каждый должен сам себе выдумать каторгу в фашистской Германии.

Для себя он выбрал Эрфурт, затесался в лагерь русских рабочих. В городе повсюду американское воинство за хлеб и галеты, тушонку и паршивое масло выменивает картины, скульптуры, золотые браслеты, кольца, серьги. Решил тоже заняться коммерцией. Нашел в пустом доме картину и хотел обменять у солдат на продукты. Однако американские патрульные отобрали картину, предупредили о строгом наказании за оставление русского лагеря и присвоение ценностей из немецких квартир.

Вскоре приехала в лагерь советская репатриационная комиссия, беседовала с каждым рабочим. Дошла очередь до него — рассказал, как сражался в морской пехоте, как раненным попал в плен (показал шрамы), как мучился на немецкой каторге. Прошел фильтрационные пункты и очутился в Одессе. Рад и не рад встрече с городом детства и юности. В квартире на Коллонтаевской проживают незнакомые люди, во дворе окружили соседки, рассказывают о смерти родителей.

Полногрудая, подвижная Маруся Струнина энергично размахивает руками:

— Ты же знаешь наш двор: жили — как одной мамы дети. Конечно, кто-то мог дать кому-то в морду, мог куда-то послать — так чего не бывает в семье! Но когда немчура наступала на нашу Одессу, мы таки себя показали. Каждый паршивый фриц понял, что Одесса — это Одесса. Сколько будет стоять она, столько люди будут помнить, как наши мальчики ходили в атаку. И не одни мальчики! Ой, Сереженька, видел бы ты, как шли в бой наши девочки. Погибли геройски два твоих братика — Жорик и Мишка. Вся Молдаванка с оркестром хоронила Мишеньку. Труп Жорика не нашли, но за него не забыли — на гроб Мишеньки положили две военные фуражки.

Похоронили — твой папа пришел прощаться: «Вместо сынов иду в окопы». Я ему на это сказала: «Спиридон, вы же старый, больной человек!» И знаешь, что он мне на это ответил? «Маруся! Оставим мои хворости на мирное время, теперь на них у меня совершенно нет времени». И он ушел рыть окопы. Если ты думаешь, что фашист мог взять Одессу, то глубоко ошибаешься. Но ты не можешь так думать, ты же свой, одессит. Наши войска оставили город по приказу товарища Сталина, потому что тогда важнее был Севастополь и еще важнее Москва. Когда пришли фашисты, идиот Антонеску объявляет, что Одесса — это тоже Румыния. Одесса — Румыния! Над такой брехней можно было бы только хохотать. Одесситы не хохотали, они сделали второй фронт в катакомбах. Никто не говорит, что немец или румын не мог прошвырнуться по Дерибасовской, они могли зайти в рестораны Рабина или Фонкони, ставшие «только для немцев и союзников», но о том, чтобы вечером или даже днем в одиночку прогуливаться по Молдаванке или Пересыпи, не могло быть и речи. В один черный день вывесили фашисты приказ, чтобы все евреи со своими старичками и детками собрались на Морозлиевской улице. Одесситы сразу поняли, что это значит, стали прятать евреев. Ты помнишь управдома Либермана, многие обижались на его паршивый характер. Еще бы, он не очень болел за ремонт, но очень расстраивался, когда не платили квартплату. А Нинке Задорожной пригрозил выселением за ее личные отношения с моряками торгового флота. Так та самая Нинйа спрятала у себя Либермана, уменьшила жилплощадь своей единственной комнаты, фальшивой стеной отделила для него уголок. Твой папа Спиридон Николаевич взял к себе жить портного Якова Штернштейна и его жену. Не прятал, верил, что в нашем дворе не может жить сволочь. И знаешь, Сереженька, страшно подумать, но в нашем дворе таки жила какая-то сволочь, может, и до сих пор живет. Пришли немцы и полицаи, арестовали Штернштейнов, твоих папу и маму. Твоим родителям повесили на шею таблички с надписью: «Мы прятали жидов и погибаем как псы!» Повели Штернштейнов и твоих родителей через весь город — по Преображенской, Дерибасовской, Ришельевской до самой тюрьмы. Я шла за ними и плакала, как малое дитя. Не я одна плакала, люди на улицах стояли очень взволнованные, а твои папа и мама шли красиво, хотя руки у них были связаны за спиной. С нашего двора твоим родителям каждый день носили передачи, пока нам не сообщили, что Спиридон Николаевич и Ольга Максимовна уже повешены. Такая, Сереженька, твоя горькая доля. За жилье не беспокойся, пока живи у меня.

Жил у Марии Струниной и не мог смотреть ей в глаза. Может, вахманы, с которыми учился в одном взводе, вешали его родителей в то самое время, когда он расстреливал евреев в Ленчне или Дрогобыче. Знал Штернштейнов: родители с ними дружили. Папа погиб за друзей, а он тогда в Ленчне убил старика. Просто так, за золото, которого не было. Много после этого прикончил евреев. А Мария расспрашивает, как страдал в лагере, пересказывает соседям. Прямо при нем! Решил из Одессы уматываться: газеты сообщали о судах над предателями. Было о чем подумать: во многих местах наследил. Надо было как-то спасаться. Решил взять имя покойного Жоры: к счастью, Мария сберегла все документы семьи, и в другом городе он вполне мог сойти за брата. Для жительства выбрал Ростов.

Приехал туда — одни развалины. Восстанавливаются жилые дома, заводы и фабрики, всюду не хватает рабочих. Долго не думал, пошел на «Сельмаш». Инспектору отдела кадров Булычевой рассказал, как геройски сражался за родную Одессу, как раненным попал в плен, нечеловечески мучился в Хелмском лагере, бежал, снова был схвачен фашистами, сдыхал в Бухенвальде. Сочувственно отнеслась Булычева, дала место в заводском общежитии и работу полегче — в ОРСе.

Вскоре получил грузовик «ЗИС». Ездит с грузчиком Костей, быстро нашли общий язык. В городе голодно, а друзья живут припеваючи. Кому привезут топливо, кому мебель, кого-то перевезут на квартиру — идут левые, деньги. И всегда не хватает: любит швыряться десятками, показать свой широкий характер. Подойдет, бывало, к гастроному — навстречу размалеванная особа:

— Возьмем на троих?

— Фи, леди, это неприлично, — стыдит Сергей. — Лучше соорудим на двоих, фирма берет расходы на свой счет.

Купит водку и ведет леди в пивную. Дальнейшие события — по хорошо отработанной схеме. Были и другие расходы, необходимые для культурного отдыха.

Помозговав с Костей, нашли еще одип источник дохода — повадились у начальника ОРСа Ивана Петровича Елисеева «организовывать» хлеб. Начальник оказался лопухом… По карточкам рабочему дают восемьсот граммов, иждивенцу — четыреста, на рынке же буханка — сотня рубликов, а Иван Петрович перевозит хлеб и ушами хлопает. А они что ни день тащат буханку, иногда две. Привезет Иван Петрович хлеб, выдает точно по весу, результат — недостача. Решил он, что на хлебопекарне обвешивают. Проверил весы, разругался с кладовщиком.

Сделали тогда перерыв, чтобы лопух успокоился. Две недели у Елисеева был полный порядок, все сходилось тютелька в тютельку. После этого снова начались недостачи: то не хватает буханки, то двух, то трех. Начальник таки допер, где зарыта собака. При очередном получении, когда взвешивали хлеб, незаметно пересчитал буханки. Приехали в ОРС — снова пересчитал, недостает двух буханок. Позвонил в милицию, пропажу нашли в кабине, за спинкой сидения. Началось следствие. Все взял на себя, не стал топить друга. В следственном изоляторе умные люди объяснили: за групповое хищение положено больше. Суд учел военные подвиги, тяжелое боевое ранение и назначил полтора года лишения свободы. Приговору обрадовался: самое главное — следствием и судом установлено, что он есть Георгий Лясгутин.

Прибыв в исправительно-трудовую колонию, с удовольствием осмотрел жилой барак, поел в столовой, с интересом зашел в библиотеку и клуб. С меньшим интересом поработал в производственной зоне. Вечером делится впечатлениями:

— Мальчики, это же дом отдыха, санаторий!

Жора Свистун, вор-рецидивист, не согласился:

— Это, молодой человек, нормальные условия совершенно рядовой исправительно-трудовой колонии. Помнится, до» войны было значительно лучше: отпускали на выходной домой, имелись семейные камеры, в воскресенье к обеду давали компот. Теперь объясните, чем же, собственно говоря, вы так восхищаетесь?

— В фашистском плену я сидел в Хелмском лагере военнопленных и в Бухенвальде. После ихней баланды здешняя столовая — шикарный ресторан.

— Надо смотреть в корень, сеньор! — укоряет Жорка Свистун. — Мы с вами — советские граждане и живем в социалистическом обществе. К тому же следует учитывать огромную работу, проводимую компетентными органами по перевоспитанию правонарушителей.

Покорил Жорка Свистун, с этого дня они стали друзьями. Пара получилась на славу. Производственную норму за цих выполняют «чижики», а они за их счет — на усиленном питании. С каждой передачи Жорам положена солидная доля. Горе тому, кто попытается это нарушить.

Незаметно прошли девять месяцев, ему, Лясгутину, объявили досрочное освобождение.

Вернулся в Ростов, поступил шофером на железнодорожную станцию. Выбрал работу с дальним прицелом: после отсидки уразумел, что самый спокойный и выгодный источник дохода — левые перевозки.

Живет в общежитии, завелись дружки, снова стало не хватать валюты. Но так длилось недолго: в жизнь вошла Светлана Семенова, табельщица двадцати пяти лет. Даже в Одессе не встречал таких красавиц. Вскоре Светлану и Георгия сослуживцы поздравили со вступлением в брак.

Прошло несколько месяцев, семейная жизнь стала скукой. Ненароком зашел в пивную, встретился со старыми дружками, и ожило недавнее прошлое. Вновь появились халтуры, домой возвращается пьяный. Утром достает из кармана помятые десятки, примирительно говорит:

— Нашему пацану.

Еще нет пацана, Света на седьмом месяце. Приближаются роды, а дома все хуже и хуже. Тянется жизнь, как несмазанный воз, запряженный изможденными клячами.

Родила Света сына Петьку — обрадовался, стал вовремя возвращаться домой, носится с сыном по комнате, помогает купать. Не нарадуется Света, верит, что Петенька вернул семейное счастье.

Когда же отдали Петю в ясли и Светлана приступила к работе, опять стало скучно, вновь пошли халтуры, пьянки.

— Не помню уже тебя трезвым, нет никакой помощи, — лопнуло терпение Светланы.

— Отдаю всю зарплату. Какая еще нужна помощь?

Так и тянулись безрадостные месяцы, годы, ничего не меняя.

Как-то ночью проснулись от резкого стука. Подошел к двери:

— Кто там?

— Милиция!

Зашлось сердце, дрожащей рукой открыл дверь. Зашел лейтенант милиции и мужчина в штатском. Осмотрели комнату, лейтенант сказал:

— Прошу предъявить документы!

Отдал паспорт, посерел — на себя не похож. Не сомневается: докопались до главной его тайны.

Возвращает лейтенант документы и спрашивает:

— Когда последний раз видели Ивана Лебедева?

— Позавчера!

— А где он сейчас может быть?

— Я ему не нянька, откуда мне знать, — отлегло от сердца: на этот раз не за ним.

— Это же ваш лучший друг! — напоминает мужчина в штатском.

— Ну и что! Он уже на горшочек не просится, — перешел на привычный тон. — А в чем дело? По какой причине тревожите ночью семейных людей?

— Ваш друг Иван Лебедев вчера в пьяной драке убил человека.

— И с такой чепухой вы явились ко мне! — хохочет: сошло напряжение от пережитой смертельной опасности.

Светлану поразило поведение мужа: друг убил человека, а ему трын-трава! Давно пьет — может, свихнулся?

— Что это, гражданин, вам так весело? — подозрительно спросил лейтенант.

— А как же не смеяться? Иван не может зарезать курицу, а вы шьете такое дело!

Выполнены формальности, ушли лейтенант и штатский, Светлана никак не может успокоиться:

— Страшно, Георгий: твой друг убил человека!

— Всякое бывает. Иногда человека легче зарезать, чем курицу.

— Как ты можешь так говорить! — Светлана снова охвачена страхом.

— Шучу, шучу, — погладил жену по волосам.

Вспоминается Яновский лагерь, сложенные из покойников штабеля. Прошлое не уходит из жизни. Еще больше запил. Давно уже забрали водительские права, перевели в носильщики.

А однажды в январе, на рассвете, снова раздался стук в дверь. Зашли двое сотрудников КГБ, у порога стоят понятые. Капитан Селезнев предъявил постановления на арест и обыск:

— Одевайтесь, гражданин Лясгутин.

— За что?! — вскрикнула Светлана.

Много Светлана пережила, но никогда не было ей так страшно. Георгий, какой-то чужой, внезапно постаревший, с редкими слипшимися волосами и седой щетиной на морщинистом сером лице, с выпирающими из грязной рубахи худыми ключицами, странно усмехался.

Капитан Селезнев внес ясность:

— Гражданка Лясгутина, ваш муж арестован за измену Родине,

3

Генерал Шевчук, прочитав протоколы допросов Лясгутина и Мисюры, задумчиво говорит полковнику Макарову:

— По-разному врастает прошлое в сегодняшний день. Возвращается не только кошмарными призраками, но и образом жизни — своим и детей. Непокаранные преступники стремятся предать забвению прошлое, а за него надо расплачиваться, иначе оно дает ядовитые всходы. Кажется, получил еще одну визитную карточку прошлого. Познакомьтесь.

Макаров уже привык к неожиданным поворотам рассуждений Николая Петровича, в них — сложные связи различных событий, поиск причины и следствия, причастные лица. Внимательно читает:

«Начальнику областного управления КГБ

Заявление

от рабочего Ферштмана Бориса Гершковича,

Степан Петришин работает в нашем объединении около пяти месяцев. С недавнего времени навязывается в приятели, рассказывает о своей дружбе с неким Годлевским, о том, как весело жили, кутили в ресторанах, встречались с красивыми женщинами. Годлевский уехал в Израиль, и он, Петришин, стал «бедствовать». Годлевский якобы сообщил, что он уже в США, нашел выгодную работу, стал богатым, обещает богатство и ему, Степану, если тот поможет «другу». Вслед за письмом приходил «друг» Годлевского, толковал о том, как можно разбогатеть. Петришин как-то сказал мне: «Каждый день ходишь около богатства, надо только суметь превратить его в доллары. Если хочешь, научу». Я пообещал подумать. Но думать мне нечего. Мой отец воевал за Советскую Родину, был награжден орденом Славы и медалью «За боевые заслуги», в нашем объединении стал ветераном труда, похоронен с почестями. Я не предам память отца и свою Родину, прошу разоблачить врагов».

— Интересный сигнал, — возвращает Макаров письмо. — Не исключено, что Петришин выдумал «друга» Годлевского, чтобы заинтересовать Ферштмана, получить с его помощью секретные сведения и искать покупателя. Уж больно прямолинейно он действует.

— А может, Петришин в шпионских целях поступил на работу. Объединение — весьма интересный объект для иностранной разведки. Годлевский мог его завербовать еще до выезда из СССР, надеясь обогатиться в американской разведке. И с «другом» могла состояться встреча, Но Петришин действует примитивно, неправильно оценил Ферштмана.

— Прикажете заняться?

— Уже занимаются оперативники. Знакома ли вам фамилия — Годлевский?

— Годлевский… — задумался Макаров. — Знакома. У коменданта Яновского лагеря Вильгауза был кучер Годлевский. В экипаже, запряженном двумя вороными, ездил Вильгауз по львовским улицам, катал жену Отилию и дочь Гайкен. В начале 1943 года Годлевский с этим экипажем сбежал. Спасла украинская семья. При расследовании ряда дел о фашистских пособниках возникал вопрос о Годлевском, но не нашлось оснований для уголовной ответственности.

— Вот почему и мне запомнилась эта фамилия! — удовлетворенно замечает Шевчук. — Срочно соберите сведения о жизни Годлевского при оккупации и в послевоенное время. К двадцать пятому мая прошу доложить.

Изучены архивные материалы, вновь допрошены старые свидетели, найдены новые. Полковник Макаров вспоминает, как в первые послевоенные годы в узниках гетто видели только мучеников. Правда, уже тогда от немногих уцелевших евреев узнали о преступлениях сотрудников юденратов и еврейской полиции, пытавшихся жизнями многих тысяч ими преданных спасти свои жалкие жизни. Но работы было много: разыскивали и привлекали к ответственности оуновских пособников Гитлера, обезвреживали банды, орудовавшие в лесах Львовщины. Эта борьба забирала все силы, нередко жизни чекистов и их добровольных помощников. Не доходили руки до юденратовских дел, они представлялись не актуальными, так как нацисты, использовав еврейских пособников, почти всех их уничтожили. Лишь немногие уцелели и сумели исчезнуть. Шли годы, устанавливались новые факты. При расследовании преступлений коменданта Яновского лагеря Вильгауза, коменданта-львовского гетто Силлера и председателя юденрата Ландесберга не раз возникал Фроим Годлевский, и всегда на грани предательства. В связи с недавней смертью Годлевского в памяти свидетелей всплыли новые детали давних событий. Так иногда дорисовывается портрет: несколько штрихов — и оживает лицо, казавшееся до этого невыразительной маской. Каким оказался портрет Годлевского?

…Во Львове, воеводском городе, тридцатилетний Фроим Годлевский имел свое дело и почетное место у восточной стены синагоги. Не слыл большим богачом, но своя транспортная контора — десять лошадей, пять подвод, фаэтон для торжественных выездов — обеспечивала солидный доход. Невелика была трата на корм лошадям и кучерскую зарплату — купил на Замарстыновской каменный дом, собирался расширить дело. Все перечеркнул 1939 год. И хотя Красная Армия преградила Гитлеру путь к Львову, от своих голодранцев защищать не хотела, они забирали заводы и фабрики, магазины, конторы, дома. Фроим Годлевский нашел умный выход — раздал подводчикам в бесплатное пользование лошадей и подводы, взяв с них расписки, что по первому требованию вернут его достояние. На что надеялся? Бывшие владельцы богатств ждали англичан и французов, надеялись, что те разобьют Гитлера и освободят их от Советов. Для них, даже евреев, антисемитская Польша с частной собственностью была лучше Советского государства, объявившего национальную рознь вне закона. Надежды не оправдались: Гитлер победил Францию, англичане бежали на свои острова. Когда фашисты напали на Советский Союз, а вскоре ворвались во Львов, Годлевский, пережив первые погромы, пытался успокоить себя надеждой, что все утрясется. Каким-то украинцам и полякам возвратили мастерские и магазины, состоятельные евреи стали ждать своей очереди. Годлевский не ждал, истребовал у подводчиков своих лошадей и снова взялся за прежнее дело. Зарегистрировался в районной управе, перевозил немецкие грузы. Так было до 12 ноября 1941 года, до создания гетто, куда вошла и Замарстыновская, на которой находилась контора Годлевского. Скоро столкнулся с неразрешимой задачей: чем кормить лошадей, на кого работать, как зарабатывать.

В это трудное время вызвали в юденрат к заместителю председателя Ротфельду. Состоялся деловой разговор.

— Пан Годлевский, предлагаем вам пост заведующего транспортом кладбищенского отдела юденрата. Как юденратовский чиновник будете получать паек на себя и корм для своих лошадей. Найдете заработок помимо службы — не станем препятствовать.

Раньше он никогда не занимался перевозкой покойников, но положение юденратовского чиновника, продуктовый паек и корм для лошадей кое-что значили. Да и выбора не было. И он согласился. Получил еще трех подводчиков с лошадьми.

Первое время сам ездил с подводчиками, присматривался к новой работе. Надо же было определить, сколько покойников можно погрузить на подводу, чтобы зря не гонять лошадей. Начинали объезд с двух еврейских больниц. Санитары выносили покойников, складывали штабелем на подводу. Следующая остановка была на Джерельной, у тюрьмы еврейской полиции. Здесь на трупах зияли всевозможные раны, лица были искажены предсмертными муками.

«Хоть полиция и еврейская, лучше быть от нее подальше», — подумал Годлевский. От тюрьмы ехали на пункт сбора трупов умерших на работах вне гетто.

После этих поездок Годлевский стал еще больше ценить юденратовскую службу: в гетто работа давала право на жизнь, неработающих вывозили в Яновский лагерь.

Наступил март 1942 года. Гетто радовалось окончанию небывало холодной и голодной зимы, слухам о поражении немецких войск под Москвой. Но облегчения не было, смерть не щадила даже заправил: нацисты убили председателя юденрата Парнаса и сменившего его Ротфельда. Новый председатель Ландесберг изо всёх сил старался угождать немецким хозяевам, Годлевский старается угодить Ландесбергу. И угодил.

— Пан Годлевский, через два дня начинается акция, — сообщил Ландесберг, — Но об этом не должны знать даже ваши лошади.

— Какая акция? — не понял Годлевский.

— Из еврейского жилого района должны выселить в другие местности пятнадцать тысяч евреев.

Сквозь ужас пробилась надежда: раз с ним советуются, значит, ему сохраняется жизнь. Всех не могут убить, немцам необходимы работники для заводов и фабрик. Чтобы укрепиться в надежде, спросил:

— Кого будут выселять?

— Непродуктивные элементы, — сказал Ландесберг и объяснил: — Неработающих и не способных к труду. Как вы понимаете, желающих уехать из Львова не будет, придется вывозить. Этим займутся полиция и другие отделы. Задержанных будут транспортировать на ваших подводах. А с подвод могут соскакивать, пытаться бежать, полицейским придется применять силу. Если на улицах возникнут беспорядки, вмешаются шуцполиция и эсэсманы, легко представить, чем это может закончиться. Хотел бы знать ваше мнение, как при транспортировке обеспечить порядок?

Годлевский, подумав, вспомнил перевозку скота, предлагает:

— Можно изготовить и установить на подводах большие деревянные клетки. Полная гарантия от каких бы то ни было происшествий.

Ландесберг согласился. Подумал о том, что Годлевского надо иметь в виду: старателен, не обременен предрассудками.

Клетки были изготовлены и установлены на подводах, первую партию непокорных повез сам Годлевский. Они рвались из клетки, рыдали, причитали, проклинали юденрат и его полицейских. В клетке оказался сосед Бердичевский, орал без конца: «Убийца! Где твоя совесть?!» Годлевский терзался от этого крика, с ужасом думал, что будет, если евреи узнают, кто изобрел клетки для перевозки на смерть. Больше не ездил с клетками, посылал своих подводчиков. Пытались отказываться — пригрозил, что сами попадут в клетку.

Через два месяца Ландесберг снова вызвал Годлевского.

— Пан Годлевский, хочу посоветоваться. Комендант гетто штурмфюрер Силлер предложил подобрать кучера, лошадей и экипаж для обслуживания коменданта Яновского лагеря гауптштурмфюрера СС Вильгауза. Работа почетная и очень ответственная. Вам придется выделить двух лучших лошадей и свой фаэтон, рекомендовать кучера. Итак, ваше мнение?

Вспоминает Годлевский, как сытно и необременительно жилось в довоенной Польше кучерам знатных господ. Теперь, конечно, не мирное время, но если кучер экипажа понравится коменданту лагеря, ему обеспечена безопасность, о большем и мечтать не приходится.

— Пан председатель, могу предложить себя. Лучшего кандидата вам не найти.

— Ия так думаю, — обрадовался Ландесберг. — Честно говоря, ждал от вас именно такого ответа…

На этом эпизод гетто заканчивается. Полковник Макаров вновь возвращается к мартовской акции. Чем доказана роль Годлевского в изобретении клеток и его участие в транспортировке узников? Прежние материалы дополнены полученными из Варшавы показаниями Нели Шемберг. Бывшая подпольщица львовского гетто, секретарь председателя юденрата находилась в приемной, когда Ландесберг вышел с Годлевским из кабинета, и слышала, как тот при прощании сказал: «Благодарю, пан Годлевский! Предложенные вами клетки решили важную часть проблемы». Шемберг печатала сопроводительный документ о направлении кучера Годлевского с фаэтоном и лошадьми «в распоряжение коменданта Яновского лагеря».

…Пара вороных и красивый фаэтон понравились коменданту Вильгаузу. Понравился и кучер: стройный, молодцеватый, аккуратно одетый. По внешности сойдет за поляка. Затея оказалась удачной: экипаж Вильгауза всюду производил впечатление. Импозантно, оригинально, отдает стариной.

Годлевский старался, и ему неплохо жилось. Выездов было немного: на площадь Смолки — в управление СС и полиции, на улицу Пельчинского — в городское гестапо, иногда в другие учреждения. Комендант доверял, Годлевский часами сидел на козлах и ждал. А в лагере убитых и умерших везли на Пески. Туда же вели для расстрелов колонны. Об этом узнал от подводчиков, живущих в конюшне, и от начальника лагерной службы порядка Циммермана — единственного узника, не носившего лагерный номер и винкель, определявший национальность.

Циммерман регулярно появлялся в конюшне, не раз предупреждал, что попытка провезти что-либо в лагерь и недонесение о лагерниках, обращающихся с подобными просьбами, караются смертью. С Годлевским разговаривал иным тоном: все-таки допущен к самому коменданту. Подводчики кляли Циммермана и его «вшивую команду», спасающуюся грязной и кровавой полицейской службой. Многое рассказал Ефим Канторович, приставленный для уборки конюшни. Он оказался львовянином, бывшим работником ветеринарной аптеки, знатоком лошадей, и это их сблизило. Однажды Ефим попросил:

— Будешь в городе — передай записку.

— Кому? — насторожился Годлевский, но виду не показал. Вспомнил рассказ Циммермана о заживо распятом поляке, пытавшемся пронести в лагерь письмо.

Хотел отказаться — не отказался. Решил донести…

Полковник Макаров вспоминает, как Эдмунд Кон, бывший комендант подпольной лагерной гвардии, сообщил на допросе, что Ефим Канторович по его заданию пытался восстановить через Годлевского связь с городскими подпольщиками. Для проверки Годлевского Канторович дал ему записку с вымышленными фамилией и адресом. События в городе остались неизвестными, но Канторович был арестован и умер под пытками. Причина ареста? Скорее всего донос. Правда, в пользу Годлевского свидетельствует побег из лагеря. Однако бежал он уже после казни начальника лагерной службы порядка Циммермана, когда со всей очевидностью стало ясно, что даже предательство не гарантирует права на жизнь. Годлевский не даст показаний: уже два года как умер.

А как прожил он тридцать послевоенных лет? В 1946 году женился на бессарабской еврейке Эсфири Глязер, выдававшей себя во время оккупации за украинку. Через год родился сын Рувим. Тогда же Годлевский стал рабочим фабрики фруктовых вод. Работал исправно, назначили бригадиром, дорос до должности начальника цеха. Но достаток семьи намного превышал зарплату. И еще одна загадка: почему жена с сыном по ложному вызову из Израиля уехали в США, а Годлевский остался во Львове? Ведь жили дружно. Если на Годлевском висел груз предательства и стяжательства, бегство за границу было очень и очень желательным. Может, боялся разоблачения при проверке перед выездом? Тогда зачем отправил жену и сына? Пробный шар? Мог ли Рувим стать заграничным корреспондентом Степана Петришина?

Глава седьмая

1

Итак, Алексей Дриночкин и Александр Дриночкин — одно и то же лицо! Харитоненко перечитывает заключения дактилоскопической экспертизы и экспертизы идентификации личности по фотографиям.

Трудно, ох как трудно было докопаться до Дриночкина. И все же установлена правда: из шестидесяти восьми Дриночкиных только у Александра довоенная жизнь пересекалась с жизненным путем Алексея. Местом довоенной работы Александр назвал московский завод по обработке древесины, там значился лишь один Дриночкин — Алексей. Мисюра опознал в послевоенной фотографии Алексея Дриночкина вахмана Александра Дриночкина, трое рабочих московского завода в фотографии вахмана Дриночкина опознали довоенного сослуживца. И вот заключения экспертов, теперь можно встретиться.

Настало время решать вопрос и об аресте Прикидько, не осужденного за главные преступления: палач конвоировал на расстрел и расстреливал узников Ленчны, Люблина, Дрогобыча, Равы-Русской, Наварии. В Яновском лагере в мае 1943 года участвовал в расстреле шестнадцати тысяч узников, в июле — двух тысяч, убивал и при подавлении бунта в ноябре. Из больницы на Яновском кладбище дважды увозил на расстрел умирающих. Ныне же он — старательный колхозник. Вот что пишут в характеристике: «В колхозе «Авангард» состоит с 1946 года. К работе относится добросовестно, ежегодно вырабатывает минимум трудодней. В прошлом году выработал 322 трудодня. Отношения с колхозниками нормальные». Что это: леность ума, незнание людей, формальное отношение к делу? Наверное, всего понемножку. А подлецы этим пользуются. Одна у них норма поведения, один критерий морали — выгода, свой интерес. Так и жил Прикидько. До войны бросил молоденькую девушку Анну, когда забеременела, после войны бросил на произвол судьбы брата-инвалида и старика отца. Между этими подлостями — измена Родине… Об изменниках немало написано, все как будто просто и ясно. Один — кулак или сын раскулаченного, другой — сын помещика, фабриканта, жандарма, третий — недобитый белогвардеец.

Были, конечно, такие, не раз встречался с ними на следствии. А сколько таких, как Прикидько, Лясгутин, Мисюра. Вроде бы свои — и вместе с тем чужие, с мыслями и привычками из старого мира, оградившие себя безразличием к бедам сограждан. Мы постоянно толкуем о пережитках, оживляемых идеологическими диверсиями Запада. А пережитки, холимые эгоизмом, корыстолюбием и карьеризмом, живут, разрастаются с вещеманией, нечестно сооруженными домами, купленными на нетрудовые доходы автомашинами. Приспосабливаются пережитки к любой обстановке, крепко опутали колхозника Прикидько, рабочего Дриночкина, шофера Лясгутина, служащего Мисюру.

А где же укрылся Якушев, чем занимается? На ростовского Якушева добыты новые данные, пока не улики, но, возможно, ведущие к ним. Бывшие офицеры 29-й артиллерийской бригады Симоненко и Чингизов утверждают, что Якушев, как отставший от части, появился в бригаде во время боев за освобождение Львова. Откуда прибыл? Кадровик ростовского мясокомбината, оформляя пенсионные документы, спрашивал Якушева о службе в период войны. Тот утверждал, что после побега из плена находился в штрафном батальоне, но номер его не запомнил. Соврал: не значится ни в одном из штрафных батальонов 1-го Украинского фронта. Где же он находился? Может, что-то известно близким?

Перед войной командир взвода лейтенант Якушев с женой Касаткиной Анастасией Петровной проживал в городе Черткове Тернопольской области. 22 июня 1941 года со своей дивизией убыл на фронт, жена не смогла эвакуироваться. На допросе сообщила, что в сентябре 1943 года хозяин квартиры Коваль прибежал с вестью, будто видел Якушева на улице, но тот затерялся в толпе. Стали вместе искать — не нашли. Решила, что обознался. Коваль настаивает, что видел Якушева.

После войны Касаткина, продолжая разыскивать мужа, получила из Министерства обороны ответ: «Значится пропавшим без вести». А он с 1949 года состоял в браке уже с Константиновой Анастасией Ефимовной. Прижил двух детей и бросил семью. В третий раз женился в 1959 году на Бородиной Лидии Савельевне, снова двое детей. Близких много — допрашивать некого. Опознание по фотографиям невозможно: носит усы и бороду.

Обнаруженные архивные документы гестапо свидетельствуют, что разыскиваемый Якушев являлся начальником полиции лагеря военнопленных во львовской Цитадели до сентября 1942 года, затем стал резидентом гестапо. В донесении начальника гестапо начальнику управления СС и полиции дистрикта Галиция отмечаются заслуги Якушева в разоблачении советских подпольщиков во Львове, Сокале, Золочеве и Черткове. В Черткове! Может, и вправду Коваль не ошибся? Пока нет доказательств, что разыскиваемый Якушев и ростовский — одно и то же лицо, а противоречий в этой версии уйма. Гестаповский резидент Якушев — татарин, уроженец Казани, ростовский Якушев значится русским, при проверке оказался мордвином, уроженцем села Молчановка Оренбургской области. Гестаповский Якушев-сын попа, ростовский — из крестьян-бедняков. У гестаповского — четырехклассное образование, у ростовского — семиклассное. А если эти противоречия — мимикрия? Может, в разное время Якушев подгонял свою биографию под фашистские и советские мерки. Характерная закономерность, подтвержденная биографиями вахманов и полицаев: образование у многих из них — до четырех классов. Совсем не случайно фашисты искали и находили предателей среди малограмотных. И женитьбы Якушева о многом свидетельствуют: двум женщинам искалечил жизнь, осиротил четверых детей, никому не оказывал помощи. А ведь забойщику скота живется неплохо, в Ростове владеет трехкомнатным каменным домом, на четырех сберкнижках восемнадцать тысяч рублей.

Какие преступления начальника лагерной полиции Якушева безусловно доказаны? В Цитадели уничтожено сто пятьдесят тысяч военнопленных. В первую очередь убивали командиров и политработников Красной Армии, коммунистов, комсомольцев, евреев; Якушев активно участвовал в их выявлении и убийствах. Бывшие военнопленные Зайцев, Яговенко, Беляков, Старов, Гулько рассказали, как начальник лагерной полиции Якушев ходил по рядам вновь поступающих пленных, выискивал жертвы. Внимательно осматривал обмундирование и обувь, на воротниках гимнастерок искал следы проколов от знаков различия, разглядывал прически. Отобранных Якушевым полицейские вели в «башню смерти». Там не давали ни пить, ни есть, допрашивали, истязали. И это было делом рук Якушева. Он вместе с гестаповцами возил пленных в Лисинецкий лес на расстрелы.

Бывшие лагерные полицейские Архипов и Федченко, уже отбывшие наказание, показали, что Якушев участвовал в массовых казнях. Когда у края могилы пленные советские воины выкрикивали: «Да здравствует Советский Союз!», Якушев орал, стреляя в них: «Да здравствует Гитлер!» В лагере изо дня в день издевался над пленными, принуждая израненных, больных, обессиленных бегать и ползать. Тех, кто уже не мог двигаться, топтал, избивал дубинкой, приговаривая: «Выбиваю советский дух!» Резиновым шлангом избил Яговенко, на всю жизнь оставив отметины; по заключению судебно-медицинских экспертов, на спине Яговенко пятнадцать рубцов от заживших ран. Многие пленные от побоев погибли. Еще бы: сытый, сильный, вооруженный Якушев — и умирающие от голода, холода и болезней…

По приказу майора Обертеля на стене Цитадели было выведено огромными черными буквами: «Отсюда один путь — на кладбище». Якушев усердствовал, всемерно ускорял этот путь. Чрезвычайная комиссия по расследованию фашистских зверств обнаружила на стенке одной из камер Цитадели предсмертную надпись: «Доблестная Красная Армия, тебя ждут с нетерпением не только народы, но и военнопленные, которые обречены на голодную смерть. Как тяжело умирать!»

2

Генерал Шевчук с любопытством рассматривает сидящего поодаль от стола Мисюру.

— Решил удовлетворить вашу просьбу, хоть так и не понял, для чего написано это заявление.

— Гражданин генерал! — вскакивает со стула Мисюра. — Спасибо, что нашли время принять! Хочу лично доложить о раскаянии, о своей вине и преступлениях фашизма.

— Очень похвально! — в голосе генерала нескрываемая ирония. — Садитесь, нечего передо мной тянуться: не в одном войске, нас разделяет линия фронта.

— Разделяла, когда-то разделяла! — подчеркивает Мисюра, садясь на стул и положив на колени руки. — Все послевоенные годы мы в одном войске. Не сравниваю, гражданин генерал, свой скромный труд с вашей государственной деятельностью, но вносил посильный вклад в наше общее дело.

— Ваш «вклад» — одна из тем нашей беседы, но начнем с раскаяния.

— Я готов!

— На очной ставке со свидетелем Бердичевским вы дали правильные показания?

— Так точно!

— Подтверждаете свои показания на очных ставках со свидетелями Сулимой и Недобой, с обвиняемым Лясгутиным?

— Так точно, гражданин генерал!

— Вот давайте разберемся, — предлагает Николай Петрович. — Очные ставки произведены после вашего заявления. Зачем они понадобились следователю?

— Не знаю, гражданин генерал.

— Неужели? Знаете, Мисюра. О раскаянии вы только писали, но не каялись. Убедились на очных ставках в доказанности вашего участия в массовых убийствах узников гетто Ленчны, Дрогобыча и Наварии — тогда стали давать правдивые показания. Вот как выглядит ваше раскаяние.

— Виноват! — опустил голову Мисюра. — Не хватало сил сразу все рассказать. Стыдно не только рассказывать, стыдно вспоминать весь этот кошмар.

— Нет, Мисюра, дело не в стыдливости, а в тактике вашей защиты. Вы ведь решили каяться не в своих преступлениях, а в злодеяниях Гитлера, Гиммлера, комендантов Вильгауза и Гебауэра, то есть в содеянном другими. Решили, что нет свидетелей ваших преступлений, не учли показаний других вахманов. Не сомневались, что узники гетто Ленчны расстреляны все до единого: сами добивали последних. А вам дали очную ставку с Бердичевским. Вы твердо знали, что убиты все узники Наварии. Однако забыли, что на кирпичном заводе работали не только узники. И вам дали очные ставки с Сулимой и Недобой. Так же получится при допросах о других преступлениях. Все доказаны, иначе следователь не предъявлял бы. Это, так сказать, вам для размышления, а теперь побеседуем о послевоенных годах. Итак, по-вашему, все это время мы с вами делали общее дело?

— Тут не может быть сомнений! — восклицает Мисюра. — Моя послевоенная жизнь у всех на виду.

— Смотря о какой жизни говорить, — замечает Николай Петрович. — Одна ваша жизнь действительно была на виду, это работа на публику. Истинная же, как и раньше, была враждебной нашей стране. Вы, Мисюра, и теперь готовы служить врагам Советского государства.

— Гражданин генерал, зачем же, извините, возводить напраслину?

— Напраслину! Тогда объясните, откуда у вас такое богатство? — интересуется генерал.

— Личная собственность разрешена Конституцией, и я уже объяснил следователю, как она приобретена, — с достоинством напоминает Мисюра.

— Следователь проверил ваши объяснения, и от них ничего не осталось. — Николай Петрович достает из папки документы. — Прежде всего разберемся с домом покойной тещи. Вот справка сельсовета, а вот объяснения гражданина Пинчука. Дом продан за полторы тысячи рублей. Теперь об ондатрах. Родственники и соседи тещи показали, что она в течение года выращивала до десятка ондатр. Это справка о продажных ценах в те годы. За десять лет — четыре тысячи. Значит, весь тещин вклад в благосостояние вашей семьи определяется суммой в пять с половиной, пусть шесть тысяч рублей. Ваша средняя зарплата — двести рублей. Прибавим доходы Марии Петровны: работая продавцом, получала до ста двадцати рублей, перешла на пенсию — семьдесят. Даже если жили расчетливо, не балансируются приход и расход. Изъятые у вас драгоценности, обстановка и вещи оценены в четыреста семьдесят две тысячи рублей по государственной стоимости. По комиссионным ценам стоимость вашего состояния утраивается. По заключению эксперта-ювелира, отдельные бриллианты уникальные, их оценка весьма условна. Так вот, возникает вопрос, на какие средства приобретены эти ценности?

Рушатся планы, надо собраться с мыслями.

— Николай Иванович, давайте начистоту, — продолжает генерал. — Ну зачем вам была нужна Советская власть? Чтобы запершись разглядывать бриллианты и золото и думать о том, что в Советском Союзе от этого богатства не так уж много радости, больше инфарктов. Чтобы ждать ареста и обыска? Нет, вам требовался другой строй, другие порядки. Возникни подходящая ситуация — вы бы за тот, другой, строй дрались злее, чем в молодости. Вот почему я сказал, что мы находимся на враждебных позициях.

— Гражданин генерал, не верится фантастическим оценкам моего имущества. Если можно, хотел бы познакомиться с документами, — охрипшим голосом Просит Мисюра.

— Пожалуйста! Алексей Петрович, познакомьте с документами.

Мисюра делает вид, что изучает описи и заключения. Не сомневается в правильности оценок, хорошо знает стоимость своих ценностей. Не ожидал такого допроса. А ведь генерал попал в самую точку: нынешняя власть — враг, требовалась другая, допускающая коммерческую инициативу и частную собственность, власть, при которой не надо прятаться со своим богатством за закрытыми ставнями. Вспоминаются бесконечные страхи, связанные с бриллиантами в сафьяновой шкатулке. Из-за них поставил квартиру на сигнализацию. Кому заявишь, если похитят, кого ждало большее наказание — вора или его самого? При другой власти он бы сумел развернуться, сумел бы себя показать. Размышляя об этом, рисовал заманчивые картины. Теперь нет ни почета, ни богатства, есть тюремная камера и генерал, залезающий в самую душу. Как объяснить, откуда бриллианты и золото, откуда все прочие ценности?.. Выход один — кое-кого утопить. Если генерал предположит, что основой богатства является еврейское золото, начнут еще больше копаться в военных годах. Нет, только не это. Придется по-новому каяться.

Возвращая документы, тяжко вздыхает.

— Гражданин генерал, второй раз, наверное, не встретимся — хочу, чтобы знали правду. Я не только изменник, я вор. Как стал вором? Из-за страха. Первые послевоенные годы денно и нощно ждал суда и расстрела, совсем измучился. Потом уверовал, что опасность миновала, и в возмещение за прежние страхи зажил на широкую ногу, не думая, что творю новые преступления. Считал себя удачливым ловкачом, будущее казалось безоблачным. И вдруг арест, снова замаячил расстрел. Вот и крутил, изворачивался, даже тут, у вас в кабинете. Сам себе опротивел. Все, с этим покончено, буду говорить чистую правду. Будь что будет, один раз помирать. Только поверьте: в войну изменил, теперь — не изменник, не желаю служить врагам нашей Родины. За свои преступления готов отвечать.

— Вам, Мисюра, есть о чем рассказать, если действительно решили дать правдивые показания. Советую как следует подумать и сообщить следователю, в чем признаете себя виновным. Сами признаете!

Увели Мисюру, ушел Харитоненко. Николай Петрович размышляет не о собранных доказательствах — о более важной проблеме. Вахманы и полицаи не приехали из Германии, оккупанты навербовали их в нашей стране. Эти люди росли в советских семьях, с нами учились в школах, с нами работали, пели те же песни. И вдруг… Нет, не вдруг! В Хелмском лагере десятки тысяч военнопленных предпочли смерть, предателями же стали единицы. Война лишь создала ситуацию, в которой смогла себя проявить и развиться уже созревшая скверна. Но созревшая на нашей земле! Конечно, не следует усматривать подготовку к измене в брошенном сгоряча слове, рожденном несправедливостью, непониманием, глупостью. Проблема намного сложнее и глубже. Один из бывших народогвардейцев немало рассказывал об Иване Лобищаке — отважном подпольщике. Когда нацисты тысячами уничтожали советских людей в Яновском лагере, в Цитадели и гетто, Лобищак сказал побратимам: «Еще одна война впереди, после победы. Тяжелейшая война с темными силами прошлого. В одних прошлое живет небольшой червоточиной, в других — полноправным хозяином». Правильно сказал. Пока живут силы прошлого, от измен нет гарантий. Мисюра и Лясгутин — проблема не только вчерашнего дня, но и сегодняшнего. Мисюроподобные восхищаются роскошью, изображенной в западных фильмах, слушают рассказы туристов, побывавших на Западе и ничего не понявших, с вожделением рассматривают фотографии бывших советских граждан около «своих автомобилей» и «своих котеджей». Как себя повели бы, окажись они на месте Мисюры в сорок первом году, как в сложной ситуаций могут себя повести? Лясгутины по-другому опасны: они — беззаботные расточители, считают, что живут вне политики, в результате становятся легкой добычей политики наших врагов. А чем опасны Панкратовы? Наверное, тем, что делают все, как им скажут, а кто и что скажет — безразлично. Лишь бы не думать, лишь бы самим не решать: мол, они люди маленькие. По-своему опасны люди, подобные Прикидько и Дриночкину… Надо обнажить истоки предательства и выставить на прилюдный суд.

Николай Петрович перечитывает план расследования преступлений бывшего обер-вахмана Николая Сушко. В разделе «Что установлено» записано: «Гражданин США, живет в Филадельфии, совместно с тестем Казимежем Пружняком владеет жилым домом и баром-рестораном под вывеской «Замок любви и веселья». Член УККА[6], неоднократно выступал на различных сборищах «в защиту прав» украинцев СССР и против «угнетения» советских евреев. В списках фашистских преступников, приложенных к акту Чрезвычайной комиссии по расследованию фашистских зверств во Львовской области, проходит под восемнадцатым номером. В Яновском лагере командовал отделением, затем взводом вахманов. Активно участвовал во всех массовых расстрелах узников лагеря. Изобличен в убийстве тысячи двухсот советских граждан». Разделом «Дальнейшие следственные и оперативные действия» предусмотрено: «Представить Прокуратуре СССР следственные материалы, подтверждающие виновность Сушко, для предъявления требования правительству США о лишении военного преступника американского гражданства и выдаче для суда органам советского правосудия».

Выдать для суда! Разве выдадут военного преступника, если его можно использовать для враждебной политики против нашей страны! Даже если предъявить неоспоримые доказательства. Кому предъявить? Американская Фемида взвешивает доказательства своими весами: если «борец за права» клевещет, изворачивается, выкручивается, его показания всегда «достоверны и правильны»; если изобличают «борца за права» в злодеяниях, показания объявляются «недостоверными», «кознями Москвы»…

Николай Петрович возвращается к разделу «Что установлено». В следующем пункте записано: «Бывший начальник украинской полиции Равы-Русской Владимир Осидач и подчиненные ему полицейские систематически убивали узников рава-русского гетто. 7 декабря 1942 года Осидач участвовал в ликвидаций гетто. Расстрел узников производился специальной командой эсэсовцев и вахманов, в которую входили обер-вахман Сушко, вахманы Мисюра, Лясгутин, Панкратов, Дриночкин и Прикидько. Возглавлял команду комендант Яновского лагеря Вильгауз. Во время ликвидации гетто убито и отправлено в лагерь смерти Белзец тринадцать тысяч пятьсот евреев. Ныне Осидач — гражданин США, домовладелец, выдает себя за украинского деятеля, пострадавшего от «советских гонений».

С 1 ноября 1941 года по 31 января 1942 года этот «пострадавший» обучался в организованной гестапо школе украинской полиции во Львове. Будучи начальником полиции Равы-Русской, получал шестьсот марок в месяц, добросовестно отрабатывая их. В марте 1942 года под руководством шефа жандармерии Равы-Русской оберфельдфебеля Клейна Осидач и его полицаи убили четыреста евреев, две тысячи отправили в лагерь смерти Белзец. Во время июньской акции Осидачем и его полицаями было убито свыше двухсот евреев, две с половиной тысячи отправлено в Белзец. Не раз Осидач пригонял из гетто на рыночную площадь девушек и молодых женщин, угрозами и побоями заставлял их раздеваться и вместе с гестаповцами издевался над ними. Затем обершарфюрер Шпейт предавал женщин мучительной смерти, стреляя в живот… Теперь Сушко и Осидач — «защитники» советских евреев! Нечему удивляться: ближайший сподвижник главаря ОУН Бандеры и рьяный прислужник гитлеровцев Ярослав Стецко стал главой «антибольшевистского блока народов». В 1941 году писал фашистским хозяевам, что стоит «на позиции уничтожения евреев и целесообразности перенесения на Украину немецких методов ликвидации еврейства», теперь же в книжонке «30 июня 1941» утверждает, что «христианская мораль и гуманность запрещали ОУН как бы то ни было включаться в погромы еврейского населения».

Почему махровые антисемиты заговорили о любви к евреям? Для фашистов антисемитизм являлся средством борьбы за власть над Германией. Это было просто и удобно: обвиняя евреев во всех бедах Германии, обелять немецких промышленников — подлинных властелинов страны. Антисемитизм использовался и для закабаления народов Европы: с его помощью стремились переключить ненависть к захватчикам на евреев как «извечных виновников». И была еще одна цель: зверскими насилиями над евреями Гитлер приучал немцев быть безжалостными и к другим народам Николай Петрович раскрыл лежащую на столе книгу Главный эксперт подчиненного Гиммлеру управления расовой политики Абель, комментируя «Генеральный план Ост» утверждал: «Имеется только следующая возможность решения проблемы: или полное уничтожение русского народа, или онемечение той его части, которая имеет явные признаки нордической расы». Гитлер планировал уничтожение всех славянских народов, евреи были учебной мишенью. Ныне для американских претендентов на мировое господство международный сионизм — одно из орудий борьбы с прогрессивными режимами. Наряду с сионистами в планах американской реакции предусмотрено использовать оуновцев, полицаев и прочих прислужников Гитлера. Вот почему прошлое перекрашивается. Жертвы истлели в траншеях-могилах, их убийцы ходят в героях: они ведь и тогда воевали с Советами, и теперь воюют.

Отложил Николай Петрович план следствия, читает справку о судьбах бывших фашистских палачей Львовщины в ФРГ.

«Группенфюрер и генерал-лейтенант полиции Фриц Катцман — начальник СС и полиции дистрикта Галиция с 4 августа 1941 года по 17 августа 1943 года. По указаниям Катцмана уничтожено около ста тысяч военнопленных шталага-328, размещавшегося во львовской Цитадели, и пятьсот две тысячи евреев Галиции (доклад Катцмана начальнику СС и полиции Востока от 30 июня 1943 года и другие доказательства). Умер в 1957 году в Дармштадте. К уголовной ответственности не привлекался.

Бригаденфюрер СС и генерал-майор полиции Иоган Тин, начальник СС и полиции дистрикта Галиция с 1 сентября 1943 года по 25 июля 1944 года. По приказам Тина казнены руководители и многие члены подпольной антифашистской организации «Народная гвардия», завершено уничтожение узников Яновского лагеря и шталага-328.

За время существования Яновского лагеря уничтожено около двухсот тысяч советских граждан. В шталаге-328 с июля 1941 года по июнь 1944 года уничтожено около ста пятидесяти тысяч военнопленных. За этот же период уничтожены все военнопленные шталага-328 в Раве-Русской — советские граждане и французы.

Тин к ответственности не привлекался.

Оберштурмбанфюрер СС Питер Христиан Крауз, начальник гестапо дистрикта с 23 декабря 1943 года по июль 1944 года. До прибытия во Львов являлся начальником гестапо Гамбурга.

По имеющимся данным, Крауз проживает в ФРГ, к уголовной ответственности не привлекался.

Гауптштурмфюрер СС Эрих Энгель, заместитель начальника гестапо — начальник реферата «А», в начале июля 1944 года убыл в город Кассель. Наказания не понес.

Оберштурмфюрер СС Фриц Гебауэр, комендант Яновского лагеря с 1 ноября 1941 года по 15 марта 1942 года, затем начальник ДАВ — лагерных мастерских военного снаряжения. Замучил многие тысячи узников, по малейшему поводу и без всякого повода избивал, убивал. В 1970–1971 годах дело Гебауэра рассматривалось судом присяжных Саарбрюккена. Признан виновным в жестоком обращении с узниками и убийстве двадцати двух заключенных. Осужден к пожизненному заключению, через несколько месяцев освобожден от отбытия наказания «по состоянию здоровья»…»

Освобожден по состоянию здоровья! Вспоминается военная молодость, сражение за Львов. Вместе с майором Никитиным, лейтенантом Макаровым и другими чекистами ворвались тогда в здание гестапо и в сейфе № 11 обнаружили эсэсовские фотографии зверств, совершенных в Яновском лагере. «Зачем фотографировали?» — спросил Макаров. «Думали — для истории, оказалось — для суда!» — ответил Никитин. К сожалению, многие избежали суда, состоялась пародия на правосудие. Надо напомнить полковнику Макарову его лейтенантский вопрос. Николай Петрович достал альбом с фотографиями. Развесистый дуб окружен скамейками, с веток свисает множество петель. В этом «ателье самообслуживания», как любил шутить Гебауэр, каждому узнику предоставлялась возможность повеситься. Многие пользовались этой возможностью. Гебауэр гордился своим изобретением. Вот еще одна фотография: строй узников, Гебауэр и пять больших бочек. В декабрьский мороз комендант отобрал пять «неисправимых грязнуль» — больных, дрожащих, посиневших от холода, приказал раздеться и залезть в эти бочки с водой. Там и замерзли. Вошли ли они в счет двадцати двух убитых Гебауэром?

В 1967 году суд присяжных Саарбрюккена судил шестнадцать эсэсовских палачей Львовщины: Вальтера Шерляка, Эрнеста Пройса, Карла Бебке, Карла Ульмера, Петера Блюма, Романа Шенбаха, Адольфа Эппле, Эрнеста Гайниша, Адольфа Колянко, Ганса Зобота, Мартина Битнера и других. Во время суда почти все ночевали дома, после суда ночуют там же. Не понесли наказания помощник коменданта Яновского лагеря штурмфюрер Рихард Рокита и эсэсовец Грисбах. Где они? Может, Грисбах стал завсегдатаем ресторана, рассказывает о былых достижениях в «спорте», ведь когда он брался разрубить пополам десятилетнего мальчика, эсэсовцы лагеря заключали пари. Может, любитель музыки скрипач Рихард Рокита, как когда-то в Варшаве, вновь играет для ростей ресторана. Просто ради развлечения, не из нужды, ведь увез немало ценностей, принадлежавших узникам. А может, создал любительский оркестр, разучил с музыкантами «Танго смерти» и в интимном кругу рассказывает, как под эту чудесную музыку очищал жизненное пространство в Лемберге. Наверное, нашли применение и другие таланты эсэсовцев. Не хранится ли у Петера Блюма длинная плеть, известная каждому узнику лагеря. Эта плеть, змеей захлестнув шею ечередной жертвы, душила ее. Человек корчился в агонии, Блюм веселился, наслаждался своей ловкостью. Затем упрекал задушенного: «Не надо было меня волновать!» Демонстрировал ли вам, господа судьи, Петер Блюм свою плеть? Вряд ли. Зачем злоупотреблять снисходительностью Фемиды…

Глава восьмая

1

Три шага вперед, три шага обратно… Сегодня камера кажется особенно тесной. Обидно Мисюре. Ведь тридцать пять лет все шло хорошо, не делал промашек… Вернее, была промашка, в самом начале, в Веймаре: не надо было переезжать в советскую зону. Жил бы у американцев и не тужил. А почему не остался? Побоялся своей малограмотности, того, что будет жить хуже негра, пропадет с голода. На черный день имел кое-какой капитал, да боялся, что американцы найдут, заберут, могут и повесить. Тогда не знал, что в США они — не полицаи и не вахманы, а пострадавшие от Советов. Однако прошлого не воротишь, надо думать о сегодняшнем дне. Харитоненко прощупывает по миллиметрам всю послевоенную жизнь, ищет слабинки. Какие?

Из американской зоны Германии добровольно переехал в советскую зону, убедительно разыграл узника, успешно прошел проверку. Стал работать в сельскохозяйственной команде фильтрационного пункта, с удовольствием вновь почувствовал себя крестьянином. Да и как было не радоваться: опасность миновала, широкий брезентовый пояс на месте, в карманчиках пояса разложены доллары, царские золотые десятки, бриллиантики, золотые колечки, часики. Этот груз, хоть и опасен, радовал: сулил обеспеченную жизнь.

Освоившись в команде, к старым ценностям присоединял новые. Легко добывал эти ценности: кругом голодные немцы, а недавние узники — на усиленном питании. При фашистах извлекал свою выгоду из кнута, при Советах — из хлеба. Все шло хорошо, пока… Однажды, дежуря на кухне, в посудомойке стал укладывать в корзину буханки и вытащенное из супа мясо. Зашел повар Пугач:

— Что, гад, делаешь?

Знал Пугача, решил сыграть на его глупости:

— Все равно не съедят, лучше отдам голодным.

Пугач оказался несговорчивым, схватил корзину:

— Брешешь! Пошли к командиру, он разберется.

— Не надо поднимать шум! — просит Пугача, пытается с ним поладить: — Дам для жены хороший гостинец.

Пугач — кулаком в морду:

— Хочешь, подлюга, меня купить?!

Показал бы паршивому повару, как надо драться, да сдержался. Стерпел. Жалобит голодными немцами, стыдит несознательностью. Подоспел на подмогу пожилой доходяга, тоже совестит Пугача:

— Чего к человеку пристал? Может, вправду хотел помочь людям.

— Он поможет! — возмущается Пугач. — У него под койкой два чемодана, набитые барахлом, — вот какая его жалость к голодным.

Повел повар всю компанию к чемоданам. Некуда деваться — начал плакаться:

— Дома голые-босые, немцы забрали все до нитки.

— У всех так! — не унимается Пугач. — Что ж, как американцы — разводить спекуляцию, грабить?

Все же пожилой доходяга скомандовал:

— Вот что, парень. Клади на место продукты и не позорь нас.

Больше не брал хлеб и мясо. Обидно было глядеть на Пугача: «Не себе и не людям, бесполезно живет. Мало немцы учили, так и остался полтавской галушкой!»

Все же улыбнулось счастье. Закончилась жатва, потребовался опытный мельник, и он не упустил свой шанс. Осторожненько действовал, впрок пошла наука Пугача. Нашел правильный ход: прибыл однажды начальник на мельницу, проверил — все чин чином; уже собрался уходить, а он — бац, выкладывает мешочек, килограммов восемь муки.

— Что это? — спрашивает лейтенант Мезенцев.

— Излишек! Если желаете, можете отправить детишкам.

Иван Петрович Мезенцев, пожилой офицер из запаса, получает из разоренного Орла письма плохие-преплохие: семья голодает, по карточкам дают самую малость, на рынке продукты втридорога. Хорошо бы подсобить немного.

— Это какой такой излишек? — неуверенно спрашивает Иван Петрович.

— Натуральный! Помол провожу строго по норме. То, что у других идет в мусор, у меня — экономия.

Мисюра работает исправно, никто на него не жалуется, а мука ой как пригодится голодающей семье. Берет Иван Петрович мешочек:

— Что ж, спасибо, товарищ Мисюра. Только чтобы и дальше был полный порядок.

— Не сомневайтесь, товарищ начальник! Мы службу знаем, ничего лишнего себе не позволим.

На мельнице все идет без сучка и задоринки, выход муки соответствует норме, учет поставлен отлично. Проверяльщики могут сколько угодно заглядывать под койку — новых чемоданов не будет, ни к чему барахло. Только брезентовый пояс знает секрет, надежно хранит новые золотые вещички. Появился и небольшой ящичек, хранящийся на мельнице, в нем копятся машинные иглы и камушки для зажигалок. Ездившие в Союз рассказывают: большие деньги стоит эта продукция. Растет капитал. Федька Кудлай возит муку в часть, по пути доставляет немецким клиентам. Все шло бы хорошо, если бы не Федькина жадность: решил еще и от себя торговать, увлекся, потерял осторожность и, конечно, засыпался. Началось следствие, Федька стал клепать на него: мол, Мисюра — организатор хищения, а он втянут по глупости. Только не прошел этот номер: у него, Мисюры, полный порядок, прицепиться не к чему. На допросе объяснил следователю спокойно, солидно:

— Работаю честно, добросовестно, у меня ни излишков, ни недостач. Наговорить можно всякое, чтобы спасти свою шкуру. Пусть вор отвечает за свои грязные махинации и не запутывает честных людей.

Дали очную ставку с Кудлаем — стоял на своем. Федька только пыхтел: поймали на мелочи, незачем выкладывать все.

Когда заканчивалось следствие, у лейтенанта Мезенцева запросили характеристику на мельника. Иван Петрович вспомнил посылку. Поначалу решил ничего не скрывать, пусть разбираются. Сел писать — не пишется: у Мисюры полный порядок, придраться не к чему, а вспомнит о посылке — не оберется позора. Лейтенант написал в характеристике: «Гражданин Мисюра с работой справляется, к социалистической собственности относится бережно, идеологически выдержан и морально устойчив».

Судили одного Кудлая, его, Мисюру, призвали на срочную службу. Отправляясь на сборно-пересыльный пункт, прихватил и заветный брезентовый пояс, и ящичек с иглами и камушками для зажигалок, и два больших чемодана.

На сборно-пересыльном вел себя тише воды, ниже травы — старательный, услужливый. Командиру взвода лейтенанту Литвиненко сделал чемодан из фанеры, покрасил голубой масляной краской, поставил внутренний замок, найденный в пустом доме. Лейтенант обрадовался солдатскому подарку. Показывает сослуживцам — всем нравится. Он, Мисюра, никому не отказывает: «Все равно надо чем-то заняться, не привык сидеть без работы». Командиру роты сделал чемодан с особым старанием, на загляденье. Когда пришло требование на пополнение для трофейного батальона, начальник сборно-пересыльного пункта предложил командиру роты: «Подберите пожилых и честных». Тот включил Мисюру.

Служба в трофейном батальоне особых усилий не требовала. Мисюра — кладовщик; выдаст инструменты — и свободен до вечера. На складе порядок, начальство довольно, и ему хорошо. Время, отделявшее его от демобилизации, не пропало даром: чемоданы, солдатский вещмешок, заветный пояс пополнились приобретениями.

И вот поезд приближается к советской границе. Прошел слух, что возможна проверка. Он, прислушавшись к разговорам, пристроился к демобилизованному Мирославу Кравцу. Разговорились.

— Твое горе уже позади, а мое… — вздыхает Кравец.

— Это почему? Жив остался, война закончилась, в селе ждут родные, друзья.

— В наших Кривчицах на Львовщине война не закончилась, — снизил голос Кравец. — Там бандеровцы, кровь людская льется.

— Откуда известно?

А в мыслях: «Там Советам не до меня, искать не будут!»

— Газет не читаешь? — удивился Кравец. — Да и письма родителей слезами писаны.

— Что собираешься делать? — выясняет Мисюра.

— Не бросать же родителей…

Достал тогда из вещмешка поллитровку, изрядный кусок сала, буханку хлеба, луковицу. Выпили, закусили. Рассказав о своих лагерных муках, просит Мирослава Кравца:

— Будь другом, начнут проверять на границе — скажи, что это твой чемодан.

— Где так обарахлился? — спрашивает Кравец.

— Не мое! Земляки попросили передать родичам, вот и тащу как верблюд.

— Отчего не помочь! — согласился Кравец. — Человек всегда должен помочь человеку.

Миновали границу, во Львове эшелон разгрузился. Куда теперь податься? Поразмыслив, говорит Мирославу Кравцу:

— Некуда мне ехать: фашисты сожгли село, перевели всю родню. Может, возьмешь в свои Кривчицы?

— Сдурел! Ты же схидняк[7], только за это бандеровцы повесят. Я сам бы уехал на вашу Полтавщину, да родные ждут.

— Легко тебе говорить! — вздохнул с укоризной. — Разве смогу жить на пожарище, которое поглотило моих родителей! А бояться мне нечего: такой уже украинец, просто так не обидят.

Кравцу полюбился попутчик, хочется помочь человеку стать на ноги, совладать с горем. Пусть едет, если решился.

Приехали. Он, Мисюра, поселился у родных Мирослава, нашел работу — стал торговать в кривчицком магазине сельпо.

В селе грамотных мало, неохотно берутся за «советскую работу», страшась кровавого бандеровского террора. Конечно, село не без смелых людей, все решительнее действует истребительный батальон, сформированный из активистов. На львовской земле идет война между прошлым и будущим.

Как же он, Николай Мисюра, тогда уже Мисюренко, не побоялся принять должность завмага, перейти па жительство в хату людей, убитых бандеровцами, зачем это сделал? Решил, что договорится с бандеровцами, будет их помощником. Нет, в лес не уйдет, не станет стрелять по Советам, не его это дело. Однако тихо, незаметно поможет. Так и станет жить — советским завмагом и бандеровским активистом. Двойная бухгалтерия выручит, как бы ни обернулись дела впоследствии.

Стал торговать, недолго пришлось дожидаться гостей. Ночью явился Тхир из СБ[8], с ним бандеровцы Славка и Ромка. Расселись, дымят самокрутками, за поясами пистолеты, гранаты. Поставил Тхир перед собой, интересуется:

— Зачем, москаль, к нам приехал?

— В свое время насолил кое-кому, теперь ищут меня.

— Ищут! — криво усмехается эсбист. — Получил от москалей назначение и на них обижаешься.

— А ваши не идут на службу к Советам, чтобы вредить им? Я в войну находился во Львове.

— Что делал во Львове?

Не рассказал о вахманской службе: ни к чему иметь лишних свидетелей. Рассказал о другом — как начальствовал в Наварии и извел под корень евреев.

Этого оказалось достаточно. Все же Тхир предупредил:

— Скурвишься — повесим на первом суку!

А он и не собирался их подводить. Днем обслуживает мирных жителей — ночью отпускает продукты бандеровцам.

Сельскому начальству особое уважение: есть дефицит — просит их жен заходить. Довольны и бандеровцы: схидняк вне подозрений, все делает с толком. На совещаниях в райпотребсоюзе завмага хвалят как ударника советской торговли. Так длилось три года.

Еще лучше зажил после ликвидации бандеровской банды. Страна залечивает раны войны, в магазинах все больше товаров. Особенно у него, Мисюры: давно освоил технику взаимоотношений с начальством. Друзья из райпотребсоюза не обижают, и им не приходится на него обижаться. В дни рождения, во все праздники от него идут поздравления — вещественные, нужные.

Пригласил на свой день рождения почетных гостей, у каждого прибора поставил по сувениру. Председателю райпотребсоюза Василию Степановичу приготовил диковинку — американский радиоприемник. Мол, это подарок американского генерала при встрече на Эльбе.

Когда гости уже разъезжались, Василий Степанович сказал:

— Давно пора тебя выдвигать, Николай Иванович. По своей вине засиделся: с образованием худо. Завтра приезжай, что-нибудь сделаем.

Василий Степанович не бросает слов на ветер — организовал аттестат заочной средней школы. Более того, сам же предложил стать заочником торгово-экономического института, решительно отмел опасения насчет экзаменов: «Опытным практикам в нашенском институте потребкооперации всегда открыта дорога».

Вскоре стал директором райунивермага, начался период взлета. Осмелев, даже подал заявление в партию. Хотя экзамены и зачеты устраивал друг Василия Степановича, он, Мисюра, слыл незаурядным торговым работником. Завел в универмаге строжайший порядок, продавцы быстро поняли, что директора не обведешь, его пай должен быть обеспечен. Мария Петровна — самая ловкая, умная и красивая из продавщиц, недолго ходила в любовницах, стала законной супругой. Всюду поспевала и всюду справлялась отлично — за прилавком и дома.

По-настоящему оценил Марию Петровну, когда установил связь с Сигизмундом Абрамовичем Айзенбергом — сотрудником отдела сбыта львовской ткацко-трикотажной фабрики. Эта связь сулила большие выгоды, хотя и требовала изворотливости. Фирма «Сам себе», как в шутку назвал ее Сигизмунд Абрамович, оказалась солидной, весьма доходной. Прочные связи объединяли деловым интересом умных коммерческих деятелей. Термин «коммерческий деятель» тоже пошел от Сигизмунда Абрамовича. В фирме слаженно действовали изготовители «левой» продукции и ее продавцы. Между ними не могло быть вражды: делали одно дело, сулившее миллионы и вышку. Правда, о вышке не думали, работали так, что не оставалось следов ни на фабрике, ни в магазинах.

Привезет Сигизмунд Абрамович пятьсот простыней — директор универмага принимает по накладной, чин чином. Оприходованный товар поступает в отдел Марии Петровны. Продала Мария Петровна, освобождается место — Айзенберг снова привозит пятьсот простыней и снова имеет при себе накладную. Но эта накладная — липа, на случай проверки в пути. После сдачи товара липа уничтожается. В магазине — старая накладная и соответствующие ей новые простыни. Деньги за ранее проданную партию — в кармане, все шито-крыто. Может проверять любой ревизор, не к чему подкопаться.

Много лет работала фирма, в этот период пришло к нему основное богатство. Затем наступил крах, судили Айзенберга и других коммерческих деятелей. Мир праху Сигизмунда Абрамовича: на него, Мисюру, не указал.

После суда не ушел страх. Еще бы, таких людей расстреляли! На Западе они гребли бы миллионы, жили бы в почете, а в Советском Союзе — расхитители в особо крупных размерах, и награда им — вышка…

Шли месяцы, он понемногу успокаивался, но не было прежнего размаха в работе. Вот почему, когда предложили переехать во Львов, стать директором торга, охотно согласился. Правда, несколько пугала близость к бывшему Яновскому лагерю, однако, подумав, решил, что прошедшие годы затерли все следы. Может, и остались кое-какие склеротики, но что они знают! Так думал — получилось иначе, все же замаячила вышка.

Неужели генерал что-то пронюхал об истоках богатства?.. Выход один — заложить Возняка. Уже не помнит, когда и где познакомился с ним, но Возняк стал единственным другом без каких бы то ни было деловых интересов. Что их сблизило? Одинаково мыслили о прошлом, настоящем и будущем. Не сразу, правда, узнали друг друга, не сразу друг другу доверились, к тому времени выпили немало коньяку. Если честно, то он, Мисюра, предпочитал пшеничную водку, но положение обязывало. Как-никак, интеллигент, встречи с начальством, и не только районным. Надо было разбираться в коньяках — сортах, фирмах, странах-изготовителях. У Возняка, еще до войны известного во Львове журналиста, было чему поучиться. От него он, Мисюра, впервые узнал истинную стоимость бриллиантов и золота. Показал ему свои ценности; оказалось все иначе, чем думал. Крупные камни, которые считал главным богатством, были алмазами весьма низкой ценности: камушки, которым не придавал большого значения, оказались дорогостоящими бриллиантами. Возняк научил разбираться в игре цвета бриллиантов, помог познать внутренний смысл драгоценностей. Дружба с Возняком оказалась очень полезной для службы, для борьбы с теми, кого они называли «партийными дурнями», которые не способны были понять, что моральные принципы коммунизма полезны лишь людям с головой, умеющим обделывать дело, а других оставлять на бобах. Если вовремя не остановить «партийных дурней», умным станет невозможно дышать. Как с ними бороться? Хвалить во весь голос, а наедине с начальником или партийным деятелем между прочим доверительно сообщить: «Трудолюбивый работник, но не хватает таланта… Никудышний семьянин, имеет любовницу… Все мы грешны, но если так пить, можно пропить Советскую власть… Имеет родственников в Канаде, ведет с ними переписку и скрывает. Может, боится за авторитет, а может, другая причина!» И не имеет никакого значения, талантлив ли он, имеется ли у него любовница, выпивает ли, переписывается ли с канадскими родственниками. Слух пущен, посеяно подозрение, в жизни «дурня» начинает действовать невидимый тормоз. Если все же проверят, — и такое случается, — с тебя взятки гладки, но чаще слух убийственной пулей входит в жизнь «дурня».

Очень полезным, по науке Возняка, было стравливание одного «партийного дурня» с другим. Такую возможность давала человеческая слабость, её только надо найти и использовать: польстить самолюбию, внушить, что его обходят или что кто-то нелестно о нем отозвался. Этот способ особенно ценен, при нем умник остается в сторонке. Не раз, пуская в ход науку Возняка, избавлялся от опасных людей. Много полезного дал ему Возняк. Теперь при необходимости мог побеседовать с нужным человеком об истории Львова, о литературе и искусстве, пригласить его не только в ресторан, но и в Картинную галерею, мог съездить с ним в Олесский замок. Все это требовалось для карьеры, удовлетворения своего самолюбия, приобретения ценностей. От этой дружбы выигрывал и Возняк. Известно, какую интеллигенты получают зарплату, а Возняк любил жить с размахом, как и положено людям такого полета. Он, Мисюра, открыл для своего друга и его интеллектуальных коллег не только парадные магазинные двери, но и малоприметные здания, приспособленные для самых почетных и нужных людей.

Дружбу с журналистом, человеком искусства считал для себя лестной. Это возвышало его в собственных глазах и в глазах окружающих. Все шло прекрасно, и вдруг оборвалась дружба. Беда Возняка оказалась для него, Мисюры, огромным счастьем, свалившимся с неба. Началось с того, что Возняк примчался с портфелем и вынул оттуда плоскую шкатулку, отделанную черным сафьяном. Дело оказалось плевым, а шум разгорелся большой. Рассказал Возняк, что во время войны был в украинской полиции. Чин имел пустяковый и людям ничего плохого не делал: поддерживал порядок, помогал украинцам. И недолго находился в полиции, перевели на журналистскую работу — в роту пропаганды. Конечно, в этой роте выступал не против немцев. Но что такое слова? Ими не убьешь, а жить надо было. Закончилась война — честно и добросовестно трудился в советской прессе. Перед украинским народом имел довоенные заслуги: не раз выступал со статьями против национального гнета. Жизнь прожил с пользой для людей, а вот нашлись негодяи, трезвонят, что он полицай и немецкий прислужник. Но он отобьется, укусить его не так-то просто. Есть человек, который подтвердит, что в полиции и в роте пропаганды он, Возняк, действовал по заданиям подпольщиков из «Народной гвардии». Имеются спасенные им люди, они об этом расскажут. В Польше, например, живет известный писатель Якоб Брович. Однако чем черт не шутит, береженого и бог бережет, надо бы спрятать эту шкатулку. Он, Мисюра, согласился, и лишь после этого Возняк раскрыл шкатулку.

Увидел и ахнул: по сравнению с этой коллекцией его собственная выглядела весьма бедной. Не стал расспрашивать, и так понял, что к чему, помог курс наук, пройденный в Яновском лагере. В результате защиты украинцев такие бриллианты не могли появиться в шкатулке, но это личное дело Возняка. Друг оказался в беде, и не следовало лезть грязными сапогами в его интеллигентную душу. Короче, Возняк вскоре исчез, шкатулка осталась у него, Мисюры. С тех пор бриллиантов в ней прибавилось. Конечно, нелегко отрекаться от уникальной коллекции, но ведь речь идет о собственной шкуре. Надо следствию выкладывать правду, а свои бриллианты тоже списать на Возняка. Да и не только бриллианты. Для бывшего журналиста ничего не изменится, у него, Мисюры, гора свалится с плеч. Возняк, может, уже в Канаде или в США, была у него такая задумка. Даже женился на еврейке, чтобы вместе выехать к ее горячо любимой мамочке.

Если этот ход окажется удачным, что же против него остается? Фильтрационный пункт, сельскохозяйственная команда, трофейный батальон — безупречные этапы. Магазин в Кривчицах — служба Отчизне с риском для жизни. Районный универмаг — самоотверженный труд и упорная учеба, отмеченные почетными грамотами, премиями и дипломом. К тому же, всегда был на хорошем счету в районном партийном активе. Наконец Львов — итог многолетнего успешного труда, заслуженное выдвижение честного районного труженика… Все же кое-что придется взять на себя, невозможно списать на Возняка все найденное при обыске. Можно признать некоторое завышение цен, случаи спекуляции, не грозящие большим наказанием. При его главной статье это не очень опасно. Надо готовиться к многолетней отсидке, лишь бы не вышка. Лагерь есть лагерь, мало ли что может потом измениться. Пожалуй, подкинет генералу историю с иглами и камушками для зажигалок. Это уже анекдот, прошел срок давности. Итак, война продолжается. Сейчас самое главное — выиграть решающий бой: доказать, что вахмана Кольки Мисюры давно нет на свете, арестованный Николай Иванович Мисюра не имеет с ним почти ничего общего.

2

Даже по дороге домой подполковника Харитоненко не оставляют мысли о Мисюре, Лясгутине, Панкратове, Дриночкине. Немало еще погани на нашей земле. Яд ее опасен тем, что способен отравлять окружающих, убивать их духовно. Его губительному действию успешно противостоит только здоровая атмосфера человеческого общежития. Вспоминается недавний отпуск в Великом Перевозе. Там нет и в помине мисюр, там им нечего делать.

От прежнего села остались только название да паром через Псел. Уже и послевоенные хатки пошли на слом. Родилась Новоселовка — новая кирпичная улица, с газом, водопроводом и электричеством. Один дом краше другого: просторные комнаты, большие окна, удобные кухни и ванные.

Строительство каждого дома становится делом всей Новоселовки. Возведены стены, установлена крыша — приходят на помощь друзья и соседи. Штукатурят сообща. Работают дружно, а вечером долго не смолкают музыка, песни, танцы.

Новоселовка красна не. только домами колхозников. В облицованном цветным кафелем Доме культуры большой кинозал, комнаты для различных кружков. Рядом сельсовет, напротив красивое двухэтажное здание школы со стадионом и площадкой для игр. Чуть поодаль — детский сад и ясли, два магазина. Телевизионные антенны на кирпичных домах красноречиво свидетельствуют о том, как изменились люди, их жизнь, круг интересов. Радует оживление на вечерних улицах села, когда перевозинцы в колхозных автобусах, в своих автомобилях и на мотоциклах возвращаются с работы.

Рассказывает матери о своих впечатлениях, восхищается сельской новью, а она:

— Главное, Алеша, не в стенах, не в автомобилях и мотоциклах, а в самих людях. Люди стали добрее, это самое главное. Откуда идет доброта? От Новоселовки, радости новой жизни, достатка. Обойди все село, попробуй купить вишен. Каждый ответит: «Ешь, сынок, на здоровье, хватит на всех».

Вспоминаются многочисленные сельские встречи. Старик Петр Леонтьевич — страстный рыбак, всегда с уловом. Немного себе оставляет, остальное разносит соседям. Принес и ему рыбу, от предложенных денег отказался, даже обиделся: «Она ж не купленная!»

Зашел на усадьбу Ивановны, одинокой соседки, она как раз копает картошку.

— Зачем вам столько, Ивановна?

— Много! — согласилась. — Ничего, дам людям.

Уже много лет получает колхозную пенсию, однако продолжает ходить на работу в колхоз. Не ради денег — не может без работы. И без песни не может, с другими женщинами в сельском хоре поет, особенно любит народные украинские.

Мама, тоже колхозная пенсионерка, живет с Марийкой, нянчит внучат, готовит, работает на огороде, кормит свиней и птицу. И все это делает с радостью, удовольствием, даже о старости и смерти говорит как-то особенно:

— Хороший дом выстроили, все есть, только некогда жить. Ничего, буду жить в детях и внуках, в их радости.

Подружился с сыном Петра Леонтьевича — Игнатом Петровичем. После войны, помнится, он был еще пацаном, теперь у него жена и три дочки. Ростом невысок, худощав, жилист, лицо неприметное, а человек знаменитый. Когда в Полтаве закончил ФЗУ, в селе разворачивалось массовое строительство. Поспел в самый раз, оценили люди незаурядный талант, стали величать Петровичем. Кто бы ни обращался с просьбами, никому не отказывал. Когда же сам строился, отовсюду набежали добровольные помощники, дом получился на славу, большой и нарядный.

С Игнатом Петровичем всегда интересно: в технике хорошо разбирается, книголюб, выписывает не только газеты, но и литературно-художественные журналы, влюблен в Полтавщину, о Гоголе может рассказывать часами. Как же, Николай Васильевич — земляк, жил совсем рядом, в Яновщине. В рассказах Игната Петровича не все достоверно, правда причудливо переплетается с вымыслом. Возможно, так рождался и фольклор, из которого Гоголь черпал вдохновение. Как-то Игнат Петрович доверительно сообщил:

— Самая главная рукопись Гоголя до сих пор не найдена. Время было такое, что не мог напечатать: царь и его чиновники боялись правды. И решил Микола Васильевич сохранить рукопись для народа, выкопал в саду яму и спрятал. Посадил желуди, и выросли еще при его жизни крепкие дубки. От одного из них лунной ночью в двенадцать часов тень падала прямо на тайник, где закопана главная рукопись. Поведал Микола Васильевич эту тайну простому крестьянину, чтобы тот передавал по наследству, пока не настанет время обнародовать главную рукопись. Так и шла тайна от поколения к поколению, а во время революции крестьянский сын, хранивший гоголевскую тайну, погиб от пули беляка. Слышали люди о тайнике, но не знали, от какого дуба искать. А в Отечественную войну приключилась большая беда: фашисты вырубили и сожгли все дубы в саду Гоголя. И нет теперь дуба, по тени которого можно разыскать тайник. Только люди все равно найдут, не может пропасть главная рукопись Миколы Васильевича…

Вспоминаются встречи и с другими односельчанами. Многие не уступают горожанам ни в культурном развитии, ни в образовании, нередко превосходят моральными качествами, чистотой души, пониманием природы.

Сказал об этом жене — стала в защиту города:

— Алеша, Алеша, о чем ты толкуешь! Приходи на «Электрон», побудь в нашем цеху, присмотрись к работницам в белых халатах, побеседуй. Многие, как и я, родились до Советской власти, они или их матери тогда и мечтать не смели о достойном человека положении в обществе. Теперь они сами — Советская власть. Образованные, интеллигентные, гордые своим положением. Отчитывался у нас на собрании представитель райисполкома, затем стали его отчитывать. Ветеран Наталья Васильевна заявила: «Нам, товарищ, ни к чему пустые обещания. Конкретно доложите, как думаете выправлять положение…» Вот так!

Выходит, никаким мисюрам, лясгутиным, дриночкиным— темным выходцам из прошлого — не отравить своим ядом настоящих советских людей. Настоящих — конечно! Да только в Новоселовки переселились не только они, но и злые домовые, подтачивающие нестойкие души пьянством, стяжательством и воровством. И все же не слабые духом составляют народ, строящий Новоселовки в каждом селе, каждом городе необъятной страны.

Глава девятая

1

Федеративная республика вызвала у Дануты и Якоба противоречивые чувства. Как должен быть трудолюбив и талантлив народ, сумевший за тридцать лет поднять из руин большие города, развить промышленность. И эти же немцы уничтожили миллионы людей. Не на поле боя, а в концлагерях, гетто, мирных селениях. Уничтожая, действовали целеустремленно, с размахом, рассматривая убийства как работу, выполняя ее с привычной немецкой обстоятельностью и четкостью. Может, не эти немцы убивали? Может, в массовых убийствах повинны лишь садисты из СС, эйнзатц-групп и гестапо? Юристы разных стран подсчитали: не менее пяти миллионов немцев прямо или косвенно участвовали в уничтожении целых этнических единиц в Германии и на захваченных землях. А сколько немцев состояли в нацистской партии, входили в союз гитлеровской молодежи! Империя Гитлера — не только имперская канцелярия, руководители партии и государства, это фюреры цеха, завода, концерна, фирмы, универмага, жилого блока, дома, квартала, улицы. Это фюреры групп и курсов училищ, институтов, университетов, больниц… Знали ли все эти средние и мелкие фюреры цель Гитлера? Знали и желали ее осуществления. Программу «Майн кампф» воспринимали как современную библию, а палачество — как свое ремесло. Такое же, как любое другое. Палачи-ремесленники добросовестно «трудились» в СС, СД и гестапо, составляли гарнизоны концлагерей, комендатуры гетто, оккупированных городов и сел, эйнзатцгруппы и эйнзатцкоманды. Палачество вросло во все профессии и занятия, породило жестоких надсмотрщиков над остарбайтерами на заводах и фабриках, бауэров-рабовладельцев. И эти же немцы неукоснительно блюли предписанные им законы и установления, были почтительными сыновьями, любящими мужьями, заботливыми отцами. Потерпела Германия поражение, они «поняли», что Гитлер их обманул и за это придется платить. Добросовестно платили, даже за убитых евреев. И вновь живут неплохо. Данута и Якоб не раз об этом читали, сами писали, задавая себе все новые и новые вопросы. Какие они, современные немцы — те, что жили при Гитлере, их дети и внуки? Извлекли ли уроки из прошлого или чувствуют себя только обиженными тем, что война вновь обделила, отняла уже присвоенное? В книге «Треть века после Нюрнбергского приговора» Данута и Якоб хотят написать не столько о прошлом, сколько р настоящем и будущем.

Начали с Нюрнберга. В этом городе нацизм праздновал свое становление и победы, здесь был судим и осужден. Как сегодня относится Нюрнберг к своим тридцатым годам, к своему тысяча девятьсот сорок шестому?

Внимательно знакомятся с городом на канале Людвига, соединившем Майн и Дунай, разглядывают разноликие улицы вдоль берегов реки Пегниц и на земле четырех островов. Кварталы веками росли, словно кольца на стволе огромного дерева. Сердцевина — старинные дома с островерхими черепичными крышами, метровыми фасадными стенами, немногими окнами и обилием скульптур. Новые улицы — новые архитектурные вкусы, и так вплоть до кварталов нынешнего века, его заключительных десятилетий. Современное многоэтажье строгих и бездушных домов из стекла и бетона представляется царством геометрических линий и точных расчетов, в котором нет места для Микеланджело. А может, у нового века своя красота? Несомненно. Однако почему должны противостоять друг другу красота века и извечная красота, красота веков? Разве небывалый взлет техники признает только расчеты и формулы, в которых нет места для красоты души человеческой?.. Бездуховность, безразличие к красоте составляют почву, на которой легче произрастать гитлерам и другим бедам. Сражение за красоту жизни — один из участков незримого фронта, проходящего через все континенты, через сердца человеческие. Тогда почему Данута и Якоб так придирчиво присматриваются к ФРГ? Прошлое довлеет над сегодняшним днем и, наверное, над завтрашним, от этого невозможно избавиться. А надо ли избавляться? Об этом подумали, остановившись у угрюмого четырехэтажного здания, где судили главных военных преступников.

От подъезда с колоннами полицейские сносят в машину венки с фашистскими свастиками. На лентах надписи: «Свободу Гессу!», «Да здравствует Германия!», «Верность вождям!», «Борьба продолжается!»

Якоб спрашивает у одного из прохожих, тоже остановившегося на минутку:

— Что здесь происходит?

— В нашей стране не все считают справедливым приговор руководителям третьего рейха, — спокойно сообщает тот. — Молодежь чтит их память!

— А полиция? — интересуется Данута.

— Полиция убирает венки, поскольку законом запрещена пропаганда идей третьего рейха. У нас демократия, допускается столкновение и соревнование различных мировоззрений. С моей точки зрения, полиция здесь ни к чему.

Полиция здесь ни к чему… Соревнование мировоззрений!.. Что делал этот пожилой господин во времена третьего рейха? Как тогда прославлял соревнование различных мировоззрений? Как расценивал действия германской полиции? Не удержалась Данута, сообщает прохожему:

— Знаете, где я и мой муж вынуждены были познакомиться с соревнованием различных мировоззрений? В фашистском концлагере.

Ничего не ответил прохожий, демонстративно повернулся спиной.

Горько Дануте и Якобу. Хорошо известно, что в этой стране немало явных и тайных поклонников Гитлера, что им противостоят борцы с неонацизмом. Все это так, но невозможно смириться с надругательством над приговором фашизму, с тем, что благословлявшие и санкционировавшие небывалое изуверство снова для кое-кого стали духовными вождями, что под видом соревнования мировоззрений прославляется ненависть к другим народам.

Не радует встреча с сегодняшним Нюрнбергом у стен Судебной палаты. Ну что ж, они приехали сюда поискать ответов на свои вопросы. Надо продолжать исследование истоков дня нынешнего.

Истоки… Данута и Якоб осматривают городской стадион — место нацистских сборищ в третьем рейхе. Поле стадиона разделено металлической сеткой, одна часть хранит следы гитлеризма, другая — собственность армии США. Высокие трибуны из серого камня, черные чаши на крыльях. Асфальт между ними пронзен темно-синей стрелой, указывающей местонахождение фюрера. Когда Гитлер находился на своей персональной трибуне, из огромных черных чаш вздымались гигантские языки пламени. Сменяя друг друга, приближались к трибуне коричневые отряды, размахивали горящими факелами, исступленно орали: «Хайль Гитлер! Хох». Просуществовав двенадцать лет и два месяца, третий рейх сгинул в море пролитой крови. Одни фюреры в животном страхе покончили с собой, другие через тюремные камеры дошагали до виселицы. Фюреры сгинули, а нацизм? Безумцы вновь размахивают горящими факелами, требуют верности вождям…

Поглощенные раздумьями о прошлом, Данута и Якоб наткнулись на небольшую группу экскурсантов, о чем-то оживленно беседовавших. Судя по внешности, трое евреев и двое немцев.

— Глядите! — вскрикнул один из евреев.

С трибуны фюрера спускаются три молодчика в черных куртках и бриджах, заправленных в высокие черные сапоги, с портупеями, нацистскими знаками, кинжалами. Эсэсовцы! Снова эсэсовцы…

Подходят молодчики к евреям, нахально разглядывают, ухмыляются.

— С еврея кожа для абажура гожа, — говорит белобрысый верзила товарищу.

— Соскучились по фюреру, пришли вспомнить? — выясняет коренастый молодчик. — Скоро встретитесь!

Не выдержал Брович, покраснел от гнева:

— И вам есть что вспомнить! Соскучились по нюрнбергской петле?

Верзила, не удостоив ответом, спрашивает у коренастого:

— Еврей или подпевала?

Чинно вышагивает поодаль полицейский, не замечает молодчиков в эсэсовской форме. Немец, спутник евреев, подозвал полицейского, представился:

— Арно Гамбургер, городской советник от СДПГ. Почему допускаете, чтобы тут разгуливали в эсэсовской форме и оскорбляли атисемитскими выкриками?

Козырнул полицейский Гамбургеру, объясняет, что не слышал антисемитских высказываний, строго спрашивает молодчиков:

— Почему пришли на стадион в эсэсовской униформе?

— Это не эсэсовская униформа, — обиженно возражает верзила. — Неужели в нашем демократическом государстве мы не можем шить костюмы на свой вкус? Не наша вина, если эти костюмы кому-то что-то напоминают.

— А нацистские значки? — продолжает полицейский.

— Полагаю, что каждый вправе коллекционировать то, что ему нравится, — нагло отвечает верзила. — Даже на аукционах производится распродажа памятных знаков и исторических документов предвоенных и военных лет.

— Кинжалы тоже коллекционируете? — вмешивается Данута.

— Это, фрау, не кинжалы, а туристские ножи, продаются во многих магазинах нашего государства, — вежливо объясняет коренастый молодчик.

— Остается заявить, что не было антисемитских выкриков, — констатирует Гамбургер.

— Шутили! — заявляет верзила. — Шутка — не преступление.

— Господин полицейский! — вмешивается в разговор Брович. — Мы, журналисты из Польши, подтверждаем и подтвердим в прессе, что слышали нацистские призывы к убийству евреев.

— Не беспокойтесь, мы во всем разберемся! — Полицейский объявляет молодчикам: — Господа, вы задержаны для выяснения личностей.

— Подчиняемся требованию, — отвечает верзила. — В демократической Германии нам не страшно задержание нашей полицией.

С мрачными мыслями возвращаются Данута и Якоб в гостиницу. Многое вросло от нацистской Германии в сегодняшний день ФРГ.

— Может, не надо драматизировать эти события, — успокаивает себя и Дануту Якоб. — В стране проживает шестьдесят миллионов немцев, около ста пятидесяти неонацистских организаций не насчитывают и семидесяти тысяч участников.

— Ты. не забыл, со скольких тысяч начинал Гитлер? — напоминает Данута. — Дело не только в этих тысячах. А сколько у неонацистов явных и тайных сторонников! И не только тут. Ты что-нибудь слышал о Гари Рексе Лауке?

— Кажется, один из вожаков американских фашистов.

— Если бы только американских! Этот гражданин США организовал в ФРГ «Национал-социалистскую рабочую партию», повторил Гитлера и в названии, и в этапах строительства партии: сначала Мюнхен, затем остальные западногерманские земли. Газета партии «Национал-социалистский боевой призыв» оформляется как при фюрере: свастика, дубовый венок, портрет Гитлера. Форме вполне соответствует содержание: «Хайль Гитлер!.. Германия превыше всего!.. Мы на танках въезжаем в Москву!.. Бейте евреев!» На неонацистских сборищах в западногерманских городах Лаук не раз выступал с докладами: «Почему мы, американцы, продолжаем чтить Адольфа Гитлера». Нынешним американским правителям нужен германский неонацизм, а значит, находятся подходящие люди. Неонацизм под флагом реванша становится соблазнительным, вербует сторонников не столько «величием третьего рейха», сколько силой новых претендентов на мировое господство.

— А где теперь этот Лаук?

— Его скандальная деятельность вызвала столько протестов, что пришлось выслать из ФРГ. Живет в США, сюда наезжает, в «Боевом призыве» печатает объявления о приеме заказов на фашистские знамена, значки и наклейки. Даже цены указаны: знамя со свастикой — сорок марок, тысяча наклеек со свастикой — двадцать пять марок. Указан и адрес: город Линкольн, штат Небраска.

Задумался Якоб. Мыслями возвращается на Нюрнбергский стадион. На миг представил себе, к чему привело бы осуществление предсказаний неонацистских молодчиков. На фюрерской трибуне новый Гитлер принимает парад изуверов. Работают фабрики смерти, вовсю дымят крематории, непрерывным потоком движутся смертники, подгоняемые плетьми и собаками. Кто-то кричит: «Дезинфекция! Поглубже дышать!..»

Голос Дануты возвращает к действительности:

— Многие сейчас говорят о фильме Феста «Гитлер и его карьера». Интересно, в каком духе ведется реанимация третьего рейха. Давай посмотрим.

Действительно, изображение прошлого нередко помогает осознать сегодняшний день, понять, чем живут люди, к чему. стремятся.

Кинотеатр встретил необычной рекламой: Адольф Гитлер приветствует марширующий вермахт! Простояв в длинной очереди, Якоб наконец добрался до кассы, купил два билета. В зале — ни одного свободного места. Погас свет, на экране вновь предстал стадион Нюрнберга. На трибунах толпы ликующих немцев, знамена и ленты со свастиками. Гитлер в излюбленной позе принимает парад вермахта, печатают шаг эсэсовцы и отряды со свастиками, красуется выправкой гитлерюгенд, демонстрирует силу и ловкость арийский спорт. Сменяют друг друга жирный боров, разукрашенный орденами, изящный шеф гитлеровской дипломатии, щеголяющий во внеслужебное время в эсэсовском генеральском мундире, хромоногий фанатик, подпиравший чудовищной ложью чудовищную политику варварства, вампир в интеллигентном пенсне, обезлюдивший ряд европейских стран. И вот экраном надолго завладевает вермахт: марширует по улицам покоренных стран, отважно сражается в снежных сугробах России, проявляет образцы верности фюреру во времена неудач и отступления. Дни катастрофы. Гитлер, оказывается, не только вождь нации, он такой же человек, как и все — со слабостями, сомнениями, просчетами. Последние залпы войны. Непокоренный вермахт марширует к врагам-союзникам.

Выйдя из кинотеатра, некоторое время шагают молча. Данута возвращается к прерванной теме:

— Смотрела фильм и ждала кадров, с которых начинается раскрытие сути нацизма. Так и не дождалась. Видно, Фест не преследовал такой цели. Это фильм не о нацизме, а о Гитлере-человеке, его достоинствах и недостатках. Странная постановка вопроса. Конечно, он был человеком, но описание его человеческих достоинств и слабостей — надругательство над миллионами уничтоженных им. Для чего это делается? Убийцу тысяч детей доктора Менгеле могут скрывать, но никто не пожелает открыто его восхвалять, писать о его человеческих слабостях и достоинствах. А что значит Менгеле по сравнению с Гитлером — вожаком всей этой своры убийц! Фильм Феста — попытка примирить современного немца с нацизмом. Выйдя из зала, такой примиренный немец с гордостью подумает об «эпохе национальной отваги», с сожалением — о крахе германской империи. Неизбежно последует вывод: не будь у Гитлера досадных слабостей и просчетов, мог бы избежать катастрофы. Более совершенный нацизм был бы непобедим, и тогда рейх мог стать земным раем.

Слушая Дануту, Якоб пытается свести к общему знаменателю Феста, венки у судебной палаты, встречу на стадионе, Гитлера на экране и энтузиазм зрителей. Отражают ли разрозненные впечатления сложную и неоднозначную действительность?

С утра, как всегда, сидят за рабочим столом, в эти лучшие часы размышляют, обсуждают, пишут. Данута любит набросать мысль графически, затем углубляться в суть. И сейчас на левой стороне блокнотного листка чертит нюрнбергский стадион, перекрывает огромной свастикой, над ней появляется смеющаяся рожа в баварской шляпе с пером. Походила по комнате, настал черед правой стороны листка, он быстро покрывается строчками. Якоб углубился в Уголовный кодекс Федеративной республики — читает, подчеркивает, делает на полях пометки.

Выпив кофе, решили прогуляться по улицам. Им нравится бродить по городу наудачу, без плана — бедекера. Сегодняшний путь привел на небольшую площадь, окруженную магазинами антиквариата, художественных изделий, ковров.

В первом антикварном магазине внимание супругов привлек фарфор. Сервизы — один лучше другого: саксонский — гармоничное сочетание овалов, окрашенных облаками и неяркими лучами осеннего солнца, французский — фантазия линий и красок. Данута залюбовалась статуэтками «Рыцарь» и «Дама» — творениями французского мастера начала минувшего века. Хоть и высока цена, решили купить — в память о юбилее первой встречи.

Довольные удачей и не обремененные деньгами, остановились у витрины другого комиссионного магазина. Глядят на них древние китайские маски, фарфоровые японские танцовщицы. Посредине — две нарукавные нашивки: «Дас рейх» и «Лейбштандарт Адольф Гитлер».

— Зайдем? — предлагает Якоб.

Белокурая хозяйка приветливо улыбнулась, черный пудель взглянул вопросительно.

— Что господам угодно?

— Интересуемся военным антиквариатом, — сообщает Якоб.

— Прошу! — приглашает хозяйка во второй торговый зал. Пройдя мимо старинных буфетов, сервантов и столиков к застекленной витрине, стоящей вдоль стены, широким жестом показывает: — Выбирайте.

В витрине аккуратно разложены атрибуты нацизма. Указаны цены и наименования изделий: кортик офицера вермахта — 240 марок, кортик офицера войск СС — 270 марок, орденская лента к немецкому кресту в золоте — 7 марок 10 пфеннигов, железный крест I класса образца 1939 года на материи защитного цвета — 8 марок 15 пфеннигов, армейский нагрудный орел на коричневой материи с окантовкой— 5 марок, солдатская нарукавная повязка с надписью «Герман Геринг» — 15 марок, такая же повязка унтер-офицера — на одну марку дороже.

Побелели губы Дануты. Якоб сЖал ее руку, спрашивает хозяйку:

— Большой спрос на этот антиквариат?

— День на день не приходится, — солидно объясняет хозяйка. — Железный крест может пролежать неделю, а могут купить немедленно. Наибольший спрос на кортики.

— А можно ли приобрести у вас «Майн кампф»?

— Книжный аптиквариат — рядом, в магазине Буша.

— Меня интересует рыцарский крест.

— К сожалению, нет сейчас.

— Можно надеяться на поступление?

— Надеяться! — с горечью повторяет хозяйка. — Вы не представляете, как эти противные газетчики вредят торговле. Несет клиент орден и должен оглядываться, как бы не опозорили. Стало модным пренебрегать историей своего народа. Я в политику не вмешиваюсь, военный антиквариат для меня только товар, но все же обидно, очень обидно.

Иссякло терпение Дануты:

— Вы не смотрели телевизионную серию «Семья Вайс»? Не понимает хозяйка, почему иностранке пришел на ум неуместный вопрос, но вежливость — основа торговли.

— Как же, как же, это о евреях, — вспоминает улыбчивая белокурая дама. — Очень трогательно, я даже всплакнула, но дочку прогнала от телевизора: нельзя так бесчувственно травмировать детскую психику.

Вышли на площадь, Якоб предлагает:

— Пошли знакомиться с антиквариатом Буша.

В магазине под рекламным плакатом «Для любителей военной литературы» — три вместительных книжных шкафа. Генерал Манштейн «Утраченные победы», генерал Роммель, генерал Штайнгоф, ас Голланд…

— Я хотел бы приобрести «Майн кампф», — обращается Якоб к солидному владельцу магазина.

— К сожалению, сейчас нет, — разводит руками герр Буш.

— Мы иностранцы, нас можете не опасаться, — объясняет Якоб.

— А я не опасаюсь: ничего незаконного не продаю, — удивляется Буш. — Вы, очевидно, недостаточно знакомы с демократическими порядками нашей страны. Недавно суд вынес специальное решение о том, что продажа «Майн кампф» не является преступлением.

— Что ж, решение вполне соответствует нашим представлениям о демократии в Федеративной республике, — парировала Данута.

На улице Якоб спрашивает жену:

— Обратила внимание на книгу, которую я читал утром?

— Конечно, Уголовный кодекс Федеративной республики.

— Могу сообщить, что параграф 86 этого кодекса устанавливает уголовную ответственность за использование отличительных знаков противоконституционных партий и объединений, а параграфом 131 предусмотрено как преступление распространение сочинений, прославляющих насилие, подстрекательство к расовой ненависти, — после непродолжительной паузы спрашивает: — Как пани редактор объяснит, почему в правовом государстве жизнь противоречит закону?

— Еще раз убеждаюсь, пан Брович, что ваша предвзятость не позволяет правильно оценить демократию Федеративной республики, — замечает Данута. — Давайте-ка вместе разберемся в увиденном. Вы утверждаете, что на трибуне фюрера видели трех молодчиков в эсэсовской форме, они вам объяснили, что одели сшитые по своему вкусу костюмы. Вправе кто-либо вмешиваться в вопросы вкуса? Наверное, любой судья ФРГ решит, что вкус — личное дело, даже если речь идет об одежде, сшитой по эсэсовской моде. Между прочим, отношение к евреям трех молодых граждан ФРГ — тоже дело их вкуса. Они же не били евреев, не травили газом, не расстреливали. Они только сказали, что Гитлер поступил правильно. Ведь могут они иметь свое мнение и имеют право высказывать? И, наконец, об эмблемах и книге «Майн кампф». Почему можно коллекционировать почтовые марки, монеты, спичечные коробки, луки и стрелы американских индейцев и нельзя коллекционировать антиквариат рейха? Стыдитесь, пан Брович, своей предвзятости и отсутствия элементарного представления о принципах антикварной деятельности. А еще беретесь судить о соблюдении законности в правовом демократическом государстве!

— Благодарю, пани редактор, за разъяснение. Итак, там, где подлинная демократия, каждый может читать «Майн кампф». Если у кого-то эта антикварная ценность возбуждает кровожадные чувства к славянам, евреям и другим народам, то это личное дело читателя.

Казалось бы, выводы лежат на поверхности, нет места сомнениям. А все же… Почему неонацистов намного больше, чем коммунистов? Почему для многих тысяч немцев потерпевший позорный крах нацизм более привлекателен, чем победивший его коммунизм? Сила и власть монополий, покровительство США многое объясняют, но сколько раз впадали в ошибки те, кто пытался таким путем найти ответ на все вопросы. Видимо, тут надо учитывать еще кое-что. Что именно? Самое время встретиться с приятелем Тадеуша Томашевского Вальтером Меснером.

Поработав с утра за столом, отправились к Меснеру. Встретил их крупный мужчина с седой шевелюрой и свисающими седыми усами.

— От Томашевского? — обрадовался пришельцам. Быстро прочитав письмо, расспрашивает гостей об увиденном и услышанном. Думает Данута о возрасте Меснера и не может определить. Несомненно, весьма пожилой, но сколько ему — шестьдесят, семьдесят или более? Взгляд не потерял остроту, движения энергичны, говорит увлеченно, эмоционален. Не похож на многолетнего узника фашизма, а Томашевский много рассказывал о пережитых Меснером муках.

Раскурил Меснер короткую трубку, говорит как о само собой разумеющемся:

— На стадионе и завтра может быть такая же встреча, в другом антикварном магазине может быть приготовлен такой же товар.

— Так был ли крах гитлеризма? — горько усмехнулась Данута. — Как соотносятся нацизм и неонацизм?

— Мы, немецкие коммунисты, пережили много неожиданностей, много горьких уроков, кое-чему научились, — Меснер задумчиво смотрит на тоненькую струйку дыма, тянущегося из трубки. — Не спешим признать истинным то, что кажется очевидным, не употребляем оценок якобы пригодных на все случаи жизни. Я по профессии врач, видел, как гибнут больные, когда лечат не их, а болезни. То же бывает в общественной жизни. Каждому известно, что такое нацизм, симптомы этой социальной болезни довольно точно описаны в нюрнбергском приговоре. А почему нацизм победил в стране организованного рабочего класса, имевшего наиболее крупную и наиболее опытную в западном мире коммунистическую партию? Ведь для того, чтобы Гитлер завладел миллионами немцев, одних денег монополий было недостаточно. И до него в этих целях расходовались большие деньги. Не так уж много получал Гитлер, пока его партия не стала реальной силой. Ищут объяснение в его искусстве обмана, доведенного до массового психоза. И в этом есть доля истины, но обман действует лишь тогда, когда близок желаниям масс. Может, массы пошли за Гитлером потому, что он ловко сыграл на наших идеях, точнее видимости этих идей, наполненной другим содержанием.

— Вы видите в Гитлере шакала, успешно подбиравшего идейные объедки с коммунистического стола? — не соглашается Данута. Сказанное Меснером представляется не соответствующим выстраданному.

Внимательно взглянув на Дануту, Меснер продолжает, будто не слышал вопроса.

— Помнится, Ленин назвал Версальский мир зверским, подлым, грабительским. И действительно, Германия лишилась части своей территории, огромные контрибуции вызвали в истощенной войной стране инфляцию, массовую безработицу, нищету, голод. Мы, немецкие коммунисты, призывали к совместной с трудящимися других государств классовой борьбе против империалистического грабежа, и многие за нами пошли. Наши успехи не принесли и не могли принести коренных изменений: власть оставалась в руках буржуазии. Кратковременный подъем сменился всеобщим экономическим кризисом, низвергнувшим тружеников в еще более ужасный круг бедствий. И тогда Гитлер предложил свой путь: сбросить оковы Версаля не когда-то, а в обозримое время, не совместной борьбой с трудящимися других стран, от которой не было реальных результатов, а волей и силой немцев. Вроде бы повторяя нас, он призвал немцев к борьбе за социализм. Не такой, какой строился в Советском Союзе, а свой — национальный, немецкий. И были для этого благоприятные условия. Немецкого бауэра не привлекали колхозы, они его отпугивали. Немало немецких рабочих под влиянием буржуазной прессы не видели преимуществ в социалистическом строе все еще бедной страны Ленина. Предлагаемый же Гитлером путь выглядел весьма реальным, стоит лишь проявить надлежащее трудолюбие и талант. И многие немцы поверили Гитлеру, последовали за ним. И как было не поверить ему, когда безработные получали работу. Какую — не имело значения, главное, что она оплачивалась, открывала какие-то перспективы. Набрав силу, Германия вернула отнятые у нее земли. Затем многих увлекли миражи жизненного пространства, они уверовали, что немцы станут хозяевами вселенной. Не претендую на непогрешимость, просто исходя из своих наблюдений, рассказываю, как немец стал гитлеровцем. Когда я страдал в Бухенвальде, мой брат достиг чина штурмфюрера эсэсовских войск. Так было. Как будет? Не знаю, но старая гвардия Гитлера уже не скрывает прошлого. Триста тысяч бывших эсэсовцев имеют свою легальную организацию ХИАГ — «Сообщество взаимопомощи солдат бывших войск СС» и свой журнал «Дер фрайвиллиге». Вдумайтесь в название — «Доброволец»! Мол, они эсэсовцы по призванию и этим гордятся. Свыше двух миллионов насчитывает «Союз изгнанных», большинство родилось уже в ФРГ. Если это движение стало столь Массовым, есть над чем призадуматься. В известной мере успех движения обеспечили деньги и влияние правящих сил ФРГ, демагогический и организаторский опыт гитлеровцев, руководящих «Союзом». Однако наивно было бы сводить только к этому причины успеха. Неонацистская и реваншистская пропаганда охотно воспринимается: много западных немцев верят тому, что социализм и сама ГДР искусственно созданы «советскими оккупантами». Хотят этому верить, ибо трудно смириться с разделением еще недавно единой немецкой родины, существовавшей в других границах. В этом «Союзе» не только «изгнанные» — родители и их дети, немало других. Наверное, не только из-за мечты о реванше. Тридцать процентов трудоспособной молодежи — безработные, неонацисты кружат им головы: «Гитлер дал работу всем немцам, а вот что дала демократия!» Манят былой славой рейха, величием фюрера. Так рождаются все новые «изгнанные».

— Неужто из их памяти выпало, как очищали от нас наши земли, как сжигали в печах Освенцима, Треблинки, Майдапека… — не может скрыть возмущения Данута.

— Удивляешься, почему их не мучит совесть? — насмешливо замечает Якоб.

— Руководители «Союза» — это лишь то, что лежит на поверхности демократии нашей республики, созданной на развалинах империи Гитлера. Подлинные властелины Германии, оправданные западными судьями, и властелины других западных стран боялись не поверженных 1итлеровцев, и антигитлеровских настроений. Прошли немногие годы после создания ФРГ, и канцлер Аденауэр призвал «покончить с вынюхиванием нацистов», многозначительно при этом заметив: «Поверьте мне, если начать это дело, то не известно, где остановишься». Вот почему за годы существования нашей республики велось следствие на 87 765 палачей из СС, СД, гестапо и вермахта, а осудили 6456. И те находились в заключении недолгое время. Куда же делись нацисты? Многие из них вошли в правительственный аппарат. Гитлеровские дипломаты, полицейские, судьи составили костяк соответствующих служб ФРГ. Укрепился государственный строй — на смену пришли не столь одиозные лица. И они чтят своих учителей: свыше трехсот пятидесяти тысяч бывших нацистов и родственников погибших головорезов получают высокие пенсии.

Умолк Вальтер, выбирает пепел из трубки. Глядя на него, Данута думает: «Как будто ничего нового не сказал, а из сказанного выстраивается прочная связь между прошлым и настоящим».

— Неужто исторический опыт ничему не научил немецкий народ? — прерывает молчание Якоб. — Так и будет шагать от войны к войне, от мечты о жизненном пространстве до очередной пропасти?

— Трудно выразить однозначной оценкой суть процессов, происходящих в нашей стране. И все же за годы существования республики ни один неонацист не избран в парламент. Можно ли из этого сделать вывод, что большая часть немцев не желает нового Гитлера? Наверное. И в это же время «Союз изгнанных» имеет своих депутатов в парламентах — ив федеральном, и в земельных. Свидетельствует ли это, что многие немцы в той или иной мере находятся в плену у реванша? И для такого вывода имеются основания. Объединятся ли неонацизм и реваншизм? Казалось бы, ответ очевиден, а я не берусь утверждать.

— Не кажется ли вам, что ответ был дан еще во времена Гитлера, — напоминает Якоб. Не поймет, почему Вальтер усложняет проблему: — Прошлый и нынешний опыт свидетельствует, что неонацизм и реваншизм всегда были и будут едины, хотя бы как взаимные стимуляторы.

— Прошлым не измеряется будущее, особенно в ракетно-ядерный век, — снова раскуривает Вальтер трубку. Сделал несколько затяжек, внимательно взглянул на собеседников. — А вам ясны все процессы, происходящие в польском народе? Сделал ли он надлежащие выводы из ошибок, веками ослаблявших страну, не раз становившуюся легкой добычей врагов? Не обижайтесь, я говорю как с друзьями Томашевского, единомышленниками, антифашистами.

Данута почувствовала неловкость за прямолинейность Якоба.

— Мы пишем книгу о неонацизме, — объясняет Вальтеру. — Знакомство с нацизмом произошло на растерзанной Родине, затем в лагере смерти. Естественно, что увиденное нами здесь воспринимается сквозь пережитое, и вполне возможно, что наши выводы могут не соответствовать многим сложностям вашей страны. Спасибо, товарищ Вальтер, за науку.

— Науку, неизвестную мне самому, — усмехнулся Вальтер. — Матерью науки является практика. Хотели бы побывать на неонацистском сборище?

— Это возможно? — сомневается Якоб.

— Надеюсь, товарищ Юрген поможет.

— Кто такой Юрген? — выясняет Данута.

— Активист Союза социалистической немецкой рабочей молодежи, — сообщает Вальтер. — Не раз, маскируясь под неонациста, участвовал в их сборищах, затем публиковал памфлеты, статьи. Приходите к восемнадцати часам, постараюсь разыскать его.

В назначенный срок Данута и Якоб встретились с Юргеном. Молодой, одет в строгий черный костюм, из верхнего кармана пиджака выглядывает бумажный платочек. Протер роговые очки, застенчиво усмехнулся:

— Уже в форме! Неонацизм, как и его старший брат, любят рядиться в черное и коричневое. Вам повезло, приглашаю на слет. Планируется выступление неонацистских вожаков — Гейнца Гофмана, Кюнена, Шенборна, Кристоферзона. Только условимся: при любых обстоятельствах ваши лица должны сохранять невозмутимость.

В небольшом кабачке на окраине города сдвинуты в угол четыре стола. Там сидят люди в коричневых пуловерах, такого же цвета брюках и в черных пиджаках. Почти у всех волосы зачесаны на пробор, кое у кого небольшие усики известного фасона.

Усадив своих спутников за соседний столик, Юрген приветливо поклонился коричнево-черной компании.

— Освенцим — выдумка красных! — продолжает речь высокий широкоплечий мужчина. — История с концлагерями им нужна, чтобы представить Германию убийцей, разбойником. В своей книге об Освенциме я написал чистую правду, не было там убитых миллионов. Умерло тысяч триста, не больше, каких-то славян и евреев.

— Кто это? — тихо спрашивает Данута.

— Тис Кристоферзон, — так же тихо отвечает Юрген, — автор конфискованной книжки «Ложь Освенцима». Бывший зондерфюрер СС, один из палачей Освенцима. Ваша комиссия по расследованию преступлений нацизма еще в 1974 году представила на него обвинительный материал в прокуратуру ФРГ, лежит там до сих пор.

— Вы можете мне возразить: а как же фотографии фашистских зверств и документы? — ухмыляется во весь рот Кристоферзон. — Сплошная липа» обман, рассчитанный на дураков. Присмотритесь к фотографиям этих мнимых жертв — одни и те же лица. Наняли за гроши изголодавшихся калек, поставили на фоне подходящего пейзажа, стократно отщелкали и выдают за миллионные жертвы.

— Хочется подойти к этой компании, рассказать, как сидел в Яновском лагере, как действовал там конвейер смерти, — шепчет сквозь зубы Якоб.

— И крайне удивишь палача из Освенцима, — замечает Данута.

— …Тем, что остались в живых, — дополняет Юрген. — Эти бандиты исправят оплошность фашистов.

— Не забывай, зачем мы пришли! — напоминает Данута.

Они правы! Надо взять себя в руки и слушать! Якоб медленно потягивает холодное пиво.

— Очень сожалею, что из-за запрещения властей мне так и не удалось организовать Освенцимский конгресс, — заявляет новый оратор. — Запросто доказали бы, что в третьем рейхе славян и евреев не уничтожали в газовых камерах. В Освенциме, как и в других лагерях, газовые камеры предназначались только для дезинфекции. Мы должны раз и навсегда покончить с бессовестной ложью, отвоевать у коммунистов улицы наших городов, изгнать длинноволосых и курчавых политиков, оскорбляющих подлинных немцев. Мы решительно выступаем против большевизации Германии, мы выступаем за восстановление германского рейха. Мы требуем наказания изменников родины, так называемых борцов Сопротивления, мы требуем: свободу Рудольфу Гессу!

— Кто это? — выясняет Данута.

— Председатель «Боевого союза немецких солдат» и глава этого сборища Эрвин Шенборн, — сообщает Юрген. — Недавно заявил: «Мы были национал-социалистами, мы ими и останемся».

Когда поднялся коренастый усач Карл Гейнц Гофман, ему зааплодировали прежде чем он начал говорить.

— Я — расист, это моя вера! — заявляет под новый грохот аплодисментов. — Более того, не скрываю, что мне всегда импонировал Адольф Гитлер. Почему? Думаю, вы, друзья, это знаете и меня вполне понимаете. Это о прошлом, теперь о будущем. Наше будущее вижу в военно-спортивных группах, они охватят всю молодую Германию. Чтобы с нами считались внутри и вне государства, мы снова должны быть сильными. С бесперспективным парламентаризмом надо раз и навсегда покончить. Как это сделать? Вы знаете! Кто не знает, приезжайте в мое имение, посмотрите, как тренируются мои парни.

Раскланялся Гофман и сел, опять сорвав оглушительные аплодисменты.

— Слово уважаемому издателю Герхарду Опитцу, — объявляет Шенборн.

— Говорят, был начальником штурмовиков в оккупированной Варшаве, — сообщает Юрген.

— Если мы желаем, чтобы наше движение вновь охватило всех немцев, надо учиться у коммунистов, как мы это делали в тридцатые годы, — хитро подмигивает своим слушателям Опитц. — Мы тогда переписывали их песни, организовывали манифестации с морем знамен, а все это мы подсмотрели у них. Теперь мы должны тоже организовать марши мира, иначе немцы за нами не пойдут. Но мы должны требовать справедливого мира — с возвращением всех немецких земель в лоно матери-родины. Мы должны своими идеями охватить бундесвер. Солдаты восьмидесятых годов должны знать, что их деды, отцы — солдаты сорок пятого года — не бросили оружие, только припрятали. Настало время объединить оружие сороковых и восьмидесятых годов, и тогда германские солдаты мира снова промаршируют через Бранденбургские ворота.

— А теперь Михаэль Кюнен прочтет стихотворение нашего товарища Ренаты Шютте «Ветер меняет курс», — объявляет Шенборн.

Поднялся молодой, по-военному подтянутый мужчина, Данута вопросительно посмотрела на Юргена.

— Бывший лейтенант бундесвера, — шепчет Юрген. — Организатор «Фронта действия национальных социалистов» — замаскированной организации НСДАП. Для пополнения партийной кассы подручные Кюнена ограбили банк, для расистской выучки напали на лагерь голландских солдат. Во время обыска в квартире Кюнена обнаружили склад оружия, нацистские брошюры, листовки. Судили только за неонацистскую пропаганду, осудили, распустили «Фронт действия». Однако, находясь за решеткой, продолжал руководить бандой. Отсидев, стал вновь внедряться в различные молодежные группы, от клубов болельщиков футбола до бритоголовых «скинхедз». Слил их в новую организацию, теперь именующуюся «Фронт действия национал-социалистов — национал-активистов». Они уже участвовали в двух земельных выборах, мечтают выйти за пределы Федеративной республики, завоевать Запад.

Взглянул Кюнен на Юргена, будто понял, что о нем идет речь, декламирует хорошо поставленным голосом:

Душа на волю рвется из болота,

В сердцах у немцев вновь горит огонь,

И спины распрямляются упрямо…

Меняет ветер свой курс!

2

После водоворота нюрнбергских событий Данута и Якоб с удовольствием погрузились в контрасты Саарбрюккена — старинного и вполне современного индустриального города, в котором многолюдье своеобразно сочетается с тихими провинциальными улочками. Для супермаркета центральной улицы нет ничего невозможного: выполнит самое причудливое желание, вышлет покупку в любую окраину мира. В маленьком магазинчике выбор не велик, но по-домашнему гостеприимный хозяин даст туристу немало полезных советов, расскажет интересный эпизод из истории города, предложит редкостный сувенир, изготовленный здешним умельцем. Дануте и Якобу особенно понравились кварталы средневековых домов, и обедать ходят сюда — в небольшой ресторанчик с окнами на старинную площадь, украшенную костелом классической готики.

Три дня провели в библиотеке за изучением подшивок местных газет. Безрезультатным оказался и следующий день: мелькают истекшие годы — никаких сообщений о том, как судили Фрица и Марту Гебауэров, Вальтера Шерляка, Петера Блюма и других убийц Яновского лагеря, ни одного репортажа из зала суда, никаких комментариев. Газетные колонки заполнены пикантными подробностями убийства из ревности, детективными историями о наглом шантаже миллионера, о похищении многомедальной собаки, описанием бракосочетания английского престолонаследника.

— Заговор молчания! — захлопывает Якоб переплет последней подшивки.

— Что будем делать? — спрашивает Данута.

— Нанесем визит прокурору Приштнеру. Побеседуем о судебных процессах и откликах прессы.

— Найдется ли время у герра прокурора для беседы со злокозненными газетчиками?

— Если прокурор Приштнер не примет — гарантирую не менее ста пятидесяти строк в нашей книге, плохо примет — все триста строк, пожелает по существу побеседовать — тысячу строк. Детали визита обсудим за ужином в хорошем ресторане, с хорошей музыкой.

В ресторане «Черный рыцарь» не оказалось оркестра, музыкальный ящик встретил оглушительным «That’s the way, aha, aha…»[9]

Когда ужин подходил к концу, соседний столик заняли пожилые мужчины. Судя по шумному разговору и раскатам оглушительного смеха, «Черный рыцарь» не был началом их пути.

Лысый рыжеусый толстяк предлагает своим собутыльникам задачу:

— Сколько евреев можно поместить в «фольксвагене»?

— «Фольксваген» — народная машина, в ней не перевозят евреев, — возражает крепыш без малейших признаков старости.

Посмеялись, усач уточняет вопрос:

— Ну, а если немцы транспортируют евреев для специальных целей?

— Тогда один немец вполне возьмет трех евреев, — идет на уступку крепыш.

— А я утверждаю, что один немец перевезет девяносто девять евреев, — объявляет усач.

— В «фольксвагене»? — хохочет крепыш.

— Почему бы и нет! — ухмыльнулся усач во весь рот. — Девяносто шесть — в пепельнице и трех — на сидениях.

Собутыльники долго хохочут, крепыш, схватившись за живот, воет от смеха:

— Ну и уморили, Эрнст! Ха-ха-ха! Ох, не могу, ох, не могу! Ха-ха-ха!

— А ты, Фридрих, не хотел перевозить евреев в «фольксвагене»! — укоряет усач между залпами смеха.

— Фридрих! — шепчет Якоб, продолжая розглядывать крепыша. — Это же Гайне, ей богу, Гайне. Неужели не узнаешь?

— Гайне! — подтверждает Данута.

Якоб вдруг почувствовал, что он не за столом ресторана, а в очереди у раздаточного окна лагерной кухни. Подходит Гайне к концу длинной очереди, вежливо интересуется: «Кто последний?» — «Я, герр шарфюрер!» — «Быть не может!» — напряженную тишину взрывает выстрел, разлетаются брызги крови и мозга по одежде и лицам стоящих рядом узников. «А теперь кто последний?» — спрашивает как ни в чем не бывало следующего. Отвечает узник — снова летят брызги крови и мозга, молчит — Гайне недоумевает: «Разве не знаете, что бывает, когда не отвечают начальнику?» Гремит выстрел, и снова раздается вопрос: «Кто последний?» Иногда Гайне доверительно объяснял узникам: «Не вижу крови — завтрак не идет в рот!»

— Надо задержать его! — возвращает Данута Якоба из кровавого прошлого. — И так, чтобы негодяй не мог скрыться. Возможно, у него другая фамилия, сбежит — ищи тогда ветра в поле. Да и станут ли искать? Только сделают вид, что ищут. Мы же видели в Нюрнберге Герхарда Опитца!

— Что ты предлагаешь?

— Сиди и наблюдай за компанией. Станут уходить — задерживай, в зале полно посетителей. Я вызову полицию.

— Называй свою должность — подействует: побоятся скандала.

Вышла Данута, как выходят на пару минут, сумочку оставила на столике. Компания и не думает уходить, сменяют друг друга пиво, анекдоты и хохот. Музыкальный ящик гремит модными ритмами, на свободной половине зала кружатся пары.

Сначала никто не обратил внимания на Дануту и двух полицейских, подошедших к столику веселой компании. Но вдруг музыкальный ящик захлебнулся. В наступившей тишине Якоб Брович объявляет на весь зал:

— Это шарфюрер СС Фридрих Гайне — убийца многих узников нацистского лагеря смерти во Львове.

За соседними столиками прекратили есть, пить, разговаривать, глазеют на Якоба, Дануту, полицейских и умолкших мужчин.

— Прошу предъявить документы, — обращается полицейский к Фридриху Гайне.

— Пожалуйста! — с Гайне слетел хмель, лицо стало бурым. — Я действительно Фридрих Гайне и действительно был шарфюрером эсэсовских войск. Мне нечего скрывать и стыдиться верной службы Германии и честного выполнения долга солдата. Требую задержать этих красных, пусть ответят за оскорбление и клевету.

Поднялся худощавый собутыльник, вежливо представляется полицейскому:

— Городской советник от ХДС Эгон Лютц! Прошу оградить ничем не запятнанного немца от оскорблений каких-то иностранцев.

— «Какие-то иностранцы» — бывшие узники Яновского концлагеря. Мы видели, как шарфюрер СС Фридрих Гайне убивал ни в чем не повинных людей, — хотя голос у Якоба сиплый от волнения, в притихшем зале его слышат за всеми столиками.

Слышать-то слышат. Но одни демонстративно возобновили трапезу, сосредоточенно разглядывают рюмки, потягивают шнапс, небольшими глоточками пьют вино. Другие окружили полицейских и столик еще недавно веселой компании. По-разному окружили: одни — с неприязнью к иностранцам, другие — с сочувствием к ним.

— Герр Гайне, прошу следовать с нами для выяснения личности, — объявляет старший полицейский и обращается к Дануте и Якобу: — Вы тоже, господа, отправитесь с нами для официального оформления заявления.

Кабинет прокурора Приштнера официален и строг. Нет на стенах картин и портретов, в книжном шкафу — сборники законов, труды известных юристов. Не только немецких, но и французских, английских, американских, имеется сборник Кони. На широком столе лежат Конституция и Уголовный кодекс ФРГ.

Приштнер внимательно, вежливо, беспристрастно выслушал Дануту и Якоба: ему, полномочному представителю закона, чужды человеческие эмоции.

— Если я правильно понял, у вас нет замечаний относительно записи показаний господином следователем? — вежливо выясняет Приштнер.

«Акцентирует на форме, игнорируя суть», — понял Брович нехитрый прием.

— Господин следователь правильно записал наши показания, но сразу же усомнился в них. Даже стал меня «изобличать» показаниями супруги. А госпожа Лещинская находилась в лагере меньше двух месяцев. Кроме того, как и другие женщины, пищу получала не в одно время с мужчинами и поэтому не видела, как Гайне убивал узников около кухни. Однако видела другие убийства, совершенные Гайне. Разве эти показания госпожи Лещинской свидетельствуют о неправильности моих показаний?

— А ваши ответы господин следователь записал верно? — выясняет Приштнер. Чего еще хотят эти надоедливые поляки, почему суют нос в дела правосудия?

— Да, мои ответы записаны правильно.

— Извините, но тогда не понимаю ваших претензий? — Приштнер осуждающе покачал головой и взглянул на часы.

— Разрешите, я поясню, — Данута старается сохранять спокойствие. — Судя по вопросам и пояснениям господина следователя, он усмотрел безвыходную ситуацию, состоящую из трех исключающих друг друга показаний: Фридриха Гайне, Дануты Лещинской и Якоба Бровича.

— Разве это не так? — удивляется Приштнер. — Разве эти три показания совпадают? Разве беспристрастность представителей правосудия не требует непредвзятой оценки противоречивых показаний?

— Беспристрастное и непредвзятое отношение к показаниям убийцы и показаниям его жертв! — с горечью констатирует Якоб.

— Во-первых, еще необходимо доказать, что речь идет об убийце и жертвах, во-вторых, извольте сообщить, к чему сводятся ваши просьбы. Мы не на политическом митинге, тут недопустимы предположения и споры, — назидательно замечает Приштнер и бросает взгляд на часы. — Прошу учесть: отведенное вам время закончилось.

— Мы вам скажем, к чему сводятся наши требования, — выделяет Данута каждое слово. — Не просьбы, а требования, господин прокурор, ибо мы не собираемся выпрашивать справедливое наказание нацистскому убийце. Мы требуем вызвать и допросить других свидетелей многочисленных преступлений Гайне. Во Львове проживают бывшие узники Яновского лагеря Эдмунд. Кон и Рехович, в городе Нестерове — Зигмунд Ляйнер. Мы знаем фамилии и адреса еще шести свидетелей, проживающих в Польше, Франции и Израиле.

— Вы как будто готовились к «неожиданной» встрече с герром Гайне и заранее подбирали свидетелей, — язвительно замечает Приштнер.

— Если бы господин прокурор сидел вместе с нами в Яновском лагере, полагаю, он тоже бы поинтересовался, где находятся немногие уцелевшие узники, — с иронической вежливостью предполагает Якоб. — Тем более если бы собирал материалы для книги о Яновском лагере, как это делаем мы с супругой.

— Возможно, возможно, господа, — прокурор Приштнер снова беспристрастен и строг. — Прошу вас представить ходатайство, все же ходатайство, ибо выше закона в нашей республике нет никого. В ходатайстве подробно укажите, кого просите допросить по поводу уголовно наказуемых деяний Фридриха Гайне, где проживают свидетели, о чем они могут показать и откуда вам об этом известно. Все, что может послужить объективному выяснению истины, будет проверено. Ходатайство передадите секретарю.

— Хорошо, господин прокурор, мы представим вам перечень вопросов, подлежащих проверке, и список лиц, которые должны быть допрошены, — сообщает Данута. — Разрешите перейти к вопросам, связанным с состоявшимся в вашем городе судебным процессом над шестнадцатью эсэсовцами Яновского лагеря.

— Я не любитель давать интервью, но не хочу усугублять превратное мнение о деятельности нашего правосудия. Надеюсь, господа не будут злоупотреблять моим временем. Итак, слушаю вас?

— Мы внимательно изучили газеты, издававшиеся во время процесса и после него, и не нашли репортажей из зала суда. Неужели суд над участниками уничтожения двухсот тысяч ни в чем не повинных людей не представляет интереса для немецких читателей?

— Сам был удивлен такой ситуацией, — доверительно сообщил Приштнер. — Однако ваш вопрос не по адресу. Не знаю, как в вашей стране, в ФРГ пресса свободна, редакторы сами определяют круг тем своих газет и журналов.

— Ив этом кругу нет места для сотен тысяч женщин, детей, стариков, уничтоженных немецкими гражданами?

— Это уже не вопрос, а тема для будущего репортажа о поездке в нашу республику, — констатирует Приштнер. — У госпожи Лещинской есть еще вопросы?

— Есть, — невозмутимо сообщает Данута. — Подсудимые были изобличены в том, что участвовали в массовых убийствах, господину прокурору это известно лучше, чем нам. Двое подсудимых приговорены к двухлетнему наказанию, остальным зачли в срок наказания нахождение под стражей во время следствия и тут же, в зале суда, освободили. Соответствуют ли, по мнению господина прокурора, такие наказания тяжести совершенных преступлений?

— Правильно ли Адольф Эйхман был приговорен к смертной казни? — не отвечая на вопрос, спрашивает Приштнер.

— А у вас есть сомнения на сей счет? — язвительно интересуется Данута.

— Сомнений нет, — отрезает Приштнер. — Очевидно, так же были бы покараны Гитлер и Гиммлер, окажись они на скамье подсудимых. Если я вас правильно понял, такое же наказание должны нести все служащие концлагерей, от коменданта до простого охранника. Где же индивидуализация наказания, где критерии вины и ответственности? И нужен ли суд для того, чтобы штамповать одинаковую для всех кару. Такое, господа, правосудие не для Европы, скорее для времен Чингисхана или… Умолкаю, мне не положено вдаваться в полемику.

— Не служат ли такие европейские критерии оправданию преступлений, которых до Гитлера не знала история человечества?

— И этот тезис приберегите для своего репортажа, — перебивает Якоба Приштнер.

3

— Товарищ генерал, разрешите? — спрашивает с порога полковник Макаров.

Николай Петрович указал на стул, заканчивая телефонный разговор:

— Да-да, Иван Тихонович! Конечно, примем срочные меры… Прошу переслать письмо… До встречи!

Обращаясь к Макарову, генерал Шевчук сообщает:

— Фридрих Гайне нашелся!

— Гайне?!

— Звонил прокурор области. Получил письмо от Дануты Лещинской и Якоба Бровича. По их требованию Гайне был задержан полицией в ресторане Саарбрюккена, но сразу отпущен. Началось следствие, удивлены методами допросов. Обращение Лещинской и Бровича к прокурору Приштнеру не дало результатов: тот, видно, не жаждет правосудия над нацистским убийцей. Поскольку Гайне совершил преступления на территории СССР, авторы письма надеются на вмешательство советской прокуратуры. Иван Тихонович готовит представление в Прокуратуру СССР, не исключает необходимости ноты Министерства иностранных дел. Просит подготовить наши данные о свидетелях, могущих изобличить Гайне. Подумайте и доложите свои соображения.

— Слушаюсь, Николай Петрович! — полковник Макаров не скрывает своего скептицизма. — Представим доказательства, обратится Министерство иностранных дел с нотой к правительству ФРГ, в итоге — стандартный ответ.

— Не сомневаюсь в содержании ответа, но не только в этом итог. Граждане ФРГ и других западных стран смогут еще раз увидеть, кто в действительности защищает права человека на жизнь, достоинство и свободу и кто укрывает убийц, душителей этих прав. Каждое новое разоблачение разрушает непрерывно возводимые стены обмана, — считая тему эту исчерпанной, генерал переходит к другой, более сложной: — Не идет из головы ваш доклад о Фроиме Годлевском. Не в смысле доказательств, а в психологическом плане. В этом деле прослеживается соотношение психологии, вырастающей из образа жизни, с образом жизни, порожденным психологией человека. Фроим Годлевский не толкал сына на воровство, не обучал шпионскому делу, но, привив вкус к дармовым деньгам, создал основу для этих и других преступлений. Привык сын швыряться деньгами, это стало смыслом всей жизни. Не было у него патриотических чувств, да и откуда они могли взяться при таком воспитателе. Отец не думал о том, что Советская власть спасла от гибели, думал о том, что лишила возможности иметь свое дело. Боялся Советской власти, жил в страхе перед ответственностью за пособничество фашистским злодеям, за махинации с фруктовой водой. Не знаю, в какой мере прошлое Фроима Годлевского стало известно сыну, но уверен, что ему передалась отцовская психология, отношение к нашему обществу. Обоих манила другая власть: уверовали, что смогут там делать деньги, жить миллионерами. Сложнее со Степаном Петришиным. Несомненно одно: и он клюнул на золотую приманку. Оперативная работа закончена, пора, Михаил Иванович, приступить к следствию. Не знаю, как в ЦРУ расценили таланты Петришина, однако, подсунув такой товар, Годлевский надул хозяев. Конечно, не из-за отсутствия усердия, просто не нашел ничего лучшего. Не срабатывает созданный на Западе миф об угнетении советских евреев. Раздувают его, как мыльный пузырь, рассчитывая получить дивиденды, получают же провалы. Ждал провал и Петришина: он посчитал, что завербовал Ферштмана, а тот стал нашим помощником. И во всем остальном Петришин шел к провалу. Иного быть не могло, если человеком овладели неразборчивость в изыскании средств и непроходящий страх. Кое-как выполнил заказ ЦРУ, отвез в Москву улов, заложил в тайник, извлек оттуда новое задание и желанные деньги. Вернулся во Львов, швырялся деньгами, пьянствовал, но не находил в этом радости. Днем и ночью преследуемый страхом, возненавидел дипломат со шпионским набором и не мог от него отказаться, как от источника привычного образа жизни. Ради этого стремился добыть новые шпионские сведения, рыскал по Львовщине и Закарпатью, кружил возле воинских частей и аэродромов. Снова съездил в Москву, а когда закладывал в тайник очередное донесение, был взят с поличным. Сослужил этот тайник еще одну службу — там был задержан агент ЦРУ. На этом, Михаил Иванович, информация для следственного отдела заканчивается. Кстати, как ведет себя на допросах Мисюра?

— Закончил изобличать Вильгауза, начал давать показания о своей вахманской службе, — усмехнулся полковник Макаров. — Вот последний допрос.

Прочел генерал протокол, вновь перечитывает седьмую страницу:

«Вопрос. Как 18 мая 1943 года вели себя женщины, приводимые с детьми на расстрел?

Ответ. Они вели себя спокойнее мужчин. Наверное потому, что шарфюрер Гайне им объявил: «Сейчас будете расстреляны. Детей женщин, которые будут сопротивляться или кричать, закопают живыми». После этого женщины покорно пошли на расстрел. Не раз видел, как перед расстрелом женщины рукой закрывали детям глаза. Детей, которых приводили без родителей, обычно не расстреливали, кидали живыми в могилу.

Вопрос. Кто из вахманов кидал детей в могилу?

Ответ. Мне трудно вспомнить: прошло много времени. Запомнился случай с Панкратовым, это было третьего дня. Когда около могилы осталось десятка полтора-два детей лет до четырех, шарфюрер Блюм приказал Панкратову сбросить их в могилу. Панкратов это приказание выполнил. Брал по одному, иногда по двое и кидал в яму. Панкратов был очень исполнительный и старательный вахман. Сам никогда не нападал на узника, но добросовестно выполнял все приказы».

Достал Николай Петрович из ящика письменного стола пачку сигарет, закурил. Уже месяц борется с многолетней привычкой, но когда нервничает, все-таки берет сигарету. Поглядывает Макаров на синеватый дымок: «Что стряслось с генералом?»

— Почему тянете с арестом Панкратова? — раздраженно выясняет Шевчук.

— Панкратов в 1951 году был осужден за вахманскую службу, отбыл наказание. По первому обвинению участие в уничтожении узников ему не вменялось, теперь эти эпизоды расследуются.

— И долго они еще будут расследоваться?

— Полагаю, уложимся в две недели.

— Это, Михаил Иванович, предельный срок, — сделал генерал пометку в блокноте, придавил недокуренную сигарету о пепельницу, снова взялся за протокол.

Глава десятая

1

— Гражданин следователь, ошибку сделали, неправильно сделали, так нельзя, — монотонно твердит Панкратов, без возмущения и укоризны.

— Какую ошибку? — спрашивает подполковник Харитоненко.

— Конечно, ошибка, конечно, ошибка! — зачастил Панкратов. — Невезучий я, всю жизнь страдаю из-за ошибок. Немцы по ошибке взяли в вахманы, Панкратов — отвечай, да. Ошибка не ошибка, ничего не поделаешь — судьба, это я понимал, хорошо понимал, не прятался, приехал в Кокино и дождался ареста. У следователя сразу сознался, что по ошибке был вахманом; все, что спрашивали, рассказал, и за это — десять лет, да. Десять лет за ошибку — это неправильно, однако раз дали — сидел. Хорошо сидел, стал ударником, сняли четыре года, да. Вернулся в Кокино — снова ударник. Бригадир скажет, председатель скажет, да. А теперь арестовали за то самое. И это правильно, это законно, да? Советская власть — справедливая власть, отпустите меня.

— Когда первый раз велось следствие, вы скрыли свое участие в массовых убийствах.

— Ничего не скрывал. О чем спрашивали, все-все отвечал, да.

— Рассказали, как убивали узников?

— Не убивал. На вышке стоял, да, на работы водил, да. Никому ничего плохого не делал.

Взял Харитоненко телефонную трубку, приказал:

— Из пятой ко мне в кабинет.

Ввели Мисюру. Стоит как положено, держит за спиной руки, на Панкратова не обращает внимания, будто в кабинете у следователя только привычная мебель.

— Садитесь. Очная ставка. Знаете этого гражданина?

— Панкратов! — спокойно отвечает Мисюра, точно вчера встречались.

— А вы знаете, кто сидит перед вами? — спрашивает Харитоненко Панкратова.

Робко взглянул Панкратов на пожилого мужчину с еще холеным и надменным лицом. Вроде не приходилось встречаться. Всмотрелся в скособоченное тело и длинные руки, заулыбался: доволен, что вспомнил.

— Паук. Это Паук!

— Какой Паук? — спрашивает Харитоненко. Кличку запомнил, назовет ли фамилию?

— В лагере так называли Мисюру. Все называли, и вахманы.

— Ложь! — спокойно возражает Мисюра.

— Не в глаза называли, — объясняет Панкратов. — Начальником был, убил бы за это лагерника. И вахманы боялись с ним ссориться. А за спиной не было у него другого названия.

— Личные счеты имеются? — спрашивает Харитоненко Мисюру и Панкратова.

— Какие личные счеты! — презрительно хмыкнул Мисюра. — Это же тварь бессловесная: куда посылали, туда и бежал.

— Правильно, справедливо говорит Мисюра, — подтверждает Панкратов. — Без приказа ничего не делал: куда посылали — шел, что приказывали — делал.

— Панкратов участвовал в расстрелах узников? — спрашивает Харитоненко у Мисюры.

— А как же! Старался, выполнял приказы, расстреливал не хуже других, — с удовольствием сообщает Мисюра.

— Зачем говоришь неправду? — Панкратов укоризненно покачал головой.

— Неправда? — зло переспрашивает Мисюра. — А в Ленчне, когда кончали евреев, ты же рядом со мной стрелял.

— Стрелял! — после длительной паузы подтверждает Панкратов. — Только я стрелял просто так, в воздух. Мне было жалко людей, да.

— Ав Дрогобыче? — выясняет Харитоненко.

— Ив Дрогобыче стрелял в воздух!

— И в Наварии?

— И в Наварии, да!

— Расскажите, Мисюра, все, что вам известно об участии Панкратова в расстрелах узников Ленины, Дрогобыча и Наварии?

Мисюра отвечает старательно, приводит детали. Вспомнил даже, как Панкратов после расстрела узников Ленины сказал: «Мы невольные люди, нам приказали — обязаны делать. Однако нехорошо получилось, да». Отрицает Панкратов, что стрелял в узников, Мисюра усердствует:

— Ну, как тебе, Панкратов, не стыдно! Был такой старательный вахман, а теперь врешь, что не выполнял приказы. Да ты по приказу убил бы мать и отца.

— Мать и отца не убивал, — спокойно отвечает Панкратов.

Задал Харитоненко вопрос об убийстве детей во время майской акции 1943 года. Мисюра подтверждает свои показания, рассказывает, как Панкратов бросал в могилу малолетних детей, как живыми закапывал.

— Так было? — спрашивает Панкратова Харитоненко.

— Не убивал детей. По приказу клал в яму, да.

— И потом закопали живых?

— Не я один закапывал — все вахманы. Что приказывали, то делали, да.

Разглядывает Харитоненко Панкратова. Не дебил, не помешанный. А между тем: «Не убивал, а клал в яму». Притворяется? Не похоже.

Панкратов не притворяется. По своему разумению защищается от несправедливости. Он же не мог пойти против немецких приказов, а следователь делает вид, что не понимает этого. Будь его, Панкратова, воля, разве он кидал бы в могилу детей? Но не выполни он приказ — самого бы кинули в ту самую яму, да! Мисюра больше кидал, командовал, выслуживался перед немцами, теперь выслуживается перед следователем. На его, Панкратова, беде хочет отыграться, да! И следователь — плохой человек: знает прекрасно, что и без него, Панкратова, побросали бы детей в могилу, а притворяется, что не знает. Когда Мисюра кидал детей в могилу, то еще и издевался над ними, называл жиденятами. Он же, Панкратов, не издевался, для него все люди равны. До немцев даже не подозревал, что есть на свете евреи, в лагере ему было все равно, кого охранять. Делал что приказывали, как всегда — до войны, в войну, после войны.

Закончилась очная ставка, увели Мисюру; Харитоненко продолжает допрос Панкратова.

— Как следует понимать, что вы по ошибке стали вахманом?

— Конечно, по ошибке! — убежденно отвечает Панкратов. — Когда в Хелмском лагере подыхал с голоду, приехали немцы и сказали, что берут на работу. Никогда не отказывался от работы и тогда согласился: думал, поедем на окопы, на завод, на стройку. А нас привезли в Травники и стали обучать на вахманов, да. Вот такая получилась ошибка.

— Если не хотели стать вахманом, почему не бежали?

— Нельзя было бежать, одного за это повесили.

— Значит, лучше вешать других, чем рисковать своей жизнью?

— Я никого не вешал, — снова замкнулся Панкратов.

— Когда служили в Яновском лагере, получали увольнения в город?

— Получал увольнения, бывал в городе, — признает Панкратов.

— Почему тогда не бежали?

— А куда было бежать? Город незнакомый, никого не знаю. Если бы кто-нибудь подсказал…

— Подсказывали! — напоминает Харитоненко. — Могу показать листовки подпольщиков, их много было в Яновском лагере, даже в вашей казарме.

— Может, и были, — не спорит Панкратов. — Только я никаких листовок не видел, мне никто не давал.

— И не мучила совесть, что вместе с фашистами убиваете советских людей?

— Почему не мучила? Мучила.

— И теперь мучит?

— А как же!

— И готовы честно рассказать о своих преступлениях?

— Я всегда был честным, никого не обманывал, никогда ни у кого ничего не украл, да.

— А людей убивали?

— Не я убивал — приказ.

— Проверим, Панкратов, вашу честность. Станете обманывать — дадим очные ставки. Допрошены бывшие узники лагеря, многих вахманов уже осудили, они все рассказали.

— Я честный. Что знаю, все расскажу.

— С кем и когда выезжали на ликвидацию люблинского гетто?

— Было такое, — вспоминает Панкратов. — Построили нащ взвод, объявили, что едем в Люблин заканчивать гетто. Сказали, будем водить евреев на станцию и грузить в вагоны. Приказали стрелять в тех, которые непослушны или отстают от колонны. Приехали в Люблин — большой город, как сто наших Кокино, даже больше. Высадили около глухого забора, там уже было много вахманов. Немцы приказали выгнать всех граждан евреев на улицу, мы, конечно, выполнили приказ. Никого я не бил, объяснял по-хорошему. Когда всех граждан евреев собрали на улице, немецкий офицер попросил, чтобы они сложили в специальные ведра наручные часы, кольца, серьги и все такое прочее. Предупредил: кто не выполнит, тому будет плохо. Граждане евреи клали исправно, потом нам приказали вести их к поездам. Я тоже водил. Не один, с Прикидько. На станции немцы приказали гражданам евреям раздеться до белья и грузиться в товарные вагоны. Женщин тоже заставляли раздеваться, они дрожали: уже было холодно. Не заметил, был тогда снег или не был.

— Когда конвоировали колонны, вы стреляли в евреев? — спрашивает Харитоненко.

Призадумался Панкратов, внимательно посмотрел на следователя.

— Было, правильно об этом рассказывают. Вели мы колонну, один старик шел медленно, падал па землю. Я предупредил старика, что нельзя задерживать колонну, а он все равно отставал. За это из винтовки выстрелил в старика. Был еще случай. Когда шли к поезду, один гражданин еврей вынул из кармана деньги, рвал и кидал на землю. Немец сказал, что гражданин делает неправильно: деньги надо было положить в ведро, и приказал его застрелить. Приказ есть приказ, и я выстрелил.

— Вы убили этих евреев?

— Стрелял — это правда, упали — тоже правда, убил ли — не знаю. Я честный, врать не буду.

— В мае 1943 года, во время трехдневной акции в Яновском лагере, участвовали в конвоировании узников к месту расстрела?

— Участвовал, все вахманы участвовали.

— Много тогда было расстреляно узников?

— Много, а сколько — не считал, — невозмутимо объясняет Панкратов.

— Ознакомьтесь с показаниями одного свидетеля об этих расстрелах.

Читает Панкратов протокол допроса железнодорожника Нелепы, жившего рядом с Яновским лагерем, на улице Винница. Спокойно прочел страницы о том, как в дни расстрелов Нелепа слышал с Песков бесконечные выстрелы, как в эти дни кровь человеческая стекала по дну оврага в речушку. Замечает Харитоненко по беззвучному движению губ, что Панкратов стал читать иначе, повторяет каждое слово. Заглянул в протокол — все стало ясно.

«В мой домик иногда заходил один вахман, не русский и не украинец, а какой-то другой национальности, — читает Панкратов. — Он называл свою нацию, но я не запомнил. А по фамилии назвался Панкратовым. Ничего плохого он нам не делал — посидит, поговорит и уйдет. В мае, после расстрелов, тоже пришел. Я спросил у него о стрельбе на Песках. Панкратов сообщил, что расстреливали евреев, больше ничего не рассказал. Фамилию Панкратова я запомнил потому, что он ухаживал за моей дочкой, а она не хотела с ним встречаться, но мы боялись его прогнать…»

— И он говорит, что я нахально приставал к его дочери? — прерывает чтение протокола Панкратов.

— Он не давал таких показаний.

— Тогда он правильный человек, — удовлетворенно заявляет Панкратов.

— О реке из человеческой крови правильно показал Нелепа?

— Не видел, по сторонам не смотрел: на Песках всегда было много работы, — объясняет Панкратов. — В могилы смотрел потому, что оттуда сильно кричали раненые.

— Убитых и раненых видели, а кровь не видели?

— Видел, как кровь текла из могил. А вот что она стекала в реку, этого не видел и врать не хочу. Все видели кровь из могил, и женщины видели, когда их подводили к могилам. Поэтому шибко нервничали, даже оставляли детей у дороги. Прикидько бил таких женщин, приказывал возвращаться за детьми и гнал вместе с ними к могиле. Много тогда было крови; может, и стекала в реку.

— Вы были на лагерной кухне, когда кинули узника в кипяток? — спрашивает Харитоненко.

— И об этом знаете, да! — удивился Панкратов. — Было такое, тогда с Прикидько находился на кухне. Зашел шарфюрер Гайне, за ним заглянул какой-то лагерник. Гайне его спросил: «Хочешь кушать, да?» Тот соврал, что не хочет. Гайне схватил обеими руками этого лагерника и бросил в большой котел с кипящим супом, приказал Прикидько: «Следи, чтобы не вылез и хорошо сварился». Уходя, шарфюрер сказал повару: «Сегодня у вас будет мясной суп». Лагерник пытался вылезть, кричал. Прикидько несколько раз ударил его палкой по голове и сказал, чтобы варился как следует. Мне было очень страшно смотреть, как варится живой человек. Даже кролика сначала убивают, потом варят.

— После майской акции вы убивали узников?

— Был случай. Привели колонну на Пески, один мужчина стал убегать. Я и другие вахманы испугались, что он убежит, и стали в него стрелять. Он упал. Не знаю, кто убил: может, я, может, кто другой.

— Еще убивали людей?

— Не убивал, однако точно не помню.

— Почему на первом суде не рассказали правдиво о своих преступлениях?

— Очень правильно говорите, гражданин следователь. Надо было рассказать. А почему не рассказал? Был еще молодой и глупый, очень хотелось пожить.

2

Окидывая взглядом уже ставший привычным следственный кабинет Харитоненко, Мисюра терялся в догадках: не вызывает генерал, не допрашивает полковник Макаров, потеряли к нему интерес. Почему? Наверное считают, что еще не созрел, поручили подполковнику допрашивать. Война продолжается. Пришлось заложить друга: ничего не поделаешь, от этих бриллиантов надо во что бы то ни стало отбиться.

— Я жду ответа! — напоминает Харитоненко.

— Мне нечего добавить, — хмуро отвечает Мисюра. — О гражданине Возняке все показал правдиво, и тут, по-моему, все ясно. Ведь он признал, что спрятал у меня свою шкатулку с бриллиантами, вполне понятно, зачем крутит и вертит. Ему же надо объяснить, откуда взялись бриллианты, какова была в действительности его полицейская служба.

— Отбывающий наказание в лагере особого режима Возняк Богдан Станиславович показал, что гражданин Стецив оказывал вам содействие в приобретении бриллиантов и других ювелирных изделий. Вы подтверждаете эти показания?

— Я хотел бы познакомиться с ними.

— Пожалуйста!

Держит Мисюра в руках показания Возняка и клянет себя за то, что, готовясь к войне с генералом, не принял во внимание «консультанта». Кто бы мог подумать, что Возняк осужден и даст на него показания! Еще один просчет, еще один выигрыш противника. А что Стецив может показать? Продавцы драгоценностей ему не известны, он только оценивал камни. Мог он, Мисюра, показывать камни из коллекции Возняка? Вполне мог! Для чего? Чтобы знать, каким богатством завладел…

— Николай Иванович! — усмехается Харитоненко. — Ваша тактика мною достаточно изучена, хватит хитрить. Вы же тянете время, обдумывая, как вести себя дальше. Опять что-нибудь сочините и снова сядете в лужу. А я вашу так называемую чистосердечную правду докладываю генералу.

— Гражданин следователь, я должен обдумывать каждое слово: за ним может быть вышка. — Мисюра говорит с подкупающей искренностью. — Однако сами подумайте, зачем мне врать? Иду по расстрельной статье — за Ленчну, Дрогобыч и Яновский могут запросто шлепнуть. Стецив — приятель Возняка, и познакомился я с ним, когда надо было выбрать жене ко дню рождения колечко с камушком.

— Колечко с камушком! Изъятые в вашей квартире бриллианты опознаны Стецивым. Он показал, что по вашей просьбе производил их оценку. Так что, Николай Иванович, не надо свои бриллианты преподносить Возняку. Может, желаете познакомиться с показаниями Стецива и протоколом опознания бриллиантов?

— Нет, сразу скажу правду-матку. Исчез Возняк, и я, как уже показал, решил присвоить его бриллианты. Раз на такое решился, захотелось узнать, что присваиваю, любой бы так поступил. Тут и пригодился Стецив, но не мог же я ему рассказать, что обокрал его друга. Вот и выдумал басню о покупке бриллиантов, просил их оценить.

Мисюра доволен ходом, но сохраняет вид незаслуженно обиженного, на которого возводят напраслину. Поглядывает исподтишка на следователя, тот, как всегда, невозмутим и спокоен. Записал показания и укоризненно покачал головой:

— Конечно, каждый пытается уйти от ответственности, но не каждому удается. В первую очередь на весах правосудия взвешиваются преступления, решают же не только они, но и личность преступника, его отношение к содеянному, раскаяние. Вы, Николай Иванович, опять подбрасываете на весы правосудия фальшивую гирю. Знакомы с Андреем Петровичем Кармановым?

Мисюру бросает в пот. Карманов! Почему Харитоненко спросил о нем? Когда он, Мисюра, с Сигизмундом Абрамовичем ездили в Москву, купил у Карманова свои лучшие экземпляры. Сигизмунда Абрамовича нет в живых, его дело давно пылится в архиве. Откуда же взялся Карманов? Кроме Сигизмунда Абрамовича, никто не знал об их связи. Если докопались до его участия в фирме, можно прощаться с жизнью. Нет-нет, дела фирмы умерли вместе с расстрелянными коммерческими деятелями, мало ли как следствие могло узнать о Карманове. Успокаивает себя Мисюра, а успокоения нет. Прорвалось отчаяние истерическим выкриком:

— Не знаю никакого Карманова!

— Нехорошо получается, Николай Иванович, — Харитоненко говорит как с нашкодившим школьником. — Андрей Петрович Карманов жив-здоров, шлет вам привет из особорежимного лагеря.

— Ошибся адресом гражданин Карманов или тот, кто его допрашивал, — отрезает Мисюра. С трудом скрывает свое состояние, страх парализует мысли.

— Давайте проверим, ошибся ли адресом свидетель Карманов. Вот протокол опознания по фотографиям, желаете познакомиться?

— Не хочу! Не представляет для меня интереса!

— Плохи ваши дела, Николай Иванович, — сочувствует Харитоненко. — До сих пор тщательно знакомились со всеми документами, а тут: «Не хочу!». Это как понимать: идете ко дну?

— Не верю вашему опознанию — и дело с концом, — замыкается Мисюра в безысходности, хотя понимает: ведет себя глупо, незачем укладываться в гроб раньше времени.

Не такой реакции ждал Харитоненко, нельзя во время решающей атаки терять контакт с обвиняемым. Душевный надлом Мисюры должен закончиться капитуляцией по всему фронту, а не бегством от истины, добытой с таким невероятным трудом.

— Верить или не верить — ваше право, нечего из-за этого нервничать, — вразумляет Мисюру. — Давайте разберемся спокойно. Когда вы с Айзенбергом посетили Карманова, познакомились с его супругой, то даже обмывали знакомство и первую сделку. Если не ошибаюсь, тогда пили французский коньяк. Кстати, супруга Карманова Маргарита Васильевна тоже вас опознала по фотографии и дала показания. Может, будете более снисходительны к представительнице прекрасного пола?

— Что же показал гражданин Карманов? — деланное безразличие не может скрыть крайнего напряжения.

— Карманов, осужденный за валютные операции в крупных размерах, свидетельствует о покупке вами трех уникальных бриллиантов: «Принц Наварский», «Голубая Мария» и «Око царя Соломона». Эти экземпляры представляют музейную ценность. Не поэтому ли вы теперь пожелали подарить их Возняку? Советую pre же познакомиться с показаниями Андрея Петровича Карманова.

Дрожащими руками взял Мисюра протокол допроса, читает. Все ясно: не отвертеться ему от Карманова. Наверняка в деле имеются данные, откуда эти бриллианты. Теперь другой жизненно важный вопрос: как вышли на Карманова, почему допросили о нем, Мисюре? Были бы доказательства, погорел бы, когда вели дело фирмы. А без фирмы не могла стать известна его сделка с Кармановым. Как же теперь стала известна? Считал себя умным и ловким, верил, что никто не сумеет под него подкопаться. Теперь КГБ представляется всевидящим и всезнающим, от него невозможно укрыться. Надо кончать с неопределенностью, это хуже смерти. Будь что будет, должен узнать, как появился Карманов.

— Гражданин следователь, я буду давать показания, но разрешите задать один вопрос. Знаю, не положено задавать вопросы, но этот для дела не имеет значения.

— Что же вызывает любопытство в показаниях неизвестного? — интересуется Харитоненко.

Мисюра, не реагируя на иронию, выясняет просительным тоном:

— Почему через столько лет стали допрашивать обо мне осужденного Карманова?

— Этот вопрос имеет прямое отношение к делу. Вы, Николай Иванович, как всегда, смотрите в самую точку, — похвалил Харитоненко. — Однако в пределах возможного готов удовлетворить вашу любознательность. Обнаруженные у вас три уникальных бриллианта числились в коллекции Карманова, но когда на него велось следствие, покупатель не был установлен, и по этой причине на них объявили всесоюзный розыск. Проверили по этому розыску ваши бриллианты, и ларчик, как видите, раскрылся. Теперь удовлетворите мое любопытство. С какого времени вы знакомы с Сигизмундом Абрамовичем Айзенбергом, какие деловые интересы вас связывали?

Все же пришел Айзенберг из могилы, наступил черный день!.. Спокойно, не надо паниковать. Раз Айзенберг не выдал на следствии, его прах навечно сохранит тайну. Но почему Харитоненко спрашивает об Айзенберге? Ясно: когда велось следствие, установили связь Айзенберга с Кармановым. Вроде бы отсюда потянулась нить. Теперь стала известна его, Мисюры, связь с Кармановым, вот и пытаются связать эти нити. Вряд ли сумеют: нет Айзенберга, ничего не получится из этой затеи… А вдруг у Харитоненко что-то есть — бежит, как борзая, по следу. Что же может быть? Левые товары возил не один Айзенберг, были еще экспедитор, шофер. Они ведь живы. Правда, он, Мисюра, никаких дел с шофером не имел, экспедитор осужден, в суде не давал на него показаний. Нет в живых и коммерческих деятелей, Машку же могут хоть на части резать — ничего не добьются. Так что, гражданин следователь, к фирме меня не пришьете.

— Хотите знать, что меня связывало с Сигизмундом Абрамовичем? — взял себя в руки Мисюра. — Был один интерес, не очень похвальный с точки зрения морали, однако как мужчина мужчине скажу. Проживает в нашем городе Алевтина Николаевна Березовская — девица необыкновенной красоты и ума. Так вот, свой ум Алевтина Николаевна употребляет на то, чтобы с наибольшим доходом использовать свою красоту. У нее познакомился с Сигизмундом Абрамовичем, стали, как говорится, родственниками. Составили расписание, организовывали семейные ужины. Как-то съездили вместе в Москву, Сигизмунд Абрамович познакомил с Андреем Петровичем Кармановым. Ну, а дальше Карманов правильно показал. В эти бриллианты я вложил все свое состояние.

— Значит, стали с Айзенбергом родственниками, — понимающе усмехнулся Харитоненко. — Складно могло бы получиться, Николай Иванович, если бы концы с концами сходились.

— Разве не было Алевтины? — огрызнулся Мисюра.

— Есть Алевтина, среди коммерческих деятелей весьма известная женщина, — многозначительно сообщил Харитоненко и после небольшой паузы продолжает: — Однако, если считать по Алевтинам, Галинам и прочим, много у вас наберется родственничков, очень много. И все же, Николай Иванович, вы более взыскательно подбирали друзей, совсем по другим критериям. С Богданом Возняком объединило прошлое — служба нацистам, обогащение на народном горе. Кроме того, Возняк был для вас вершиной изысканного вкуса, культуры, многому вы у него научились. Но почему именно он стал для вас образцом, а не какой-нибудь известный львовский журналист, певец или писатель? Конечно, о вкусах не спорят, но они о многом говорят. А что объединяло с Сигизмундом Абрамовичем? Не половой, а денежный интерес. Алевтина — только развлечение, у нее отдыхали от многотрудной и отнюдь не безопасной коммерческой деятельности. Вот так оно выглядит, если говорить как мужчина с мужчиной.

Алевтина, Галина… Это не зря! И, конечно, не зря следователь обеих связал с Сигизмундом Абрамовичем. С намеком заговорил о коммерческих деятелях. Может, случайно употребил этот термин? Нет, видно, знает, как себя величали! И Галину назвал не случайно. Прием известный.

— Вы, гражданин следователь, никак мои мысли читаете, лучше меня знаете, по каким критериям подбирал себе друзей. Но ведь это, извините, догадки. И не надо мне подкидывать коммерческих деятелей. Я бывал на судебном процессе, хотелось узнать о проделках Сигизмунда Абрамовича.

Подполковника не злит поведение Мисюры, не вызывает тревоги. Тактика все та же: оправился и снова использует любую возможность, не отступает без боя.

— Я, Николай Иванович, говорю не о мыслях — о фактах, установленных и доказанных. В оккупированном фашистами Львове вы были обер-вахманом охранных войск СС, Возняк — поручиком украинской полиции и сотрудником нацистской роты пропаганды. Это факт? Факт. Служба нацистам принесла вам и Возняку драгоценности. Это тоже существенный факт. Сближали эти факты или разъединяли? Пока пользовались добытыми из крови благами — были близки, а наступило время отчитываться — друг друга готовы утопить. И от этого факта никуда не уйти. Перейдем к вопросу о том, что вас сближало с Сигизмундом Абрамовичем. Для начала обсудим еще один факт. Вы заявили, что в бриллианты, купленные у Карманова, вложили все свое состояние. Какое? То, что добыли на нацистской службе, осталось в неприкосновенности, вы сами об этом показывали. Значит, появилось другое богатство, полученное из новых источников. Из каких? Не о них ли свидетельствует ваша дружба с Сигизмундом Абрамовичем?..

Вопросы, вопросы, вопросы. Прошлое все теснее смыкается с сегодняшним днем, и от этого невозможно уйти<

3

— У вас, Панкратов, было достаточно времени, чтобы обдумать свое положение. Будете давать правдивые показания?

— Буду!

— В Хелмском лагере согласились поступить на службу к фашистам и учиться в школе вахманов СС?

— Согласился!

— Почему на предыдущих допросах утверждали, что фашисты вас обманули, якобы сказав, что вербуют для отправки на работы? — напоминает Харитоненко.

— Давно было, забыл, получилась ошибка. Граждане обвиняемые Мисюра и Лясгутин напомнили, теперь говорю чистую правду.

— Интересно у вас получается. Сначала утверждали, что по ошибке пошли на службу к фашистам, теперь объясняете, что по ошибке дали такие показания. Эх, Панкратов, Панкратов, неужели не задумывались над тем, что дала Советская власть вашему угнетенному народу, вам — бедняцкому сыну? Как вы могли изменить этой власти?

— Справедливо сказали, гражданин следователь, очень справедливо. Советская власть — хорошая, очень ее люблю. Только когда подыхал с голоду, совсем подыхал, фашисты сунули под нос белую булку — на, копченую колбасу — на! Ну, что я мог сделать? Они, фашисты, нарочно так сделали, да.

— Значит, кусок колбасы оказался дороже Родины?

— Зачем, гражданин следователь, обижаете? Я не сказал, что колбаса дороже Родины. Советская власть — хорошая власть, она не хотела, чтобы Панкратов сдох с голоду.

— А хотела, чтобы Панкратов помогал фашистам, убивал советских людей?

— Не хотела, и я не хотел.

— Почему же убивали?

— Видели, как овцы идут за бараном? Попал в стадо — куда повели, туда пошел.

— Вы же не овца, а человек?

— Ну и что? У овец — порядок, у людей — порядок, нельзя жить без порядка.

? — А совесть?

— Какая совесть, если от приказа некуда деться.

— И для вас безразлично, чей это приказ — Родины или ее врагов?

— Почему безразлично! Мы не дураки, все понимаем. А как я мог один пойти против фашистов? Много русских солдат убежало; фашисты дошли до Москвы, а Панкратов воюй с ними, да!

— Советские солдаты не бежали, и отступая сражались, партизаны в тылу врага воевали за Родину. Неужели не слышали?

— Почему не слышал, все слышал. Если бы мне кто-нибудь подсказал, я бы тоже пошел к партизанам.

Неужели Панкратов не понимает, о чем идет речь? Харитоненко на минуту задумывается и все-таки отвергает эту мысль. Понимать понимает, но срабатывает защитный инстинкт. Наверное, его поведение — результат социальной неразвитости. В его узкий мирок Советская власть не вошла как основа собственной жизни, фашизм он воспринял вроде бы как смену руководства в колхозе. Что бы ни делал, для него это только работа, которой начальство должно быть довольно. О детстве и юности Панкратова допрошены многие односельчане, среди них — учителя, инженеры, ученые. Помогли воссоздать и осмыслить атмосферу чувашской деревни Кокино двадцатых-тридцатых годов…

Кокино. Черные покосившиеся избы, продуваемые ветром хлева, жерди обозначают дворы, кое-как сбитые доски— ворота. На околице пасется угрюмое стадо низкорослых коров, ребра выпирают из облезлых шкур. Нехотя передвигаются стреноженные кони, выщипывая скудную траву.

Кокинцы не любят выезжать из деревни, редко кто к ним заезжает. Зимой безлюдно на улице, изредка промелькнет черный ватник — и вновь пусто.

Изба Панкратовых мало чем отличается от других: скособоченная, вросшая в землю, оконца чуть пропускают свет. Четверть избы занимает черная от копоти печь, жмутся друг к другу пары, лавки и стол. Еды мало — едоков много: отец Антон Егорович, мать Ульяна Петровна, сестры Софья и Ефросинья, братья-погодки Иван, Георгий, Василий, Николай, Емельян, Тимофей. Работать некому, в хате одни малыши. И земли почти ничего — полтора гектара. Полушубки и валенки носят по очереди: не напастись на такую ораву. В школу ходят те, кто в одежде.

Жора кое-как научился читать и писать, с арифметикой же одни неприятности, весь четвертый класс мучила таблица умножения. Спрашивает учительница: «Сколько будет шестью семь?» — не может ответить, не держится в голове эта цифра, как, впрочем, и другие премудрости.

Все же в 1933 году окончил четвертый класс, тринадцатилетнего подростка взяли в колхоз пастухом, семье стало легче. Хоть трудодни не богатые, а все же подспорье. Жора доволен: надоела школа, а работа в колхозе вполне подходящая. Выгонят за село стадо, коровы пасутся, приятно лежать на траве и дремать. Солнышко нежно ласкает, ветерок обдувает. Старшой, дядька Иван, для порядка прикрикнет: «Чего, Жорка, зеваешь, коровы во ржи, а тебе хоть бы что!» Поднимется, выгонит коров из ржаного поля, снова лежит и глядит в небо, все туманится, приятная истома навевает дремоту. Всю жизнь бы ходил в пастухах, да помешал председатель: «Хватит отращивать зад. Будешь повозочным». Привык и к этой работе. Кони тихие, смирные, ори не ори — идут только шагом. Жора с ними согласен: спешить ни к чему. С утра заходит в правление, сядет на лавку, курит. Долго курит, пока председатель или завхоз не окликнет:

— Чего, Панкратов, сидишь?

— Наряд ожидаю! — отвечает спокойно, нехотя. Спешить некуда, трудодень запишут.

Дадут наряд, Панкратов идет к лошадям. Все, что в наряде записано, выполняет исправно. Кони сами идут, а он им поет бесконечную монотонную песню: о солнце, о лесе, о дожде и ветре, обо всем, что увидит. Слушают кони Жорину песню и приходят куда надо.

Вроде нет претензий к Жоре, и секретарь комсомольской ячейки решил побеседовать с ним о комсомоле. Парень-то из бедняков, однако как понимает политику?

Жора не читает газет, но о политике имеет понятие: слушает разговоры колхозников, а кроме того, около правления день-деньской не смолкает на столбе репродуктор.

— Кто с кем воюет в Испании? — спрашивает комсомольский секретарь Жору Панкратова.

— Рабочие против фашистов, — объясняет Панкратов.

— А кто такие фашисты?

— Известно кто — буржуи, кулаки и помещики.

— Был фашизм в царской России?

— А как же! — удивляется Панкратов такому вопросу. — Поэтому сбросили кулаков и помещиков.

Состоялась эта беседа, когда в Кокино появились первые красивые дома, когда дети ходили в семилетнюю школу, а молодежь вечерами собиралась в клубе потанцевать, послушать лекцию, посмотреть кинофильм. И Панкратов заходил в клуб. Два раза смотрел «Профессора Мамлока», возмущался: фашист-буржуй жрет колбасу без хлеба и так издевается над людьми. Не понял, кого фашист избивал и почему прогонял с работы, а все же хороший человек такого себе не позволит. И как можно жрать колбасу без хлеба! Так и сказал комсомольскому секретарю, сам завел речь о «Профессоре Мамлоке».

— Ты хоть и не очень сознательный, но свой парень, возьмем в комсомол, — решил секретарь. — Будем воспитывать!

Приняли в комсомол, но через полгода на комсомольском собрании уже разбирали персональное дело. Не понимал, за что взъелись, ведь ничего худого не делал.

Привез жарким днем косарям бидон супа, с другим бидоном спешит во вторую бригаду — не отпускают колхозники: Татьяна Арбузова исходит болью, вот-вот станет рожать, надо везти в больницу.

— Не имею права, — объясняет Панкратов. — У меня наряд, нельзя оставить людей некормленными.

— Можешь понять, что из-за тебя баба с ребенком погибнут?! — кричит Иван Николаев.

Шумят колхозники, кто-то схватил коней за уздечку, кто-то скатил бидон с супом на землю. Стащили Жору с подводы, дали по шее и отправили своим ходом в правление. Иван Николаев отвез Таньку Арбузову в больницу, поспел в самый раз.

Не сомневается Панкратов, что все делал правильно, а в правлении его обругали, похвалили Ивана Николаева.

На комсомольском собрании секретарь предлагает:

— Скажи ребятам, есть у тебя совесть?

Как можно возводить напраслину на человека! Старался, должен же был накормить косарей, не имел права бросить их голодными. Обычно он не противоречил начальству, а тут прорвало:

— Делаешь все как положено, и за это ругают.

— Разве положено комсомольцу бросить в беде человека? Не одного — и того, кто должен был родиться, — спрашивает секретарь у Панкратова.

— Значит, каждый может делать что хочет, значит, плевать на наряды, да?

Получился большой разговор о долге и совести, о советской морали. Все критиковали Панкратова, в том числе и косари-комсомольцы второй бригады, получившие обед с большим опозданием.

Хоть и не наказали Панкратова, а обида все же гложет. Иван Николаев саданул по шее — и это правильно, да? Коней забрали, люди остались голодные — это тоже правильно, да? Что же получается? Выполнил приказ — правильно! Не выполнил приказ — тоже правильно!

В мае 1939 года вызвал председатель, предложил перейти в МТС: там обучат на тракториста. Сам Панкратов никогда бы не решился, но если предлагают — почему не попробовать. Хорошо живут трактористы: и деньги получают, и продукты.

Четыре месяца учился на курсах. Нелегко было, однако все конкретно, все можно руками пощупать, преподаватели терпеливо объясняют, что к чему и зачем. С грехом пополам изучил трактор, научился управлять, сдал экзамены.

Год Панкратов проработал на тракторе. И какой это был замечательный год! Трактористам почет, уважение; приезжает работать в колхоз — величают Георгием Антоновичем, платят прилично. Девчата стали присматриваться, соседка Наталья заговаривает, домой приглашает. Ловкая, бойкая, и собой ничего — стал заходить. Наталья мастерица рассказывать всякие басни, слушать ее интересно.

В ноябре сорокового призвали на срочную службу в танковые войска, как и всех трактористов. Отправили на Украину, в город Станислав. Уже в самом начале службы стало ясно: из Панкратова танкист не получится. Командир учебного батальона майор Федотов, тоже чуваш, награжденный за финскую орденом Красного Знамени, увидел в Панкратове свою молодость, отсталость доколхозной чувашской деревни. Много беседовал с молодым бойцом на родном языке, искал путь к его сердцу. Хотелось в Панкратове повторить себя — не получилось: материал оказался не тот.

Закончил Панкратов трехмесячный курс, направили в ДАРМ — дивизионные авторемонтные мастерские. Жизнь наладилась: старательно трудился, старшина ДАРМ Васильченко не обижал, хотя на утренних построениях неизменно корил за плохую выправку.

С первых дней войны дивизия вела неравные бои с неприятелем, неся тяжелые потери, отступая на юг. Фашистские самолеты бомбили и расстреливали, бойцов оставалось все меньше.

В одном из сражений ДАРМ попали в окружение. Собрал Васильченко немногих уцелевших бойцов, прошагали всю ночь. Когда считали, что опасность уже позади, со всех сторон раздались автоматные очереди. По команде Васильченко залегли, стали отстреливаться. Вражеский огонь усилился. Тут и случилось то, что определило всю дальнейшую судьбу Панкратова: на его глазах Васильченко был сражен автоматной очередью, надо было самому принимать решение. И Панкратов, потеряв остатки мужества, заполз в канаву. Нет командира, никто ничего не приказывает. А тут разносится по мертвому полю команда, еще более страшная от того, что русские слова звучат не по-русски: «Зольдаты! Кто хочет жить, кидайт оружие. Хенде хох — руки в небо». Выполнил Панкратов команду — поднял руки. Еле держат ноги, от них идет дрожь по телу…

— На очной ставке со свидетелем Коном вы дали правдивые показания?

— Конечно, — подтверждает Панкратов.

— Тогда объясните, почему застрелили узника, пролезшего через ограждение карантина в общий лагерь?

— Стоял на посту, выполнял устав, делал все как положено. Увидел бы начальник, что плохо несу службу, кто отвечал бы? Панкратов, да…

После фильтрационного пункта Панкратова, выдавшего себя за узника Бухенвальда, вновь призвали в Советскую Армию.

Старательно служит в кавалерийском полку под Берлином, всем доволен, на копе Горизонт шерсть блестит бархатом. Недолго служил — в октябре 1945 года демобилизовали.

Обрадовались родные приезду Георгия: уцелел единственный сын.

Отец с матерью — старые, у сестры Анастасии муж погиб на фронте, она растит трех малолеток, сестре Катерине пора замуж, а нет даже путной одежды. Самый меньший брат Николай еще бегает в школу, много ли от него проку.

— Ты, сынок, иди в МТС, — советует Антон Егорович. — Колхоз бедный, на трудодень получишь спасибо да сто граммов зерна. А трактористы зарабатывают вполне подходяще.

Отдохнув, Георгий пошел работать в МТС. Семья сразу же ощутила подмогу. В свободное время ремонтирует избу, наведывается к знакомым, в воскресенье любит пройтись по единственной деревенской улице. Доволен жизнью. Все дальше в глубь памяти уходит Яновский лагерь, все реже думается о суде. Стал завидным женихом, заглядываются на него девчата и молодые вдовушки. Много женихов и мужей не вернулось с войны, иные умеют этим пользоваться. Георгий Панкратов не успел погулять. Вскоре после приезда стала к Панкратовым захаживать соседская девчонка Наталья. С месяц захаживала, потом Жоре понравилось засиживаться вечерами в избе у соседки. Прошел еще месяц, мать Натальи сказала Георгию:

— Зачем топтать сапоги, обивать пороги, бегать из избы в избу? Поженились бы — и дело с концом.

Панкратов и сам подумывал об этом, да решительности не хватало. Степанида Алексеевна решила все просто.

Отгуляли тихую свадьбу, Панкратов переехал к жене. Известное дело, женатый сын — отрезанный ломоть, все тащит в свой дом, редко заходит к родителям. Но старики не обижаются: так было и так будет. У молодых же с каждым днем все лучше, Георгий на хорошем счету в МТС — отсюда и заработки. В семье появился достаток, вполне хороший по меркам трудных послевоенных лет.

Когда Георгий привез из МТС мешок муки, Наталья обрадовалась:

— Снеси немного отцу с матерью.

— Перебьются! Всем плохо.

Такой у Георгия характер: жил с родителями — помогал как мог, не видит стариковских бед — не думает о них. Живут, мол, как все, много ли им надо; известно, как едят старики.

Сестра Анастасия повоевала с нуждой сколько могла, да и уехала в Горький, устроилась в речном порту грузчицей, получила комнату в общежитии. Приехала за детьми, навестила брата, рассказывает о большом городе.

— Бросай МТС, едем в Горький, в порту механики во как требуются! — советует Георгию. — Хорошая зарплата, паек, Наталье найдется работа.

Хочется в Горький: повидал мир, городская жизнь легче и лучше, не то что в деревне. Но как подумает, что тут все наладилось, а там еще неизвестно как будет, — отпадает охота начинать сначала.

— Легко сказать — ехать! — чешет Георгий затылок. — Тут все есть, а в городе ни кола ни двора, и Наталья уже брюхатая. В городе за каждую мелочь — то ли укроп, то ли морковь — гони монеты.

— Ты же механизатор, получишь комнату в первую очередь, — втолковывает Анастасия. — И Наталью пристроим. А придет время рожать — отвезут, как барыню, в больницу, дадут отпуск да еще станут выплачивать деньги. Я баба с тремья детьми — и не побоялась, а ты чего трусишь?

Вместе обсудили все «за» и «против», получается, что можно было бы ехать. Й не так уж привязан к селу, к МТС, сам помышлял об отъезде: «Вдруг узнают о вахманской службе, сразу примчатся в Кокино!» Все же не решился: кто знает, как будет в городе, а тут с голода не умрут.

Уехала Анастасия с детьми в Горький. Наталья долго попрекала Георгия, но у него один ответ: «Кому какая судьба, так надо и жить!»

Верит в судьбу. Кому была судьба воевать в Красной Армии, тот воевал; кому была судьба мучиться в плену, тот мучился. Кто не сдох в плену, пошел в вахманы — тоже судьба. От судьбы не уйдешь. Убежден: сам человек ничего не решает, нет его воли ни в добрых, ни в подлых делах. Кому какая выпадает жизнь, так и живет. Ему, Панкратову, не повезло, на войне досталась плохая судьба. Сейчас пришла неплохая, не надо ее дразнить: рассердится — будет беда. И вроде не дразнил, а судьба рассердилась: в декабре 1946 года арестовали. Почему? На следствии изобличали вахманскими документами из захваченного во Львове архива гестапо. Это — тоже судьба! Не стал спорить, сразу признал, что был вахманом. На каждом допросе твердил: «Никому ничего плохого не делал, только стоял в охране».

Поверили показаниям Панкратова. Тогда еще не знали правды о вахманах, трудно было представить, что они вместе с нацистами участвовали в массовых убийствах сограждан. За вахманскую службу в Яновском лагере приговорили к десяти годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии. Учли, что не причастен к убийствам, что честно трудился до и после войны.

Отсидел Панкратов восемь лет с небольшим, и весной пятьдесят четвертого освободили его по амнистии. В лагерной характеристике написали: «Работал добросовестно, перевыполнял норму, не допускал нарушений лагерного режима».

Добрался в родную деревню — спешит повидаться с женой, даже в родительский дом не повернул. По его подсчетам сыну Андрею уже исполнилось девять лет. Зашел в избу — на руках у Натальи двухгодовалый ребенок.

Так и застыл на пороге; забыв поздороваться, спрашивает:

— Кто такой?

— Мой сын! — зарыдала Наталья.

— Как это так? — растерялся Панкратов.

— Восемь лет тебя не было, — опустила голову жена. — Потеряла надежду: люди говорили, что никогда не вернешься. А я ни жена, ни вдова, вот и получилось. Что хочешь, то делай.

Забыл Панкратов о вечных ссылках на судьбу, злобно заорал:

— Я страдал, мучился, а ты спала с мужиками!

Больше ничего не сказал. Уселся на лавку, поставил рядом с собой чемодан и думает: «Брошу шлюху, уеду в Горький к сестре, найду другую бабу».

Наталья усадила ребенка на кроватку, стоит и молчит, теребит передник. Присматривается Панкратов к избе: уютно и чисто, пышная постель застелена белым покрывалом, вздымается горка подушек. У другой стены — буфет, в углу — ножная швейная машина, которой раньше не было.

Вбежал со двора розовощекий Андрей, прильнул к матери, разглядывает незнакомого дядю.

— Отец приехал! — несмело промолвила Наталья.

Панкратов пригляделся к сыну: большой и красивый. Стало тепло на сердце, никогда такого не чувствовал.

— Что ж, давайте ужинать.

Обрадовалась Наталья, робко улыбнулась, быстро собирает на стол.

Панкратов расспрашивает сына, как закончил второй класс, посмотрел тетради, похвалил, погладил по голове.

После ужина Наталья уложила детей. Ваня сразу заснул, Андрей ворочается, поглядывает на отца, боится, как бы опять не исчез. Наконец сон и его одолел.

Рассказала Наталья о смерти матери, о работе в колхозе, о родных и знакомых. Георгий скучно и немногословно сообщил о лагерной жизни, спросил:

— От кого прижила Ивана?

— Поехала на заработки, там и случилось.

У Панкратова легче на сердце: все же нет в селе человека, с которым спала жена.

Разобрала Наталья постель:

— Поздно, пора спать…

Жизнь вошла в старую колею. Стал Панкратов трактористом межколхозстроя, вышел в ударники. Заработки хорошие, не надо ни о чем думать, дают наряд — вкалывай, тебе хорошо и начальству приятно.

В селе построили новый клуб, показывают интересные кинофильмы. Очень понравился людям фильм «Чистое небо», долго не расходились, обсуждали судьбу героев. Вспомнили, что Панкратов, как и главный герой фильма, попал в плен, мучился в фашистском лагере, затем отбывал наказание в исправительно-трудовой колонии. Не знают люди, за что судили Панкратова, в селе ходят слухи: за плен. Обступили Панкратова, расспрашивают, как страдал в фашистском плену, как мучился в концлагере, за что попал под советский суд. А Панкратову вспоминается, как с другими вахманами охранял таких же страдальцев, какие показаны в фильме, как по приказам эсэсовцев гнал на расстрел, как собаки загрызали людей насмерть. Неохота отвечать на расспросы, говорит односложно:

— Ну, был в плену, много там было народа… Убежать из плена легко только в кино, а там с голоду подыхали, да… Партизаны? Говорят, были, только я не видел, да…

Не этого ждали от Панкратова, и о фильме неверно толкует. Видно, человек затаил обиду за неправильный суд. Разговор как-то сам собой иссяк, расходятся люди по домам. Идет Панкратов рядом с Натальей и думает: почему не понравился фильм «Чистое небо»? Невдомек, что обиделся не на создателей фильма, а на себя: не сумел стать защитником Родины, когда надо было драться с врагами не по приказу — по зову сердца. Никогда не жил по зову сердца, не представляет, что люди могут так жить. Вот почему на все случаи жизни у него одно объяснение: «Кому какая судьба, кому как повезет».

Глава одиннадцатая

1

Пора приступать к завершающему этапу, — решает Харитоненко. Рамки следствия определены преступлениями вахманов, арестованных и подлежащих аресту. По взаимному сговору вступили в полицию Хелмского лагеря военнопленных, затем в охранные войска GC. Участвовали в уничтожении узников Ленины, Дрогобыча, Наварии, Яновского лагеря. А как быть с Якушевым? Бывший начальник полиции шталага-328 не связан с преступниками из Яновского лагеря, но у бывшего резидента гестапо был на связи агент Прикидько. Эпизод до конца не исследован. Сможет ли он быть основанием для объединения дел? Решать рано, Якушев еще на свободе, неизвестно, как себя поведет. Ничего, скоро будет известно: при повторном допросе Анастасия Ефимовна Константинова, вторая жена Якушева, предъявила фотографию мужа, сделанную в 1949 году. По ней Якушева опознали бывший заместитель начальника лагерной полиции Шерстогубов, бывшие лагерные полицейские Архипов и Федченко. Идентичность личности подтверждена экспертизой, сличившей снимок 1949 года с гестаповской фотографией Якушева. Бывшие военнопленные Каменец-Подольского лагеря Симоненко и Прохоров показали, что находившийся с ними Якушев, не то Андрей, не то Алексей, бежал, как только зажила рана на правой части груди. У ростовского Якушева при медицинском освидетельствовании признаков ранений не обнаружено. Найден и допрошен бывший младший лейтенант 364-го стрелкового полка 139-й стрелковой дивизии Ефимов Валентин Семенович, очутившийся в конце июля 1941 года в нацистском плену. В начале августа он встретился во львовской Цитадели со своим сослуживцем лейтенантом Якушевым, тогда уже начальником лагерной полиции. Круг замкнулся, начальник полиции шталага-328 и резидент львовского гестапо установлен и подлежит аресту.

Харитоненко переходит к сегодняшней почте. Из Варшавы прибыли протоколы допросов Лещинской и Бровича. Вернувшись из ФРГ, они явились в милицию и заявили, что желают дать показания о нацистских преступниках, еще не понесших наказания. Что нового показала Данута Лещинская?

«В ресторане Саарбрюккена я и мой муж Якоб Брович встретились с Фридрихом Гайне, самым жестоким садистом Яновского лагеря, — сообщает Лещинская. — По нашему требованию он был задержан полицией, мы свидетельствовали о его преступлениях. К нашим показаниям отнеслись пренебрежительно и недоверчиво. Прокурор Приштнер заявил, что для содержания Гайне под стражей нет оснований, и ок опять на свободе.

Нам стало известно, что в Саарбрюккене благоденствует эсэсовец Биттнер, берлинец. В Яновском лагере его называли «серым преосвященством», он всегда ходил в штатском, ибо состоял на службе во львовском гестапо, являлся его уполномоченным…»

Итак, при Яновском лагере состоял сотрудник гестапо! Харитоненко вновь размышляет о резиденте Якушеве и агенте Прикидько. Чем занимался гестаповец? Конечно, вербовал агентуру из узников для выявления и ликвидации подпольщиков лагеря. А мог ли вербовать вахманов? Мог, если была такая необходимость. Являлся ли Биттнер уполномоченным гестапо только по Яновскому лагерю или и по шталагу-328? Не исключается, надо проверить. Могли ли Якушев и Прикидько совместно выполнять агентурные задания Биттнера? И это возможно. Необходимо еще раз проверить все агентурные материалы гестапо.

Дочитал Харитоненко показания Дануты Лещинской и Якоба Бровича. Надо предложить начальнику воеводской полиции Люблина дополнительно допросить Лещинскую и Бровича об известных им преступлениях Лясгутина, Панкратова, Прикидько и Дриночкина. Имеется еще одно срочное дело. В связи с нотой МИД СССР о выдаче нацистских пособников Сушко, Осидача, Деркача и Козия во Львов прибывает группа сотрудников Министерства юстиции США для участия в допросах свидетелей. Прокурору области надо представить необходимые материалы.

Конечно же, Харитоненко придает большое значение документам и другим вещественным доказательствам: в них нередко заложен успех розыска преступника, допросов обвиняемых и свидетелей Однако самое сложное и решающее — допрос, в нем судьба следствия. Ни один документ не может отразить все детали и обстоятельства преступления, его движущие рычаги, вскрыть до конца характер и психологию преступника. Не случайно главным критерием мастерства следователя служит искусство допроса. Каждый обвиняемый — очередное испытание, загадка, к которой надо подобрать особый ключ. И не всегда загадка тем труднее, чем сложнее человек. Случается, примитивная личность оказывается наиболее тяжким испытанием. Пришло время познакомиться со Степаном Прикидько.

— Ваша власть, делайте что хотите, не виновен, — угрюмо твердит Прикидько, ковыряясь в черной окантовке ногтя большого пальца.

— Ни в чем не виновны? — переспрашивает Харитоненко.

— Ни в чем! Один раз ни за что посадили и теперь ни за что взяли.

— Ни за что? Вы были осуждены за измену Родине, — напоминает Харитоненко.

— Конечно, ни за что! — Прикидько еще усерднее ковыряется под ногтем. — Поэтому выпустили.

— Выпустили по амнистии, — Харитоненко протягивает определение суда.

Прикидько, не обращая внимания на определение, продолжает свое занятие:

— Не знаю никакой амнистии, пострадал из-за культа. Так и сказали.

— Кто сказал?

— Все говорили.

— Арестованный Прикидько, прекратите ковыряться в ногтях, сидите как следует. Потом сможете остричь ногти.

Положил Прикидько здоровенные ладони на колени, взором в руки уперся, молчит.

— Признаете, что в 1942 году добровольно поступили в школу охранных войск СС?

— Я малограмотный и темный, кончил два класса и один коридор, больше нигде не учился.

— Не два, а четыре. В деле имеется справка.

— Записали для плана, я кончил только два класса.

— Ав школе вахманов СС обучались?

— Не учился!

— Из Хелмского лагеря военнопленных выехали в Травники?

— В Хелмском лагере бедовал, как все. Приехали немцы, посадили в машину и как телят повезли в Травники. А для чего — понятия не имел.

— Ив Травниках ничего не сказали?

— Сказали, что будем немцам служить, а кому жизнь надоела, пусть выходит из строя. Не вышел: был сильно напуганный, не хотел помирать.

— Так учились вы в школе на вахмана?

— Не учился: болела рана, поставили постоянным дневальным.

— Документами и врачебным освидетельствованием установлено, что вы не были ранены.

— Документы со мной не ходили в атаку, написать все можно. Фактически ранили в голову, в Хелмском лагере все видели.

— Почему не осталось шрама?

— Откуда знаю? Должны быть следы.

— Лясгутин и другие находившиеся с вами в Хелмском лагере утверждают, что вы не были ранены.

— Они пусть за себя отвечают, я за себя.

Отвечает Прикидько монотонно, с таким видом, будто не понимает, о чем идет речь. Разглядывая угрюмую физиономию, Харитоненко видит настороженные злые глаза. Этот ведет поединок по-своему: «Мы люди темные, ничего не понимаю, не знаю». Такие для следствия самые трудные: логики они не признают, доказательства отскакивают от них, как горох от стены. Одни так себя ведут до самого приговора, другие — пока не поймут, что от ответственности не уйти. Как себя поведет Прикидько?

— Значит, в школе вахманов не обучались, только дневалили?

— Так точно!

— А принимали присягу на верную службу фашистам?

— Не принимал никакой присяги.

— Прочтите, Прикидько. Если верно записано, распишитесь, — протягивает Харитоненко протокол допроса.

Долго читает Прикидько. Закончил, еще раз прочел. Медленно и старательно расписывается.

Взял Харитоненко телефонную трубку:

— Введите Лясгутина!

Зашел Лясгутин, сел на привычный табурет, приветливо взглянул на Прикидько.

— Здорово, Степа. Давно не виделись.

Не отвечает Прикидько, даже не смотрит на Лясгутина.

На вопрос, в каких он отношениях с Лясгутиным, Прикидько угрюмо буркнул:

— Ни в каких.

— А вы, Лясгутин, что скажете?

— В Хелмском лагере стал лучшим корешем, потом разошлись характерами. Это же типичный кровосос и кулак.

— Жулье! — коротко бросает Прикидько.

— При каких обстоятельствах Прикидько вступил в лагерную полицию? Как стал вахманом? — спрашивает Харитоненко у Лясгутина.

— Увидел на мне полицейскую форму, взяла его черная зависть. А мне не жалко, повел к обер-лейтенанту. Обрадовался Степа и, чтобы втереться в доверие, притащил какого-то кучерявого, доложил, что поймал еврея. Кучерявый оказался турком, но Степу за старательность все же взяли в полицию. Когда приехали немцы отбирать в вахманы, он сразу вылез ид строя.

Прикидько исподтишка разглядывает Лясгутина. Жидкий человек. Тогда не имел настоящего смысла, и теперь не имеет. С кучерявым не разобрался, не захотел возиться, сказал, чтобы сам докладывал обер-лейтенанту. А ему что — доложил Мусфельду, тот приказал привести кучерявого. Легко сказать — привести! Пленные друг за друга стоят, у другого отбили бы, а он придумал, как перехитрить еврея. Каждый мечтал попасть на работы за лагерем и нажраться картошки, вот и предложил кучерявому:

— Пошли в комендатуру, набирают новую команду для уборки картофеля.

Тот обрадовался, побежал, как собака. Привел его в комендатуру, постучался к Мусфельду, рапортует:

— Господин начальник, привел жида!

Кучерявый молчит, глазами сверлит. Злорадно подумал: «Сверли, мне от этого ни холодно ни жарко». Засомневался Мусфельд; может потому, что еврей был больно скуластенький, не кричал, не оправдывался, как это они завсегда делают. «Какой национальности?» — спросил у еврея, а тот бахнул: «Турок!» Решил Мусфельд проверить, приказал Мисюре привести полицейского-татарина. Разыскали татарина. Обер-лейтенант предлагает потолковать с евреем. Затараторил татарин, а еврей повернулся к восточной стене, стал на колени — ала-ла-ла. Мусфельд смотрит с недоумением, татарин козырнул и докладывает: «Точно турок, нашему богу молится». Всех обманул хитрый еврей, один он, Прикидько, до всего докопался, потому что любую работу выполняет как следует. А жулик Лясгутин не сеет, не жнет, а завсегда при жратве и водке. Тогда перед немцами бегал на задних лапках, ни хрена толком не делал, а все нашармака получал, теперь на него клепает. Ничего. Что босяк выложит, на нем и останется. Усмехнулся, спокойненько отвечает:

— Верно Лясгутин о себе рассказал: был полицейским, это точно. А на меня зря возводит напраслину.

— Так служили или не служили в полиции? — повторяет вопрос Харитоненко.

— Не служил!

— О вашей полицейской службе показывает не один Лясгутин, имеются и другие очевидцы.

— Пусть показывают, это их дело.

— Что же, я наговариваю на тебя?! — возмутился Лясгутин.

— Наговариваешь, — отвечает Прикидько.

Лясгутин рассказывает, как в одном взводе обучались в школе вахманов, — Прикидько стоит на своем: «Только дневалил, ничего не делал, ничему не учился».

— Как же тебе присвоили чин вахмана? — усмехнулся Лясгутин.

— Не знаю, всем присваивали.

— Не Степа, а Иисус Христос! — восхитился Лясгутин. Молчит Прикидько, на физиономии — безразличие.

Спрашивает Харитоненко о службе в Яновском лагере, Лясгутин рассказывает, как вместе с Прикидько водили узников на расстрел, как избивали и убивали их.

— Ничего не знаю, на расстрел не водил, — отрицает Прикидько. — Если Лясгутин водил, пусть отвечает.

— А вы куда конвоировали узников? — спрашивает Харитоненко.

— Только на работы в город, — объясняет Прикидько. — Жалел, разрешал покупать продукты.

— На территории Яновского лагеря несли охрану? — спрашивает Харитоненко.

— В лагере только стоял на вышке и около штабеля.

— Какого штабеля?

— За кухней складывали покойников.

— И долго они там лежали?

— Наберутся — их увозят. Затем складывают другой.

— Было такое? — спрашивает Харитоненко Лясгутина.

— Было. Складывали умерших в лагере, расстрелянных, забитых палками. Около штабеля не было поста. Чего охранять покойников?

— Было! — стоит на своем Прикидько. — Может, Лясгутин не стоял, а я точно стоял.

Так и закончилась очная ставка. На следующий день Харитоненко снова допрашивает Прикидько.

— Расскажите о своем участии в убийствах узников люблинского гетто.

— Не был в Люблине, не знаю, где он находится, — отвечает Прикидько.

Достал Харитоненко архивный документ, объясняет Прикидько:

— Это письмо начальника школы охранных войск СС в Травниках начальнику СС и полиции Люблина о направлении в его распоряжение взвода вахманов. Под четырнадцатым номером ваша фамилия. Познакомьтесь!

В глазах Прикидько впервые мелькнуло смятение, вздрогнули лежащие на коленях руки.

— И по-русски читаю через пень-колоду, а тут иностранные слова.

— Вот заверенный перевод, — протягивает Харитоненко другой документ.

Прикидько не берет бумагу, говорит простодушно:

— Может, и возили в Люблин. Я малограмотный, без понятия. Немцы не говорили, куда везут.

— А Панкратов с вами ездил?

— Всякие ездили, разве упомнишь.

— Так принимали вы участие в уничтожении евреев люблинского гетто?

— Немцы убивали евреев, я к этим делам не причастен.

— Водили евреев из гетто к эшелонам?

— Куда-то водили, а куда — нам не докладывали.

По распоряжению подполковника на очную ставку привели Панкратова. Бывшие вахманы посмотрели друг на друга и отвернулись, не поздоровавшись.

Харитоненко спрашивает у Панкратова:

— Прикидько конвоировал с вами узников люблинского гетто на погрузку в эшелоны?

— Вместе водили. Прикидько достал какую-то палку и подгонял граждан евреев: «Но, поехали!» Он тогда застрелил рыжую бороду.

— Чего врешь? — огрызнулся Прикидько.

— Как вру?! — возмутился Панкратов. — Точно говорю. Ты, Прикйдько, вспоминай, хорошо вспоминай, да. Вели колонну, рыжая борода выскочил, побежал к ведру около двери, нагнулся и пьет. Ты, Прикидько, ничего не сказал, сразу выстрелил. Упал он, из головы потекла кровь. Я очень тогда испугался: еще мало видел, как убивают. И не стыдно тебе заявлять, что я вру! Меня отец учил говорить только правду, я никогда не обманываю. Да!

— Врешь! — спокойно отвечает Прикидько. — Может, меня с кем-то спутал.

— Как это спутал?! Я же тебя еще спросил, почему без предупреждения стрелял в рыжую бороду, а ты ответил: «Чтобы больше не пил воду». Да!

Спрашивает Харитоненко о вахманской службе в Яновском лагере — Панкратов рассказывает, как вместе гнали узников на расстрел, как избивали и убивали в пути.

— Ты был неправильный человек, нехорошо делал, — укоряет Панкратов Прикидько. — Когда вели женщин к могиле и кто-нибудь по дороге оставлял ребенка, ты этих мам гнал плетью к детям, заставлял забирать и еще кричал: «Что же вы, суки, делаете? Разве можно бросать детей!»

Прикидько хорошо помнит, как Панкратов кидал детей в могилу и закапывал живьем, но об этом не скажешь: тогда придется признать и свою вину. Мордовская морда пользуется этим, выслуживается.

— И как это ты сумел через тридцать пять лет вспомнить, какие я кричал слова? — выясняет Прикидько.

— Ты сейчас такой тихий, а около могилы устраивал шутки, да. Поэтому запомнилось. Я тоже гнал, но без шуток, делал только то, что приказывали.

— В Яновском лагере Прикидько расстреливал узников? — спрашивает Харитоненко, обращаясь к Панкратову.

— Все стреляли, когда лагерники не слушались, — объясняет Панкратов. — На Песках мы не убивали, водили к могилам, а там все делали немцы. Мы стреляли только по приказу в тех, кто не слушался или кричал из могил.

— Я никого не водил на расстрел, Панкратов врет, — заявляет Прикидько.

— Зачем ему врать?

— Может, обиделся, что я в шутку обзывал мордовской мордой.

— Обзывал, — подтверждает Панкратов. — Меня все вахманы так обзывали. Мне незачем обижаться на одного тебя, да.

Закончилась очная ставка, увели Панкратова, Харитопенко спрашивает:

— Будете давать правдивые показания?

— Говорю, как было.

— После обеда получите еще одну очную ставку.

Отвели Прикидько в камеру, дали суп и кашу. Не чувствует голода, ест по привычке. Кого еще приведут на очную? Хреново получается, не так, как в сорок восьмом. Почему Лясгутин и Панкратов так стараются? Спасают шкуру.

Снова завели Прикидько в кабинет следователя. У стола сидит незнакомый еврей, уже в возрасте. Отлегло от сердца: этот не был вахманом.

Объявив очную ставку, Харитоненко спрашивает у свидетеля:

— Знаете ли сидящего напротив вас человека?

Внимательно осмотрел Эдмунд Кон арестованного:

— Вахман Прикидько! Я бы этого зверя узнал и через сто лет.

— Не знаю, кто подсказал этому гражданину мою фамилию, я его в глаза никогда не видел. Сомневаюсь, чтобы он был в Яновском лагере: кто там находился, всех убили фашисты.

— Прикидько сомневается! Гражданин следователь, разрешите напомнить ему наше знакомство?

— Прошу!

— Может, помните, Прикидько, помощника коменданта лагеря Бенке?

— Был такой! — насторожился Прикидько.

— Если бы не Бенке, вы, Прикидько, убили б меня.

— Никого не обижал. Да и не было таких случаев, чтобы Бенке защищал евреев, — говорит Прикидько.

— Напомню такой случай, — с горькой иронией обещает Кон. — Получил я в раздаточном окне кофе, только стал пить, вы стукнули кулаком по котелку, кофе выплеснулся прямо мне в лицо. Еще спросили: «Почему не приветствуешь?» Сказал, что не заметил, а вы — кулаком в лицо. Думал, конец: ваш кулак был известен в лагере. Благо, подошел мой довоенный хозяин пан Ерухович и попросил за меня Бенке, тот вас отогнал.

— Это помощник коменданта послушался еврея? — переспрашивает Прикидько.

— Ерухович заведовал складом, вместе с Бенке обделывал делишки.

— Не знаю я ваших делов, вас тоже не знаю.

— Еще что желаете напомнить Прикидько? — спрашивает следователь.

— Осенью сорок третьего года, после того как мы, подпольщики, сожгли деревообделочный и картонажный цехи ДАВ, тысячу узников привели на станцию Клепаров для отправки в лагерь смерти Белзец. Приказали нам раздеться догола и грузиться в вагоны. Я попытался пронести под мышкой рубашку и брюки, обер-вахман Сушко заметил, стал избивать. Мисюра и Прикидько помогали ему. Эсэсовец Блюм приказал Прикидько отвести меня к месту, где мы раздевались, чтобы я положил одежду, а затем загнать в вагон, при этом все время бить плеткой: шаг — удар, шаг— удар. Так меня и водил Прикидько, содрал плетью всю кожу со спины, а теперь говорит: «В глаза никогда не видел».

Запомнился этот случай Прикидько, но не из-за забавы с Коном: такая чепуха была обыденным явлением. Запомнился потому, что довелось сопровождать эшелон, а евреи в пути пропилили стенку вагона и бежали. Начальство потом разбиралось, была неприятность… Значит, и этот бежал! Жаль, что тогда не догнали.

— Этот гражданин меня с кем-то путает, никого я не обижал и не бил.

— Мисюра подтвердил, что был такой случай, что он вместе с вами и Сушко избивал этого гражданина, — сообщает Харитоненко.

— Мисюра отвечает за свои показания, я за свои. Раз признает, что бил, значит, бил. Это его дело.

Рассказывает Эдмунд Кон, как Прикидько избивал узников во время так называемой зарядки, как во время «бегов» ставил подножки, чтобы упавших отправляли на смерть, как бил и убивал просто так, по своей прихоти, чтобы показать эсэсовцам усердие. Прикидько в ответ одно и то же твердит: «Ничего этого не было, никого не обижал, к лагерникам относился по-человечески».

Отвечает автоматически, а мысли заняты другим: следователь разыщет бежавших лагерников, тогда дело пропащее. От вахманов можно отбиться: поди разберись, кто на кого наговаривает; от этих же не отобьешься, им поверят, на них не скажешь, что отводят вину от себя. А сознаваться нельзя: это конец.

2

Харитоненко приехал в Чабанку — степное село под Очаковом. Небо, кажется, выцвело от жары, белые хаты купаются в щедром солнце. Молодицы спасают лица от палящих лучей, из-под белых платков видны лишь задорные глаза.

Приспособились люди к степи, живут удобно, красиво. На дороге пыль по щиколотку, но в какую хату ни зайди — на полу блестят чистотой цветные половики. Стены украшены нарядными рукоделиями, фотографиями хозяев и их многочисленной родни. Любят в Чабанке петь песни — протяжные, задумчивые, как окружающий простор.

Харитоненко не просто допрашивает свидетелей, а вживается в быт и нравы Чабанки. Изучая предвоенную и послевоенную жизнь обвиняемого Степана Васильевича Прикидько, ищет корни его психологии, поведения. Характерно, что односельчане, как правило, начинают не с сына, а с отца — Василия Петровича. Вступил в колхоз не первым и не последним, успев через знакомого цыгана сплавить корову. Кое-кого наказали за такие дела, к нему же не было претензий, сам жаловался: «Украли!» В колхозе жил неплохо. Трудодень небогатый, но у колхозного сторожа куча свободного времени, которое он толково использовал в личном хозяйстве. Кроме того, сапожничал.

Уже с первых бесед Харитоненко почувствовал, что в селе чуждались хаты Прикидько, и не трудно понять почему. Люди привыкли жить дружно, вечерами собираются на посиделки, молодежь поет и отплясывает на вечеринках. Любят угощать друг друга. Прикидьки — вроде на отшибе: и сами никого не угощали, и им никто ничего не нес, обходя стороной негостеприимную хату. Василия Петровича это не тревожило: «Я к людям не лезу, и в мой двор пусть не суют нос». Так толковал дома, а на колхозных собраниях помалкивал. Сидел, слушал, в душе удивлялся человеческой глупости: «За что хвалят Советскую власть? За то, что поманила землей, а потом забрала и загнала в колхоз? Да зачем мне колхоз! Работал бы на себя, давно жил бы себе барином. Конечно, если не мозолить глаза и знать счет копейке, то и сейчас можно кое-что прикопить».

Так и жили. Сын Николай рано уехал в город. Сын Степан — отцу первый помощник. На четвертом классе закончил учебу, стал постигать другие науки. С утра до вечера трудится в домашнем хозяйстве. Учится у отца сапожничать. Ездит с батей на рынок в Очаков. Приглядевшись к отцовской торговле, стал и сам торговать.

Школьный учитель Панасенко рассказал, как до войны был однажды со Степаном на рынке. Подошла какая-то женщина, приценивается к курице, Степан заломил грабительскую цену.

— Отдать четверть зарплаты за курицу! — возмущается женщина.

— Не покупайте! — спокойно отвечает Степан.

Тяжело вздохнув, отдает женщина деньги:

— Нет у вас совести!

— Зачем нам совесть, мы люди темные. Были бы гроши, — прячет Степан в кошелек деньги. — Раз такие совестливые, сами растите кур.

Доярка Валентина Игнатьевна вспомнила, как до войны Прикидько обидел ее задушевную подружку — сироту Анну. Гулял с ней, пока не забеременела. Заговорила Аня о свадьбе — Степан ни в какую: «У тебя ничего, у меня — ничего, вместе — два ничего. На паре злыдней далеко не уедешь». Убивается девка, не может понять Степана: у нее здоровые руки, у него тоже, есть хата, что еще требуется! Стада Валентина Игнатьевна совестить — ухмыляется: «Дурная она, что ли? Как не может понять, что я не согласен жить голодранцем! И в армии еще не служил. Отслужу — там будет видно».

— Ребеночек-то чем виноват? Зачем опозорил девушку?

— Получилось по глупости! — объясняет Степан. — А она о чем думала?

Родила Аня дочку, а Степана через месяц, в ноябре тридцать девятого года, призвали в Красную Армию.

Харитоненко разыскал двух односельчан-одногодков Прикидько — Самойленко и Бондарчука, служивших с ним в одной части в Шепетовке. От них узнал, как Прикидько исхитрялся на срочной службе. Назначают в наряд или начинается учение — идет в санчасть. Здоров, как бык, жалуется на боль в животе. Почему живот? В отдельном батальоне нет врача, авось военфельдшер не разберется.

Шла служба ни шатко ни валко, пока не приключилась история.

Был в их взводе Федя Малявко, жадный-прежадный. Получит посылку, накроется одеялом и чавкает. Однажды красноармеец Иван Афонин не выдержал, содрал одеяло; у Малявко в одной руке кусок сала, в другой — хлеб.

— Может, раскулачим скотину? — предлагает Афонин.

Хоть противны хлопцам повадки Малявко, все же решили не связываться. Утром красноармеец Малявко заявил командиру взвода младшему лейтенанту Селиванову, что из вещевого мешка пропало два килограмма сала. Взвод дружный, ребята горой стоят друг за друга, а тут такое ЧП. Селиванову стыдно слушать Малявко, все же спросил:

— Кого подозреваете?

— Вчера красноармеец Афонин предложил меня раскулачить, забрать сало, — докладывает тот.

Селиванов выстроил взвод и сообщил о происшествии. Мол, кто подшутил над Малявко, пусть отдаст сало, а то нехорошо получается. Молчат красноармейцы, помкомвзвода старший сержант Плющ за всех доложил:

— Пусть Малявко не позорит взвод, никто не стал бы марать руки о его сало.

— А раскулачивать предлагали? — спрашивает Селиванов.

Взвод молчит, Селиванов опрашивает поименно. Андрейченко — нет. — Антонов — нет. Дошел черед до Прикидько.

— Чего брешете? Афонин предлагал раскулачить, все слышали…

Вспоминая и заново переживая события давних лет, Самойленко сообщает следователю:

— Зашел как-то в дровяной сарай и вижу: Прикидько скорчился над свертком и жрет сало. Я все понял. Стал стыдить подлеца, а он — как ни в чем не бывало: «Мое сало, купил». Гляжу на сверток: «Где купил, у кого?» Прикидько глазом не моргнул: «Какой-то человек предложил на улице». Тычу в сверток: «Где твоя совесть?» Он спокойненько посмотрел на сверток: «Такая бумага повсюду валяется. Думай что хочешь, а фактически моя хата с краю».

Харитоненко не раз встречались обвиняемые, твердившие: «Моя хата с краю». Мол, они люди темные, глупые, без понятия. Но почему-то в их хате всегда достаток. Другие люди в эту хату не любят захаживать: не жди приветливой встречи. Хозяева этих хат всегда стоят с краю, ни с кем не ссорятся, по и ни за кого не заступятся, власть почитают. Ту власть, за которой сила, которая может карать. В открытую закон не нарушают, если же можно обойти — обойдут. Они работяги, но для себя, не для общества. Вот почему хозяева «крайних хат» норовят быть в стороне от народного горя, не преминут даже поживиться на нем. Так получилось и когда наступило самое тяжкое народное горе — война! Для патриота сражение — долг, отступление — наука победы; для тех, чья хата с краю, все это чуждо: раз отступают — значит, все развалилось, сопротивляться бессмысленно, выход один — спасайся, кто как может.

В первые дни войны батальон, где служил Прикидько, в составе дивизии спешил к Луцку, на помощь войскам, уже вступившим в сражение. Навстречу бесконечным потоком шли беженцы. Показался отходивший с границы стройбат. Поговорил Прикидько с каким-то строителем (ни звездочки, ни винтовки, только противогаз) и в ужасе шепчет Бопдарчуку:

— Хана! Бежит наше войско без оглядки. Фашистов видимо-невидимо.

— Чего паникуешь! Еще не подошли главные силы, — вразумляет Бондарчук.

— Дурак! Зачем зря ставить голову под пулю? Другой не дадут, — отвечает Прикидько. — За неделю фашист отхватил пол-Украины, скоро ничего не останется. Мы же с тобой украинцы, в чинах не ходили, нам война ни к чему.

Бондарчук врезал по морде: надеялся, что паникер образумится. Не образумился. Вскоре попали под. артиллерийский и минометный огонь, налетели фашистские самолеты — Прикидько исчез. Тогда вспомнился их разговор… «Поздно вспомнил! — констатирует Харитоненко. — Поступил бы иначе — не злодействовал бы Прикидько в Яновском лагере и Бухенвальде…»

Бухенвальд! Как удалось Прикидько скрыть свою бухенвальдскую службу, разработать версию, что был остарбайтом у бауэра Штольца? Коллеги из ГДР проверили. Штольцы, оказывается, погибли в апреле 1945 года во время американской бомбежки. По показаниям соседей, у Штольцев два года работал остарбайт Федька, перед той бомбежкой он исчез. Уже после прихода американцев вновь появился с другим остарбайтом, но ненадолго: через несколько дней во дворе бауэра в кое-как засыпанной яме нашли труп Федьки. Может, Прикидько убил?.. Зачем? Чтобы присвоить Федькину жизнь у Штольца…

Когда Харитоненко изучил все материалы дела Прикидько, версия подтвердилась. Прикидько рассказал проверяющим, как страдал в концлагере, а затем у Штольца. На ропросы отвечал с тупой покорностью: «Какую работу давали, ту исполнял…» Спросили о лагерном режиме — ответил: «Об этом мы без понятия». Проверка закончилась быстро. Наверное, решили, что такой примитив и для нацистов не мог представить интереса.

Степана Прикидько снова призвали в армию, пять месяцев исправно отслужил поваром и вернулся в родную Чабанку с припрятанными часами, золотыми колечками и отрезами. Дома застал полный разор: мать умерла во время оккупации, отец еле дышит, на Николая пришла похоронка, Роман вернулся с фронта калекой. Ничего не осталось от довоенных достатков.

Степан не растерялся: не желая, как он выразился, батрачить на старика и брата-инвалида, с ходу отправился к Анне. Встретились, обнялись, расцеловались. Анна живет с дочкой Леной, в хате полный порядок, в сарае корова, в хлеве поросная свинья. Сама ладная, крепкая.

— Моя дочка? — кивает Прикидько на Лену.

— А то чья!

Погладил девочку по головке:

— Гуляй, а мы с мамкой поговорим.

Выложил на стол отрезы на пальто и на платье, большую цветастую шаль:

— Принимай гостинцы!

Анна накрыла на стол — приготовила салат, принесла холодец, достала бутылку. Не расспрашивает Степан, как жила в оккупации. И о себе не стал распространяться: «Работал у бауэра. Известно, какая она, батрацкая жизнь». Рассказала Аня, кто жив и кто мертв, у кого вернулись с войны, а кто получил похоронки.

Дослушав без интереса, солидно заговорил о будущем:

— Будем, Анна, вместе жить, как положено. Дочка подрастает, должна чувствовать отцовскую власть.

— Давно ждала этого часа, а то ни мужняя жена, ни вдова. Я ведь Ленку обманывала, говорила, что батя убит на фронте, — утирает Анна слезу. — Как ты, Степан, мог бросить меня с ребенком!

— Молодой был, глупый, — убеждает Прикидько. — Помучился на чужбине, узнал, почем фунт лиха, теперь у нас все пойдет ладно.

В тот же день переехал к Анне. Дочке объяснили, что получилась ошибка, отца не убили, а ранили. Пошли в сельсовет, расписались.

Зажили дружно, хозяйственно. Что в колхозе положено, Степан отрабатывает, дома же изо всех сил старается. Несколько раз съездил в Очаков — остался доволен: подкопилось деньжат.

Зашел однажды Василий Петрович, как раз начали ужинать. Степан приглашает:

— Садитесь, батя, с нами вечерять!

— Спасибо! — отвечает старик, присаживаясь к столу. — Я к тебе, Степа, по делу. Роман совсем занемог. На трудодни почти ничего не дают, на его пенсию можно купить разве что дырку от бублика. Надо бы его подкормить.

— Надо подкормить, — соглашается Степан.

— А подкормить нечем, — объясняет Василий Петрович, хотя и так все понятно. — Может, поможешь мучицей: как-никак брат.

— И мне… в колхозе… ничего не дают, — заглатывает Степан одну за другой галушки.

— Оно-то так, однако… — лицо Василия Петровича покрывается красными пятнами.

Анна и Леночка уставились в тарелки: еда не идет в рот.

— Степан! — робко говорит Анна. — Надо бы помочь.

— Сам знаю! — зло обрывает Степан. — Только одного не пойму: я страдал в фашистском лагере, а вы тут так нахозяйничали, что ко мне прибежали за помощью.

— Спасибо, сынок, я пойду, — поднялся отец.

— Подожди, батя! — хмуро промолвил Степан и вышел на кухню. Вернулся через несколько минут, вынес в торбе немного кукурузной муки:

— Возьми! Дал бы больше, самим нечего есть.

Молча взял торбу Василий Петрович и, не простившись, ушел.

Обиделся отец. Больше не ходит к сыну. Вскоре Роман помер.

В хмурый ноябрьский день сорок восьмого года к правлению колхоза подкатил незнакомый «виллис». Через полчаса машина подъехала к дому Прикидько. Начался обыск. Безучастно сидит Степан на лавке, смотрит в окно.

Оперуполномоченный капитан Шелкуненко составил протокол, предлагает Прикидько одеться.

— За что вы его? — плачет Анна. — Он тихий, смирный, его пьяным никто не видел.

— Перестань! — обрывает Прикидько жену. — Разберутся — отпустят, за мной нет греха…

На допросах Прикидько отрицает вахманскую службу, объясняет без возмущения:

— Люди зря наговаривают, прошу проверить. Страдал в Хелмском лагере, затем перегнали в другой, потом отдали бауэру Штольцу, больше двух лет на него батрачил.

— Вы не работали у Штольца, — говорит следователь. — В наших руках архивы СС и полиции генерал-губернаторства и дистрикта Галиция. Вы меня поняли?

— Зачем мне ваши архивы? Знать их не знаю.

— Вот документ о зачислении вас в школу охранных войск СС в Травниках, а это подписанная вами анкета, — протягивает следователь документы.

— Нечего мне глядеть. Не знаю никаких документов. Не моя подпись, не мой палец.

— Ознакомьтесь с заключением дактилоскопической экспертизы о том, что отпечаток сделан большим пальцем вашей правой руки.

— За деньги можно все написать.

Много дней отрицал Прикидько вахманскую службу. Когда арестованный вахман Самохин на очной ставке заявил, что вместе учились в Травниках и несли службу в Яновском лагере, Прикидько сознался:

— Ну, был сторожем в Яновском, только никому ничего плохого не делал.

— Не сторожем, а вахманом, — уточнил следователь. — В фашистском концлагере мучили советских людей.

— Стоял на вышке. Тех, кто был в лагере, не видел.

— Как долго служили в войсках СС?

— В сорок третьем году фашисты арестовали, увезли в Германию, посадили в какой-то лагерь. Оттуда бауэр Штольц взял на работу.

— За что вас арестовали фашисты?

— Не знаю. Я им ничего плохого не делал.

За службу в охранных войсках СС, охрану и конвоирование узников Яновского лагеря приговорили Прикидько к двадцати пяти годам лишения свободы и направили в исправительно-трудовой лагерь. В пятьдесят третьем пошли по лагерю слухи, что освобождают невинно осужденных. Прикидько нашел грамотея, и тот под его диктовку настрочил жалобу. Все лагерные разговоры Прикидько переделал на свой лад: мол, стал жертвой культа, органы заставили давать ложные показания. Написал грамотей по просьбе Прикидько, что вся его семья сражалась с фашистами, брат Николай убит в бою, брат Роман скончался от ран, он, Степан, был в боях тяжело ранен и мучился в фашистском плену, отец, заслуженный колхозник, остался без помощи.

Пересмотрели дело, все-таки признали виновным, но применили амнистию.

Харитоненко досконально выяснил, как жил Прикидько, вернувшись в Чабанку. Стал еще более молчаливым, замкнутым. На вопросы односельчан, где пропадал, что стряслось, односложно отвечал: «Взяли за культ. Теперь культ закончился, и меня отпустили».

Хорошо живется Прикидько, будто ничего не случилось. В колхозе платят получше, сняли ограничения на домашнюю живность, во дворе полно кур, гусей, уток. Одного кабана режут — два подрастают. Возят на продажу овощи, фрукты, мясо не только в Очаков, но и на одесский Привоз. Выдали замуж дочь Лену. Прикидько не хочет отпускать молодых. Съездил в Одессу, купил камень-ракушечник, привез в Чабанку. Пригласили двух мастеров, да и сам с зятем Иваном стал на подмогу, сложили стены на четыре комнаты. Пришло время звать соседей на мазку. Дом большой, потребуется не меньше тридцати работников. Не решается Степан идти к людям: откажут — позор на все село. Послал Анну, авось ее не обидят. Не ошибся, в Чабанке совестливые люди: как-никак человек пострадал от культа. Родные Ивана пообещали собрать своих родичей.

— Люди к нам отнеслись по-хорошему, и мы должны их не обидеть. Зарежем свинью, сварим борщ, холодец, приготовим кашу с гусятиной, кисель, — предлагает Анна.

— А потом зубы на полку? — зло ухмыльнулся Степан. — Можно и поскромнее. Сварим борщ с рыбой — сват наловит, наготовим котел молочной каши.

— Бегала по людям, просила — и снова на нашу голову позор, — совестит Анна мужа. — Как после этого соседям глядеть в глаза?

— Очень просто! — отвечает Степан. — Как глядели, так и будем глядеть.

Анна разрыдалась. Степан с трудом согласился зарезать пять кур на холодец.

Скучно прошла мазка в новом доме Прикидько. А вскоре и жить в нем стало некому: не захотели Лена с Иваном оставаться у родителей, с двумя чемоданчиками укатили в Одессу. Когда послевоенному Сергею минуло пятнадцать, он тоже уехал к сестре, стал учеником профтехучилища…

После очередного допроса Прикидько в тюремной камере размышляет о прошлом. Как советская власть все испортила. Раньше земля и деньги давали человеку власть, силу, почет, теперь землю не купишь, батраков не наймешь, собственных детей не удержишь.

3

— В конце 1942 года комендант Яновского лагеря Вильгауз привез в Раву-Русскую два взвода вахманов на четырех грузовиках, — отвечает Мисюра на вопрос Харитоненко. — Когда мы приехали, там уже была тьма полицаев и жандармов. Встретил нас начальник рава-русской украинской полиции, пригласил к столам, поставленным прямо на площади. На столах было полно водки, мяса, колбасы. Согрелись с мороза, Вильгауз объявил построение, поставил боевую задачу. Нашему взводу приказал согнать евреев с двух улиц на площадь, а тех, кто не сможет или не захочет идти, прикончить на месте. Выполнили мы задачу, дальше было, как в Ленчне.

— Расскажите все же, как сгоняли евреев на площадь?

— Быстро согнали. Вильгауз торопил, нам и самим хотелось побыстрее закончить с этим криком и плачем. Цугвахман Мальков разделил еврейские дома между отделениями. Заходили по двое в дом, всех выгоняли на площадь.

— И никто не сопротивлялся?

— Мне выпало работать с Прикидько. В наших домах не сопротивлялись.

— Значит, подавали команду — и евреи шагали на площадь?

— Что им оставалось делать? Тощие, дохлые, мужчин мало, одни старики, бабы, дети. Ну, а Прикидькины кулачища видали…

— Значит, кулаки все же требовались?

— А как же. Чтобы шли и не думали.

— И вы кулаками орудовали?

— Не помню. Вильгауз подгонял нас, мы — евреев, так оно и крутилось.

— Крутилось! До чего же ловко у вас получается, будто рассказываете о товарообороте в своем торге. Спрашиваю, в чем выразилось ваше участие в расстреле узников рава-русского гетто, — вы говорите о столах с закуской и водкой, о кулаках Прикидько. Не советую запускать заигранную пластинку, получится так же, как с Ленчной, Дрогобычем, Наварней и Яновским лагерем. На очных ставках снова станете «вспоминать» и закончите очередным «чистосердечным признанием». Следствие приближается к концу. Может, обойдемся без этой программы?

Следствие приближается к концу, а конца обвинениям не видно. Харитоненко откапывает все новых и новых покойников, к которым он, Мисюра, причастен. Скоро выроет всех, и тогда опустевшие ямы сольются в одну, которая поглотит бывшего вахмана. Изо дня в день Харитоненко углубляет яму-могилу, от нее никуда не уйти…

— Какую же, Николай Иванович, изберете программу? — врывается следователь в безысходные думы.

— Что значат программы одинокого заключенного против мощи всего КГБ! — язвительно усмехнулся Мисюра. — Понимаю свое положение, но удивляюсь, почему вы не поймете, что таким же оно было при немцах. Гитлер захватил всю Европу, дошел до Москвы, уничтожил миллионы людей, а вы без конца спрашиваете, почему с ним не боролся Мисюра, зачем ему покорился. Мне не надо доказывать, что я неправильно поступил, сам понимаю, однако и вам не трудно понять почему.

— Не видите разницы между оккупацией и сегодняшним днем? Тогда вы были один на один с Гитлером, теперь один на один с Советской державой. А задумывались ли над тем, почему теперь, как и тогда, вы одиноки?

— Мне бы ваши проблемы, — иронизирует Мисюра.

— Это не моя проблема, а ваша. Только вы никогда над пей не задумывались. Пришло время задуматься хотя бы над тем, кого вы тогда защищали-спасали и кого теперь пытаетесь защитить и спасти… Не знаете, тогда я скажу. Тогда спасали и теперь спасаете лишь одного человека — себя, остальные вам безразличны. А Гитлер замахнулся не на вас одного, на все народы нашей страны. Каждый, кто мыслил себя частицей народа, не был одиноким. Могли и его уничтожить, он сам шел на смерть, ибо верил, что нельзя уничтожить народ. Многие погибли, а народ победил.

— Что-то не видел таких героев, — не удержался Мисюра. — Это их в кино и в книгах развелось много.

— Потому что не могли видеть, — уточняет Харитоненко. — Смотрели на них глазами одиночки Мисюры. Для вас, «умного», они были «дурни», зря идущие на смерть, не понимающие своего интереса. Забыли, как в производственной зоне Яновского лагеря подпольщики сожгли два цеха и за это тысяча узников с вашим участием была отправлена на смерть в Белзец? На что могли рассчитывать эти герои? На ордена и медали, на славу в кинофильмах и в книгах? А разве не были героями сто двадцать восемь безоружных могильщиков, вступившие в бой с вооруженным до зубов батальоном шуцполиции? Я уже допрашивал вас и о том, как расстреливали последних узников Яновского лагеря, ринувшихся с ножами и камнями на автоматный и ружейный огонь. Выходит, были в лагере герои, совершались подвиги.

— Им было все равно помирать. Может, даже мечтали побыстрее разделаться с муками, — возражает Мисюра.

— Снова вы о своем, — подводит итог Харитоненко. — Наверное, невозможно понять, как рождалась победа, тому, кто думал только о своем спасении за счет других.

— Каждый спасал свою жизнь, человек так устроен, — примирительно заявляет Мисюра.

— Каждый спасал свою жизнь! — с горечью повторяет Харитоненко. «Такова мораль Мисюры, его психология, отношение к жизни. Перейдем к его другу»: — В чем заключалась роль обер-вахмана Сушко во время уничтожения рава-русского гетто?

— Он был нашим начальником, контролировал, лично заходил в каждый дом. Уж этот пострелял евреев… Увидит, что медлят выходить из дома, что кто-то ковыляет, что женщина возится с ребенком, — сразу чик-чирик и готово.

Об обер-вахмане Мисюра сообщает с удовольствием все, что знает: мстит за то, что Сушко сумел сбежать в США, а тут за него отдувайся.

— Значит, в домах и при конвоировании убивали, а вы утверждали, что вместе с Прикидько выгнали всех евреев на площадь.

— Имел в виду всех, кроме убитых Сушко.

— В чем выразилась роль начальника рава-русской полиции во время уничтожения гетто?

— Я видел его только раз, а запомнился на всю жизнь. Целый день ходил с нами по гетто, искал евреев по ямам, на чердаках и в других скрытых местах. Водил нас по украинским и польским домам и, как правило, не ошибался: почти всюду находил еврейских детей.

Еще до ареста Мисюра читал во «Львовской правде», что бывший начальник рава-русской украинской полиции Осидач владеет в Филадельфии собственным домом и активно выступает в защиту прав человека на Украине. Ему бы, Мисюре, такую житуху — не так бы выступал. Интересно, как здесь запел бы этот Осидач!

— Что делали с обнаруженными детьми? — выясняет Харитоненко.

— Известное дело! Возьмет жандарм или полицай такого ребенка за ножки — и головой о стену дома. Сам начальник полиции тоже упражнялся в этом, много детишек убил.

— А вахманы убивали детей?

— Не видел. Я не убивал. Еще раз хочу заявить: действовал только по приказам и по принуждению.

— Свидетель Брович рассказал, как вы в карантине перевернули ванночку с водой, принесенную им для умирающих от жажды, и убили узника, пившего воду. Это вы тоже делали по приказу эсэсовцев?

— Не было такого. Яма с водой могла ему разве что присниться. Немцы строго следили, чтобы там не пили и не ели. Я патрулировал по карантину, видел, как умирали. И ванночки быть не могло: все домашние вещи отбирались при поступлении в лагерь.

— Значит, свидетель Брович наговаривает на вас?

— Не знаю. Сейчас каждому хочется показать себя героем, тогда героев не встречал. Может, этот Брович притащил в котелке какую-то жижу из лужи и из-за нее началась свалка. Если так получилось, я должен был навести порядок, иначе досталось бы самому. Но никогда не убивал человека за то, что он пил воду.

— А убийство старика в гетто Ленины тоже совершили по приказу эсэсовского начальства?

— Гражданин следователь, я уже объяснял, что убийство того старика получилось по глупости. Натравила проклятая баба на стариковские деньги, мы решили его маленько прижать. Старик хлипкий, вот и влипли в историю. Себя не оправдываю, но все же у нас не было намерения убивать человека. Каких только глупостей не делают в молодости…

— Одни убийства совершали по приказу, другие — по молодости и по глупости. Следствием установлено, что на свадьбе Сушко вы уже имели чин обер-вахмана. Как по-вашему, за что его получили?

— Понятия не имею, за что назначили обер-вахманом.

Глава двенадцатая

1

— Я не изменник! — кричит Дриночкин. — Я сражался за Родину! Ранили, взяли в плен без сознания!

— Не кричите, истерики не помогут, — спокойно вразумляет Харитоненко.

— Обидно, очень обидно! — сбавляет тон Дриночкин. — Начал войну на самой границе, под Равой-Русской, с фашистами дрался насмерть… И за это тюрьма!

Долго, со всеми деталями, действительными и выдуманными, рассказывает Дриночкин, как их пограничная застава сражалась в первые сутки войны. И так получается, что всюду он был первый, поднимал в атаки товарищей, пока не контузило. Так же подробно рассказывает о безмерных страданиях в Хелмском лагере. Чувствуется, что это пережил, ничего не выдумывает.

— А что было после Хелма?

— Перевели в Бухенвальд, там мучился до апреля сорок пятого года.

— Хелм занял полчаса, Бухенвальд уложился в полминуты, — многозначительно замечает Харитоненко.

— В Бухенвальде были те же фашисты и те же порядки, — насторожился Дриночкин. Похолодели руки и ноги, закололо в сердце.

— А вы о себе расскажите: в каком бараке находились, кто с вами был, чем занимались?

Считал, что раз жизнь приближается к старости, значит, прошлое давно ушло в небытие. Выходит, не ушло прошлое: его, заслуженного человека, не арестовали бы из-за какой-нибудь чепухи. Но ведь от Яновского ничего не осталось, от Бухенвальда тем более, — успокаивает себя, а страх с нарастающей силой давит.

— Кто со мной сидел в Бухенвальде? — вызывающе переспрашивает, пытаясь скрыть свое состояние. — И об этом, гражданин следователь, спрашиваете почти через сорок лет! А там, считайте, почти никто друг друга не знал по фамилии. Однако постараюсь вспомнить.

Молчит следователь, невозмутим, будто ему все известно. От этого страх еще гуще. Не ожидая новых вопросов, Дриночкин сообщает вымышленные фамилии узников, описывает барак, рассказывает о работах.

Неужели следователь расспрашивает просто так, для порядка? Дриночкина все более угнетает молчание подполковника. Удлиняются паузы, волнение все заметнее. То ли мерещится со страха, то ли вправду лежат на столе следователя книжка вахмана и лист вахманской присяги.

Харитоненко будто не замечает волнения Дриночкина:

— Не стесняйтесь! Подробней рассказывайте, как работали в Бухенвальде. Неплохо у вас получается.

— Все рассказал, — замыкается Дриночкин.

— Так в каком году вас перевели в Бухенвальд?

— Осенью 1943 года.

— Ав Яновском лагере не находились?

— Нет! — не совсем уверенно отвечает Дриночкин.

С чего вдруг следователь заговорил о Яновском лагере? Что за документы у него на столе?

Харитоненко участливо спрашивает:

— Интересуетесь, что лежит на столе?

— Это меня не касается, — с деланным равнодушием отвечает Дриночкин, но не может оторвать глаз от стола.

— Правильно интересуетесь, господин вахман охранных войск СС Дриночкин, — протягивает Харитоненко лежащие на столе документы.

Трясущимися руками берет Дриночкин свою вахманскую служебную книжку и подписанную им присягу фашистам, расширившимися от ужаса глазами разглядывает свою фотографию, четкий отпечаток большого пальца правой руки.

— Ваши документы?

— Мои.

Шел в вахманы — не сомневался в немецкой победе, но все же изменил имя и место рождения. Назвался Александром, а он Алексей, местом рождения назвал Москву, а он — уроженец села Нарачино. Страховался — и не ошибся, после войны пригодилось. Много лет не тревожили. В конце концов уверовал, что чужим именем отделил себя надежной стеной от вахманской службы. Сейчас, парализованный страхом, забыл свою хитрость, с ходу признал документы.

— Вот ц договорились! — похвалил Харитоненко. — Начнем с начала.

— Хотел сразу рассказать правду, да побоялся, что не поверите, — зачастил скороговоркой Дриночкин. — Меня обманом и силком загнали в вахманы, я никому ничего плохого не делал. Поставили немцы сторожить лагерников — всячески помогал беднягам.

— Другие арестованные тоже пытались использовать такую лазейку — не помогло, — разъясняет, словно школьнику, Харитоненко. — Эту песню лучше сразу кончать: ничего не получится.

— Не могу же я сам на себя наговаривать, — цепляется Дриночкин за ускользающую надежду.

— Я жду!

— Хотите верьте, хотите нет, я рассказал чистую правду, как попал в плен и как страдал в Хелмском лагере. Хоть режьте, наговаривать на себя не буду. Когда уже был при последнем издыхании, приехали немцы, предложили идти на работу, на какую — не сказали, обещали хорошо кормить. Согласился: надо было спасаться от смерти. Привезли в Травники и без моего согласия стали учить на вахмана. Что я мог сделать? Только-только ожил — и снова идти на смерть? Не хватило сил отказаться от жизни. В этом моя очень большая ошибка. Надо было помереть — и дело с концом, ни мне и ни вам не было б мороки.

Убежденно говорит Дриночкин. Ведь и впрямь в Хелмском лагере дох с голода. Когда в Травниках увидел, чему обучают, заявил Мисюре: «Эта работа не по мне!» Отказался бы от проклятой работы, если б не был уверен, что за это убьют. Следователю легко обвинять, а каково было ему, умирающему, когда предоставили выбор: Травники или петля. А он еще жизни не видел…

Харитоненко размышляет над показаниями Дриночкина. Где грань между ложью и неверной оценкой своего поведения? Возможно, верит, что, спасая себя, не устоял перед предложенной эсэсовцами вахманской службой. А вспоминает ли, как решил спасаться предательством, стал в Хелмском лагере доносчиком, выискивал комиссаров, евреев? Думает ли о том, что, хотя поначалу вахманская служба казалась отвратной, страшила своей жестокостью, все же приспособился к ней, ибо обеспечивала благополучную жизнь?

— В чем заключалась ваша служба в Яновском лагере?

— Стоял на вышке, больше ничего не делал.

— Убивали узников?

— Даже близко к ним не подходил.

— Зачем же стояли на вышке?

— Как зачем? Чтобы никто не перелез через проволоку.

— Вот что, Дриночкин! Арестованный Мисюра подробно изложил, как вместе с вами конвоировал узников, как вместе с вами их убивал. Не лучше ли и вам рассказать правду?

— Я рассказал правду! — истерично кричит Дриночкин. Сомнений нет: Мисюра арестован и дает на него показания. Видно, никуда не уйти от тех страшных могил!

— Рассказали правду? Придется все же дать вам очную ставку с Мисюрой.

— Что мне Мисюра! — пытается подбодрить себя Дриночкин: боится встречи с всемогущим лагерным обер-вахманом, хоть теперь их положение одинаково.

Привели Мисюру. Харитоненко выясняет, знают ли друг друга, в каких отношениях.

— Отношения самые лучшие, — Мисюра с любопытством разглядывает Дриночкина. — Парень был что надо: всех слушался, ни с кем не ссорился.

Дриночкин почувствовал издевку. Не понимает, зачем Мисюра нахальничает. Мог бы заткнуть рот бессовестному обер-вахману, знает, как это сделать, но не может решиться: удерживает прежняя покорность. Отвечает односложно:

— Никаких отношений у нас нет.

— Когда учебный вахманский взвод прибыл в Ленчну, вы участвовали в расстреле жителей гетто? — спрашивает Харитоненко Дриночкина.

— Я за всю жизнь даже курицы не зарезал. Разве мог поднять руку на человека!

Обратился Харитоненко с этим же вопросом к Мисюре— тот окинул Дриночкина насмешливым взглядом:

— Чего, Дриночкин, врешь? Где твоя совесть! Нам же приказали расстрелять последнюю партию. Рядом стояли. Ты, как всегда, исправно выполнял приказ.

— Врет, гражданин следователь! Врет! — кричит Дриночкин, кричит от отчаяния, от страха перед приговором и страха перед Мисюрой. — Нахально врет! Он сам стрелял в евреев. Ему это просто: известный убийца. Меня впутывает, чтобы себя оправдать. Из-за него я стал вахманом.

— Ты, Дриночкин, ругай не меня, а родителей, — нравоучительно замечает Мисюра. — Это же они изготовили такой гвоздь, который можно забить в любую стену.

Харитоненко с интересом разглядывает Мисюру. Хитер, умен, точен в оценках и формулировках бывший обер-вахман. На каждом допросе раскрывает себя, дорисовывает новым штрихом. Не было случая, чтобы утратил контроль над собой, точно следует избранной линии поведения. Какой же будет линия поведения Дриночкина?

— Так стреляли вы вместе с Мисюрой в узников гетто Ленчны?

— Стрелял только в воздух, — Дриночкин избегает смотреть на Мисюру.

Отвечая на очередные вопросы, Мисюра рассказывает, как в Яновском лагере вместе с Дриночкиным конвоировали узников на расстрел, заставляли раздеваться, гнали к могилам.

— Неправда! Все это неправда! — у Дриночкина омертвели глаза, посинели и сузились губы. Словно отбивается от покойников, выходящих из огромных могил Долины смерти. Истлевшие призраки идут и идут, и нет им конца. Своим криком отгоняет наваждение: — Не убивал! Не убивал! Только стоял на вышке и водил на работы.

Ясно: Дриночкин — не Прикидько, долго не удержится на ложных показаниях, совершенные преступления пересилят его. Пусть остается наедине с ними. Нечистая совесть и извечная привычка к угодничеству определят его поведение даже перед неизбежной расплатой.

— На этом очную ставку заканчиваю, — объявляет Харитоненко. — Советую, Дриночкин, продумать свое прошлое. Еще будет не одна очная ставка. Неужели ударник труда предстанет перед судом как нераскаявшийся фашистский убийца?

Ударник труда! Харитоненко с недоумением возвращается к послевоенной анкете Дриночкина. Не только ударник, а и председатель цехкома, рационализатор, инспектор по технике безопасности, дружинник. Как это совмещается с прошлым — с предательством и вахманской службой? Пришло время поинтересоваться жизненными путями-перепутьями Дриночкина.

Село Выползово под Старой Руссой очаровало Харитоненко своей самобытностью. Кругом леса и болота, а добротные избы красуются окнами с деревянными кружевами. Лютует зима, а в банях парни хлещутся связками березовых веток, плещут водой на раскаленные камни. Разгоряченные, красные, с налипшими на бедрах листками выскакивают парни из бани, валятся в снег, снова несутся в баню. Намоются, наиграются и гуляют с гармонистом по улице. А навстречу девчата: искрятся глаза, щеки играют огнем, красиво повязаны цветастые шали, полушубки с опушками, вышивками. Дразнят девчата парней, распевают частушки.

Как же в такой первозданности мог вырасти чуждый ей Алексей Дриночкин?

Харитоненко разыскал старожилов, подолгу беседовал с ними на завалинках, и раскрыли старики всю подноготную бедняцкой, безлошадной семьи Дриночкиных. С колхозом могло прийти в семью счастье, да не пришло, а все из-за Афанасия Никитича: характер у пего — хуже нельзя. Жена-доярка хорошо зарабатывала; Афанасий Никитич на работе и за холодную воду не брался, а дома знай-шумит, кричит, дает волю кулакам. Напьется — ко всем придирается, жену таскает за косу, детей бьет смертным боем. Утром опохмелится — и на работу, к вечеру — опять все сначала. Старшие сыновья Федор и Петр от такой житухи рано сбежали из дома, уехали в Псков, определились па учебу в ФЗУ. Жене Евдокии Андреевне и младшему сыну Алеше пришлось совсем худо. Евдокия Андреевна встает чуть свет и бежит на ферму; подоит — мчится домой; вытопит печь, сготовит еду, постирает — и снова на ферму — такой круговорот целый день. Намается, к вечеру еле на ногах стоит, спину ломит, руки болят, одна мечта — завалиться в постель. Не успеют с Алексеем поесть — является пьяный хозяин и начинает куражиться: то еда не по вкусу, то холодная, то жена не уважает, то его душу никто не понимает. Когда сильно пьян, кричит, что убьет жену и сына, что в тюрьме лучше, чем дома. И гоняется с палкой, ножом, топором.

С малолетства страх вошел в Алексея — боялся не только отца, боялся парней, чужого громкого слова. Не умея постоять за себя, сторонился всяких стычек, хитрил, изворачивался, все его пугало. С трусостью росла настороженность к людям, умение подлаживаться. А учеба в школе шла плохо, за пять лет еле закончил четыре класса. Работа в колхозе обернулась мучением: отец заставляет работать за себя, дочиста обирает. В конце концов Алексей, как и братья, сбежал из села.

Как жил Дриночкин в Москве? Из села Выползово Харитоненко поехал в столицу, разыскал заводских ветеранов. Константин Трофимов, когда-то живший с Дриночкиным в одной комнате заводского общежития, рассказал, как знакомил сельского парня с Москвой. Разгуливают, бывало, по переулкам деревянного Замоскворечья — Дриночкин чувствует себя как рыба в воде: «Подумаешь, Москва! Ничего особенного, большое село». Заберутся поближе к центру — не может наглядеться на несущиеся по рельсам трамваи. Заходят в магазины — Дриночкин словно в сказочном царстве, стоит с раскрытым ртом: «Эх, были бы деньги, купил бы весь магазин».

А на заводе люди привычные, работа несложная. Полгода проработал помощником слесаря, назначили слесарем. Старается, способным оказался к работе, деньги получает неплохие. Заходя в магазины, рублем не швыряется, все же перепробовал много вкуснятины. Покупал понемножку, ел, когда в комнате никого не было или прямо на улице. Копил деньги, мечтал справить костюм с галстуком, полупальто, бурки, обшитые коричневой кожей. А там, может, размахнется и на гармонь.

Так начинали заводскую жизнь многие деревенские парни, однако у большинства дух индивидуализма и стяжательства постепенно выветривался. У Дриночкина не выветрился. Почему? По мнению заводских ветеранов, Алексей, на свою беду, попал под влияние старого мастера Ивана Ивановича.

Заприметив Дриночкина, мастер стал давать ему работу получше, повыгодней. В день получки, небывалой для Алексея, Иван Иванович пригласил в буфет. За столиками народу полным-полно, на столиках теснятся пивные кружки, в сизом табачном дыму — громкие голоса. Взяли пиво, выпили, у Алексея с непривычки голова закружилась. Как быть с мастером? Дело ясное: надо подмазать, иначе для чего бы позвал в буфет! Жаль денег, однако, если рассудить здраво, рубль дашь — три получишь.

— Вы, Иван Иванович, мне заместо родного отца, за вашу заботу хочу хоть как-то отблагодарить. Не обижайтесь, мы люди простые, деревенские — что думаем, то и ляпаем.

Огляделся, достал из кармана тридцатку — и на стол. Усмехнулся Иван Иванович, словно деньги ему ни к чему. Все же взял.

С тех пор так и пошло: мастер — прибыльную работу, Дриночкин ему — деньги. Довольный Иван Иванович треплет парня по щеке:

— Держись, Алешка, за меня, никогда не обижу. Пришелся ты мне по душе: не такой, как многие нынешние.

Ценит Дриночкин такие отношения, и живется ему хорошо: справил костюм, купил полупальто и бурки, прицепился к гармони. Не раз думал послать мамане деньжат, да в последний момент передумывал: «Сама зарабатывает, а я молодой — много требуется».

В 1940 году Дриночкина призвали на военную службу в пограничную часть. Войну встретил красноармейцем Рава-Русской погранзаставы.

Вспоминается Харитоненко Рава-Русская в начале войны. В сводке Главного командования Красной Армии. за 23 июня 1941 года сообщалось: «На Шауляйском и Рава-Русском направлениях противник, вклинившись с утра в нашу территорию, во второй половине дня контратаками наших войск был разбит и отброшен за госграницу».

— При каких обстоятельствах вы попали в плен? — спрашивает Харитоненко у Дриночкина.

— Я уже рассказывал об этом.

— Вы рассказывали, как сражалась ваша застава, — напоминает Харитоненко. — Я спрашиваю, как вы очутились в плену?

Как очутился? Дриночкину вспоминается ржаное поле, в которое нашел, а выйти не вышел. Не смог себя пересилить. В бою было страшно; стало еще страшней, когда оторвался от своих. В окопах стрелял, как все; остался один — думал лишь о том, как спрятаться, чтобы никто не нашел. Когда разбросали немецкие самолеты листовки, поднял Дриночкин и прочел: «Штык в землю! Эта листовка является пропуском в плен для неограниченного количества красноармейцев».

С этой листовкой продрожал до рассвета. На дорогах сплошной гул: идут немецкие танки, автомобили, проносятся мотоциклы. Зашелестит под ветерком рожь — чудятся шаги фашистских солдат. Вот они все ближе и ближе. Сейчай немцы увидят его с карабином и застрелят, сразу застрелят, не дадут и слова сказать. Отбросил прочь карабин, вырыл ямку, закопал красноармейскую книжку, комсомольский билет и значок ГТО, осталась только листовка. Перекрестился, зажал в правой руке листовку и пошел к дороге. Немцы должны сделать снисхождение: сам идет в плен…

— Я жду ответа! — врывается в воспоминания голос следователя.

— Не знаю, сколько отбили атак, я даже счет им потерял. Вокруг валялись трупы фашистов. Когда в живых оставалось только шестеро пограничников, меня контузило, потерял сознание. Очнулся в плену, — немногословно сообщает Дриночкин.

— Красноармейца Рублева помните?

— Был такой, служили в одном отделении.

— Где находился Рублев, когда вас контузило?

— Я тогда и себя видел как в сплошном тумане, а вы, гражданин следователь, спрашиваете, где был Рублев? — укоризненно замечает Дриночкин.

— Рублев допрошен, утверждает, что вы во время боя куда-то исчезли.

— Выдумывает. Тогда, в том пекле, мы друг за другом не смотрели, каждый думал о своем смертном часе.

— Нет, Дриночкин, настоящие бойцы думали о Родине, — твердо возражает Харитоненко. — Только один, исчезнувший, думал не о ней — о своем смертном часе.

— Надо понимать, что я сам побежал к немцам?! — кричит, как всегда во время приступов страха, Дриночкин. — Не пришьете, не докажете.

— Доказали! — спокойно констатирует Харитоненко и берет телефонную трубку. — Пригласите свидетеля Рублева ко мне в кабинет.

Вошел свидетель Рублев, сел на предложенный стул. Дриночкин исподтишка разглядывает пожилого, поджарого мужчину с заострившимися чертами морщинистого лица. Глубоко сидящие глаза спокойно смотрят на следователя.

Харитопенко выясняет, знают ли друг друга Рублев и Дриночкин.

— Служил на нашей заставе какой-то Рублев. Может, этот, — отвечает Дриночкин.

— Хоть и много лет прошло, но уверен: этот гражданин и есть Дриночкин, с которым служил на погранзаставе, — припоминает Рублев.

Расписался Николай Григорьевич Рублев, что предупрежден об уголовной ответственности за ложные показания, отодвинул к следователю протокол очной ставки.

— Понимаю, что должен сознавать ответственность перед законом. Вместе с тем сегодня держу более строгий ответ — перед теми, кто отдал свою жизнь за меня и за этого гражданина. Моя совесть перед ними чиста. О своей совести пусть скажет Дриночкин. В том бою от него многое зависело: когда в живых осталось всего восемь бойцов и кончались патроны, наш командир лейтенант Морин приказал красноармейцу Дриночкину подобрать автоматы и гранаты фашистских солдат, убитых невдалеке от блокгауза. Дриночкин выскользнул из блокгауза, но не пополз к трупам, исчез. Мы решили, что убит.

Слушает Харитоненко солдата Великой Отечественной и словно вместе с ним встречает первый военный рассвет на пограничной заставе.

…Четыре часа утра. Шквал артиллерийских снарядов обрушился на блокгаузы, окопы, траншеи, ходы сообщения. С протяжным воем ухают мины, вражеские самолеты непрерывными волнами накатываются из-за границы.

Пограничники лейтенанта Морина изготовились к бою.

Артобстрел продолжается с нарастающей силой. Приграничная земля перепахана снарядами, минами, бомбами; кажется, уже не осталось ничего живого. Первые подразделения вермахта пересекают границу. Рослые, бравые, с засученными рукавами, с автоматами в загорелых руках, смело шагают по советской земле, пьяно горланят, хохочут. Привыкли к легким победам: промчались блицкригом по Бельгии, Норвегии, Франции. Не сомневаются, что так же будет и здесь. Но что это? Мертвая земля извергает навстречу огонь: неистовствует станковый пулемет, ему вторит другой, раздаются автоматные очереди и ружейные выстрелы. Падают убитые и раненые. Серо-зеленые цепи ломают свои очертания, уползают назад за границу.

Лейтенант Морин командует:

— Беречь патроны! Сменить огневые позиции.

Меняют пограничники огневые позиции. Морин пересчитывает бойцов: три… пять… восемь… одиннадцать… тринадцать… Осталось немного.

— Ребята! — пытается подбодрить их лейтенант. — Надо держаться, скоро подойдут наши части.

— Где они, наши части?! — в голосе раненого красноармейца боль и горечь. Голова забинтована.

— Подойдут! — убеждает Морин. — Держитесь, товарищи!

Молчат красноармейцы, понимают: надо держать границу. Подойдут части, не могут не подойти.

— Внимание! — командует Морин, увидев пятерку вражеских танков, пересекающих границу. — Приготовить связки гранат!

За танками короткими перебежками продвигаются автоматчики.

— Научили фашистов, больше не устраивают парад! — зло улыбается Морин.

А танки все ближе и ближе. Вот уже, кажется, совсем рядом перед Мориным вырастает темная сталь, на ней крест. «Пора!» — скомандовал сам себе — и связка гранат рвет гусеницу. Приподнялся Морин: неуклюже крутится на месте подбитый им танк. Рядом дымит еще один, другие уползают обратно к границе. Крича и не слыша друг друга, пограничники ведут огонь по автоматчикам.

Наступившую тишину вновь взрывает артиллерийская канонада. С протяжным воем пикируют фашистские самолеты, тоннами смертоносного металла покрывают первые километры советской земли…

Лейтенант Морин вновь пересчитал бойцов. Вместе с ним — восемь, боеприпасы на исходе. Приказал Дриночкину притащить автоматы и гранаты убитых врагов, тот пополз и исчез… Теперь их только семь, боеприпасов нет. Осталось выполнить последний долг перед Родиной. Морин командует бойцам:

— Не подпускайте фашистов, пока не сожгу документы!

Фашистские танки и автоматчики в упор бьют по блокгаузу. Молчит застава. Вдруг открывается дверь блокгауза — во двор выходят шесть красноармейцев и лейтенант.

— Иди, иди, Иван, сюда! — кричит немецкий ефрейтор. — Тебя ожидает хороший плен.

Из-за танков выходят немецкие автоматчики, чтобы забрать у пленных оружие… Взяв винтовки наперевес, пограничники бросаются в последнюю штыковую атаку. Захлебываются злобным лаем немецкие автоматы. Истекая кровью, герои вступают в бессмертие…

2

— Почему при поступлении на вахманскую службу изменили имя и место рождения, — спрашивает Харитоненко Дриночкина.

— Не хотел позорить родных, надеялся, что ничего обо мне не узнают.

— А может, рассчитывали таким путем уклониться от ответственности, если фашисты проиграют войну?

— Такая мысль тоже была. Я же русский, надеялся, что Красная Армия победит.

— Надеялись, а служили фашистам?

— Не было другого выхода. Но очень переживал, даже приходила мысль о самоубийстве, не хватило на это сил. А совесть грызла все время.

— Если переживали и мучила совесть, почему после войны не явились в органы правосудия и не покаялись в своих преступлениях?

— Боялся расстрела. Был еще молодой. Если разобраться, жизни не видел. Решил честным трудом загладить вину перед Родиной…

Дриночкину вспоминается август сорок пятого, бюро оргнабора в Берлине. Ждут недавние остарбайты своей очереди, советуются, куда ехать, как дальше жить. Он, Дриночкин, не спешит, прислушивается к разговорам. Многие едут в Магнитогорск, это устраивает: в Выползово возвращаться опасно, вдруг там что-то прослышали, ищут. В Магнитогорске станет опять Алексеем, уроженцем села Нарачино, исчезнет москвич Александр. В незнакомом городе начнет новую жизнь, там не станут искать вахмана Дриночкина.

Дождался очереди; скрывая волнение, зашел в кабинет. На вопросы отвечает четко, подробно. Правдиво рассказал о своей довоенной жизни, о службе в армии до самого плена: Хелмский лагерь не назвал: оттуда тянется ниточка. Когда служил в Яновском лагере, много наслышался о лагере военнопленных во львовской Цитадели. Его-то и назвал местом своего плена до осени 1943 года, затем — Бухенвальд.

— Расскажите о своей жизни и трудовой деятельности в Магнитогорске, — предлагает Харитоненко.

— Сами знаете, какие были послевоенные трудности; я не бегал от них, не искал легкой жизни. Работал слесарем инструментального цеха, жил в общежитии. Женился на работнице нашего цеха Вере Егоровой из семьи потомственных магнитогорских рабочих. Переехал к ней, жил как все. А о том, как работал, видно из грамот и благодарностей, изъятых при обыске.

Дриночкин обстоятельно рассказывает о работе, об успехах — не только своих, но и цеха, в котором руководил профсоюзной организацией. Заполняя страницы протокола допроса, Харитоненко старается уяснить, как жизнь бывшего вахмана совместилась с жизнью передового рабочего.

Не поймет Дриночкин, каким образом спустя многие годы всплыли он и его преступления, когда и где допустил промашку. Вспоминается, как приехал в Магнитогорск, устроился работать по довоенной специальности. Вернулись сноровка и навыки, с начальством ладил, как когда-то в Москве. Жизнь налаживалась. Однако общежитие стало надоедать: комната на пять человек, неудобно. Решил жениться. Вскоре подружил с Верой Егоровой, жившей с родителями в поселке Крылово. Все чаще стал приходить к ней домой. Полюбился матери Анне Николаевне и отцу Михаилу Степановичу. Назначили день свадьбы. Всей комнатой в общежитии готовили жениха: в складчину купили офицерские суконные брюки, френч с отложным воротником.

Небогатой была свадьба, как все тогдашние, но веселой и радостной. Пели под гармошку о синем платочке, о девушке, провожавшей бойца на фронт, об огоньке в тесной печурке фронтовой землянки. Задушевно получилось, все подпевали. Взгрустнулось Дриночкину, вспомнил родное Выползово. Может, в селе еще живут милая матушка и нелюбимый, но все же отец, родичи. А он не смеет им на глаза показаться. Встал жених, постучал ножом по стакану:

— Прошу наполнить посуду. Хочу сказать слово.

Налита водка в разноразмерные рюмки и стаканы, Дриночкин поклонился гостям, потом родителям Веры.

— Дорогие гости! В войну я потерял всех своих близких. Лежат в сырой земле маманя с папаней и три брательника. Немало горючих слез пролил я, скорбя о них. Но среди добрых людей с горем легче справиться. Теперь у меня есть не только жена Вера, есть маманя — Анна Николаевна, папаня — Михаил Степанович и еще есть сестренка Наташенька. Прошу гостей выпить до дна за здоровье моих новых родителей и новой сестренки.

Всем понравился тост. Выпили, хвалят жениха, а он продолжает стоять. Дергает Вера за френч — не садится.

— Подожди, Вера, дай закончить, — повернулся Дриночкин к гармонисту, поклонился: — В память о моих погибших родителях и братьях прошу сыграть «Вы жертвою пали».

— Но это же свадьба… — журит Михаил Степанович.

— Алеша желает помянуть родителей, грех мешать такому делу, — прослезилась Анна Николаевна.

Заиграл гармонист торжественно-грустную мелодию, Дриночкин удовлетворенно думает: «Пусть все знают, что у меня нет родных, а то начнутся расспросы: почему, мол, никто не приехал на свадьбу. Береженого бог бережет». Умолкла гармонь, женщины вытирают глаза уголками платков; кто постарше — хвалят Алешу: уважительный сын. «Что было бы, если б узнали, что поминаю живых?» — жутковато становится Дриночкину от непрошеной мысли.

Быстро врос в семейную жизнь. В одной комнате — он с Верой, в другой — Наташа с родителями. Хорошо живут молодые: вместе на работу, вместе домой.

— Жили как все советские люди и спокойно работали рядом с теми, у кого отцы и братья не вернулись с войны, — констатирует Харитоненко. — А как спали? Не являлись к вам во сне тысячи советских людей, убитых фашистами с вашим участием, вами убитые? Не мучила мысль о неизбежной ответственности?

— Все годы терзала совесть, когда вспоминал подневольную службу фашистам, — тяжко вздыхает Дриночкин. — Если бы мог начать жизнь сначала… Но что сделано, того не воротишь. Оставалось одно лекарство — честный труд и семья. Спросите кого угодно, все скажут: жил честно, не пьянствовал, на работе всегда ставили в пример.

Ставили в пример! Неужели бесконечное приспособленчество может заменить совесть? А может, у дриночкиных своя мера совести?

Следуют один за другим вопросы. О многом пришлось рассказать. Смотрит Дриночкин на страницы протокола допроса, вспоминается октябрь сорок шестого.

Пришел тогда на работу и услышал о приговоре Международного трибунала в Нюрнберге главным военным преступникам. Рабочие с удовлетворением восприняли справедливое наказание Кальтенбруннеру, Франку, Риббентропу и другим изуверам. У Дриночкина приговор трибунала возродил прежние страхи: думал не о главных военных преступниках — о своей судьбе. Закончилась смена, и впервые за всю семейную жизнь не потянуло домой. Не стал дожидаться Веры, пошел с Иваном Буриловым, всегда подыскивающим, с кем бы выпить. Зашли в пивную, подсели к компании. Вынул Иван из кармана сушеную воблу, разделил по-братски с дружками. Не заметил Дриночкин, откуда появилась бутылка, разлили по кружкам с пивом, выпили. И тут опять зашла речь о Нюрнберге.

— Не вешать их надо, а резать на мелкие куски, — стучит кружкой по столу захмелевший Дриночкин. — Мне самому в концлагере довелось узнать, что такое фашизм.

Просят рабочие рассказать о концлагере — рад выговориться, крепкими словами прогнать мучительный страх. Клянет на чем свет эсэсовцев и вахманов.

— Они, гады, что удумали! Вспомнить страшно. Взять, к примеру, обыкновенную рельсу. Сколько человек требуется для ее переноски? Не знаете?.. И откуда вам знать, когда для этого есть машины. А в концлагере назначают десять доходяг и приказывают: «Тащи!» А какие у лагерника силы, если весь дневной харч — почти ничего… — Не врет; вспоминается, как, подражая Лясгутину, смеха ради мочился на кучу гнилого картофеля, из которого варили суп узникам; и о рельсах правдиво рассказывает: не раз охранял узников па этих работах; войдя в роль, живописует адские муки: — И что вы, ребята, думаете, тащим эту проклятую рельсу, а она так и давит, так и давит к земле. Не выдержал мой товарищ, свалился — звери-вахманы тут же палками забили насмерть. А нам снова кричат: «Тащи!» И тащим, помирать ведь неохота.

Всех глубоко взволновал рассказ Дриночкина, каждый его жалеет, спешит чокнуться, подносит от себя угощение. Со многими выпил тогда, не помнит, как добрался домой.

Вера, не привыкшая видеть его пьяным, расспрашивает, где был, что случилось, а он лыка не вяжет.

Проснулся Дриночкин рано, с непривычки отчаянно болит голова. Скосил глаз на спящую Веру. Опять лежит, не шевелится, со страхом думает: «Что вчера наболтал? Помнится, что-то о вахманах. А вдруг…»

На заводе привычная обстановка. Дриночкина встречают приветливо, вчерашние собутыльники успели рассказать о его страданиях в фашистском плену. Многие расспрашивают, хотят лично услышать, он ведь жертва фашизма, осужденного в Нюрнберге. Снова вошел во вчерашнюю роль, больше не вспоминает вахманов, клянет фашистов, рассказывает о их злодеяниях, как заправский оратор.

В конце обеденного перерыва подозвал секретарь цехового партбюро Николай Иванович Михайлов:

— После работы заводской митинг по поводу нюрнбергского приговора. Может, выступишь как бывший узник фашизма.

Страшно выступать перед тысячами рабочих. Но надо, пусть все знают, что он жертва фашизма.

— Я не против, только не очень-то умею говорить.

— Расскажи просто, как было, — советует Михайлов.

Дриночкин, направляясь к рабочему месту, чувствует, как закрадывается в душу тревога. Рассказать, как было! А если из тысяч рабочих хоть один сидел в Яновском лагере! Нет, не может такого быть: в Бухенвальд выезжали из пустого лагеря. И все же…

После работы на заводском дворе собрался митинг. На трибуне секретарь парткома Никита Никитич Фролов, фронтовик, награжден орденами, вместо левой руки — пустой рукав. После Фролова выступило еще несколько фронтовиков. Предоставили слово Дриночкину.

— Товарищи! — превозмогая робость и страх, крикнул на всю площадь. — С первого дня был на фронте, воевал до последнего патрона, до последней возможности. В бою был ранен в голову. Враги схватили меня в беспамятстве, загнали в концлагерь. Чего только не творили там фашистские звери! Морили голодом, холодом, избивали плетьми и дубинками. Тех, кто не сдыхал, — расстреливали, вешали, резали, замораживали в бочках с ледяной водой. Вот что гады творили! И я бы не уцелел, если бы не совершил побег из Бухенвальда. От имени тех, кто страдал в лагерях, требую смерти для всех фашистских преступников.

Долго и дружно аплодировали Дриночкину. Шел домой успокоенный, удовлетворенный, хвалил себя: «Все сказал правильно: я узник фашизма, запросто мог погибнуть в Хелмском лагере. Потом тоже страдал».

Снова наладилась спокойная жизнь, все реже и реже возвращаются ночами прежние страхи, вытесняемые повседневными делами, заботами и радостями. Вера забеременела, скоро будет дитя…

— Расскажите, Дриночкин, о своей общественной работе. Как вы стали председателем цехкома. Думали ли о том, что у вас, фашистского пособника, нет на это морального права? — напоминает о реальности вопрос следователя.

— В председатели цехкома не просился и не ради корысти принял эту трудную должность. Старался, чтобы людям легче жилось. Этим тоже хотел загладить вину перед Родиной. Что тут плохого? Не понимаю.

Разглядывает Харитоненко Дриночкина. Неужели не понимает? По-своему понимает, по своей кривой совести. Всегда искал благополучие в приспособлении к жизни, какой бы она ни была. Хитрил, изворачивался, лишь бы урвать кусок пожирнее. Не злил тех, кто сильнее, угождал им. За это числился правильным, считался передовым.

Заносятся в протокол допроса этапы и обстоятельства профсоюзной работы Дриночкина, а ему вспоминается, с чего она началась. В тот памятный день вызвали в завком, к председателю Борису Тихоновичу.

— Есть мнение выдвинуть твою кандидатуру для избрания в цехком и рекомендовать председателем.

Заколотилось сердце от радости. Шутка ли — стать в цехе главным профсоюзным начальником! А справится ли, потянет ли такую махину? Все реже и реже вспоминается вахманская служба. Прошло двадцать лет, все проверки закончились, он состоит в обществе бывших узников фашизма. Выступает перед людьми всегда убедительно, сам давно чувствует себя только бывшим узником, имеющим право судить фашистские преступления. Хоть и боязно незнакомой ответственности, на предложение Бориса Тихоновича не ответил отказом, на цеховом профсоюзном собрании избрали единогласно. Не прошло и двух месяцев — получил двухкомнатную квартиру.

Рабочие уважают своего председателя цехкома, не обходятся без него семейные праздники. Получают квартиру — он поздравляет, родился ребенок — снова Дриночкин. День рождения, свадьба, поминки — всегда он на людях. Начальник цеха доволен председателем цехкома: легко с ним решать все вопросы, даже те, которые не во всем соответствуют трудовому законодательству. Не нахвалится им: «Мой председатель с понятием!»

Дриночкину часто вспоминается довоенный мастер Иван Иванович. Правильную дал установку, на всю жизнь.

3

Прокурор области Иван Тихонович Литовченко еще раз просматривает в своем кабинете материалы на вахманов. Рядом с мраморным чернильным прибором лежит его книга «Кровь и миллионы». Тоже о военном преступнике — голландском миллионере Питере Николаасе Ментене, на совести которого сотни убитых в селах Подгорцы, Сопот, Урич и Долгое, а в банке — миллионы, нажитые на грабеже известных картин и антикварных изделий.

Отложив уже хорошо знакомые материалы, Иван Тихонович вспоминает голландского прокурора Хамбермела, комиссара полиции Петерса и старшего инспектора полиции Пастеркампа, с которыми довелось сотрудничать в связи с делом Ментена. Дружно работали, особенпо после того, как побывали в Подгорцах у раскрытой пятиметровой могилы. Осмотрели извлеченные из могил женские туфли и детские ботинки, расколотые и пробитые пулями черепа, окаменевший мозг… Прокурор Хамбермел честно воевал против двухсот миллионов Ментена. А как поведут себя сегодня юристы из Соединенных Штатов?

Иван Тихонович внешне спокоен, а все же предстоящая встреча волнует: уже в который раз суровая реальность минувшей войны взывает к совести живущих. Труден путь доброго великана, отдавшего жизнь нелегкой работе. Может’, и полюбил-то эту работу из-за вечной потребности очищать землю от зла. Свое первое дело о нацистских преступниках военный прокурор дивизии майор юстиции Литовченко расследовал еще в сорок втором году. В только что освобожденном селе обнаружили трупы трех красноармейцев и виселицу с повешенной русской девушкой, ноги ее были обуглены. Уже поседел, внучка кончает школу, а обгоревшие ноги и сейчас перед ним…

— Иван Тихонович, пришли гости! — сообщает с порога секретарь Мария Алексеевна.

Вышел прокурор в приемную, жмет руки гостям:

— Прошу! Очень рад с вами встретиться.

Кабинет — большая комната с красивыми венецианскими окнами — не перегружен мебелью. Удобный письменный стол, рядом стол для заседаний, стулья с высокими спинками, книжный шкаф.

Маргарита Филипповна Иванова, сотрудница Прокуратуры СССР, представила американским коллегам прокурора области государственного советника юстиции третьего класса Литовченко, затем представляет ему американских юристов:

— Начальник отдела Министерства юстиции США Нил Шерман, прокуроры отдела Норман Джексон и Дэвид Натсон.

Иван Тихонович с интересом разглядывает полномочного представителя американского правосудия. Нил Шерман. Наверное, нет и сорока, а может, по-спортивному несет свои годы. Улыбчив. Что кроется за этой улыбкой? Кто старше— он или Дэвид Натсон? Пожалуй, Натсон моложе, но скрывает возраст напускной важностью и большими усами. Норман Джексон старше своих коллег, сосредоточенный.

Радушным жестом Иван Тихонович приглашает к столу заседаний, американские коллеги садятся с одной стороны, он с Маргаритой Филипповной — напротив.

— Мы с вами юристы, у нас общие цели. Надеюсь, найдем общий язык, — говорит Иван Тихонович. — Вы сами изучите следственные материалы и решите, кого допросить. У нас уже есть некоторый опыт интернационального сотрудничества в интересах правосудия. С надеждой на дружную совместную работу хочу преподнести вам свою книгу о расследовании с участием голландских юристов преступлений Ментена. Дай бог, чтобы наши труды увенчались таким же успехом.

— Прокурор Литовченко верит в бога? — шутит Нил Шерман.

— Прокурор Литовченко надеется, что вы верите в бога и не отступите от его заповедей, — отшутился Иван Тихонович.

Достал прокурор из ящика письменного стола три экземпляра своей книги, вышедшей на украинском языке, надписывает. Маргарита Филипповна вполголоса замечает:

— Жаль, что нет русского издания. Им было бы легче переводить.

— Попросят оуновцев, те переведут, — отвечает Литовченко.

— Мистер Дэвид Натсон неплохо владеет русским, — словно извиняясь за прямоту Ивана Тихоновича, сообщает Маргарита Филипповна.

— Чуть-чуть! — уточняет Натсон. — Моя мама из Одессы, она меня немножко научила. Я правильно говору?

— Правильно! — смеется Иван Тихонович. — А вы, Маргарита Филипповна, не стесняйтесь, переведите об оуновцах. Скажите, что меня удивляет, почему этим душегубам, в том числе и военным преступникам, так вольготно живется в Штатах. К примеру, Владимиру Осидачу, бывшему начальнику украинской полиции Равы-Русской, одному из убийц восемнадцати тысяч советских граждан. А «Вашингтон пост» недавно писала, что Осидачу предоставлено убежище, ибо он борец за права человека.

Перевела Маргарита Филипповна, Нил Шерман внимательно выслушал, положил указательный палец на обложку подаренной книги и прижал руку к сердцу.

— Мистер Литовченко! — переводит Маргарита Филипповна. — Мы с вами юристы, а не политики. Поэтому не будем обсуждать, как и почему живут украинские эмигранты в Соединенных Штатах. Оставим эту тему для наших президентов. Если же кто-либо из украинских беженцев окажется военным преступником, он будет лишен американского гражданства, и компетентные власти решат, подлежит ли он вашей юрисдикции. Но прежде всего должна быть доказана вина, для этого мы и приехали. Вы согласны со мной?

— Вина многих военных преступников доказана, у вас есть возможность самим убедиться. Надеюсь, вы воспользуетесь этой возможностью.

— Это главный вопрос, с него следует начинать, — заявляет Нил Шерман. — И в нашей, и в вашей стране вина определяется доказательствами, зафиксированными в установленном процессуальном порядке. Ваши доказательства для нас еще не доказательства, потому что процессуальные порядки в наших странах различны. По нашим законам допрос без адвоката, я уже не говорю о присяге, йе является доказательством. Поэтому доказательств вины подозреваемых вами лиц для нас еще не существует. Мы приехали для проверки данных, пока только данных, не имеющих процессуального значения. Я надеюсь, что нам предоставят возможность получить доказательства виновности или невиновности подозреваемых вами американских граждан.

— Конечно! — сдержанно отвечает Иван Тихонович. — Мы примем во внимание ваш процессуальный порядок, а вам придется считаться с нашим процессуальным порядком. Допрос будет проводиться моим помощником Николаем Николаевичем Дмитриевским с участием американских прокурора и адвоката. Не исключается перекрестный допрос. Присяги не будет. Начиная с дела Сакко и Ванцетти и кончая делом священника Чейза, присяга не препятствовала осуждению невиновных людей, так что взаимоотношения с богом оставим за пределами следствия. Согласны?

— Хотелось бы, чтобы религиозные убеждения не противопоставлялись пониманию профессионального долга. Но тут вы хозяева, — саркастически улыбнулся Нил Шерман. По его мнению, прокурору Литовченко не мешало бы быть более дипломатичным.

— Профессиональный долг не всегда согласуется с должностью, — многозначительно замечает Литовченко. — Более того, он даже лишил должности голландца Хамбермела и немало других честных юристов. Вас не пугает подобная ситуация?

— В нашей демократической стране такая ситуация просто немыслима. За этим столом я представляю Президента Соединенных Штатов Америки, — с полной серьезностью отвечает Нил Шерман.

— Тогда я спокоен за американского президента, — улыбается Иван Тихонович и берет телефонную трубку. — Мария Алексеевна, пригласите Николая Николаевича.

Литовченко перешел к своему письменному столу, как бы подчеркивая, что неофициальная часть беседы закончилась, обращается к американцам:

— Уважаемые коллеги! Сейчас вы познакомитесь с помощником прокурора области Николаем Николаевичем Дмитриевским, который будет вместе с вами работать. Он свободно говорит по-английски.

— Свидетель Кон! С участием американского прокурора Дэвида Натсона, американского адвоката Осипа Петрушовича и американского переводчика Ивана Низового вы будете допрошены по делу бывшего обер-вахмана Сушко Николая Ивановича, — объявляет прокурор Дмитриевский. — Предупреждаю об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу ложных показаний.

— Господа американские юристы могут не сомневаться, я буду давать правдивые показания.

Записал Николай Николаевич анкетные данные, обращается к американским коллегам:

— Может, есть вопросы по биографии свидетеля?

— У меня вопрос, — адвокат Петрушович говорит по-украински с галицийским акцентом. — Скажите, свидетель, чем вы занимались, когда русские оккупировали Галицию?

— Для меня и моих родных, как и для всего населения края, это была не оккупация, а спасение от фашистского рабства. Только отъявленные националисты и богачи, и то не все, бежали к фашистам, — сделал Кон паузу и довольно бесцеремонно взглянул на Петрушовича. — Мои родители голосовали за воссоединение с Советской Украиной, я не голосовал: по возрасту еще не имел этого счастливого права.

— У вас еще есть вопросы? — любезно выясняет прокурор Дмитриевский.

— Нет! — адвокат Петрушович не скрывает возмущения наглостью еврея, посмевшего отождествить себя с украинским населением края.

— Прошу дать показания о преступлениях обер-вахмана Сушко, — предлагает прокурор Дмитриевский Кону. — Излагая факты, следует указывать, откуда они вам известны.

— Николая Сушко, тогда еще вахмана, я узнал в июле 1942 года, когда мы, узники Чвартакова, предназначенные для обслуживания жилого района СС и полиции, были переведены в Яновский лагерь. Сушко и другие вахманы конвоировали нашу команду на работы и при возвращении в лагерь. Прежде всего хочу рассказать, за что Сушко получил чин обер-вахмана.

Рассказывает Кон, как комендант Вильгауз врезался автомашиной в строй узников и давил, пока среди трупов и крови не забуксовали колеса. А Сушко приказывал уцелевшим и раненым: «Кланяйтесь, жиды, и благодарите герра коменданта за то, что изволит шутить… Еще раз поклонитесь и тащите машину!»

Рассказал и о том, как Сушко в угоду эсэсовцам издевался над узниками, истязал, убивал. И еще рассказал, как в вашрауме Сушко надругался над девушкой.

Дмитриевский спрашивает американских коллег:

— Есть вопросы к свидетелю?

Адвокат Петрушович предлагает Кону:

— Начертите схему вашраума, укажите, где вы прятались и место, где, по вашему утверждению, было совершено изнасилование.

Начертил Кон схему, адвокат уточнил расстояние между ним и Сушко, высоту и объем бочки, за которой прятался Кон.

— Неужели не понимаете, что за этой бочкой невозможно остаться незамеченным? — в вопросе Петрушовича звучит утверждение.

— Но я же остался, — отвергает адвокатское утверждение Кон.

— Не знаю, не знаю, — пробурчал адвокат. — А вы случайно не уснули в вашрауме? Может, это вам приснилось?

— Как вам не стыдно! — возмущается Кон.

— Кричать на меня не положено и стыдить меня нечего. Я проверяю достоверность обвинения, выдвинутого против американского гражданина Сушко. Прошу господина прокурора разъяснить свидетелю мои процессуальные права и его процессуальные обязанности.

— Надо отвечать! — подтверждает прокурор Дмитриевский. В циничных предположениях Петрушовича — откровенная издевка, но нельзя давать поводов для утверждений о необъективности следствия. Он их специально ищет, создает всевозможными способами.

— Нет, я не спал! — сдерживает себя Кон. — Более того, до сих пор сожалею, что смалодушничал и не заступился за девушку. Пусть бы Сушко застрелил, чтобы больше ничего не видеть, не слышать. Мне, господин адвокат, ничего не приснилось. И сейчас слышу крик девушки на пороге вашраума, выстрел, еще более жуткий крик и еще один выстрел. Когда вышел из вашраума, увидел труп девушки. Только труп, кругом ни души.

— Девушка кричала в многолюдном лагере, и никто не явился, никто не стал разбираться? — недоумевает адвокат.

— В лагере все время слышались крики, все время убивали. Это была наша жизнь, — напоминает Кон, думая с горечью: «Разве этот поймет!»

— У вас есть еще вопросы, господин адвокат? — спрашивает прокурор Дмитриевский.

— Есть, — Петрушович по-прежнему невозмутим. — Если в рабочее время запрещалось заходить в вашраум, как свидетель сумел незаметно пройти по лагерю, незаметно зайти в вашраум и незаметно выйти?

— Объясню, — Кон уже окончательно взял себя в руки. — В этот день я был дежурным по бараку и имел право передвигаться по лагерю. Дежурному разрешалось носить в барак воду.

— Если разрешалось, почему вы испугались Сушко? — удивляется адвокат Петрушович.

— Вахманы не разбирались. Случалось, убивали и дежурных. Меня могли убить запросто: у меня с собой не было ведра, а Сушко был выпивши.

— Почему у вас не было ведра, если шли в вашраум?

— Я уже объяснял: зашел в вашраум напиться.

— И еще один вопрос. Мог ли Сушко днем, при исполнении служебных обязанностей, быть нетрезвым?

— Господин адвокат, в дни расстрелов вахманам выдавали на завтрак водку, бутылку на троих, — разъясняет Кон, словно прописную истину непонятливому школьнику. — В этот день производился массовый расстрел узников.

— А вам приходилось заглядывать в столовую к вахманам? — не скрывает иронии адвокат Петрушович.

— Не приходилось. О водке знал от узниц, работавших в вахманской столовой.

— Еще кто-нибудь может подтвердить ваши поразительные показания?

— Советую побеседовать с теми, кто расстреливал девушку. Может, они тоже живут в Филадельфии.

— Может, имеются другие вопросы, связанные с обстоятельствами изнасилования и убийства девушки? — спрашивает американцев прокурор Дмитриевский.

Прокурору Натсону явно не по себе. Ведь убитая девушка могла быть его родственницей, одной из тех, о которых так много рассказывали родители. Представляет себе сестру Клару убитой, себя с родителями — в карантине, ожидающими смерти. Пьяные вахманы ведут Клару в вашраум…

— Скажите, свидетель! — обращается Натсон к Кону. — В день убийства обесчещенной девушки или позже вам не приходилось встречаться в лагере с ее родственниками?

— В это утро вахманы пригнали в карантин много евреев из гетто. Я видел, как какая-то женщина ходила вдоль изгороди, рыдала и звала дочку Розу. Через сутки всех узников карантина расстреляли на Песках.

На следующий день прокурор Дмитриевский, угощая американских коллег собственноручно сваренным кофе, предлагает:

— Если нет возражений, допросим обвиняемых Мисюру, Лясгутина и Панкратова по эпизоду изнасилования и убийства девушки.

— В России обвиняемые исключительно удачно для следствия изобличают друг друга, — иронично констатирует адвокат Петрушович.

— Свидетель Эдмунд Кон у вас не вызвал доверия, ибо был узником лагеря и по этой причине, по-вашему, предвзят к своим мучителям-вахманам, — напоминает прокурор Дмитриевский. — Показания обвиняемых для вас заранее сомнительны, ибо преступникам, как вам кажется, незачем изобличать своих сообщников. Какие же показания могут вызвать ваше доверие?

— Объективных свидетелей, не заинтересованных в деле, — глубокомысленно изрекает адвокат Петрушович.

— Но в Яновском лагере были только убийцы и истязаемые ими узники. Как же быть? Очевидно, следует сразу признать невозможность изобличения проживающих в Соединенных Штатах преступников?

— Я адвокат, мое дело не изобличать, а защищать, — цедит Петрушович с подчеркнутым безразличием. — Изыскивать и представлять доказательства — дело прокуратуры.

— Однако, дорогой коллега, нельзя заранее, без проверки, ставить под сомнение доказательства, — замечает Нил Шерман.

— А чем мы вчера занимались? — недоумевает Петрушович. — И нужен ли адвокат, если ставится под сомнение его право на критическую оценку доказательств? Без этого допросы превращаются в фарс.

— Для критической оценки надо сначала получить доказательства. Без яиц не сготовить яичницу, — напоминает прокурор Дмитриевский и после небольшой паузы предлагает: — Если больше нет возражений, приступим к работе.

Не отвечает адвокат Петрушович, на лице Нила Шермана промелькнула улыбка, Дэвид Натсон спрятал улыбку в усы.

— Молчание — знак согласия? — выясняет Николай Николаевич у адвоката.

— Согласен, но… — Петрушович разводит руками. — Не могу сейчас приступить к работе: третий день хожу в одном и том же костюме и даже в одной и той же сорочке. До сих пор не прибыл багаж.

— В магазинах продаются неплохие сорочки, — сообщает Николай Николаевич.

— Я привык к рубашкам, изготовленным американской фирмой Кручковского.

— Что будем делать? — обращается Дмитриевский к Шерману.

— Над господином адвокатом я не властен, — бесстрастно констатирует Шерман.

— Прошу принять извинения за то, что Аэрофлот своевременно не доставил багаж. Сожалею, что сорочка фирмы Кручковского препятствует нашей работе. Примем необходимые меры, — заверяет Николай Николаевич.

— Буду признателен! — отвечает Петрушович небрежным поклоном.

Ушли американские гости, Дмитриевский запирает в сейф дело, с горечью думает о том, с чем явится к Ивану Тихоновичу. Петрушович бесцеремонно и нагло сорвал работу, пропал день, один из немногих. Значит, меньше будет проверено доказательств, а это как раз и требуется пригретым в Соединенных Штатах преступникам и их покровителям. Потом покровители скажут: «Рады бы содействовать, но нет достаточных оснований для лишения указанных лиц американского гражданства. У нас демократия, каждого американца защищает закон». Нехитрые приемы у мистера Петрушовича, а он, Николай Николаевич, не смог их парировать. Не сумел продумать всех мелочей.

Взволновал Ивана Тихоновича доклад Дмитриевского.

— Ну и сукин сын! А какова позиция Шермана и других прокуроров?

— Пока неясна, — вспоминает Николай Николаевич поведение американских юристов на следствии. — Дэвид Натсон — еврей, и, мне кажется, его задело за живое участие вахманов в уничтожении еврейского населения Львова. В то же время он не очень скрывает нелояльное отношение к нашей стране. Во время допроса Кона, когда тот заявил, что Советская власть его, еврея, спасла и создала счастливую жизнь, Натсон иронически заметил: «Все может быть».

Работа с прокурором Хамбермелом заставила прокурора Литовченко о многом задуматься. Не побоялся же честный и благородный юрист пойти против многих правителей своего государства, потребовать осуждения Ментена. Почему же Шерман не пресек наглые действия Петрушовича? Известно, что в США допустимы любые адвокатские выкрутасы для защиты преступников, если они не посягают на государственные основы. Господин Петрушович защищает во Львове не только нацистских преступников, но и политику своего государства. Его наглости надо противопоставить выдержку. Адвокат и другие американские коллеги не позже завтрашнего дня должны получить свой багаж.

— Свяжитесь с Аэрофлотом, проинформируйте Прокуратуру Союза. Каковы планы на завтрашний день?

— Предложил американцам допросить обвиняемых Мисюру, Лясгутина и Панкратова, свидетельствующих о преступлениях Сушко и Осидача. Все трое обвиняемых видели, как Сушко изнасиловал девушку Розу и затем смертельно ранил. Под его командованием все трое вместе с начальником рава-русской украинской полиции Осидачем участвовали в отправке евреев рава-русского гетто в Яновский лагерь, в убийствах узников гетто.

В десять утра, как и было условлено, Нил Шерман и Дэвид Натсон зашли в кабинет Дмитриевского. Двумя минутами позже зашел адвокат Петрушович.

— Вам очень идет новый костюм, — приветствует Дмитриевский американского адвоката.

Петрушович буркнул что-то неопределенное, Нил Шерман, смягчая его невежливость, шутит:

— Мы смогли убедиться во всесилии прокурора Литовченко и на земле, и на небе.

Ушел Шерман знакомиться с материалами дела; Дмитриевский, Натсон и Петрушович приступили к допросу Мисюры. Переводчик Иван Низовой с монотонной беспристрастностью переводит, мисс Адамс стенографирует на портативной машинке.

Мисюра обстоятельно излагает преступления Сушко, на вопросы Дмитриевского и Натсона отвечает спокойно, со всеми подробностями рассказывает, как убивали и вывозили на смерть узников рава-русского гетто. Об Осидаче заявил: «Орел! Знал свое дело. Из каких только нор выковыривал евреев!» Изменился тон показаний Мисюры, когда к допросу приступил Петрушович.

— Вы сообщили, что Сушко являлся самым старательным вахманом и за это его произвели в обер-вахманы, назначили командиром вашего отделения. Как это согласуется с тем, что Сушко не пожелал служить нацистам и бежал из Яновского лагеря? Хотел бы также узнать, за что вы получили чин обер-вахмана, почему не бежали, как Сушко, а служили нацистам до последнего дня войны? — спрашивает адвокат. О побеге Сушко говорит так, будто речь идет не об охраннике, а об узнике лагеря.

— Так когда он бежал! Красная Армия уже била немцев в хвост и в гриву, каждый понимал, чем кончится война, что ждет за немецкую службу, — напоминает Мисюра. — Мне некуда было бежать, а Сушко женился на богатой польке. Может, тесть его надоумил, что за вашей спиной смогут жить припеваючи, может, сам догадался.

Об «американской спине» Мисюра рассуждает так, будто по-прежнему состоит на руководящей должности и дает отпор проискам представителя буржуазной юстиции.

— Как это некуда было бежать? А партизаны! — включается в игру адвокат Петрушович. — И вы не ответили на вопрос о том, за что сами получили чин обер-вахмана?

— Я же не спрашиваю своего земляка-адвоката, как он очутился в Америке, а он интересуется, почему я не пошел в партизаны, — едко замечает Мисюра.

— Обвиняемый Мисюра, вам не положено задавать вопросы адвокату. Должны отвечать на его вопросы, — напоминает прокурор Дмитриевский.

— Отвечу на вопрос мистера адвоката, — с нескрываемой издевкой обещает Мисюра. — Нам, обер-вахманам Яновского лагеря, нельзя было бежать к партизанам: нас повесили бы на первом суку. Почему? Опознали бы сбежавшие к ним лагерники или выдали бы наши сытые рожи. А чин обер-вахмана мне присвоили после побега Сушко. Надо же было кого-то назначить командовать отделением.

— Почему именно вас? — не унимается Петрушович — Мисюру этот вопрос возмущает. Такое впечатление, что он задан ему таким же немецким служакой, только более счастливым. Черт с ним, пусть пользуется выпавшим счастьем и помнит своих немецких начальников!

— Об этом надо спросить тех, кто нами командовал, — выделяет Мисюра слово «нами», выразительно глядя в глаза адвокату.

— Переходим к следующему вопросу, — как ни в чем не бывало говорит Петрушович. — Откуда вам известно, что Сушко изнасиловал девушку Розу, если не были очевидцем этого преступления?

— Еще раз повторяю, что, уводя Розу в вашраум, Сушко нам сказал, что будет «тренироваться» перед женитьбой. Девушка отчаянно кричала в вашрауме и вышла совершенно истерзанная, окровавленная, в изодранной одежде. Если бы Сушко пил с Розой чай, у нее был бы совсем другой вид.

— Видели ли вы сами, как Сушко насиловал Розу? — бесстрастно повторяет вопрос адвокат.

— Сам не видел, но любой нормальный человек понял бы, что произошло в вашрауме, — Мисюра с сожалением разглядывает адвоката. — Да и потом Сушко нам со смехом рассказал, как насиловал Розу.

— Значит, очевидцем изнасилования вы не были. Высказали только свое предположение, — констатирует Петрушович. — Следующий вопрос: кто убил девушку Розу — Сушко или вы?

— Я уже показал, что когда окровавленная и истерзанная Роза выходила из вашраума, Сушко выстрелил в нее и смертельно ранил. Истекая кровью, она умоляла, чтоб пристрелили. Невозможно было смотреть на ее страдания, своим выстрелом я лишь прекратил ее муки.

— В какую часть тела Розы стрелял Сушко?

— В низ живота.

— А вы куда выстрелили?

— В голову, чтобы мгновенно закончились муки.

— Итак, Сушко стрелял в часть тела, где нет жизненно важных центров, вы стреляли в голову, где расположен мозг — жизненно важный центр, и скончалась Роза после вашего выстрела, — подводит итог адвокат Петрушович.

— Гражданин адвокат! По советскому уголовно-процессуальному законодательству обвиняемым и свидетелям только задают вопросы по существу, не делая никаких умозаключений, — объясняет прокурор Дмитриевский. — Очевидно, американским уголовным процессом предусмотрен такой же порядок.

— Благодарю, мистер Дмитриевский, за разъяснение, — саркастически улыбается Петрушович. — Еще один вопрос свидетелю. Если вам было жаль Розу, почему вы ее убили вместо того, чтобы оказать медицинскую помощь?

— В Яновском лагере не было больницы. Медицинская помощь запрещалась, врачей-лагерников за это наказывали. Помочь можно было только таким избавлением от мук, — угрюмо объясняет Мисюра.

— У меня больше нет вопросов, — объявляет адвокат Петрушович.

После обеда приступили к допросу Лясгутина. Снова интересуется Петрушович, откуда бывшему вахману известно, что Сушко изнасиловал Розу.

Улыбнувшись, Лясгутин объясняет адвокату:

— У нас в Одессе девушки так себя ведут, когда их насилуют, а после изнасилования имеют такой самый вид. Как в Соединенных Штатах — не знаю. Может, ваши девушки себя иначе ведут, но я сомневаюсь.

— О, Одесса! — воскликнул Натсон.

— А что вам сделала плохого Одесса? — интересуется Лясгутин.

— Моя мать из Одессы, — сообщает Натсон.

— Чтоб я пропал! — восхищается Лясгутин. — Так, может, мы жили в одном дворе, слушали одного шарманщика, у одного продавца покупали горячую пшенку?

Ничего не ответив, Натсон презрительно сжал губы. Прокурор Дмитриевский строго замечает Лясгутину:

— Прекратите шутовство. Ведите себя как положено.

— Я же ничего плохого не думал. Но раз нельзя ни о чем спрашивать мистера, я это буду иметь в голове. Мерси за замечание и просим прощения.

— Кто убил Розу — Сушко или Мисюра? — выясняет адвокат Петрушович.

— При мне не делали судебного вскрытия тела, но я думаю, что пули Сушко было для Розы вполне достаточно.

— Думаете! — хмыкнул адвокат Петрушович.

— Думаю! — миролюбиво подтверждает Лясгутин. — А вы думаете, что с пулей в животе можно гулять по Дерибасовской?

Сам напросился! Дмитриевский все же одернул:

— Обвиняемый, не забывайтесь!

— Не буду, — обещает Лясгутин.

— Представлялся ли по фамилии начальник рава-русской украинской полиции, когда ваш взвод прибыл для отправки евреев из города? — выясняет Петрушович.

— Мне лично он почему-то не счел нужным представиться, — отвечает Лясгутин.

— Так почему вы называете его Осидачем? — победоносно спрашивает адвокат.

— Я его опознал по фотографическим карточкам, сделанным анфас и в профиль, — объясняет Лясгутин. — А когда из Равы-Русской вывозили евреев и убивали, этот человек распоряжался и все называли его начальником украинской полиции. Между прочим, он сам так же себя называл.

— Как вы сумели через тридцать пять лет узнать этого человека по фотографии? — спрашивает прокурор Натсон.

— Если бы вы, мистер, видели, как Осидач крошил евреев, то тоже запомнили бы его лицо.

— А вы не крошили? — интересуется Петрушович.

— Возил, расстреливал, за это свое получу, — серьезно отвечает Лясгутин. — Но ваш Осидач убивал с таким удовольствием, что даже в Яновском лагере стал бы ударником.

— Почему вы сказали «ваш Осидач»? — насторожился Петрушович. Может, обвиняемых инструктировали, предложили помочь погубить американских граждан?

— Как я понимаю, вы защищаете Осидача и Сушко, поэтому они ваши, — вежливо отвечает Лясгутин.

Прокурор Дмитриевский с профессиональным интересом вслушивается в тон вопросов и ответов. Почему так себя ведет Лясгутин? Наверное, потому, что адвокат уж очень бесцеремонно отводит обвинения от того, кто виновен значительно больше рядового вахмана.

Утренняя встреча началась с неожиданности: адвокат Петрушович с сожалением сообщил Дмитриевскому:

— У мисс Адамс закончилась перфолента. Не на чем работать. Без стенографирования допросов мое участие лишается смысла.

— Как же вы отправились в Советский Союз без перфоленты для своей стенографической машинки? — с трудом сдерживая себя, спрашивает прокурор Дмитриевский.

— Мисс Адамс строго указано на эту оплошность, — с издевательским спокойствием сообщает Петрушович и разводит руками. — Однако что не сделано, то не сделано.

— Может, мисс Адамс будет стенографировать без машинки? — предлагает Дмитриевский.

— Мисс Адамс не умеет стенографировать вручную, — сожалеет адвокат Петрушович.

— Сначала адвокат Петрушович не смог работать из-за того, что не имел для смены костюма, прошли сутки — и закончилась перфолента. Можете ли вы принять меры, чтобы продолжить работу, ради которой прибыла во Львов ваша группа, — апеллирует Дмитриевский к Нилу Шерману.

— Меня тоже поражает адвокат Петрушович, однако над ним я не властен.

— Дайте, пожалуйста, кусок перфоленты, — обращается Дмитриевский к мисс Адамс.

Мисс Адамс вопросительно посмотрела на шефа, тот, не поняв намерений прокурора, кивнул головой.

Взял Дмитриевский перфоленту, внимательно осмотрел. Лента как лента, ничего особенного, на беловой фабрике запросто изготовят. Расскажет директору, в чем дело, — выполнят работу в самом срочном порядке. Неужели крючкотвор посчитал, что нам недоступна такая продукция? Тянет время. Убедился в доказанности преступлений «американских граждан», решил действовать обходным маневром. Пройдет день, пройдут два — заявит: «Ничего не поделаешь, пора уезжать».

— Мистер Петрушович! Завтра продолжим работу. Будет перфолента для вашей машинки.

На следующий день прокурор Дмитриевский вручил адвокату Петрушовичу внушительного размера пакет.

— Девятьсот метров, без малого километр. Полагаю, мисс Адамс теперь обеспечена на все предстоящие рабочие дни. Останется память о нашей совместной работе во Львове.

Панкратов на допросе подтвердил уже известные факты, со свойственной ему обстоятельностью рассказал, как строили и вели на расстрел узников карантина:

— Сушко очень строго следил за порядком, требовал, чтобы гражданки еврейки становились в колонны со своими детьми. А если какой-нибудь мальчик не подчинялся, он очень любил пошутить: «Беги, жиденок, а то вырежу у тебя из задницы килограмм сала».

— Почему вы называете это шуткой? — спросил прокурор.

— А разве это серьезно? Дети были такие худые, что у них из задницы невозможно было вырезать и ста граммов мяса, — серьезно объясняет Панкратов.

Рассказывает Панкратов и о том, как расстреливали:

— Сушко требовал порядка. Если какая-нибудь гражданка по дороге к яме клала своего ребенка в сторонку, приказывал взять ребенка и вместе с ним идти к яме. Если гражданка не слушалась, Сушко убивал ее или ребенка. Он был очень строгий начальник.

— Вам Сушко приказывал гнать детей к могиле? — спрашивает адвокат Петрушович.

— А как же! Даже приказывал класть живых детей в могилу и так закапывать.

— На глазах у матерей? — Петрушович надеется, что у Панкратова сработает защитный инстинкт, что он собьется в своих показаниях.

— Почему на глазах! — невозмутимо объясняет Панкратов. — Детей закапывали уже после расстрела женщин.

— Значит, и вы бесчеловечно убивали детей, — не то переспрашивает, не то резюмирует Петрушович.

— Я не убивал, я клал в могилу по приказу Сушко или другого начальника, — объясняет Панкратов.

— Вы видели, как Сушко изнасиловал девушку Розу, — задает Петрушович свой неизменный вопрос.

— Не видел!

— Почему же вы показали, что это сделал Сушко?

— Он сам сказал. Как можно не верить человеку? Она шибко кричала и была шибко побита. Если бы сама захотела поспать с Сушко, имела бы совсем другой вид, — резонно рассуждает Панкратов.

— Вы сообщили, что в Розу стреляли Сушко и Мисюра. Кто же ее убил? — спрашивает Петрушович.

— Раз оба стреляли, оба и убили.

— Когда выезжали в Раву-Русскую, над вами были начальники старше, чем обер-вахман Сушко? — задает очередной вопрос адвокат.

— Конечно! — отвечает Панкратов. — Был штурмфюрер Рокита, шарфюрер Блюм и другие эсэсовцы.

— Почему же вы утверждаете, что командовал вами Сушко?

— Если вы, гражданин адвокат, были на военной службе, то знаете, что отделением командует командир отделения, взводом — взводный, ротой — ротный. У нас тоже так было: Сушко командовал нашим отделением, а приказы получал от штурмфюрера Рокиты.

— Какие же приказы отдавал вам Сушко?

— Он указал дома, откуда надо выгонять всех граждан евреев на площадь. Сказал, чтобы тех, кто не захочет идти, стрелять на месте. И еще сказал: тех, которые не смогут идти, больных или старых, тоже кончать на месте.

— И вы так делали?

— Конечно. Приказ есть приказ.

— Сушко тоже убивал людей в Раве-Русской?

— Сушко всегда показывал нам пример. В Раве-Русской он шибко бегал по домам и убивал граждан евреев.

После обеда прокурор Дмитриевский представляет американским коллегам свидетеля:

— Гражданин Польской Народной Республики, журналист и писатель Якоб Брович.

Рассказывает Брович о том, что видел и пережил в Яновском лагере за восемнадцать мучительных месяцев, как Сушко выслуживался перед гитлеровцами, истязал и убивал узников, грабил и наживался на них.

— Если я вас правильно понял, порядок содержания заключенных и их уничтожения определялся указаниями офицеров СС, а массовые расстрелы производили немцы-эсэсовцы. Это верно? — спрашивает Петрушович.

— Вы меня поняли верно, пан адвокат.

— Очень хорошо! — удовлетворен Петрушович. — Приятно иметь дело с интеллигентным человеком. Прошу охарактеризовать роль вахманов в Яновском лагере. По словам некоторых получается, будто все делали вахманы, а не немцы.

— В Яновском лагере во время моего пребывания насчитывалось от двадцати до тридцати немцев-эсэсовцев и от ста до ста тридцати вахманов, навербованных из предателей. Они охраняли узников, конвоировали на работы и на расстрел. На одну колонну всегда приходилось два немца и шесть-восемь вахманов. Это они, вахманы, поддерживали бесчеловечный порядок, убивали узников и в лагере, и на работах, и когда вели на расстрел. Массовые расстрелы производили немцы-эсэсовцы, но и тогда не обходилось без вахманов. Вот и судите, могли ли немцы-эсэсовцы без своих подручных уничтожить столько людей?!

— Но вахманы действовали по немецким приказам?

— Конечно! При этом нередко проявляя жестокую и кровавую инициативу. Особенно этим отличался Сушко.

— Вы могли бы рассказать более конкретно?

— Да! Не раз, когда нас приводили в баню, я видел, как, подражая эсэсовцам, Сушко заставлял умирающих от голода и истязаний узников прыгать, называя это проверкой здоровья. А однажды он спросил у пожилого, интеллигентного на вид человека, любит ли он париться? Потом завел этого человека в купальное помещение и вместе с другими вахманами обливал кипятком, пока тот не погиб.

— Вы это лично видели?

— Когда я зашел в купальное помещение, этот человек уже был мертвый. О том, как действовал Сушко, мне рассказали очевидцы.

— Значит, вы лично не видели, как Сушко обливал кипятком человека. Слышали от других, что обливал кипятком не только Сушко, но и другие вахманы.

— Не понимаю такой постановки вопроса! — не скрывает возмущения Брович.

— Я адвокат, осуществляю защиту американских граждан, проходящих по этому делу, — объясняет Петрушович. — Поэтому мне важно знать, следует ли из ваших показаний, что убийство совершил Сушко, а не кто-либо другой.

— И для этого надо выяснять, сколько шаек кипятка вылил Сушко и сколько другие вахманы? — с горечью отмечает Брович. — Еще раз повторяю: Сушко предложил своей жертве попариться, он повел человека в купальное помещение, это я слышал и видел. Как мне сообщили очевидцы, он первый стал обливать кипятком. Этого мало?

— Вы можете назвать фамилии свидетелей, от которых слышали об этом событии?

— Нет, не могу. Тогда я не предвидел, что придется беседовать с адвокатом убийцы. И фамилии эти вам совсем ни к чему: из двухсот тысяч узников лагеря уцелело несколько человек.

Сообщает Брович и о других убийствах, совершенных Сушко; у адвоката Петрушовича пропала охота спрашивать. Все же еще один вопрос задал:

— Скажите, пожалуйста, кого среди вахманов было больше — русских или украинцев?

— Извините, но у нас был другой счет, — Бровичу кажется, что когда-то он уже встречал адвоката во Львове: «Интересно, чем он тогда занимался?» — Мы вели счет замученным, вели счет спасенным и, конечно, на всю жизнь запоминали благородных людей — наших спасителей. Вели счет и тем, кто нас предал, кто нас мучил, кто убивал. А вот считать палачей по национальности нам, пан адвокат, не представлялось существенным. Одним из моих спасителей был немец Розен.

Прощаясь, прокурор Дмитриевский сообщает американским юристам:

— На завтра вызваны свидетели преступлений начальника новоярычевской полиции Деркача.

Новое утро опять началось с неожиданности: адвокат Петрушович торжественно объявил:

— Сегодня последний день моей работы во Львове.

— Это почему? — недоумевает прокурор Дмитриевский.

— Завтра истекает срок моей визы, мы с мисс Адамс вылетаем в Штаты.

— Почему вы запросили визу на такой срок? — не удержался Нил Шерман. — Я же вам сообщил, сколько времени предполагается пробыть здесь.

— Был уверен, что этот срок достаточен для моей работы, — спокойно отвечает Петрушович. — У каждого из нас свои планы.

— Значит, все дело в визе? — переспрашивает прокурор Дмитриевский. — Я ведь не допускаю, что таким образом вы пытаетесь уклониться от исследования обвинительных материалов, имеющихся в отношении представляемых вами американских граждан.

— Конечно, конечно! — ворчит Петрушович.

— Вот и прекрасно! Постараемся продлить вашу визу.

— Буду признателен! — кисло отвечает адвокат.

Продлили адвокату Петрушовичу визу, еще три дня велись допросы свидетелей. Николай Николаевич докладывает прокурору области:

— Все доказательства исследованы, виновность Сушко, Осидача и Деркача безусловно доказана.

— Так думает советский прокурор Дмитриевский. А какова позиция американских коллег?

— Позиция Петрушовича не вызывает сомнений; выводов сотрудников Министерства юстиции США не знаю. Шерман сообщил, что о результатах работы доложит министру. Мне кажется, он порядочный человек, но служебное положение заставляет быть сдержанным.

— Возможно, возможно, — вспоминается Ивану Тихоновичу, что и Хамбермел во Львове был сдержан в оценках, а в Голландии смело отстаивал свои убеждения. — Как бы там ни было, надо проводить как положено. И будет совсем неплохо, если проводы внесут большую ясность. Не устроить ли экскурсию в Олесский замок?

— Было бы неплохо.

— Тогда обратимся к Мирославу Васильевичу.

Иван Тихонович поднял телефонную трубку, набрал нужный номер:

— Мирослав Васильевич! Завтра Николай Николаевич привезет на экскурсию в замок американских юристов. Организуй прием… Раз прием, должен быть и обед.

Сопровождаемые Дмитриевским американские гости любуются открывшейся панорамой. На взгорье, у озера, возвышается белокаменный замок, окруженный высокими старинными стенами с узкими бойницами и пушечными амбразурами. У ворот подъемный мост через ров, за ним парк. От подножья замка видны вдалеке современные кирпичные домики, колхозные фермы. На пастбище — стадо черно-белых коров. Откуда-то доносится веселая незамысловатая музыка. Над черной лентой асфальтированного шоссе застыли в бешеном аллюре бронзовые кони с лихими всадниками.

— Память об отважных войсках командарма Буденного, победно сражавшихся против белополяков, — объясняет Николай Николаевич.

— Почему белополяков? — не понимает Нил Шерман.

— Потому что другие поляки сражались вместе с нами.

Вернулись к воротам, зашли во двор, там приветливо встретил худощавый, скромно одетый мужчина.

— Станислав Петрович Русицкий — волшебник, воссоздавший своим талантом и необыкновенным искусством красоту этого старинного замка, — представляет его гостям Николай Николаевич.

Смутился Станислав Петрович, раскланялся, приглашает в замок. Путешествуя по залам, покоям и переходам, американцы поражаются творениям человеческих рук, их второй молодости. Трудно представить, что за два века до открытия Америки в этой глухомани создавались такие шедевры. Старинные лики икон вызывают восхищение своей выразительностью, красотой души их творцов.

— Как они сохранились? — выясняет Нил Шерман.

— Эту богородицу, — указывает Станислав Петрович на старинную живопись, которой уже семь столетий, — мы обнаружили в сельской церкви, не функционирующей из-за отсутствия верующих.

— Такая икона в сельской церкви! — не верится Нилу Шерману.

— Чтобы обнаружить первозданную красоту, львовским реставраторам пришлось снять пять слоев краски. По мере того, как тускнела первоначальная живопись, богомазы ее грунтовали и рисовали на старинной доске новую богородицу. И так одну за другой, все менее талантливо, — объясняет Русицкий.

Вскоре к группе юристов присоединился моложавый коренастый мужчина с большими свисающими усами.

— Прокурор района Мирослав Васильевич Бориславский, — представляет Николай Николаевич.

Вместе продолжают экскурсию — любуются огромной картиной «Сражение под Веной», осматривают старинные копья, щиты.

— А теперь осмотрим трапезную замка, — предлагает Станислав Петрович.

Спустились в полуподвальный этаж. Старинный стол накрыт скатертью с красными петухами, уставлен блюдами с салатами, нарезанной холодной свининой, аппетитными кольцами жареной колбасы, холодцом. Мирослав Васильевич приглашает зарубежных коллег отведать, чем богата прикарпатская земля.

Нил Шерман шутливо замечает:

— Если бы наши президенты чаще встречались за таким вот общим столом, им было бы легче найти общий язык, ибо люди всюду есть люди. Это сейчас я так думаю, а когда ехал во Львов, все вспоминал писания наших газетчиков о красных рогатых дьяволах. Здесь узнал прекрасных людей.

Поднялся Николай Николаевич, заговорил по-английски:

— В нашей стране есть такая пословица: «Конец — делу венец». Предлагаю тост за то, чтобы венцом нашей дружной работы во Львове было торжество справедливости.

— Я за это! — отвечает Нил Шерман.

Дэвид Натсон провозгласил тост «за самого достойного владельца» Олвеского замка — мистера Русицкого. Станислав Петрович, поблагодарив за честь, заметил:

— Кем был бы этот владелец без Советской власти? В сорок четвертом году, после освобождения нашей местности, семнадцатилетним крестьянским парнем я вместе с отцом пошел воевать за желанную Победу. Это было мое второе рождение: я познал великую сущность свободы. Когда в бою тяжело ранили, советские врачи в третий раз возродили. Четвертое рождение дал мне институт прикладного и декоративного искусства. Не будь всего этого, и сегодня крутил бы хвосты быкам, к тому же панским.

После кофе Николай Николаевич и Нил Шерман вышли на замковый двор.

— Мне очень приятно было с вами работать, — пожал руку советскому коллеге Нил Шерман.

— И я рад нашему знакомству, — искренне ответил Николай Николаевич. — Очень хочется, чтобы мы ни в чем не разочаровали друг друга.

— Понимаю. Поэтому сегодня не хочется говорить о судьбе нашей миссии.

— Вы не верите в ее успех?

— Я верю в успех, иначе бы не принял на себя этой роли. Однако политика есть политика, трудно предвидеть все ее повороты.

— При всякой политике преступление остается преступлением, особенно когда идет речь об убийствах многих тысяч людей.

— Нередко убийцы миллионов ходят в героях, — замечает Шерман.

— К сожалению, — соглашается Николай Николаевич. — Но в Нюрнберге наши страны сообща судили фашистских убийц за небывалые преступления, обезлюдившие многие страны. И тогда не всем политикам хотелось открыто называть белое белым, а черное черным. Однако народы имеют право и должны знать правду. А ведь преступления Сушко, Осидача и Деркача — это правда?

— Это правда! — твердо заявляет Шерман. — И, по моему глубокому убеждению, независимо от политики и взаимоотношений наших правительств такие убийцы должны быть сурово покараны. А будут ли покараны, будут ли выданы вашей стране, не знаю. Сделаю все возможное, чтобы нацистским преступникам не было жизни на американской земле. Однако прочтите эту газету.

Откланявшись, Нил Шерман ушел в замок, Николай Николаевич читает статью «Кто вы, мистер Петрушович?» Пробежал первые строчки, заинтересовался. Оказывается, Петрушович — уроженец Соединенных Штатов. Возможно, родители с Западной Украины? Так и думал: Петрушович не только адвокат нацистских преступников, он их единомышленник. Автор открытого письма к Петрушовичу, начиная с предвоенных лет, прослеживает неприглядный послужной список американского юриста:

«Помните сентябрь 1937 года, Кливленд, съезд Организации украинской молодежи? Конечно, помните. Ведь вы, тогда молодой адвокат из Нью-Йорка, претендовали на пост председателя этой организации. На съезде вы восхваляли фашизм, восторгались Гитлером и Муссолини. Может, не знали, какую политику они проводят? Знали, потому что во многих американских газетах писалось об антисемитских гонениях в фашистской Германии. А вы продолжали действовать с упорством фанатика. Помните свое выступление 1 июля 1938 года в Бельведере? Вы тогда заявили: «Гитлер призывает молодежь организовываться. Мы, украинские националисты, также призываем молодежь организовываться». Опять: «Мы и Гитлер»!

В 1941 году ФБР обнаружило у вашего брата склад оружия, имелись данные, что он немецкий агент. Вы его защищали в суде не только как адвокат — как единомышленник.

Вспомните свое выступление 23 ноября 1941 года в «Сентрал Плейс Нью-Йорк сити» на праздновании пятнадцатилетия общества «Днестр». Вы не могли его забыть, потому что были главным оратором и тоустмастером. Ваши антисемитские выпады шокировали многих присутствующих. Украинская общественность города вас осудила, после этого не все с вами здоровались.

Мучает ли вас совесть теперь, после выполнения фашистами своей изуверской программы — уничтожения шести миллионов евреев Европы? Вряд ли. Друзья у вас остались прежние. В 1971 году вы были избраны заместителем председателя «Комитета объединенных американо-украинских организаций», являющегося отделом УККА — «Украинского конгрессового комитета Америки». В 1974 году вы вошли в оргкомитет «Недели порабощенных народов», в 1976 году — в совет УККА, с 1978 года вы — казначей Украинского института Америки. Как адвокат, казначей и один из сподвижников президента УККА Льва Добрянского внесли свою лепту в «фонд защиты» бывших гитлеровцев из украинских националистов. А ведь знаете, что их руки по локоть в крови украинцев и евреев Галиции. Вы дружите с убийцами, для вас они — «жертвы Советов». И как не дружить, ведь убийцы исповедовали идеологию, насаждаемую вами многие годы. В вашей компании немало таких идеологов. Хотя бы Антон Драган, многолетний сотрудник и бывший редактор «Свободы», на страницах которой вам не раз отводилось видное место. В годы войны Драган с благословения гестапо редактировал в Берлине нацистскую газетку «Украинец», разжигавшую антисемитские страсти. Тогда он еще жил под своим именем — Андрей, под своей фамилией— Луцив. Что ж, времена изменились, Луцив стал Драганом и, прибыв в США, подключился к «Свободе». Вы тоже в своих выступлениях больше не восхваляете Гитлера, стали «демократом» и защитником «угнетенных народов».

Глава тринадцатая

1

— Свидетель Шерстогубов! — обращается Харитоненко к коренастому мужчине с отполированной кожей лица и чуть выпяченными губами. — Знаете сидящего напротив вас человека?

— А как же. Андрей Емельянович, комендант полиции нашего лагеря.

— А вы, обвиняемый Якушев, знаете этого гражданина?

— Впервые вижу!

— Андрей Емельянович, побойтесь бога! — Шерстогубов укоризненно покачал головой, а улыбка расплылась до самых ушей. — Как это впервые видите, если я цельный год состоял у вас заместителем. За ту проклятущую службу отбухал двадцать годков, а вы признавать меня не хотите.

— Этот человек меня с кем-то путает, — с безразличием отвечает Якушев.

— Четыре дня вы, Якушев, твердили, что находились не во львовском, а в каменец-подольском лагере военнопленных. Только после трех очных ставок сознались, что вы — это вы. Не уйти и от службы в полиции: изобличает не один Шерстогубов, будут очные ставки с другими бывшими полицейскими лагеря.

— С кем? — спокойно выясняет Якушев.

— Для начала с Архиповым и Федченко — вашими передовиками. После отбытия наказания будут рады повидаться с начальником.

— Гражданин следователь! Шерстогубов правильно сказал. Был начальником лагерной полиции Цитадели. Скрывал потому, что фактически ни в чем не виновен.

— Это как не виновен! — с удивлением переспрашивает Шерстогубов. — Меня втянули в грязюку, а сами не виновны?

— Вопрос ясен, переходим к следующему, — прерывает Харитоненко. — Расскажите, Шерстогубов, как в лагере производился отбор поступающих пленных?

— Чаще всего отбор производил наш гестаповец штурмфюрер Штольце. Андрей Емельянович ему помогал. Потом полицейские по команде Андрея Емельяновича вели в башню смерти, еврейскую национальность — в подвал. Если Штольце отсутствовал, отбор производил самолично Андрей Емельянович. Делал все так, как Штольце: искал на воротничках гимнастерок проколы от кубарей и шпал, смотрел на прически. Андрей Емельянович был большой специалист, насквозь видел комсостав. Не раз перед строем произносил такие ехидные речи: «Ну какой ты солдат?.. По глазам вижу: носишь очки, и лоб образованный!» С евреями тоже хорошо разбирался. Всех сомнительных приказывал уводить в свою допросную комнату. Там была обыкновенная железная кровать с высокими спинками. Укладывали сомнительного пузом на кроватную спинку, связывали в один узел руки и ноги. Андрей Емельянович не любил пустых разговоров, с ходу лупил дубинкой по спине. Не все успевали признаться, у многих сразу кровь шла горлом. Оставался пленный живым — Андрей Емельянович отпускал в казарму. Бывали у него, правда, ошибочки. Помню, повел меня и двух полицейских в немецкий госпиталь на Лычаковской. Там на черных работах находились тридцать военнопленных грузин. Кто-то шепнул Андрею Емельяновичу, что промеж них укрываются евреи. Отобрал Андрей Емельянович шестерых пленных, увел в свою допросную комнату. Пришел Штольце, лично допрашивал, Андрей Емельянович ему помогал. Поклал первого сомнительного на спинку кровати, руки-ноги связал, остальные рядом стоят. Штольце к связанному на «вы» обращается, спрашивает фамилию. Вежливый был немец, никогда не кричал. Тот со спинки хрипит: «Харбедия». Андрей Емельянович докладывает Штольцу: «Это жидовская фамилия». Харбедия кричит: «Я грузин!» Все, кто ждал своей очереди, тоже загоготали: «Он грузин! Мы все грузины!» Взяло меня сомнение: еврейская национальность с таким хрипом не гогочет. Начал Штольце допрашивать Харбедию, орудует дубинкой — очень заинтересовался этой работой. Я тихонечко шепчу Андрею Емельяновичу: «Сдается, это грузин. Точно знаю, как разговаривает эта национальность». А Андрей Емельянович человек гордый, не любит, когда задевают его самолюбие: «Не суй нос! Без тебя разберутся». Без меня — так без меня, мое дело маленькое. Но ведь правильно предупредил, получилась промашка. Уже третьего добивал Штольце, а те, которые еще могли разговаривать, — ни в какую: грузины и все. Тут и Штольце засомневался, вызвал из лагерной обслуги грузина Замбахидзе, приказал поговорить по-грузински с теми, кто еще оставался в живых. Переговорили — Замбахидзе докладывает: «Грузины!» Может, вспомните, Андрей Емельянович? Вы, конечно, тогда были большим начальником, однако можно было и меня послушать, не вышло бы ошибки.

— Обвиняемый Якушев, что можете сказать о показаниях свидетеля Шерстогубова?

— Нет у него никакой совести. Наговаривает, все шиворот-навыворот. Сам же признал, что отбор пленных производил Штольце, а меня впутывает. И совершенно ясно почему. Штольце по очереди брал на отбор когда меня, когда Шерстогубова и, конечно, приказывал бить подозрительных. Я бил слегка, для видимости, а Шерстогубов избивал кулаками. И в допросной комнате командовал Штольце, это он приказывал привязывать для допроса к спинке кровати. От моих ударов никто не умер, а Шерстогубов старался вовсю. Вот и валит с больной головы на здоровую, выдумал каких-то грузин. Ничего не знаю, за свои дела пусть сам отвечает.

— Шерстогубов уже ответил за совершенные преступления, они указаны в приговоре, — протягивает Харитоненко Якушеву многостраничный приговор.

— Зачем мне его приговор! Со своим буду знакомиться, — пристально рассматривает Якушев большой палец правой руки, зажатый двумя пальцами левой.

— Тогда переходим к следующему вопросу, — объявляет Харитоненко. — Свидетель Шерстогубов, вербовал ли Якушев агентуру для выявления среди пленных лиц, подлежащих уничтожению?

— А как же! Андрей Емельянович любил это занятие. Полицейским приказывал шнырять по казармам, заводить разговоры, искать командиров, коммунистов, евреев, тех, кто подговаривает против немецких властей. Среди пленных выискивал доносчиков. Здорово у него получалось. Пригонит доходягу в нашу комнату и кладет на стол полбуханки хлеба. У пленного глаза разгораются — все мысли о хлебе. Не выдержит — ухватит, а Андрей Емельянович сдавит ручку доходяги своей железной рукой — хлеб опять на месте. Помашет ласково кулачищем под носом у пленного и объясняет, что хлеб еще надо заработать. Вот тут-то и начинается воспитание. Конечно, не всегда у Андрея Емельяновича получалось, однако находил слабаков. Тогда раскручивал дело: за каждого выданного — хлеб и баланда от пуза. Попадалась покрупнее рыба — от Андрея Емельяновича особая награда: мог на неделю, даже на две положить в лазарет отдохнуть. Бывало, приходит фельдшер Голюк, докладывает, что человек здоров, а больных некуда класть, — Андрей Емельянович ему кулак под нос и дает разъяснение: «Не твое собачье дело, ты командир только над покойниками».

Не все, правда, шло гладко: одного стукача нашли в лазарете задушенным. Очень Андрей Емельянович разволновался, чуть не прибил Голюка. И как было не волноваться, ведь стукачи — его глаза и уши. Особенно Филька — Рыжий. Летом сорок второго прибежал как-то этот Филька к Андрею Емельяновичу и при мне докладывает: так, мол, и так, открыл авиационного подполковника, Героя Советского Союза. И еще докладывает, что этот подполковник сбил много немецких самолетов, в плен попал раненным. На радостях Андрей Емельянович сразу выдал Фильке буханку. Схватил подполковника, допрашивает, а тот — ни слова. Зная свою руку, Андрей Емельянович побоялся забить офицера насмерть, побежал докладывать Штольце. Вдвоем стали допрашивать, Штольце с одной стороны бьет дубинкой, Андрей Емельянович — с другой. Штольце еще предупредил Андрея Емельяновича: «Не так сильно, живой нужен!» И все же не выдержал подполковник, помер. Вскоре после этого случая Андрей Емельянович распрощался со мной, сказал, что получил повышение — переводят на другую работу. Стал я расспрашивать, Андрей Емельянович ухмыляется: «Дело государственной важности!» Так и расстались, только сегодня довелось свидеться.

— Обвиняемый Якушев, подтверждаете показания Шеретогубова?

— Какие агенты? О чем он болтает? Что был комендантом полиции, в этом я чистосердечно сознался, агентами же занималось гестапо.

— Откуда вам это известно? — выясняет Харитоненко.

— Насмотрелся фильмов о наших разведчиках. Чем занималось гестапо, известно каждому школьнику. Да если бы ко мне ходили агенты, пленные вешали бы их всех подряд. А о подполковнике он такое наплел, чего и быть не могло. Наш лагерь назывался пересыльно-фильтрационным, и офицеров, тем более старших, в нем совсем не было.

— Разрешите, гражданин следователь, сделать заявление, — просит Шерстогубов.

— Пожалуйста!

— Пусть Якушев не темнит. Принимал он своих стукачей хитро, с разными фокусами. К примеру, вызовет десяток пленных, по одному допрашивает, кто сделал на стене надпись против немцев, между ними незаметно принимает своего стукача. Был мастак на такие премудрости. А о подполковнике говорит неискренне, несерьезно. Конечно, знали бы немцы его звание, сразу бы нашли подходящее место. Но ведь тот подполковник выдавал себя за красноармейца. Надо, Андрей Емельянович, рассказывать правду, хватит обманывать Советскую власть.

Очная ставка закончена, Шерстогубов вышел из кабинета, Харитоненко объявляет перерыв на обед.

Уперся Якушев взглядом в решетку окна камеры, не заметил, как выел суп, взялся за кашу. Вспоминается бойня. Там чувствовал себя не бойщиком — богом. Подходит к свинье, почешет за ухом, погладит и — трах обухом по башке, тут же ножик в сердце. Выбирает другую. Захочет — эту, захочет — ту. Так когда-то царствовал в Цитадели над людишками, чей ум был ничто по сравнению с его властью и силой. Еще до войны, когда стал выбиваться в хорошую жизнь, невзлюбил образованных, особенно в очках. Любого умника мог бы кулаком уложить, а приходилось терпеть их превосходство. Зато в лагере показал в полное свое удовольствие, кто они и кто он. Правда, после войны редко вспоминал о том времени, было такое чувство, как будто сам превратился в скотину, за которой охотятся, которую могут убить. С особой ясностью понял это, когда кадровик Николай Сергеевич стал расспрашивать, от какого полка отстал и к какому пристал, когда брали Львов, вроде бы такие сведения нужны для пенсии. Чепуха, конечно. Надо было сразу сматываться, может, удалось бы еще погулять. А у него, видите ли, испортилось настроение. Пришел домой и стал на Машке отводить душу. И чего тогда взъелся? Едва зашел — и началась музыка…

— Машка!

— Чего тебе? — лениво откликнулась Мария Степановна.

— Как, стерва, говоришь с мужем?! — врезал кулаком по лицу.

Размазывая кровь из разбитого носа, стала скулить:

— За что?.. За что?.. За что?..

Еще спрашивает! Могла бы понять: кто кормит, тот и хозяин. Моментально подурневшая женщина, уродливо выпачканная кровью, стала чужой и противной. Ему бы думать о более важном, а он стал себя ублажать:

— Значит, не усекла, за что получила? Муж пришел с работы, на столе нет обеда, а она таращится в телевизор. Может, пришло время на бойню?

Подошел к ней, вынул из кармана охотничий нож, открыл, осмотрел лезвие, на палец попробовал — как бритва. Глядит Машка на нож и не дышит, а он аккуратненько взял за волосы, притянул голову к спине и уперся кончиком лезвия в шею.

— Прикончу, закопаю — и дело с концом! — смеха ради проколол кожу, выступила у лезвия кровь, а у нее глаза вылазят, ртом хватает воздух, как задыхающаяся рыба, руки и ноги трясутся, того и гляди окочурится. Дура! Хотел бы убить, разве так бы прокалывал шею. Отпустил, успокоил: — Живи и понимай, как служить мужу, в другой раз не помилую…

— Якушев, на выход!

Обед закончен, опять на допрос.

— При каких обстоятельствах были назначены начальником лагерной полиции? — выясняет Харитоненко.

— Подвела аккуратность, сызмальства к ней приучен. Пленные грязные, мятые, на многих лохмотья, а я чистый, обмундирование в полном порядке. Содержал себя так, как положено красному командиру, а получилось во вред. Думаю, на мою фигуру тоже обратили внимание.

Действительно, медведь медведем. Высоченный, коренастый, руки длинные, на широкоскулом лице глаза посажены узко. Волосы — словно шерсть, и ни одного седого.

— Значит, подвели чистота и аккуратность. А как же ранение в правое бедро, о котором показывали на первом допросе?

— Я уже сознался, что дал неправильные показания о ранении. У меня все было иначе.

— Уточните, как же было в действительности?

— Еще раз показываю. В непрерывных боях наш полк потерял почти всех бойцов и командиров, от моего взвода осталось три красноармейца, не было патронов. Решили выходить из окружения самостоятельно, по одному. Я пошел на Чертков, там у меня осталась жена; хотел переодеться в гражданское и пробираться через линию фронта. Не дошел: полицай задержал и сдал немцам.

— Вы же были командиром. Почему бросили бойцов?

— Какой я командир! Перед войной закончил краткосрочные курсы, дали два кубаря и назначили взводным. За душой всего четыре класса.

— Как же с четырьмя классами вас приняли на краткосрочные командные курсы?

— Опять-таки моя глупость. Я приписал себе семилетку, до войны искал работу полегче, хотел быть начальником, ходить с портфелем. Не получился портфель, стал сверхсрочным старшиной. Когда предложили пойти на командные курсы, думал о том, как буду носить хромовые сапоги, шерстяное обмундирование, портупею и все такое прочее. Однако не думайте, что плохо воевал. Лично сбил два фашистских самолета.

— Как это сбили?

— А вот как. Началась война, фашистских самолетов тьма-тьмущая. Гоняются за каждым красноармейцем. Подобрал я ручной пулемет убитого красноармейца Федорова и сбил два «мессера».

— Сразу два?

— Почему сразу? В один день — один, в другой день — второй. Жаль, патроны закончились.

— Почему же такой смелый командир бросил своих красноармейцев, а не повел их к линии фронта?

— Некуда было идти. Кругом полно немцев, полицаев, бандеровцев.

— А как же в одиночку рассчитывали добраться до фронта.

— Одному проще. Легче спрятаться, добыть пищу.

— Где вас задержал полицай?

— В лесу, километров пять от Черткова.

— Сбивали самолеты, а с полицаем не справились!

— Он был с винтовкой, я безоружный. Стал бы сопротивляться, полицай сразу бы прикончил, а я мечтал еще повоевать с фашистами.

— Мечтали воевать с фашистами, а в лагере военнопленных согласились стать комендантом полиции.

— Выхода не было! Всех командиров расстреливали, не дал бы согласия — и меня б тут же прикончили. Решил согласиться, чтобы потом убежать.

— Почему не бежали?

— Возможности не было: стена, три ряда проволоки, охрана, собаки.

— Начальник лагерной полиции имел право выходить в город.

— Так это когда было! Немцы до того запутали, что оставалось не бежать, а вешаться…

— Почему именно вам предложили стать комендантом лагерной полиции? Кто предложил?

— Я уже объяснял. Назначили случайно, за аккуратность и внешний вид. Комендант шталага майор Обертель так и сказал при назначении.

— А до Обертеля кто-нибудь с вами беседовал о службе в полиции?

Взглянул Якушев исподлобья на следователя. Раз спрашивает, видимо, что-то известно!

— До Обертеля со мной беседовал какой-то эсэсовец. Потом мне стало известно, что это штурмфюрер из гестапо, искал в лагере командиров, коммунистов, евреев.

— О чем он с вами беседовал?

— Расспрашивал, кто я такой. Я рассказал все как есть.

— Какую назвали национальность?

— Свою, русскую.

— А вы русский?

Снова подвох, расставляет капкан! Приклеенная улыбка не может скрыть озлобленности Якушева.

— Считаю себя русским, другого языка не знаю.

— Кто ваши родители?

— Мордва немытая, — цедит сквозь зубы Якушев. — Так, может, мне нельзя быть русским?

— Национальность — не звание и не орден, не дается за заслуги. В нашей стране равны все национальности. Удивляет другое: как вы могли отказаться от своих предков?

— Я не отказывался, не думал об этом. Для меня национальность не имеет никакого значения.

— Во время беседы с гестаповцем вы действительно назвали себя русским?

— А как же!

— Снова, Якушев, темните. Ведь вы назвались не русским, а татарином, — протягивает Харитоненко немецкий документ из архива.

Гестаповская анкета! Якушев встревожен не на шутку. А впрочем, плевать, пусть выясняют у штурмфюрера Штольце, почему так записал.

— Не знаю, зачем эсэсовец так записал. Я сказал ему то же, что и вам.

Якушев избегает слова «гестаповец», хотя не жалеет, что упомянул о гестапо. Следователь должен понять, что всем командовало гестапо, а он, комендант полиции, был ничто, козявка.

— Анкета вами подписана?

— Мог подписать что угодно. Я по-немецки не понимаю.

— Сами подумайте: к чему гестаповцу было изменять вашу национальность?

— Не знаю, пусть сам об этом расскажет.

— Он спрашивал, кто ваш отец?

— Спрашивал. Я сказал чистую правду: отец до колхоза был бедняком.

— Ав анкете написано: сын попа. Опять гестаповец набрехал?

— Конечно!

— И вы, конечно, не знаете, зачем это ему понадобилось.

— Откуда мне знать? Они с нами не разговаривали, мы же для них — русские свиньи.

— Все, Якушев, знаете. Обманули гестаповца, и сделали это с расчетом. В анкете указано, что за отца-попа вас сослали в Сибирь. Если всю вашу ложь сложить в одно целое, получается, что, попав в лагерь, вы сразу стали прислуживать фашистам. Вот для чего вам понадобились татарская национальность, папаша-поп и ссылка в Сибирь, — сделав паузу, Харитоненко предлагает: — Поднимите правый рукав.

Подозрительно поглядывая на следователя, засучивает Якушев правый рукав. На руке наколка: верхними лапами медведь прижимает к себе голую женщину.

— Все верно, — разглядывает татуировку Харитоненко. — Шерстогубов описал эту наколку и сообщил, что вы ее многим показывали, утверждая, якобы она сделана в ссылке. Вы были в ссылке?

— Не был. Вот и вылезает брехня.

— Кто сделал эту наколку?

— Один старатель, вместе с ним намывали золото.

— В чем заключались ваши обязанности как коменданта лагерной полиции?

— Следить за порядком, чтобы не было никаких нарушений. Когда в лагере не было немцев, ничего не делал. Я же не немец, русский… — блеснул медвежьими глазами на следователя. — Извините, мордвин.

— Не только Шерстогубов, Архипов и Федченко, но и другие бывшие узники Цитадели рассказали, как вы производили отбор прибывающих военнопленных.

— Этим занимался гестаповец Штольце, — теперь Якушев делает упор на слове «гестаповец». — Он затянул меня на немецкую службу, потом пришлось ходить за ним.

— Для чего?

— Хочу сделать признание. Отобранных гестаповцем командиров, политсостав, тех, кого он посчитал коммунистами, я должен был со своими полицейскими отводить в башню смерти. Всех евреев приказано было отводить в подвал, откуда их вывозили на расстрел.

— Значит, сами не отбирали?

— Ни разу!

— Занимались ли муштровкой военнопленных?

— По приказу командования занимался с пленными обычной строевой подготовкой, такой же, как до войны.

Обычная строевая подготовка! На что рассчитывает Якушев? Наверное, надеется, что не сможем доказать обвинение, вот и прет напролом. Циничности и наглости ему не занимать.

— Не обычной строевой подготовкой, а издевательской муштрой добивали вы, Якушев, умирающих от голода и холода, изможденных, больных людей!

— Обычная строевая подготовка, — как ни в чем не бывало настаивает Якушев. — Легко проверить, какие тогда применялись упражнения. Не отрицаю, давались и такие команды, как «лечь», «встать», «бегом», но они же и до войны входили в физзарядку. Конечно, пленные были истощены, но в этом не я виноват. Все мы считались пленниками; одним приказывали заниматься строевой подготовкой, мне — ее проводить.

Якушев ни разу не повысил голос, ни разу не обнаружил волнения. Неужели не беспокоит допрос, ведь теперь речь идет не о чужих жизнях — о собственной. Наверное, давно ко всему подготовился.

— А как поступали с теми, кто не мог выполнять зарядку, валился без сил?

— Тех немцы наказывали.

— А вы?

— И мне приходилось. Тех, кто не выполнял строевых упражнений, по приказу немцев бил кулаком. Бил, конечно же, не сильно, для видимости.

— Подчиненные вам полицейские тоже так били?

— Кому как совесть подсказывала, за них отвечать не могу. Шерстогубов, например, бил и кулаком, и палкой.

— Значит, получается так: начальник гладит, заместитель бьет палкой?

— Считайте, что так.

— Была в лагере эпидемия брюшного тифа?

— Была зимой 1942 года.

— Отчего она возникла?

— Откуда мне знать? Я не доктор.

— Во время эпидемии немецкое командование лагеря находилось на месте?

— А то как же. Начальство всегда находилось на месте. Закончил Харитоненко допрос, предъявил протокол:

— Познакомьтесь. Если все правильно, распишитесь.

Якушев читает медленно, выясняя у следователя непонятные слова. Каждый раз говорит: «Спасибочко!» Прочитал, обращается к следователю:

— Прошу дописать: когда выходил из окружения, три дня ничего не ел. Был совсем обессилен, когда полицай задерживал.

Дописал Харитоненко.

— Теперь все верно?

— Все правильно, — подписывает Якушев каждый лист протокола допроса, расписывается вплотную под последней строчкой.

Утром на следующий день, когда часовой привел Якушева, в кабинете сидел пожилой невысокий мужчина с коротко остриженными седыми волосами.

Как всегда, Харитоненко начинает с вопроса, знают ли друг друга вызванные на очную ставку.

Якушев внимательно осмотрел седоглавого:

— Впервые вижу!

— Встречались. Медфельдшер Голюк, — напоминает свидетель. — Как начальник полиции, вы часто меня вызывали, раз чуть не убили.

— Не знаю этого гражданина, — настаивает Якушев.

Харитоненко выясняет у Го люка:

— При каких обстоятельствах в 1941 году возникла эпидемия тифа?

— Это было в ноябре, — вспоминает Голюк. — Рано похолодало, шел дождь со снегом, лагерный двор покрылся заледеневшей грязью. А на пленных какая одежда? Хабэ — дыра на дыре, шинель — одна на троих, обувь разбита, подметки подвязаны тряпьем и веревками. Полно простуженных, лечить нечем, негде согреться, нет горячей пищи, спят на нарах, на полу, на голой земле. А тут в открытых грузовиках привезли из рава-русского лагеря триста сыпнотифозных больных. Выгрузили на лагерной площади, люди не стоят на ногах: у одних жар, другие лежат без сознания. Призвал меня комендант полиции Якушев, приказывает разместить «эту падаль», так и сказал. Взял меня ужас: «Нарочно губит больных!» Доложил Якушеву: «Лазарет у нас маленький, невозможно разместить триста сыпнотифозных больных. Прошу выделить помещение». Хохочет Якушев, аж руками за бока взялся. Думаю: с ума спятил, ведь вокруг столько умирающих. А он насмехается надо мной и больными: «Ну и доктор! Умора. Разве лазарет для тифозных? Там надо лечить незаразных больных». — «Куда же деть сыпнотифозных?» — спрашиваю. А он: «Разместить по казармам!» — «Господин комендант, побойтесь бога, — умоляю его. — Если так сделать, не пройдет и недели, эпидемия тифа охватит весь лагерь». — «Делать как приказано, не рассуждать!» — закричал Якушев и ударил меня. На всю жизнь осталась память — выбил два верхних зуба. Стою я навытяжку и докладываю, что не могу выполнить такого бесчеловечного распоряжения. Разозлился Якушев, схватился за пистолет, да, видно, передумал: «Твое счастье, что имеешь нужную специальность. Не везет с докторами: пригоняют одну жидовню. Однако и тебя могу послать вслед за жидами, если будешь шибко умный».

Разволновался свидетель, глаза покраснели, вытащил стеклянный тюбик, положил под язык валидол:

— Вы уж меня, старика, извините.

— Может, Никифор Григорьевич, сделаем перерыв? — предлагает Харитоненко.

— Лучше сразу, — вздыхает Голюк. — Трудно с этим… гражданином еще раз встречаться. А дальше так было: отобрал я восемь покойников, остальных Якушев приказал полицейским гнать в казармы. Как ни лупили, мало кто смог подняться на ноги. Самим полицейским неохота касаться больных, вызвали пленных, приказали нести лежачих. Через несколько дней весь лагерь был охвачен эпидемией тифа.

Тянулась она до самого марта, за неполных четыре месяца выкосила свыше пяти тысяч пленных. Это и нужно было фашистам.

— Почему вы так полагаете? — выясняет Харитоненко.

— Во-первых, сам Якушев сказал, что размещает больных в казармах по приказу. Да и кто, кроме немецких властей, мог распорядиться привезти из рава-русского лагеря триста сыпнотифозных больных? Во-вторых, для лечения больных не дали никаких медикаментов. В-третьих, пусть Якушев вспомнит, как зимой, в лютый мороз, приказывал выгонять сыпнотифозных больных из казарм на снег. Еще издевался: «Пусть дышат свежим воздухом!» А у них температура сорок и больше. Когда первый раз дал такую команду, я слезно молил прекратить смертоубийство. Якушев ответил: «Ни хрена ты, доктор, не понимаешь. Свежий воздух — самое лучшее средство!» В это время он один распоряжался в лагере: когда в ноябре началась эпидемия, немецкое начальство как ветром сдуло. Никто из них до конца марта не появлялся в лагере. Якушев был наш бог и царь, а вернее, главный мучитель.

Разглядывает Харитоненко Якушева. Откуда у этого выходца из бедняцкой мордовской семьи, увидевшей свет при Советской власти, такая ненависть ко всему советскому?.. А ненависть ли это?.. Может, просто животное безразличие к человеческим судьбам, невосприимчивость к чужой боли. Уверовал в вечность фашистского царства и только об одной судьбе думал — своей собственной. Разве не об этом же свидетельствует отношение к женам и детям? Безразличие к людям, даже близким, сочетается у Якушева с необыкновенной жестокостью. Иному тяжелее обидеть букашку, чем этому убить человека. Ничего удивительного: безразличие и жестокость — одного поля ягоды.

— Обвиняемый Якушев! Подтверждаете показания свидетеля Голюка?

— Был, помню, в лагере паршивенький фельдшер. Может, это и есть Голюк. Много лет прошло, мог не узнать. Только тот был тихий, смирный, сопливенький, а этот вон как шумит. Конечно, теперь можно шуметь, нападать на беззащитного человека…

— Обвиняемый Якушев! — прерывает Харитоненко. — Нас интересует, как вы вели себя в ноябре сорок первого.

— Можно рассказать и о ноябре сорок первого, — сдерживает Якушев свой рокочущий бас. — Что в лагере была эпидемия тифа — это факт. И как ей не быть, когда пленных — как сельдей в бочке, когда грязь, никакой санитарии. Об этом фельдшер рассказал правильно. Почти каждый день привозили пленных, а откуда — мне не докладывали. Голюку — и подавно. Может, в какой-то партии пригнали тифозных больных, кто тогда разбирался! Все, кого пригоняли, размещались в казармах, больше их некуда было деть, и такой был немецкий приказ. Может, и тифозные попадали в казармы, Голюк ведь признает, что лазарет был маленький, класть было некуда. Но чтобы я приказывал специально разносить тифозных по казармам — это, извиняюсь, чистая ложь. И что приказывал выносить больных на мороз — тоже ложь. Был немецкий приказ соблюдать в казармах чистоту, ежедневно проветривать, производить уборку. Хотя в это время пленные должны были выходить из казарм, больных я приказывал не трогать — понимал, что такое больные. Вот и надо спросить Голюка, почему плохо смотрел за больными, почему допускал, чтобы их выгоняли на площадь. Если были такие случаи, то исключительно по халатности Голюка. Он же сам сказал, что был главным лагерным доктором. Не желает за свои дела отвечать, вот и валит все на меня.

— Подлец, какой мерзкий подлец! — Никифор Григорьевич снова достал тюбик с валидолом, хочет открыть — не слушаются руки, трясутся.

— Гражданин следователь! Я, конечно, обвиняемый, но почему допускаете, чтобы меня всячески оскорбляли. Прошу записать мою жалобу.

Харитоненко, не отвечая, налил в стакан воды, подал Голюку.

— Успокойтесь, Никифор Григорьевич. Может, все же сделаем перерыв?

— Покорнейше прошу не делать перерыва, хочу зараз пережить эту муку. И очень прошу записать в протокол, что этого зверя я назвал «мерзким подлецом». Этого еще мало. Боже мой, не знаю, кто его мать, но родила она волка.

— Никифор Григорьевич, родители обвиняемого — обычные сельские труженики, их касаться не будем. Понимаю ваши чувства, изложенные вами сведения говорят сами за себя. Однако прибегать к оскорбительным словам не следует. Совершено преступление, есть суд, он определит наказание. А вас, обвиняемый, прошу объяснить, почему приказали разместить сыпнотифозных больных по казармам?

— А что я мог сделать? Лазарет — на пятнадцать коек, больных больше, чем здоровых.

— Что же мог сделать медфельдшер Голюк? В какой халатности вы его обвиняете?

— А почему он утверждает, что я должен был где-то устраивать госпиталь? За свою медицину пусть сам отвечает. Теперь на меня можно все наговаривать, — замкнулся Якушев, угрюмо разглядывает лежащие на коленях руки.

При малейшей возможности отрицает вину, давит на свидетелей, старается их запугать, — констатирует Харитоненко. Наверное, никогда не мучила совесть. А знает ли, что такое совесть? До последнего дня работал бойщиком на бойне. Нужная профессия, но этот и там убивал с особым удовольствием.

— Обвиняемый Якушев, правильно ли показал свидетель, что с ноября сорок первого года по март сорок второго года в лагере не было немецких офицеров и что командовали всеми вы?

— Неправильно, мне никто бы не доверил огромный лагерь. Немцы, конечно, испугались тифа, не разгуливали по лагерю, комендант и его помощники работали в отдельном доме у центрального входа. Однако всеми командовал майор Обертель: каждый день вызывал на доклад и давал указания, что и как делать.

— Какие же указания он давал?

— Обычные! Насчет размещения новых пленных, вывозки покойников, выдачи пайков.

— Куда вывозили покойников?

— Соберется партия за несколько дней — их грузят на тракторные прицепы и вывозят. Сопровождавшие полицейские рассказывали, что разгружали прицепы у ям в Лисиничском лесу.

— Кто грузил на прицепы? Кто выгружал?

— В лагере была специальная команда из пленных, которая получала за это усиленный паек.

— Вы второй раз упомянули о пайках. О каких пайках идет речь?

— Ежедневно полагались баланда и хлеб. По количеству пленных со склада выделялись продукты.

— Вы подтверждаете? — спрашивает Харитоненко у Голюка.

— Какой склад! — снова входит Голюк в кошмар Цитадели. — В лютый холод около башни смерти лежали кучи мерзлой картошки и свеклы. Оттуда и брали для приготовления баланды. Мне приходилось видеть, как умирающие с голоду военнопленные набрасывались на картофель, а немцы-конвоиры за это расстреливали, полицейские избивали дубинками. Не раз видел, как Якушев, избивая людей, приговаривал: «Сталин пусть кормит! Сталин пусть кормит!» А однажды в февральский мороз Якушев приказал в наказание раздеть одного пленного и голым привязать к стене. Быстро отмучился…

— Якушев, верно показал свидетель?

— Врет, все врет. Мстит за то, что указал на его халатное отношение к службе.

— А кучи мерзлого картофеля были в лагере?

— Склад был маленький, поэтому на лагерном дворе лежал в кучах картофель. К продуктам я не имел отношения, для этого были заведующий складом и немецкий офицер, ведавший снабжением.

— За то, что военнопленные брали из куч картофель, их наказывали?

— Голюк о немцах рассказал правильно, они даже расстреливали тех, кто брал картошку. И нам приказывали бить. Я приказ выполнял, но бил не больно, ладонью.

— В чем же вы не согласны со свидетелем Голюком?

— А как я могу согласиться, когда он нагло заявляет, что я бил палкой и высказывался о Сталине? Да еще приплел какого-то голого. Сами подумайте, как можно голого привязать к каменной стене?

— Как можно! — с болью повторяет Голюк. — Вы же, господин комендант, отлично знаете, как это делалось. Неужели забыли тот крюк, к которому подвешивали?

— Немцы так вешали, — подтверждает Якушев, будто и не задавал свой вопрос. — Я к этому месту и близко не подходил.

— Имеются ли вопросы друг к другу? — спрашивает в заключение Харитоненко.

— Вопросов нет. Пусть свидетель Голюк перестанет говорить неправду, — заявляет Якушев.

— Некому задавать вопросы, — махнул рукой Никифор Григорьевич.

2

Растянулся Якушев на тюремной койке. Не берет сон. Даже с некоторым удовлетворением думает о том, что гражданин следователь опоздал: жизнь в основном уже прожита. И все равно помирать неохота. Только бы не шлепнули, а на Колыме поработать можно. За полицию не дадут пулю. Вон Шерстогубов уже на свободе, а мокрых дел у него было по уши. Если же докопаются до гестаповской службы — амба! Не должны докопаться: Крук убит партизанами, в гестапо имел дело только с оберштурмфюрером Шенбахом. Этот уже тогда был немолод, скорее всего сдох. Как знать… Считал, что лагерь давно похоронен, а между тем нашлись… Может, и по тем делам остались свидетели?..

Вспоминается весна сорок третьего. Началось тогда с трамвайщиков Львова. У Крука проходил курс наук. Тот был мастером своего дела, учил при встречах с подпольщиками как можно меньше выдумывать. Попал в плен лейтенантом — так и должен рассказывать, для геройства можно слегка добавить. Добавили сбитые самолеты. Правда, у следователя они вызвали смех. Тут Крук ни при чем, у трамвайщиков самолеты прошли первым сортом. Но одно дело — трамвайщики, другое — следователь. Впрочем, такая брехня не страшна, все хвастают. И с побегом из Цитадели Крук здорово придумал. Положим, не Крук, а сам Шенбах придумал побег. Обеими руками надо держаться за этот побег, Шенбах шумно тогда его разыскивал, следователю не будет поживы. Так и скажет: «Замучила совесть, бежал!» Укажет людей, укрывших его во Львове, они докажут, что в июне 1944 года гестаповцы схватили и бросили в тюрьму. Есть свидетели, что в июле, когда шли бои на окраинах Львова, бежал из тюрьмы, присоединился к Красной Армии, геройски сражался с фашистами. Тут полный порядок. Но вдруг остались следы у трамвайщиков? Не должно быть следов, все сработано чисто. Крук познакомил с Дорошем, тот спрятал беглеца из Цитадели у стариков Кирисей. Вид имел подходящий: в гестапо заставили поголодать, нарядили в тряпье. Через две недели стал проситься на дело, заявил Дорошу, что не желает отсиживаться, должен рассчитаться с фашистскими гадами… Может, и впрямь надо было перейти к партизанам, ведь Сталинград показал, каким будет окончание войны. Задним умом легко рассуждать. Тогда поверил Круку и Шенбаху, что русские собрали под Сталинградом последние силы и там их растратили. Подвели, сволочи! А у подпольщиков разыграл все правильно, Дорош стал посылать на задания. Показал себя смельчаком, под носом у немцев расклеивал листовки, на стенах писал надписи против фашистов, трамвайщики дружески окрестили его русским медведем. Это Шенбах посоветовал назваться русским: мол, так будет больше доверия. Не прошло и двух месяцев, как с трамвайщиками было покончено. А он «чудом спасся»: в это время поехал в район менять барахло на продукты, старики Кириси подтвердят. Среди трамвайщиков не будет свидетелей, всех перевешали. Рассказать следователю о своих подвигах в рядах подпольщиков? Рискованно: трамвайщики провалились, а следователь уже знает о его связи с гестаповцем Штольце, Шерстогубов наболтал три короба. Нет, лучше быть подальше от трамвайщиков. Хватит того, что бежал из лагеря, скрывался во Львове, был схвачен, посажен в гестаповскую тюрьму. А вдруг Кириси, если живы, ляпнут, что его привел Дорош? Ну и что, вполне мог посочувствовать бежавшему лейтенанту. С трамвайщиками порядок, это дохлое дело. А Чертков? Поначалу в Черткове получилось хреново: только приехал — встретил на улице Коваля и дал деру. Не хотелось встречи с Тоськой и ее сосунками, совсем ни к чему было вешать такой груз на шею. Коваль тоже был совершенно не нужен: его, Якушева, многие знали в Черткове, было с кем встретиться. В городе, по данным гестапо, действовали сопляки, решившие ополчиться на немецкую армию. И название себе придумали угрожающее — «Смерть фашизму!» Расклеивали листовки, поджигали склады — и никаких следов. Полиция не нашла подпольщиков, он же докопался, проявил находчивость. Помог случай, удалось ухватиться за кончик и размотать клубок. Довоенный сосед был тихоня, хороший портной, пришлось шить у него гражданский костюм и пальто. Однако вспомнил, как его сын Мироська увлекся «Чапаевым», записался в комсомол, перестал учиться у отца портновскому ремеслу, стал готовиться в университет. Почему-то пришло в голову, что и Мироська — «Смерть фашизму!» И не ошибся! Стал следить за портновской квартирой, подловил Мироську на улице, рассказал, что бежал из лагеря, попросил помочь спрятаться от фашистов. Объявил, что квартира жены красного командира под контролем гестапо, там появляться нельзя. Мироська загорелся, сразу взялся за дело, спрятал у своего друга Ивана Иванива, уговорил его родителей. Дальше пошло как по маслу. У кого же учиться, как не у него — лейтенанта Красной Армии, героя первых боев, дважды раненного, бежавшего из фашистского плена! Научил. Сопляки быстренько очутились в гестапо, родители Иванива тоже. Комедия получилась! Сопляки держатся железно, их дубасят, они — ни звука. Тогда его пустили в ход: в разодранной одежде, с разбитым лицом привели на очную ставку с Мироськой. Сказал Мироське: «Они все знают. Запираться бессмысленно. Остается спасать свою жизнь!» Сопляк бросился с кулаками: «Ты не красный командир — предатель!» Хотелось врезать ему как следует, но этого нельзя было делать. После допроса обоих кинули в одну камеру, однако как ни подкатывался к сопляку — все впустую. Мироська вел себя смирно, но на все разговоры у него был один ответ: «Только познакомил тебя с ребятами — и провал. Это ты сволочь!» Обидно было выслушивать такие слова, хотелось придушить щенка. Но Шенбах искал корни, считал, что за сопляком стоит «Народная гвардия», требовал добраться до главных зачинщиков. Сопляки никого не выдали, так и сдохли. В общем, от этой компании не осталось никого. Нет свидетелей! А если сообщит Коваль, что видел в Черткове? Надо обмозговать. Мог Коваль обознаться? Вряд ли: жил у него больше года. А мог он, Якушев, находясь в бегах, пробираться в Чертков к любимой жене и детям? Вполне. Почему же не встретился, почему убежал от Коваля? Потому что Коваль был бандеровцем, работал на гестапо. От кого узнал? Может, от Мироськи? Упаси бог, эту компанию не следует трогать. От кого же мог узнать?.. Ну, скажем, когда подходил к дому Коваля, знакомый мужчина предупредил. До войны не раз встречались на улице, фамилии не знает, но может опознать. Пусть показывают. Если через сорок лет не узнает, с него взятки гладки. К тому же, благодетель вполне мог стать покойником: тогда ему было за сорок. Итак, Чертков тоже можно списать. Сокаль? О Сокале нечего беспокоиться: там была совсем небольшая подпольная группа, дело прошло без сучка и Задоринки. Приехали, Крук свел бежавшего из лагеря русского лейтенанта с комендантом подполья Кузивым. Кроме коменданта Крук никого не знал; он, Якушев, дал всех остальных. Обрадовались, что имеют своего красного командира, и получили. Самое слабое место — Золочев. К тому времени он, Якушев, стал агентом-резидентом, раньше даже такого слова не знал. С тех пор пошли неплохие деньги. Отвели во Львове еврейскую квартиру с зеркалами, диванами и шкафами, выдали документ на Николая Андреева, экспедитора немецкой промышленной фирмы «Ле-Пе-Га»[10]. Да и работа оказалась полегче: появились свои агенты, стал ими командовать. Так почему же тревожит Золочев? Не понравился агент из Яновского лагеря. Как его фамилия? Приходько… Прикидько… Присленко… Что-то похожее. Долговязый, неповоротливый, молчаливый украинец. С виду тупой, а оказался ловчила. Подсунули вместе с другими пленными в золочевский лагерь, ему удалось быстро втереться в доверие. И он, Якушев, выехал в Золочев, устроил «почтовый ящик», получал донесения долговязого, давал указания. Долговязый сделал свое дело, пленных взяли при попытке к побегу. За это ему, Якушеву, выпала особая благодарность — отвалили сто марок. Слышал, что долговязого после того снова отправили служить в Яновский лагерь. Хорошо, если сдох. А если живой? Тоже не страшно: зачем ему на себя наговаривать? Если бежал к американцам — совсем хорошо. А он, Якушев, почему не бежал? Ведь уже в сорок четвертом понял, что немцам придется туго, но верил, что русских не пустят в Германию. Слыхал о высадке американцев и англичан во Франции, но они не шибко наступали, немцы били их в хвост и в гриву. На счету имел три тысячи марок, настроился бежать с немцами, да не тут-то было. Вызвал Шенбах: «Есть новое задание! Выполнишь — десять тысяч марок, купишь в Германии виллу, станешь большим бауэром».

Даже голова закружилась от такого известия. Шенбах до сих пор не обманывал, обещанное выполнял. Конечно, зазря не отваливают большие деньги, но то, что предложил Шенбах, было совершенно немыслимо. Сказал, что его, как сбежавшего из Цитадели пленного лейтенанта, арестуют, бросят в гестаповскую тюрьму и там устроят побег. Он должен будет пробраться за линию фронта, воевать против немцев и шпионить. Сообщил, что в красном тылу есть немецкие разведчики и резиденты, он войдет в их сеть. Выполнит задание — тогда и будет Германия. Как только Шенбах все это выложил, его, Якушева, охватил небывалый страх. Да и как было не испугаться, Шенбах отправлял на верную гибель. Из Цитадели были побеги, кто-то из беглецов вполне мог пробраться к своим, особенно когда русские рядом, на львовской земле. Встретится с лагерником — висеть на веревочке. Ни за какие деньги не подходил такой вариант. Так и заявил Шенбаху.

«А вы, Якушев, трус! — зло процедил Шенбах. — Выходит, годились только на легкие заработки, а пришло время показать свою преданность — сразу полезли в кусты. Так не пойдет! Германские солдаты ежедневно отдают свои жизни, а вы хотите ни за что получать марки. Поступили на германскую службу — значит, тоже стали германским солдатом, за невыполнение боевого приказа положена смерть. Так что выбор у вас небольшой: или почет и десять тысяч, или… — Шенбах провел ладонью поперек шеи. — И не вздумайте продать нас русским, за вами будут следить, если что не так — чекисты сразу узнают о вашей гестаповской должности. Итак, за плохую службу — и тут и там виселица, за хорошую — богатая жизнь в Германии. Бояться нечего: лагерных беглецов переловили всех до единого».

Вынужден был согласиться. К счастью, вскоре связь с гестапо оборвалась, русские разбили Германию, участник боев за освобождение Львова Якушев награжден орденом Красной Звезды. Не докопаются чекисты до гестаповских дел, должны будут учесть его боевые заслуги, следовательно, до расстрела не дойдет.

3

Гестаповский агент Якушев орудовал во львовском подполье, когда он, Харитоненко, под фамилией Николая Ярощука находился во Львове. К счастью одного из них, их дороги в то время не пересекались. Тогда, в январе сорок четвертого, их чекистский отряд все еще дислоцировался в Билгорайских лесах, а он ехал во Львов как украинско-немецкий патриот из Замостья, желающий добровольно вступить в 14-ю «гренадерен Ваффен СС дивизион Галициен»[11]. В кармане лежала прокламация: «Юнакы, зголошуйтэся нэгайно! Вычикування — зрада Вашого майбутнього, та й майбутнього Вашои батькивщыны!»[12]

Во Львове не был с февраля сорокового, и теперь с горечью разглядывал изменившийся город. В стены домов-невольников вбиты таблички с чужими названиями на чужом языке, будто номера на руках лагерных узников. Прохожие выглядят нищими. Не только из-за обтрепанной одежды и такой-сякой обуви на деревянных подошвах, но и из-за приниженности и страха перед щуцманами, полицаями, штатскими немцами с нарукавными свастиками.

На Краковском рынке, куда забрел, чтобы затеряться в толпе и получше освоиться, понял, что город по-разному переживает оккупацию. Рынок разросся до огромных размеров. Нищие продают нищим картофельные оладьи, отдающие несъедобным ароматом, бурый напиток, почему-то именуемый кофе. Продавцы побогаче выставили на своих лотках горячую колбасу и флячки. Бродят краснорожие пани в немыслимых шляпах, предлагают спиртное. У этого изделия, неизвестно из чего изготовленного, много различных названий; только и слышится: «Чмага, чмага, чмага!.. Бонгу, бонгу, бонгу!.. Аироконьяк, аироконьяк, аироконьяк!..» Пожилая размалеванная особа подмигивает молодым шалопаям: «Мы млодзи, мы млозди, нам бимбер не зашкодзи»[13]. Спекулянты продают спекулянтам гавайские сигары, португальские сардины, французский шоколад.

Краковский рынок раскрылся различными срезами оккупационного безвременья. Невзирая на шныряющих всюду полицаев и важно шествующих шуцманов, рынок в открытую презирает и высмеивает опротивевший, идущий к гибели «новый порядок». У лотков парфюмерии и галантереи, среди юрких продавцов «французской помады» и «шведского мыла», оборвыш, окруженный толпой, приплясывает: «Мыло, пан Адольф, купите — на блохе не улетите». Полицаев не интересует толпа, уши у них заложило, не слышат оборвыша. «Это знамение времени», — с удовлетворением отмечает Харитоненко. В москательном ряду продавец топоров, пил и ножей расхваливает товар: «Кому топор, кому пила, кому острый ножик? Войну уже проиграл некий пан художник».

Побродив после рынка по городу, зашел в пивную на Браеровской. Пусто, скучает седоусый хозяин с солидным брюшком. Подошел к стойке:

— Два пива с таранькой!

— Сам вижу тарань только во сне! — усмехнулся хозяин.

— Тогда дайте раков.

— Они там, где тарань!

Пароль точен. Пан Мирослав достал из-под стойки «Львивськи висти», пальцем ткнул в объявление: «Фирме «Сименс» требуются электрики разных разрядов. Обращаться по адресу: Ягеллонекая, 5».

— Комнату снимете по объявлению у пани Стефании Модзолевской, вдовы. Адрес: Замойского, 8, квартира 2,— советует пан Мирослав. — Желаю удачи!

Все шло по плану. Во львовском филиале фирмы «Сименс» можно было претендовать на заслуженное до войны положение, а это открывало большие возможности. Фирме, связанной с абвером, доверены установка и ремонт электропроводки и телефонов в административных зданиях оккупантов, в их учреждениях, военных штабах.

С надеждой и волнением зашел в здание «Сименса», вот уж действительно повезло — встретился с довоенным знакомым, заместителем управляющего филиалом герром Вальтером. Предъявил документы, рассказал, как в 1939 году бежал от Советов в генерал-губернаторство, работал в Замостье. Герр Вальтер принял Николая Ярощука благожелательно: еще до войны убедился в его преданности рейху. Направил в бригаду Мощанского, обслуживающего главное здание губернаторства на Дистриктштрассе, 18.

Первый месяц не дал никаких результатов. Ходил из кабинета в кабинет, устанавливал новый кабель, подключал к телефонным аппаратам, занимался ремонтом. Во всех кабинетах встречал враждебные лица и слышал разговоры по пустякам: немецкие служащие при посторонних не беседовали о служебных делах. Ничего интересного не было также в подслушанных телефонных разговорах. И вдруг Стася — красивая машинистка отдела внутренней администрации. Его, уже опытного чекиста, влекла эта девушка, бойко стучавшая по клавишам машинки с немецкими буквами. Чем? Разве на это ответишь. Потом рассказала, что и он вызвал у нее такое же чувство. Стали встречаться. Вскоре познакомила с отцом, до войны паровозным машинистом во Львове. В то время отец хорошо зарабатывал, Стася училась в гимназии. В захваченном фашистами городе семья голодала, но отец не желал помогать врагам своей Родины. Надо было зарабатывать на жизнь, однако идти на биржу труда Стася боялась: молодежь отправляли в Германию. Устроила на работу соученица по гимназии немка Эльза Шмидт — секретарь губернатора Вехтера…

Что пришло раньше: любовь или размышления чекиста, как использовать Стасю для разведки в губернаторском доме? Никогда не отделял свою личную жизнь от работы. Будь Стася фашистской прислужницей, разве могла бы внешняя красота увлечь его? Пусть даже не прислужницей — просто безразличной ко всему, кроме собственного благополучия. Не только любовь слила две жизни воедино, а и подвиг, победа над смертью. Нежная душа Стаси оказалась крепче брони, хоть она как-то призналась: «До встречи с тобой считала себя трусихой!»

Стася! В его наградах — и ее подвиги. Конечно же, подвиги. Как иначе назвать лишнюю копию перечня дислокации воинских частей гарнизона? Тогда Стася уже работала в приемной губернатора Вехтера, печатала распоряжения, которые приносила из его кабинета секретарь Эльза Шмидт. На сей раз из губернаторского кабинета вышел полковник Бизанц, распорядился: «Срочно отпечатать в трех экземплярах!» В приемную все время заходили служащие губернаторства, офицеры СС и полиции, высокопоставленные посетители. У них на виду надо было заложить еще одну копирку и еще один лист. Заложила, печатала как обычно и как обычно улыбалась тем, кто в любой момент мог проверить закладку. Такое нередко случалось. Отпечатала перечень и потом целый день носила с собой лютые пытки и виселицу. С ними прошла через четыре поста. Лишняя копия обернулась гибелью многих захватчиков. Помнится, в отряд доставил копию в подметке ботинка. В Замостье поехал за салом для герра Вальтера, привез не только ему, но и мастеру Мощанскому, другим нужным людям. А точность бомбежки советской авиации гестаповцы отнесли за счет вездесущего гауптмана Пауля Зиберта — отважного разведчика Николая Ивановича Кузнецова, ставшего грозой оккупантов. Бомбежка была итогом разведки, проведенной различными способами. А разве не подвиг операции Станиславы и Марии, в результате которой… Да, к этому времени официантка офицерского казино Мария уже входила в их подпольную группу. Это тоже заслуга Стаси, она познакомила Николая Ярощука с гимназической подругой, ставшей в сороковом году женой советского летчика. Нелегко, ой как нелегко было достучаться до сердца Марии. Помогла вера в добрые чувства, в ее любовь к мужу. Именно этой верой преодолел ее слабость, спросив: «С чем встретишь мужа?» О многом беседовали, но он не раз возвращался к этому вопросу. И после всего посоветовал проявить благосклонность к долговязому штурмфюреру Кнобелю — отпускнику, развлекавшемуся после львовского госпиталя. «Для чего?» — не поняла Мария. «Для очень важного дела!» — ив этом никакого преувеличения не было. На мундире надоедливого ухажера красовался знак 5-й танковой дивизии CG «Викинг»; штурмфюрер рассказал, что недавно прибыл из Югославии, где очень красивые «дикие женщины». Спросила Мария, как общался с ними, эсэсовец ухмыльнулся: «Как укротитель с тигрицами». Кнобель стал для Марии ее первым партизанским экзаменом. Внезапно сменив неприступность на милость, пригласила ухажера домой. После закрытия казино привела Кнобеля в небольшой особняк на тихой Лыжварской улочке около Стрыйского парка. Владельцем особняка значился Иван Стахив (так теперь именовался Иван Симоненко), появление Кнобеля на явочной квартире было огромным, но оправданным риском. Дело в том, что прибывшая в недавно созданную группу армий «Северная Украина» дивизия СС «Викинг» явилась для центра загадкой: если из Югославии, охваченной всеобщей партизанской войной, перебросили столь внушительную военную силу, значит, с этим связывали чрезвычайно важные планы. Какие? Для того, чтобы узнать эти планы, нужен был Кнобель. Он, Харитоненко, вместе с Симоненко тщательно подготовились к встрече.

Вошла Мария с ухажером в прихожую, предложила:

— Раздевайтесь, Вилли!

Снял Кнобель шинель, прошел в столовую. Там уже приготовлены шнапс, вино, закуска. Штурмфюрер пренебрежительно махнул рукой:

— Я пришел не за этим!

Взял Марию за руку, завел в спальню, командует:

— Снять всю одежду!

— Как вы смеете так разговаривать с женщиной! — вскипела Мария.

— Женщины — в Германии, тут шлюхи, — расхохотался Кнобель. — Не зли: будет хуже.

Как и было условлено, Иван Симоненко боксерским ударом оглушил Кнобеля. Обыскали и затащили в подвал.

Пришел в себя Кнобель — наглости как не бывало. Со страхом разглядывает заплесневелые стены, стоящего рядом великана и присевшего напротив угрюмого человека с пистолетом.

Ничего не обещали Кнобелю, не угрожали, а он, дрожа и запинаясь, отвечал на вопросы. Сообщил, что является штабным офицером 10-го мотополка «Германия», об этом же свидетельствовало его офицерское удостоверение. Из ответов Кнобеля узнали, что 5-я танковая дивизия СС «Викинг» состоит из 9-го мотополка «Вестланд», 10-го мотополка «Германия», 5-го танкового полка, 5-го дивизиона самоходной артиллерии и 5-го полевого артиллерийского полка. Старательно, будто рапортуя начальству, привел штурмфюрер данные о личном составе и вооружении дивизии.

— Какие перед дивизией поставлены задачи? — спросил у эсэсовца.

— Группенфюрер Герберт Гилле на совещании штабных офицеров поставил задачу неожиданным ударом деблокировать окруженный Ковель, расчленить русские части на изолированные группы и отбросить на рубеж рек Стоход и Стырь.

Данные Кнобеля передали в Центр. Советские войска перечеркнули планы врага, выступ под Ковелем обеспечил наступление на брестском и люблинском направлениях.

Тогда, в апреле сорок четвертого, не знал, чем закончится операция «Кнобель», считал ее одним из повседневных заданий. Поэтому сразу же приступил к операции «Вернер».

Офицер одной из частей гарнизона обер-лейтенант Вернер тоже был завсегдатаем казино и тоже числился в ухажерах Марии. Чин у Вернера был небольшой, но он привлек внимание тем, что не раз сообщал Марии: «Как ни печально, надо идти на дежурство».

— Почему эти противные дежурства обрывают дорогу ко мне? — капризно спросила однажды Мария. — А может, дежурствами называются более интересные женщины?

Обер-лейтенант Вернер, отвергая незаслуженное подозрение, объяснил значимость своего положения:

— Не противные, а очень ответственные дежурства в гарнизонном штабе противовоздушной обороны. Так что, милая фрау, ваша жизнь и ваш покой — в руках незаслуженно отвергаемого обожателя.

Это признание определило план очередной операции. Когда Вернер в очередной раз зашел в казино, Мария встретила приветливо, пригласила на следующий день в гости. Обрадовался Вернер и огорчился:

— Завтра снова дежурство!

— Жаль! Завтра мой день рождения, — вздохнула Мария.

— Прямо с дежурства приду отметить день вашего ангела, — заверил офицер.

— Так я за вами зайду, — повеселела Мария.

— Нет-нет, еще надо будет отнести в часть вот это! — похлопал обер-лейтенант Вернер по висящему через плечо планшету.

На следующий день на Валыптрассе Мария встретила Вернера, когда тот возвращался с дежурства. Распаленный возможностью легкой победы, обер-лейтенант не пошел в штаб части, отправился со своим планшетом в гости. Там уже ждала Стася, а он, Харитоненко, находился в каморке за кухней. Мария и Стася по очереди танцевали с Вернером, часто угощая его вином, но тот не пьянел; пришлось подсыпать снотворное. Принесли в каморку офицерский планшет, в нем оказалась схема противовоздушной обороны львовского гарнизона. Сфотографированный документ ушел по назначению. Проспался Вернер, схватился за планшет — все на месте. А 2 мая 1944 года советская авиация с большой точностью бомбила аэродром Скнилов, зенитные батареи и другие объекты.

Полем нового боя стало само казино. Готовились тщательно. По данным Марии, в тот день должен был состояться банкет в честь высокопоставленного берлинского гостя. Бомбу с часовым механизмом установил в казино экспедитор Коцко — беглец из Цитадели, проживавший по фиктивным документам. Как Коцко вошел в группу? Сначала через Центр была получена исчерпывающая информация, затем состоялась встреча. Не сразу воспрянул духом Коцко: муки плена, рожденные ими страх и желание выжить завладели всем его существом. Вскоре после знакомства он, Харитоненко, предъявил Коцко фотографии его жены Анастасии Петровны, дочери Нины и сына Степана — лейтенанта с орденом Красной Звезды. Рассказал, как жена трудится на военном заводе, как дочь работает медсестрой в госпитале, как сын сражается в приближающихся ко Львову войсках. Коцко горестно воскликнул: «А я!» — «Побег из плена — не подвиг. Но открывает дорогу к подвигу». Коцко стал отважным подпольщиком, казино было не первым его боевым делом. После установки в казино бомбы с часовым механизмом Коцко был переведен в отряд. За сутки до взрыва «заболела» Мария. Операция «Казино» отправила на кладбище сорок шесть офицеров вермахта, больше сотни уложила на госпитальные койки. Не было бы этих успехов без Марии и Стаси.

А знают ли ценители старины, любующиеся львовскими улицами, что спасение города — тоже подвиг скромной машинистки? Начался этот подвиг с будничной, но смертельно опасной работы. Уже после разгрома фашистской группировки под Бродами, когда вплотную приблизилось освобождение Львова, из Центра пришло сообщение: «Немецкое командование приступает к минированию города, его исторических и культурных памятников. Следите за Бизанцом. Необходимо выяснить план операции». Выяснить план операции! Не было для этого ни сил, ни возможности, помогли случай и Стасина отвага.

В июльский день, когда сражение вплотную приближалось к городу, полковник Бизанц, торопливо выйдя из кабинета губернатора Вехтера, приказал Стасе:

— Немедленно отпечатайте в трех экземплярах!

В приемной нервозная обстановка, шныряют офицеры и служащие, с нетерпением ожидают распоряжения об отъезде из опасного города. А Стася сосредоточенно выполняет распоряжение полковника Бизанца, но печатает приказ не в трех, а в четырех экземплярах. Была всех спокойнее, хоть и ближе всех к смерти. К своей смерти. С таким же хладнокровием спрятала свой экземпляр и копирку. После окончания рабочего дня, как всегда, встретились в Стрыйском парке. Тут же, в укромной аллее, он, Харитоненко, прочел приказ губернатора Вехтера. Предлагалось срочно «навести порядок» в зданиях губернаторства, штабов, штадтгауптмана, оперного театра, окружного суда, больницы на Фюрстен-штрассе… Длинный перечень красноречиво свидетельствовал, о чем идет речь.

Уже не существовало конспиративной квартиры Симоненко, не удалось застать и свой отряд в Билгорайских лесах. Когда вернулся во Львов, сражение уже разгоралось на окраинах города. Решали не часы, а минуты. Бежал, падал, снова бежал. Переулками, проходными дворами… В конце Зеленой, среди грохота выстрелов, услышал бесконечно дорогое волжское оканье:

— Очумел! Жизнь надоела?

По охваченным боями улицам сопровождал саперов. И город, обреченный фашизмом на гибель, живет. С этого самого счастливого дня своей жизни прихрамывает. Незаметно пришлось распроститься с оперативной работой. Не жалеет: увлекла профессия следователя.

Глава четырнадцатая

1

— Прикидько, как же вам верить! Изобличают очевидцы — вы по крохам выдаете признания и каждый раз утверждаете, что это вся правда, — с иронией констатирует Харитоненко.

— Известное дело, малограмотный, темный, — твердит Прикидько. — Сначала немцы попутали, теперь вы можете.

— В чем мы вас путаем?

— Известное дело! — огрызается Прикидько. — Сделает человек на копейку, а клепают на целый рубль.

— Это вы сделали на копейку?

— А как же! Чтобы не сдохнуть в лагере, согласился стать вахманом, — тянет одно и то же. — Никому ничего плохого не делал, никого не обижал. Немцы расстреливали, а Прикидько за них отвечай.

— Это старая песня! Что ж, давайте еще раз разберемся в вашей копейке. В мае 1943 года вместе с другими вахманами водили на расстрел узников?

— Водил, только я им ничего плохого не делал.

— Гнали к могилам?

— Другие вахманы гнали, я стоял в оцеплении.

— Все три дня простояли в оцеплении?

— Два дня. Один день стоял на вышке.

— Мисюра, Лясгутин и Панкратов на очных ставках с вами показали, что все три дня вы участвовали в расстрелах, вместе с ними гнали к могилам, сбрасывали туда раненых.

— Они за себя отвечают, я за себя. Они гнали, я — нет.

— В первый день застрелили узника?

— Когда зашли в долину, один лег на песок и отказался идти. Немец приказал в него выстрелить. Деваться было некуда — выстрелил.

— Во второй день застрелили узника?

— Он пытался бежать. Если бы не выстрелил, немцы меня бы убили.

— Почему именно вы должны были в него стрелять?

— Мимо меня бежал — я бы отвечал за побег.

— Сколько колонн отконвоировали к могилам в первый день?

— Четыре колонны.

— Во второй?

— Тоже четыре колонны.

— А в третий?

— В третий день не водил, стоял на вышке.

— Отводили матерей к брошенным детям, заставляли идти с ними к могилам?

— Немцы приказывали. Да и детей было жалко. Тех, которые без матерей, живыми кидали в могилу, а с матерями — расстреливали.

— Следствием установлено, что женщин с детьми расстреливали в третий день майской акции, а вы утверждаете, что тогда находились на вышке.

— Я за ваше следствие не отвечаю. Точно знаю, что в третий день находился на вышке. Женщин с детьми и во второй день расстреливали.

— Вы слышали показания других обвиняемых?

— Они показывают, как им выгодно, я рассказываю правду.

— А им зачем неверно называть день расстрела женщин с детьми?

— Это пусть они скажут. Я за них не отвечаю.

— Тогда объясните, почему вы долгое время вообще отрицали свое участие в расстрелах.

— Чистосердечно сознался, что по темноте и глупости.

— Принимали ли вы участие в уничтожении узников при ликвидации Яновского лагеря в ноябре 1943 года?

— В ноябре 1943 года фашисты расстреляли всех подчистую — может, тысячу, может, две. Я с Дриночкиным и Панкратовым водил на Пески, но ничего плохого не делал.

— Знали, для чего водите?

— На утреннем построении нам объявили, что лагерь закрывается, — исподтишка взглянул на следователя и громко вздохнул. — Очень обрадовался, что кончается наша собачья служба.

— Значит, обрадовались. И на радостях приняли участие в расстреле взбунтовавшихся узников?

— Ничего не знаю о бунте, никого не расстреливал.

— А сколько колонн отконвоировали на расстрел?

— Не могу знать, была спешка, все перепуталось.

— На Песках участвовали в расстреле узников?

— Немцы тогда торопились, сами не управлялись. Не успели расстрелять одну группу раздетых, как уже подгоняли другую. Приказали фашисты стрелять в раздетых, я лично выстрелил только два раза, но, кажется, никого не убил: стрелял не в цель. Закончилась стрельба, побросали в яму тех, кто сам туда не свалился.

— Раненых тоже бросали в яму?

— Не видел. Я бросал только покойников.

— Когда конвоировали узников к месту казни, применяли силу, избивали, толкали?

— Ничего плохого не делал. Хоть темный и глупый был, а совесть не потерял.

— Как же темный и глупый сумел стать агентом гестапо? — внезапный вопрос прозвучал как неожиданный выстрел.

— Каким агентом?! Какого гестапо?! — впервые за все допросы нервно выкрикивает Прикидько.

— Хватит валять дурака! Вам уже предъявлялись многие немецкие документы, могу предъявить донесение гестаповского резидента Якушева, у которого вы состояли на связи. Итак, расскажите, как внедрились в подполье Золочевского лагеря военнопленных?

Молчит Прикидько. Харитоненко не торопит. Разглядывая его длинные, как у гориллы, руки, вновь переживает трагедию, разыгравшуюся в Золочеве. Это там 5 сентября 1943 года на вокзале был арестован начальник штаба «Народной гвардии» девятнадцатилетний Тадеуш Гаевский. Предал агент-провокатор Станислав Крук, проникший в военный совет подполья. В это же время в золочевском лагере военнопленных орудовал гестаповский агент Прикидько, искал подпольщиков. Удар, как и планировало гестапо, был нанесен с обеих сторон.

— Намерены давать показания или решили отмалчиваться? — спокойно выясняет Харитоненко, словно поведение Прикидько не имеет для него никакого значения.

Внешне безразличный Прикидько лихорадочно соображает, за что бы уцепиться в новой ситуации. Невозможно отмалчиваться, надо как-то выкручиваться, не то конец! И говорить опасно: тоже можно оступиться. Надеялся, что не докопаются до проклятого Золочева, — таки докопались. Харитоненко не станет брехать, есть у него донесение Якушева. Как отвести от себя эту кровь? Надо как следует раскинуть могзами.

— Гражданин следователь, схватило живот, не могу давать показания.

Хотите подумать, — комментирует Харитоненко. — Сделаем перерыв, допрос продолжим после обеда.

Отвели Прикидько в камеру, прилег на койку, пытается собраться с мыслями. Закрыл глаза — снова перед ним Битнер:

— Как думаете жить после войны?

— Вся надежда на вас; думаю, не обидите.

— Вы отличный вахман, за верную службу хочу предложить еще лучшую. Справитесь — получите большое богатство. Где находится ваше село?

— Чабанка мое село, недалеко от Очакова.

— Очень хорошо! Так вот в Чабанке или в другом селе вы получите в собственность двести гектаров земли. Двести гектаров! И получите много крестьян, которые будут на вас работать. Станете большим помещиком, настоящим герром Прикидько. Вы меня понимаете?

— Очень даже понимаю! — хочется верить такому огромному счастью. — Будете мною премного довольны. Кому прикажете глотку перегрызу.

— Глотки перегрызать не надо, для этого есть собаки, — расхохотался Битнер, одобрительно потрепав по плечу. — Надо раскрыть заговор против немецкой власти. В одном лагере русские пленные хотят взбунтоваться и убежать. Вас оденут как военнопленного и посадят в этот лагерь, будете нашим разведчиком. Узнаете, кто бунтует, кто командует бунтовщиками — и двести гектаров ваши!

— Все сделаю! Выведу бунтовщиков на чистую воду.

И отец, и он мечтали всегда о земле. Не колхозной — собственной, чтобы к одной земле прирастала другая, чтобы с каждым годом иметь все больше работников, чтобы была своя мельница, маслобойня, свои волы и лошади. Для этого готовы были работать до седьмого пота, вытягивать жилы из себя и всех близких. Но мечта отдалялась, становилась все более призрачной. И вдруг двести гектаров! Немцы не кидают слов на ветер, раз сказали — дадут.

Как сейчас помнит разговор в городском гестапо с большим начальником, оберштурмфюрером. Определили его под начало Андрея Якушева. Это был мастак в своем деле, не разводил пустых речей. Расспросил, где был в плену, осмотрел со всех сторон, сомнительно покачал головой:

— С твоей рожей в Золочевском лагере нечего делать, сразу прикончат. Надо тебе, Степа, опять вспомнить, как мучатся пленные.

Дали красноармейское тряпье и бросили в лагерь военнопленных в Цитадели. Голодал как все, издыхал от жажды, делал ту же «зарядку», что в Яновском лагере, за двести гектаров готов был еще не то вытерпеть. Через две недели Якушев осмотрел, похвалил: «Теперь годишься!» Сам оберштурмфюрер проинструктировал, как вести себя в лагере и что выведать. В Золочев отправился с Якушевым, тот дал свой инструктаж. Для начала спросил:

— Понравилось в лагере военнопленных?

— Ничего.

— Да ты не бойся меня. От этого «ничего» дохнут как мухи. Каждому охота выбраться из лагеря, но не всем удается. Умные поступают на немецкую службу, дураки бегут, чтобы воевать с немцами. Почему дураки? Потому что убивают их и при побеге, и когда убегут. Не понимают своего интереса, летят как бабочки на огонек далекого фонаря о надписью: «Советская власть». На хрена нам такая власть! В фонаре догорает керосин, фитиль вот-вот погаснет. Но в Золочевском лагере ты должен вести себя как дурак, никто не должен понять, что ты умный. С сегодняшнего дня нет у тебя родителей, их убили фашисты, остался один отец — Сталин…

Лагерь военнопленных в Золочеве не такой, как в Хелме или во Львове. Два каких-то сарая, колючая проволока, несколько сот доходяг. Одни грузят и разгружают вагоны на узловой станции, другие заняты в немецких фольварках.

В лагерь прибыл не один — в команде из двадцати пленных. Начал с того, что втерся в доверие к лагернику Ромке Марченко, стал подбивать на побег. Ромка отмалчивался. Но когда сказал с видом отчаяния, что убежит один, получилось как ожидал: раскрылся Ромка, сообщил, что лагерные подпольщики готовят побег, надо запастись терпением. Вскоре Ромка свел с одним доходягой, тот устроил допрос. Ничего, отбрехался. Однако доходяга больше ни с кем не знакомил, а побег все откладывался. Ромка объяснил, будто что-то неладно у подпольщиков Золочева. Наконец узнал долгожданную новость — ночь, на которую назначен побег. Как и было условлено, через тайник предупредил Якушева. Не получился побег — кого схватили гестаповцы, кого на месте убили. Ехал во Львов именинником, но Битнер встретил ушатом холодной воды:

— За усердие спасибо, а двести гектаров придется еще зарабатывать: надо было дать штаб подпольщиков лагеря.

Так и не понял, о каком штабе толковал Битнер, если всех захватили или прикончили. Одно было ясно: немцы требовали еще на них поработать. Что ж, за двести гектаров можно постараться. Но дела у немцев шли все хуже и хуже, так и пропали обещанные гектары. Черт с ними, с гектарами! Главное — что сказать следователю? Придется признать, что отправился в Золочев по заданию Битнераг но… Вот в этом «но» и вся загвоздка. Мог же поехать, чтобы обмануть Битнера и бежать вместе с пленными. Насмотрелся, мол, как немцы измываются над украинцами и русскими, решил воевать против них. Не его вина, что не получился побег, сам из-за этого пострадал. А виновника ищите, он загубил и его, Прикидькину, жизнь.

2

— Обвиняемый Мисюра! Следствием установлено ваше участие в реализации неучтенных товаров, изготовленных на львовской ткацко-трикотажной фабрике в конце пятидесятых и начале шестидесятых годов. Желаете дать показания?

— Гражданин следователь, неужели вы думаете, что я не читал газет.

— Наверное читали, вы же были сознательный и активный.

Будто не замечая иронии, отвечает с ухмылкой:

— Если верить советской прессе, а я ей верю, все изготовители и расхитители левых товаров были установлены, предстали перед судом и почти все расстреляны. Это поле уже порослр быльем.

Почему Мисюра ведет себя так нагло? Уверен, что нет свидетелей, что все, с кем был связан, расстреляны? Та же ошибка, что и в начале следствия.

Впрочем, Мисюра только симулирует наглость. Давно учуял беду. Как же было не учуять, если изъяты такие ценности, выплыли Стецив и Карманов, допрашивали об Айзенберге. И не дают покоя обнаруженные при обыске блокноты. Убил бы Машку за то, что так вляпалась!

— Я вас, обвиняемый, так понял: раз вовремя не привлекли по трикотажному делу, значит, это с воза упало и ^безвозвратно пропало.

— Считайте, что так!

— Ошибаетесь, Мисюра. Не раз могли убедиться, что упавшее с воза у нас не теряется. Знаю, на слово не верите, придется предъявить очередного слона.

Мисюра внутренне настораживается, продолжая сидеть с безразличным видом. С кем будет очередная очная ставка? Вспоминается второй или третий допрос, его рассуждения о подозрениях и доказательствах, о тысяче крыс, из которых не изготовить слона. У Харитоненко пока не видно крыс, выставляет одних слонов. Неужели и сейчас?

Открылась дверь, в кабинет заходит Мария — похудевшая, поблекшая, небрежно одетая; позади часовой.

Села Мария Петровна на табурет, смотрит на мужа сквозь слезы, вся во власти отчаяния: «Коля, до чего же тебя довели — жалкая копия прежнего. Страшно подумать, что теперь будет. И ничего нельзя сделать, сидим в мышеловке. Могла б — удавилась бы, но и на это нет сил».

— В каких вы взаимоотношениях? — выясняет Харитоненко, глядя на угнетенную чету.

— Жена! — угрюмо отвечает Мисюра.

— Мой муж! — плачет Мария Петровна.

— Обвиняемая Мисюра, каково содержание обнаруженных в вашей квартире блокнотов?

Обвиняемая! Все ясно… Неужели раскололи дуреху? На чем купили? Эх, Мария! Доверился тебе, а ты оказалась обыкновенной бабой…

Рыдает Мария Петровна, утирает слезы, сморкается. Налил Харитоненко из графина воды, подвигает стакан:

— Успокойтесь, Мария Петровна. Надо было раньше сокрушаться, теперь поздно.

Выпила Мария Петровна воды, виновато взглянула на гмужа, тяжко вздохнула:

— В блокнотах я вела учет левых товаров, которые доставляли в наш райунивермаг снабженец ткацко-трикотажной фабрики Айзенберг и экспедитор Клячко. Даты в блокноте означают время доставки товара, буквы — вид продукции, цифры — количество предметов. Периодически я и Айзенберг сверяли учет, после этого рассчитывались. Завоз левых товаров начался еще до Николая Ивановича, это я втянула его в грязное дело.

— Маша, опомнись, что ты говоришь! — не выдерживает Мисюра.

— Коленька, нет выхода. Надо рассказать правду.

У Мисюры растерянный вид. Мария на чепуху бы не клюнула. Чем прижали, зачем все берет на себя?

— Гражданин следователь! Моя жена в невменяемом состоянии, а вы выбиваете показания, вот и наплела эти сказки. Она больной человек, нуждается в лечении. Выздоровеет — тогда и допрашивайте.

— Гражданка Мисюра, вы можете давать показания?

— Коленька, миленький, они до всего докопались!

— Дура! До чего докопались? — теряет выдержку Мисюра.

— Обвиняемый Мисюра, не стоит так себя вести и срывать очную ставку. Неужели не хотите узнать, до чего мы докопались?

— Интересно послушать, — Мисюра пытается взять себя в руки.

— Вот и прекрасно! Тогда помогу Марии Петровне. В свое время при аресте Айзенберга на чердаке его дома из тайника было изъято пять толстых тетрадей в черных коленкоровых обложках — его бухгалтерия. Все магазины, в которые завозились левые товары, были зашифрованы, и почти все на следствии расшифрованы. Вам повезло: Айзенберг давал так называемые чистосердечные показания после того, как его изобличили неопровержимыми доказательствами. Ваш раздел айзенберговской бухгалтерии значился под буквой «П», он утверждал, что речь идет о Пашко, умершем завмаге из Рудок. Проданные Пашко товары Айзенберг зашифровал буквой «X», на допросах списал на приезжих грузин, так и не установленных следствием. Вот такая, Николай Иванович, получилась история.

— Веселая история! Значит, теперь пришел Айзенберг с того света и рассказал, как надо правильно расшифровывать букву «П»?

— Клячко, сволочь, продал! — зло бросает Мария Петровна.

— Почему надо верить Клячко, а не мне, и для этого путать несчастную женщину? — недоумевает Мисюра.

— Клячко надо верить потому, что учет Айзенберга под литерой «П» и учет вашей жены Марии Петровны совпали по датам, номенклатуре и количеству товаров. Познакомьтесь с актом бухгалтерской экспертизы, — протягивает Харитоненко многостраничное заключение.

Полистал Мисюра акт экспертизы, возвращает его следователю.

— Заявляю ходатайство. Прошу прервать очную ставку. На изучение акта мне потребуется двое суток. Только после этого смогу давать показания.

Записав ходатайство обвиняемого, Харитоненко закончил очную ставку.

После знакомства с актом бухгалтерской экспертизы стало ясно: оспаривать невозможно, тайные бухгалтерии Айзенберга и Марии совпадают во всех деталях. И еще показания Клячко! А его чем прижали? Отчаянный ворюга, из каких только дел не выкручивался. Не человек, а железо. Если этот дал показания, дело гиблое. Потребовав с ним очную ставку, он, Мисюра, сделал огромную глупость. Клячко выложил кучу деталей. Столько, сволочь, запомнил людей, разговоров, что крыть было нечем. И кто мог подумать, что Галька Костенко, продавщица из отдела Марии, тоже расколется! А ведь, казалось, такой конспиратор — дальше некуда. Уже после женитьбы жил с ней два года, и она была лучшей подругой Марии — водой не разольешь. Мария не раз обижалась: «Коленька, не придирайся к Гальке, моей лучшей подруге». Смехота! Лежат, бывало, в постели, а Галька изображает: «Коленька, не придирайся к моей лучшей подруге». И такая баба раскололась, не только на него, но и на себя дала показания. На чем же ее купили?.. А, черт с ней! Главное — его со всех сторон обложили, от левых товаров не открутиться! А так ли это важно? Хватит себя обманывать: по главной статье набралось два расстрела, еще один не имеет значения. Марию надо вытягивать, а ему самое время подбивать свой баланс. Баланс! Для чего жил, для чего копил состояние? Ну, кому-кому, а ему не приходится обижаться на жизнь. Кругом черви копались в навозе, ходили в рванье, высчитывали копейки на хлеб и молоко, решали, сколько купить: сто или сто пятьдесят граммов масла. Сосед-инженеришка с получки откладывал себе на костюм и жене на пальто, мечтал купить для своего сосунка детский велосипед «Зайку», возмущался, почему нет на него рассрочки. Разве эти живут? Только мечтают о жизни. А он жил! Все имел, чего душа желала. Черная икра — пожалуйста! Французский коньяк, венгерский токай — пей, хоть залейся! Захотел слетать на футбол в Тбилиси — со всеми удовольствиями. Все было доступно, все по плечу. Да ради года такой жизни этот инженеришка, может, отдал бы все свои остальные годы. А впрочем, кто его знает… Чем больше приваливало богатства, тем тревожнее становилось на душе. Почему? Боялся ОБХСС. Принимал меры, надеялся на себя и на тех, кто обещал помочь, успокаивал себя тем, что под него трудно подкопаться. И все же не очень верил надеждам: не такие умники горели. Прятал свое счастье, жил скрытно, и бесконечно мучила мысль: «Как бы не прогореть!» Пил, жрал, украшал свое гнездышко, а от этой проклятой мысли радость улетучивалась как дым. И пришло время расплачиваться. Сказал следователю, что даст показания о левых товарах, попросил десять минут свидания с Марией. Разрешил…

Только пообедал — раскрылась дверь камеры:

— Мисюра, на выход!

Завели в кабинет Харитоненко. Мария Петровна ждет.

— Вам предоставлено свидание, вопросов следствия прошу не касаться, — Харитоненко взглянул на супругов и уткнулся в бумаги.

Сел Мисюра на второй табурет, разглядывает родное лицо с чужими морщинками и клоком волос, поседевших за тюремные дни. Жаль Марию, но об этом не скажешь.

— Как здоровье?

— Какое здоровье! — горестно усмехнулась Мария Петровна. — Болит, Коленька, сердце, ой как болит…

Это о постигшей беде, о том, что их ждет. Тут ничего не поделаешь. Так и сказал:

— И у меня болит сердце, поэтому доктор нас лечит, — повел бровью на следователя, язвительно замечает: — Ждать осталось недолго, скоро вылечат.

Вздыхает Мария Петровна:

— Плохо мне, Коленька, — кулаком уперлась под грудь. — Днем и ночью сжимают тиски, давят и давят.

Уходят считанные минуты, сидят и молчат.

— Время закончилось! — объявил Харитоненко.

Встали, обнялись. Рыдает Мария Петровна: сердцем чует, что провожает покойника. И Мисюра поцеловал жену в лоб, как при прощании с покойницей.

Увели Марию Петровну. Харитоненко сообщает:

— Завтра буду допрашивать о неучтенных товарах, сегодняшний день оставляю на размышления.

Вернулся Мисюра в камеру. Размышлять, по существу, уже не о чем. С ним все ясно, с Марией тоже полная ясность. Остается лишь одно неизвестное — сын. Хотя нечего себя обманывать: и Володьке богатство пошло не впрок. Институт закончил с трудом, получился копеечный инженер. Что Володька умеет? В инженерном деле не смыслит, и он, отец, не приучил к торговому ремеслу. Володька умеет только швыряться деньгами, шиковать, да еще на виду у людей. На папашины деньги купил Нелю, свадьба обошлась в семь тысяч. Не жаль денег, но купленная любовь оказалась непрочной. Мария на свидании сказала, что вскоре после его ареста Неля бросила Володьку, ушла к другому идиоту. Как ни крути, как ни примеряй, остались от жизни только пепел и смрад.

Эпилог

— Судебное заседание военного трибунала объявляю открытым, — говорит худощавый, уже немолодой генерал. — Состав суда: председательствующий генерал-майор юстиции Марченко, народные заседатели полковник Носов и майор Петренко. Государственное обвинение поддерживает военный прокурор округа генерал-майор юстиции Костенко, общественный обвинитель — бывший узник фашистских концлагерей Майданек, Грос-Розен и Бухенвальд, ныне преподаватель исторического факультета Львовского государственного университета Путько Николай Тихонович. Рассматривается дело по обвинению Мисюры Николая Ивановича, Лясгутина Сергея Спиридоновича, Прикидько Степана Васильевича, Панкратова Георгия Антоновича, Дриночкина Алексея Афанасьевича в измене Родине, то есть в совершении преступлений, предусмотренных частью 1 статьи 56 Уголовного кодекса Украинской Советской Социалистической Республики. Кроме этого, Мисюра обвиняется в хищении социалистической собственности в особо крупных размерах, то есть в преступлениях, предусмотренных статьей 86-прим Уголовного кодекса. По этой же статье обвинялась гражданка Мисюра Мария Петровна; умерла от инфаркта во время следствия. Дело в отношении бывшего начальника полиции шталага-328 Якушева Андрея Емельяновича выделено в отдельное производство для дальнейшего расследования его службы в гестапо. Подсудимых защищают: Мисюру — адвокат Златоградский, Лясгутина — адвокат Коваленко, Прикидько — адвокат Разводовский, Панкратова— адвокат Симоненко, Дриночкина — адвокат Кишиневский. Имеются ли отводы составу суда?.. Отводов нет. Подсудимый Мисюра, признаете ли вы себя виновным?

Посерел, похудел Мисюра, лицо избороздили морщины, губы изогнуты скорбной дугой, голос хриплый:

— Виновным себя признаю.

— Подсудимый Лясгутин, признаете ли вы себя виновным?

— Никуда не денешься, виноват, — слишком громко и четко рапортует Лясгутин, а пальцы на перилах дрожат.

— Подсудимый Прикидько, признаете ли вы свою вину?

— Признаю! Все делал по немецким приказам, — тихим голосом отвечает Прикидько. — В обвиниловке кое-что приписано лишнее.

На свидании с адвокатом подробно рассказал, в чем к почему не признает себя виновным, попросил: «Уж вы постарайтесь на совесть. Не сомневайтесь в нашей благодарности».

— Подсудимый Панкратов, признаете ли вы свою вину?

— Полностью признаю, что мне записано. По своей воле ничего не делал, только из-за темноты и приказов немецких начальников, — с покорной приниженностью объясняет Панкратов. За месяцы заключения во внешности Панкратова не произошло никаких изменений, взгляд спокоен и ясенг в лице прежняя гладкость. Не мучают никакие сомнения, адвокату сказал: «Несчастливый. Не повезло в жизни».

— Подсудимый Дриночкин, признаете ли себя виновным?

— Признаю и категорически осуждаю свои преступления, — гремит Дриночкин, будто выступает на профсоюзном собрании. Попросил адвоката: «Надо убедить суд, что я давно перевоспитался и искупил вину честным трудом советскому обществу. В характеристиках все прописано. Просите как следует, чтобы передали на поруки».

— Суд переходит к судебному следствию, — объявляет генерал Марченко…

Из приговора военного трибунала Краснознаменного Прикарпатского военного округа:

Подсудимые Мисюра, Лясгутин, Прикидъко, Панкратов и Дриночкин изменили Родине в самое трудное для нее время. Вступив в охранные войска СС, они активно участвовали в совершенных фашистами массовых убийствах советских граждан. Мисюра, кроме того, в течение многих лет расхищал социалистическую собственность в особо крупных размерах.

Учитывая особую опасность совершенных подсудимыми преступлений, военный трибунал считает необходимым применить к ним исключительную меру наказания.

Руководствуясь статьями 323 и 324 УПК УССР, военный трибунал приговорил:

Мисюру Николая Ивановича, Лясгутина Сергея Спиридоновича, Прикидько Степана Васильевича, Панкратова Георгия Антоновича и Дриночкина Алексея Афанасьевича подвергнуть смертной казни — расстрелу.

Спустя три месяца состоялся суд над Якушевым. Приговор военного трибунала — смертная казнь.

Примечания

1

Рико Ярый — резидент абвера в руководстве ОУН.

2

Андрей Мельник — полковник УГА, затем управляющий имениями митрополита Шептицкого; в 1938 г., после убийства Коновальца, возглавил ОУН. тогда же стал агентом абвера.

3

Эрвин Лахузен — полковник фашистского вермахта, начальник «Абвера-2».

4

Староста (пол.).

5

Отличительные нашивки для угнанных из Советского Союза на каторжные работы в Германию.

6

Украинский конгрессовый комитет Америки — антисоветская организация украинских буржуазных националистов, обосновавшихся в США.

7

Житель восточных областей Украины.

8

Служба безопасности ОУН.

9

«Таков этот путь, ага, ага…» (Англ.).

10

«Ферайниге лидер пельце унд галантериваренбетрибе» — объединение кожаных, меховых и галантерейных производств.

11

Рядовой и значительная часть офицерского состава этой эсэсовской дивизии состояли из украинских буржуазных националистов.

12

Юноши, соглашайтесь немедленно! Выжидание — предательство Вашего будущего, да и будущего Вашей родины! (Укр.).

13

Мы молоды, мы молоды, нам самогон не вреден (пол.).

Content

Юлиан Шульмейстер
Расплата

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

3

Глава третья

1

2

3

Глава четвертая

1

2

3

Глава пятая

1

2

3

Глава шестая

1

2

3

Глава седьмая

1

2

Глава восьмая

1

2

Глава девятая

1

2

3

Глава десятая

1

2

3

Глава одиннадцатая

1

2

3

Глава двенадцатая

1

2

3

Глава тринадцатая

1

2

3

Глава четырнадцатая

1

2

Эпилог

Примечания