Игорь Петрович Сенченко

Российская империя, Аравия и Персидский залив. Коллекция историй

© И. П. Сенченко, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

* * *

Светлой памяти дипломатов-востоковедов Российской империи посвящается

К читателю

«Что относится к исторически изношенным одеждам России и что к самой ее душе и телу, без которых Россия не Россия?!», — задавался вопросом в своей известной статье «Лицо России» русский философ-мыслитель Георгий Петрович Федотов. Мы должны изучать историю России, писал наш великий соотечественник, чтить ее героев, знакомиться с летописями деяний предков, вдохновляясь их подвигами.

Взгляд в историческое прошлое Отечества, исследование архивных документов, посвященных политике Российской империи в Аравии и в зоне Персидского залива, дает возможность по достоинству оценить масштабы ее замыслов и высокую для того времени этику межгосударственного общения.

Донесения и информационно-справочные материалы российских дипломатов-востоковедов свидетельствуют, что деятельность Российской империи в Аравии, Южной Месопотамии и в зоне Персидского залива была яркой и результативной. С задачей, стоявшей перед отечественными дипломатами, — добиваться того, чтобы «Государство Российское имело на Востоке высокое, подобающее ее могуществу положение и пользовалось любовью и уважением местного населения», — они справлялись достойно.

Исследование архивных документов, касающихся «новой политики» Российской империи в зоне Персидского залива в конце XIX — начале XX столетий, «политики дела», позволяет утверждать, что Российская империя в своей политико-дипломатической и торгово-коммерческой деятельности в этом районе мира имела целью открыть его рынки для русских товаров. «Политики канонерок», шантажа и угроз применения военной силы в арсенале методов и средств ее внешнеполитической деятельности не было.

Снятие документального отпечатка с политико-дипломатического и торгово-коммерческого следа Российской империи на Аравийском полуострове и в Южной Месопотамии в конце XIX — начале XX веков дает основания говорить о глубоких и искренних симпатиях русского народа к арабам Аравии, развернувшим борьбу за освобождение от ига Османской империи и обретение национальной независимости.

Предисловие

Политико-дипломатическая и торговая деятельность Российской империи в Аравии и в бассейне Персидского залива — одна из интереснейших и в то же время малоизученных страниц истории нашего государства.

Документы отечественных архивов свидетельствуют, что акцент в своих практических делах в этом районе мира Российская империя ставила на «приискании новых рынков сбыта для русских товаров» и защите интересов русских купцов и предпринимателей. Во взаимоотношениях с действовавшими там другими державами была настроена на конкуренцию и конструктивный диалог. От акций военно-силового характера, чреватых обострением межгосударственных отношений, дистанцировалась.

«Конечная цель русской политики на Востоке, — говорится в инструкции Министерства иностранных дел действительному тайному советнику Ивану Алексеевичу Зиновьеву (1835–1917), назначенному в 1897 г. главой российской дипломатической миссии в Константинополь, отвечавшему также за работу русских консульств в Басре, Багдаде и Джидде, — это величие России и, как вернейший залог оного, — сохранение мира». Главная задача Ваша — «отстаивать на Востоке достоинство, права и интересы России» (1).

В конце XIX — начале XX столетия роль и место района Персидского залива в структуре международных отношений усиливается. Он становится ареной политико-дипломатических интриг ведущих держав мира. «Нельзя игнорировать того факта, — докладывал русский консул в Багдаде Алексей Федорович Круглов (1864–1948), — что в последнее время южная часть Месопотамии и берега Персидского залива начинают уже более рельефно, чем раньше, выступать в сфере международных отношений», привлекая к себе внимание всей Европы (2). Если раньше ни одно из иностранных правительств, кроме английского, не уделяло пристального внимания Персидскому заливу и сопредельным с ним странам, то теперь «все изменилось до неузнаваемости. Точно электрический ток прошел по всей Европе, направившей свои взоры на этот теплый залив, роль которого в общегосударственной мировой политике получила уже другое значение, другой смысл …». Для европейских стран здешние края «перестают быть простыми объектами наблюдений, становясь источником, из которого они стремятся, во что бы то ни стало, извлечь наибольшее количество выгод соответственно их государственным интересам» (3).

Усилия Англии, отмечал А. Круглов, сводились к тому, чтобы установить в этом районе мира «свой абсолютный контроль в ущерб влиянию России в Персии и Турции» (4), «пробить себе путь» в Центральную и Северную Аравию, «потеснить Порту» из Месопотамии и Аравийского полуострова и взять весь этот район в «британские клещи». Цели Германии состояли в том, чтобы «под сенью дружбы отдавшихся в ее руки турок обратить Месопотамию, а через нее и оба соседних Курдистана в доходную часть своей империи». Это — в торговом отношении, а в политическом — «создать здесь себе базу для действий против России и Англии, и, таким образом, облегчить задачу будущей борьбы с ними за этот регион» (5).

Кроме немцев и англичан, повышенное внимание к землям бассейна Персидского залива стали проявлять тогда, по наблюдениям А. Круглова, австрийцы и французы. Действуя «посредством торговых предприятий, латинских миссий и раскопочных экспедиций», они, мало-помалу, начали «входить в непосредственные сношения с местным населением», преследуя в Месопотамии и Прибрежной Аравии свои интересы, политические и торговые (6).

Все происходящее в бассейне Персидского залива, резюмировал консул, указывает на то, что здесь не за горами — острая схватка ведущих держав мира. Вступить в нее с Англией намереваются, похоже, не только французы, но, может быть, и «более грозные конкуренты — немцы, которые, конечно же, не пощадят на этом рынке противника, к какой бы национальности он не принадлежал». И нам, русским, придется, вероятно, действовать энергично и приложить максимум усилий к тому, чтобы «быть в состоянии отстоять право на преимущественное участие в делах южноперсидской окраины» (7).

Нельзя не видеть, подчеркивается в отчете российского консульства в Багдаде за 1893 г., что англичане, «несмотря на свое исключительное уже положение» в Южной Аравии, «не переставали в отчетный период времени стремиться к еще большему упрочению своего могущества» на Аравийском полуострове. Ближайшая цель их — это «постепенный захват» в свои руки, наряду с шейхствами Договорного Омана, и всего Аравийского побережья Персидского залива (8).

Держали они его, как следует из донесений российских дипломатов, под «неусыпным и плотным контролем». Для упрочения и расширения там своих позиций не гнушались ничем (9).

Сообщая об активных действиях Англии в Аравии и в бассейне Персидского залива, нацеленных на установление там своего «абсолютного и непререкаемого никем господства», российское консульство в Багдаде неоднократно указывало на «настоятельную необходимость» усиления «нашего наблюдения» за положением дел в зоне Персидского залива. Ставило вопрос об «умножении там наших наблюдательных постов», о «расширении русской консульской сети», и в первую очередь — об учреждении консульства в Басре (10).

«Мы совершенно лишены сведений из обширного района Персидского залива и Аравийского моря, — писал в донесении (22.02.1896) послу в Константинополе Александру Ивановичу Нелидову (1835–1910) управляющий консульством в Багдаде Виктор Федорович Машков (1858–1932), — где, похоже, … можно ожидать крупных … сюрпризов. Издавна уже являясь полноправными там хозяевами de facto, англичане не преминут, вероятно, воспользоваться удобным случаем, чтобы сделаться ими de jure». Чтобы не быть застигнутыми врасплох, … «есть настоятельная необходимость иметь более или менее правильно организованный близкий надзор за этими краями» (11).

Представляется, что результативная политика Российской империи в зоне Персидского залива, говорится в одном из донесений А. Круглова, возможна лишь при наличии соответствующей программы действий, разработанной при участии российских министерств и ведомств, русского купечества, промышленных и финансовых кругов империи (12).

Такая программа была подготовлена — с акцентом на усиление авторитета и престижа Российской империи в бассейне Персидского залива и развитие там русской торговли. В целях выполнения поставленных задач предусматривалось: расширение региональной сети «русских дипломатических наблюдательных постов»; проведение Морским министерством России «акций военной дипломатии» путем организации регулярных заходов в Залив кораблей русского военного флота; а также налаживание с ключевыми портами этого района регулярного морского сообщения.

С началом XX столетия, отмечается в аналитических записках МИД Российской империи, «Императорское правительство признало необходимым начать в Персидском заливе новую политику — политику дела» (13).

Примечания

Иван Алексеевич Зиновьев (1835–1917) — известный русский дипломат-востоковед, почетный член Петербургской академии наук (с 1901 г.), действительный тайный советник (с 1906 г.), член Государственного совета (с 1909 г., а с января 1910 г. — присутствующий член), выпускник московского Лазаревского института восточных языков, уроженец Ярославля.

Начинал службу в Московском главном архиве МИД Российской империи, куда поступил в 1851 г. Выполнял функции дипломатического агента при румынском князе Кароле I; представлял Россию в Комиссии по разграничению сфер влияния европейских держав на Дунае. Занимал должности чрезвычайного посланника и полномочного министра в Персии (с 1876), директора Азиатского департамента МИД (с 1883 г.), посла в Швеции (1891–1897) и в Османской империи (1897–1909).

Автор интересного сочинения «Россия, Англия и Персия» (СПб, 1912). Умер в феврале 1917 г. Похоронен на Красносельском кладбище Алексеевского монастыря в Москве (14).

Алексей Федорович Круглов (1864–1948) — русский дипломат-востоковед, статский советник, уроженец Санкт-Петербурга. Его отец — купец 1-ой гильдии, владелец меняльной лавки.

Окончил петербургскую классическую гимназию, а затем — Учебное отделение восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел. В чине коллежского советника 10 февраля 1890 г. вместе с супругой, Александрой Алексеевной, прибыл в Багдад, «путем через Аден и Бассору», и вступил в «отправление своих обязанностей». Исполнял должности секретаря и драгомана российского консульства в Багдаде (1890–1895). В конце 1894 г., «после пятилетнего безвыездного пребывания в Багдаде», попросился в отпуск. 28 февраля 1895 г. передал дела В. Ф. Машкову (15). С 1904 по 1908 гг. служил генеральным консулом в Алеппо, а с 1908 по 1914 гг. возглавлял российское императорское генеральное консульство в Иерусалиме (был последним консулом Российской империи в Палестине).

С 1915 г. и до Октябрьского переворота находился в Санкт-Петербурге. Из революционной России вместе с семьей выехал в Новороссийск, а оттуда, через Египет, прибыл в Иерусалим. Проживал в частном доме бывшего драгомана российского консульства Я. Н. Фараджа.

Весной 1920 г. Совет послов правительства генерала П. Н. Врангеля (1878–1928) назначил А. Ф. Круглова «заведующим русскими интересами в Палестине». В августе 1920 г. А. Ф. Круглов вместе с семьей переехал на Александровское подворье, где Управление подворьями Палестинского общества предоставило ему «гостиную и смежную комнату на 2-ом этаже, а помещение под кухню — на 1-м этаже».

В мае 1948 г., в разгар арабо-израильской войны, тяжело больной А. Ф. Круглов вместе с семьей покинул Иерусалим и через Амман отправился в Каир. Последние дни провел в Ливане, куда перебрался из Каира. Скончался 26 июля 1948 г. Был похоронен на кладбище при церкви Успения Пресвятой Богородицы в Шуэйфате, пригороде Бейрута.

Александр Иванович Нелидов (1835–1910) — русский дипломат, действительный тайный советник (с 1896 г), дворянин, уроженец села Дубровки, Смоленской губернии. Его отец — двоюродный брат знаменитой фрейлины Вареньки Нелидовой, а его сестра — мать московского губернатора Григория Кристи. Окончил Кишиневскую гимназию, факультет восточных языков и юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета.

На дипломатической службе с ноября 1855 г. Работал в русских миссиях в Греции (1856–1859), Болгарии, Мюнхене (1861–1868) и в Вене (1869). В 1872–1877 гг. состоял советником посольства Российской империи в Константинополе. Затем занимал должность посланника в Королевстве Саксонском (1879–1882), откуда был переведен управляющим посольством в Константинополе (1882). С 1883 по 1897 гг. — чрезвычайный и полномочный посол России в Турции; с 1897 по 1904 гг. — посол России в Италии; с 1904 по 1910 гг. — посол России во Франции.

Умер во Франции. Был похоронен в Санкт-Петербурге, на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.

Вторая жена (с 1861 г.) А.И Нелидова, княжна Ольга Дмитриевна Хилкова, дочь статского советника, князя Д. А. Хилкова, фрейлина Ее Императорского Величества, после смерти мужа осталась жить во Франции; возглавляла Комитет русских дам в Париже. Первой женой А. И. Нелидова была Елена Николаевна Анненкова, с которой он развелся из-за ее любовной связи с министром финансов А. А. Абаза.

У Александра Ивановича Нелидова было пятеро сыновей: Александр, Дмитрий (1863–1935), Иван (1865-?), Георгий (1874–1918) и Владимир (1887–1978). Двое из них, Дмитрий Александрович Нелидов и Георгий Александрович Нелидов, служили в МИД. Дмитрий Александрович занимал пост министра-резидента в Ватикане. О Георгии Александровиче известно только то, что он родился в Константинополе (09.12.1874), и в 1894 г., закончив Пажеский Его Императорского Величества корпус, поступил на службу в МИД (с 08.09.1894) (16).

Виктор Федорович Машков (1858–1932) — уроженец Ярославской губернии, «из обер-офицерских детей». Воспитывался в Ярославской военной прогимназии; окончил курс в Тифлисском пехотном юнкерском училище по 2-му разряду (1876–1877). 13 августа произведен в унтер-офицеры. Служил в 152-м пехотном Владикавказском полку, затем — в Кубанском полку.

Именно В. Машков, поручик русской армии, младший офицер 15-го Кубанского пехотного полка, инициировал установление официальных отношений России с Абиссинией (Эфиопией). Дело было так. В 1887 г. он представил военному министру Петру Семеновичу Ванновскому (1822–1904) аналитическую записку о «положении дел в христианской Абиссинии и о полезности для России установления с ней межгосударственных связей». Предложил свои услуги по «проникновению» в эту страну «древней христианской религии» под видом частного лица, «пристроившись к партии русских поселенцев, во главе с архимандритом Паисием». Получив «Высочайшее соизволение» на командировку для «сбора точных сведений об Абиссинии, стране и народе, составе и достоинстве абиссинских вооруженных сил» (28.12.1888), отправился в Абиссинию под видом корреспондента «Нового времени». В 1893 г. опубликовал, к слову, пять интересных очерков под общим названием «В стране черных христиан». Прибыв в 1889 г. в Аддис-Абебу, через Турцию и Египет, был принят императором Менеликом II и установил с ним доверительные отношения. «Отважного москоба», как о нем отзывался негус, именовали при дворе Менелика II «посланцем великого белого царя христиан». Возвратился в Санкт-Петербург с письмом и подарками негуса Александру III (17).

В докладной записке МИД Александру III говорилось: «Машков завязал сношения России с Абиссинией, не причинив при этом никаких политических затруднений императорскому правительству».

Император лично выслушал доклад В. Машкова, принял из его рук письмо и дары негуса. «Ныне, — писал Менелик II, — мое царство окружено врагами нашей религии, мусульманами. Я хочу образовать царство, подобное Вашему…».

Ответ Александра III на письмо негуса доставил «специальный агент» русского царя, Виктор Федорович Машков, вторично направившийся в Абиссинию в конце 1891 г. в составе экспедиции представителей военно-морского ведомства, Министерства иностранных дел и Синода, под эгидой Русского Императорского Географического Общества. Караван «русичей» встречали пышно и торжественно. В списке царских подарков, доставленных В. Машковым, значились 350 винтовок Мосина.

В 1892 г., по возвращении в Санкт-Петербург и увольнения с военной службы (май 1893 г.), В. Машков был зачислен в штат МИД, в чине титулярного советника. В конце 1894 г. — командирован в Багдад, секретарем российского консульства; 26 июня 1903 г. — назначен генеральным консулом в Багдаде (проработал на этой должности семь лет).

Человек, «несомненно, выдающихся способностей», как говорится о нем в справке Департамента личного состава и хозяйственных дел МИД, В. Ф. Машков установил доверительные отношения с турецкими чиновниками в Месопотамии. Капитан Бензенгер, русский вице-консул, строчивший на В. Машкова доносы, называл среди «близких приятелей Машкова» генерал-губернатора Багдадского вилайета. Бензенгер обвинял консула в «предвзятом к нему отношении», и, как следствие, «в третировании его приятелями Машкова» из числа турецких чиновников в крае. В одной их своих жалоб (от 22.05.1909) вице-консул указал на причину «враждебного отношения» к нему консула и его «подозрительной сожительницы, некой Дежасской», а именно: «нежелании его жены вести знакомство с сожительницей В. Машкова, этой компрометирующей … российское представительство особой» (18).

Из документов АВПРИ следует, что «капитан Бензенгер Высочайшим приказом от 12 апреля 1908 г. был переименован в коллежского асессора и в мае того же года приказом по МИД назначен вице-консулом в Мосул с правом проживания, по мере надобности, в Багдаде». Иными словами, был разведчиком и работал в Месопотамии под прикрытием. Именно на этом аспекте своей деятельности он и делал акцент в подаваемых им жалобах на В. Машкова, намекая на то, что как бы «приятельские отношения» В. Машкова с турками, с одной стороны, и «враждебное отношение» к нему В. Машкова — с другой, случайно не раскрыли характер его деятельности (19).

Судя по всему, капитан Бензенгер, просто-напросто, завидовал В. Машкову, его умению поддерживать доверительные отношения с турецкими властями в Месопотамии и в то же время жестко отстаивать интересы Отечества и права русскоподданных. В документах Департамента личного состава и хозяйственных дел МИД прямо говорится о том, что В. Машков «отличался стойкостью по отношению к турецким властям» и «неустрашимой защитой мусульман-паломников из России от произвола турецких властей в Месопотамии».

Через Багдад, сообщал В. Машков, ежегодно проходит «от 6 до 9 тысяч наших зуваров» (пилигримов-шиитов). Не имея паспортов, они «сторонятся консульства», но при возникновении малейших недоразумений с местными властями «требуют у консульства защиты и покровительства». В Багдаде, как докладывал В. Машков, проживало «свыше 300 семей русскоподданных» (20).

Из документов АВПРИ следует, что в 1895 г. в Департамент личного состава МИД поступило «определение (от 30.09.1895) обер-прокурора Священного Синода по бракоразводному делу титулярного советника Виктора Федоровича Машкова с женой Екатериной Викторовной Константиновой». В личном деле В. Ф. Машкова, говорится, что «на девице Екатерине Викторовне, дочери чиновника Батумской таможенной конторы», он был женат «первым браком». В связи с разводом В. Машков ходатайствовал в 1895 г. о поступлении его сына, Евгения Машкова, во Второй Санкт-Петербургский кадетский корпус (был зачислен по достижении 10 лет) (21).

В. Ф. Машков выехал из Багдада в марте 1910 года. Дела передал Аркадию Александровичу Орлову (1868–1928). Второго марта 1910 г. А. Орлов доложил в Первый департамент МИД о «сдаче ему статским советником В. Машковым, 1 марта 1910 г., документов, казенного имущества и сумм Российского Императорского генерального консульства в Багдаде» (22).

«Генеральный консул в Багдаде, статский советник Машков, — информировал директор Первого департамента МИД начальника Департамента личного состава и хозяйственных дел (08.05.1910), — вызванный по делам службы, прибыл в Санкт-Петербург» (23).

Умер Виктор Федорович Машков в эмиграции, а Югославии, в 1932 г.

Аркадий Александрович Орлов (1868–1928) — русский дипломат-востоковед, статский советник. Службу в МИД начинал драгоманом генерального консульства в Константинополе. В 1897–1900 гг. являлся секретарем Петра Михайловича Власова (1850–1904), главы чрезвычайной русской миссии в Абиссинии. Был хорошо знаком с абиссинским первосвященником абуной Матеосом, посещавшим Санкт-Петербург. Первого марта 1910 г., в чине коллежского советника, принял дела у В. Ф. Машкова, сменив его на посту генерального консула в Багдаде (на основании решения МИД от 08.09.1909 г.); проработал в Ираке Арабском до 1913 г. Впоследствии занимал должности генерального консула в Тавризе (Персия, 1913–1916) и в Урге (Монголия, 1916–1919). После 1919 г. находился в эмиграции. Возглавлял русскую национальную общину в Тяньцзине (на этом посту его сменил С. А. Вержбицкий) (24).

Часть I. Российское генеральное консульство в Багдаде

«Око» Российской империи в Месопотамии, Аравии и Персидском заливе

До начала «новой политики» Российской империи в зоне Персидского залива и учреждения российских «консульских постов» в Джидде (1890), Басре (1901) и Бендер-Бушире (1901) наблюдение за положением дел в Месопотамии, Аравии и Персидском заливе вело российское генеральное консульство в Багдаде (открылось в 1880 г.), подотчетное императорскому посольству в Константинополе.

Одна из основных задач генерального консульства в Багдаде, как следует из инструкции Министерства иностранных дел от 1899 г., состояла в «содействии распространению влияния России в этой части Османской империи» и в защите там интересов русского купечества.

Российской миссии в Месопотамии предписывалось также — «ввиду полнейшего отсутствия русских агентов» в краях тамошних — «внимательно наблюдать за деятельностью англичан», притом не только в Месопотамии, но и «на юго-восточной окраине Персии», на реке Карун, в Персидском заливе и в Аравии. Ставилась задача «получать, по возможности, сведения политического и торгового характера из Бендер-Бушира; следить за ходом дел в долине Евфрата, открывающей англичанам доступ со стороны Персидского залива вглубь Азии» (1).

«Аравийский и Персидский заливы, — писал в заметках о посещении портов этого района (май 1899 г., по пути к месту службы из Одессы через Бомбей и Басру) русский генеральный консул в Багдаде, статский советник Петр Егорович Панафидин (1848-?), — могли бы … быть назваными английскими». Дело в том, поясняет дипломат, что «все порты от Мирбатской бухты [Султанат Оман] до Бахрейнского архипелага включительно находятся во власти Англии. …По всему побережью Персии раскинулась сеть английских чиновников». Во всех сколько-нибудь значимых пунктах англичане имеют консульских агентов, почтовых и телеграфных служащих, и представителей пароходной компании «British India». Английская речь слышится там повсюду. Можно сказать, что она «приобрела себе права гражданства во всех портах Персидского залива», этаким «диктатором которого … выступает полковник Росс», английский политический резидент в Бушире. На своей канонерке он регулярно объезжает приморские города персов и арабов, «появляется, по мере надобности, то в Джаске, то на Бахрейне, то в портах Омана».

До последнего времени, замечает П. Панафидин, бритты, «распространившие политическое влияние Англии на весь Персидский залив, почти не встречали никакого противодействия своим замыслам». Прочно утвердившись в бассейне Персидского залива, «пошли дальше». В течение последнего десятилетия настойчиво добивались (под предлогом развития английской торговли, а на самом деле для расширения сферы своего политического влияния) возможности проникнуть внутрь турецких владений в Аравии и Месопотамии, равно как и во внутренние районы Персии (2).

«Первая роль на Персидском заливе, — отмечал русский дипломат-востоковед Александр Алексеевич Адамов (1870–?), — принадлежит англичанам». Они «стали твердой ногой» в Южной Персии и на Юго-Восточном побережье Аравии. В Джаске, который лежит «почти у входа в Персидский залив, ими возведена — под видом телеграфной станции, на земле, арендуемой у персидского правительства, — чуть ли не … крепость, в которой еще несколько лет тому назад было расквартировано несколько сот сипаев [сипаи — это наемные солдаты в колониальной Индии, рекрутировавшиеся из местного населения]». Персидские губернаторы Бендер-Аббаса и в Бендер-Бушира «пляшут, можно сказать, под их дудку».

А. Адамов, как человек широко образованный, упомянул, к слову, в отчете о посещении им в 1897 г. портов Персидского залива и о Хамадане, одном из древнейших городов мира. По легенде, в нем жила библейская Эсфирь, иудейка, которая, став женой персидского царя Артаксеркса, вместе с приемным отцом своим, Мардохеем, уберегла евреев Персии от истребления (в Хамадане имеется храм Эсфири и Мардохея, а также мавзолей Ибн Сины, больше известного в России под именем Авиценна).

Обращая внимание Санкт-Петербурга на «неусыпную и неустанную деятельность» англичан по расширению и упрочению влияния Британской империи на Аравийском полуострове и «установлению ее гегемонии над всем Персидским заливом», А. Адамов высказывал мнение относительно скорого подпадания под власть Англии и Кувейта. «Недолго, по-видимому, осталось ждать того времени, — писал он, — когда британский лев наложит свою лапу … и на область Коэйт [Кувейт]» (3). «Сыны пустыни девственность свою от английского влияния не сохранили»; и влияние это «начало пускать глубокие корни уже и в соседних с Маскатом землях», и даже в Неджде (4).

«Нелегальными английскими агентами», сообщал секретарь и драгоман российского императорского генерального консульства в Багдаде Гавриил Владимирович Овсеенко (1870–1916), «прибывший к месту службы и вступивший в исправление своих обязанностей 12 июня 1898 г.», было усеяно буквально все побережье Персидского залива. «Исключительно одни только английские суда беспрепятственно крейсировали в его водах». Англо-индийские коммерсанты «забрали в свои руки почти всю торговлю края». С помощью «подкупов, богатых подарков, задабриваний и запугиваний» англичане «держали в руках» практически всех тамошних правителей (5).

Владея фактически Суэцким каналом, докладывал из Берлина (январь 1902 г.) наш посол, граф Николай Дмитриевич Остен-Сакен (1831–1912), «Англия цепко удерживала за собой один из важнейших мировых торговых путей»; располагала военно-сторожевыми постами для его охраны. Кувейт, как «конечная станция будущей Багдадской железной дороги», и Маскат, эти два стратегических пункта на водных магистралях в Индию, идущих из Персидского залива и Красного моря, «не терялись Англией из вида ни на минуту». Маскат и Кувейт, резюмировал посол, — главные звенья в цепи политико-дипломатических, военно-силовых и коммерческих акций британцев в зоне Персидского залива (6).

«Опорными пунктами Англии на Аравийском полуострове, — говорится в отчете А. Адамова, — являются Аден, Маскат и Коэйт [Кувейт]». Аденом, «считающимся ключом не только к Йемену, но и ко всей Западной Аравии», Англия завладела в 1839 г.; и «арабские племена, населяющие береговую полосу на протяжении 270 миль к востоку от Адена, до портов Маскат и Шихр включительно, подпали под британский протекторат» (7).

Остров Перим в Красном море британцы (Английская Ост-Индская компания) захватили еще раньше, в 1799 г. Затем, на какое-то время, оставили его, а в 1857 г. он окончательно перешел к ним; и в настоящее время «сильно укреплен».

На юго-востоке Аравии британцам принадлежат острова Курия-Мурия (Джузур Хурийа Мурийа), которые «уступил им султан Маската, находящийся под протекторатом Англии с 1822 г.».

«Арабские племена на сопредельном с Маскатом „Пиратском берегу“ [нынешние ОАЭ] Персидского залива связаны с Англией договором о вечном мире, подписанном их шейхами в 1853 г.».

Что касается Бахрейнского архипелага, то он, можно сказать, «фактически подконтролен Англии», и находится в сфере компетенции британского политического резидента в Персидском заливе со штаб-квартирой в Бушире (8).

Информируя о положении дел в Персидском заливе уже после открытия русского дипломатического поста в Басре, тамошний консул, действительный статский советник Сергей Владимирович Тухолка (1874–1954), отмечал, что «доминирующую роль» в делах Залива играли англичане. «Маскатский султан и шейхи „Берега пиратов“ [нынешние ОАЭ], — сообщал он, — равно как и правитель Бахрейна, состоят в обязательных к ним отношениях. В Маскате, на Бахрейне и в Куэйте [Кувейте] они имеют своих политических агентов. На другом берегу Персидского залива, в Бендер-Аббасе, у них — консул, а в Бушире — генеральный консул, но с титулом политический резидент, коему подчинены все английские агенты и все английские военные суда в Персидском заливе». Ежегодно, как следует из донесения С. Тухолки, резидент совершал «объезд агентских пунктов Англии», поддерживал сношения с шейхами, и «более покорных из них одаривал традиционными подарками от казны» (9).

Карантинные посты в Бендер-Аббасе и Линге, в Бендер-Бушире и в Мохаммере, писал С. Тухолка, формально находясь в подчинении Международного Санитарного Совета в Тегеране, на деле контролировались исключительно англичанами. Все врачи на тех постах были англичанами; и санитарные патенты выдавались ими только на английском языке.

Во всех указанных пунктах, а также в Маскате и Кувейте, в Басре и на Бахрейне, то есть на обоих берегах Персидского залива и на подступах к нему, действовали агентства английского пароходного общества «British India Steamship Company»; функционировали отделения английской почты, а в Фао, что у входа в Шатт-эль-Араб, — телеграф. Принимались «только английское золото и индийская рупия» (10). С помощью этой сети обеспечивалась, по мнению российских дипломатов, не только оперативная связь английского политического резидента с гласными и негласными британскими агентами в Персидском заливе и Прибрежной Аравии, но и велась работа по привязке торговых операций в этом районе к денежным единицам Англии.

В Лондоне опасались, что «проникновение, — как выражались англичане, — в Персидский залив Франции, Германии и России» торпедирует далеко идущие планы Англии в Аравии. «Независимость Аравии, — как высказывался в одном из своих выступлений депутат парламента Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945), — всегда была основным принципом нашей восточной политики; но для нас это означало, что, будучи независимой, Аравия должна находиться вне сферы европейских политических интриг и оставаться в орбите английского влияния» (11).

С разворачиванием деятельности в Персидском заливе Франции, Германии и России там начинают разыгрываться многоходовые партии политических шахмат. Англии приходится играть сразу на нескольких досках. Для того чтобы победить именитых соперников, британцы ставят на активное вмешательство своей дипломатии и разведки в борьбу арабов Аравии с Портой.

В статье И. Яковлева «Pax Britanica и Персидский залив», опуб ли кованной газетой «Россия» 11 января 1900 г., автор приводит выдержки из записи его беседы с французским вице-консулом в Бендер-Бушире г-ном Бриуа. «Первенствующее положение России в Персии не подлежит уже никакому сомнению», заявлял французский дипломат. Но вот что касается бассейна Персидского залива, то об утверждении себя Россией на обоих его берегах говорить пока рано. Там ей и Франции противостоит Англия, «соперник деятельный, ловкий и ревнивый», который не остановится ни перед чем, дабы сохранить свое лидерство в этом районе мира. Англия держит в своих руках «вход и выход в горлышке бутылки, называемой Персидским заливом; имеет там свои стационеры; и интригует, что есть мочи». Англичане абсолютно убеждены в том, что Россия непременно, более того, со дня на день, появится в водах Персидского залива. Дело дошло до того, что прошлым летом английский резидент в Бендер-Бушире, подполковник М. Мид, чуть ли не каждый день выходил к морю, чтобы посмотреть, не пришли ли русские корабли, которые, по сведениям англичан, вот-вот должны уже показать в водах этого залива флаг Российской империи. У Англии уже наготове целая теория неоспоримости ее прав на Персидский залив. Изложена она вице-королем Индии лордом Керзоном в его книге «Персия и персидский вопрос» (издана в 1892 г.). Суть представленных в ней заявлений и утверждений лорда Керзона состоит в том, что «именно Англия очистила воды Персидского залива от арабских корсаров и сделала их доступными для торговли и безопасного судоходства. И, стало быть, Англии принадлежит главенствующая и неоспоримая никем роль в поддержании там мира и порядка» (12).

Многое для укрепления влияния и престижа Англии в бассейне Персидского залива и на его Аравийском побережье сделал, как считали российские дипломаты, полковник Росс, политический резидент Британской империи в Бендер-Бушире. Занимая этот пост более 15 лет (1876–1891), он добился полного контроля Англии над Бахрейном и обширными владениями оманского султана в Юго-Восточной Аравии. Насколько значимы были роль и место этого человека в деятельности Англии в данном районе мира, можно судить хотя бы по тому, что сами англичане называли его «некоронованным королем Персидского залива» (13).

Есть основания полагать, что именно полковнику Россу принадлежала успешно реализованная Англией на практике идея так называемого договорного захвата Британией Аравийского побережья Персидского залива. Суть ее состояла в том, чтобы, играя на межплеменных разногласиях арабов Аравии и стремлении шейхов аравийских уделов к независимости от турок, постепенно утвердиться в княжествах Прибрежной Аравии, превратив их в инструмент Британии по выдавливанию Порты с Аравийского полуострова.

Стремясь подчинить племена Аравии своему исключительному влиянию, писал в 1899 г. русский консул в Багдаде Алексей Федорович Круглов, англичане в их практических действиях делали акцент на заключение с правителями шейхств Прибрежной Аравии разного рода соглашений и договоров — с упором на трактаты о вечном мире. Шейхи племен, дорожа признанием их Англией как самостоятельных и независимых ни от кого правителей, а также обещанием помощи и поддержки в защите их владений от внешней угрозы, шли взамен этого на принятие целого ряда обязательств, дававших Англии право вмешиваться в их дела — под предлогом, скажем, борьбы с пиратством и работорговлей. Договоры и соглашения эти, отмечал А. Круглов, как бы обосновывали «законность патрулирования английской флотилией вод вдоль Аравийского побережья залива». Предоставляли английским политическим агентам (консулам) возможность посещать, по их усмотрению, любой из пунктов в шейхствах Прибрежной Аравии. Британский резидент в Бушире «выступал в глазах и шейхов … высшей судебной инстанцией» (15). Такие договоры были заключены Англией с шейхами «Пиратского берега» (нынешние ОАЭ) и Катара; в подчиненном Англии положении находились Маскат, Бахрейн и Кувейт. С помощью них Англии удалось создать в Прибрежной Аравии плацдарм для наступления на Центральную Аравию. Со всем основанием можно констатировать, подчеркивал А. Круглов, начавшийся переход Англии в ее деятельности в Персидском заливе от так называемой тихой дипломатии к силовому противоборству не только с Османской империей, но и с Францией, Германией и Россией.

О России в Персидском заливе, особенно на его Аравийском побережье, до того как она стала проводить там «политику дела», знали немного. «О российском флаге, сообщал в отчете о командировке в 1897 г. в порты Персидского залива титулярный советник А. Адамов, — прибрежное население понятия не имеет». Надо сказать, что и «суда других наций», не только русских, тоже «редко здесь показываются» (16).

Доминировали в Персидском заливе, рассказывал в своих увлекательных записках о путешествии в те края весной 1902 г. русский ученый Николай Васильевич Богоявленский, три государства: Персия, Турция и Англия. Последняя из них, «ничем не владея de jure, de facto взяла под свое покровительство … часть Береговой Аравии от Маската до Эль-Катифа». Многим местным правителям, арабским шейхам, Англия выплачивала субсидии. Но ставила при этом условием: «с другими государствами Европы без согласования данного вопроса с Британией — не сообщаться».

Для поддержания престижа среди местного населения англичане держали в Персидском заливе «несколько военных судов». Базировались они в Маскате, Бушире и Кувейте, и «в случае надобности» являлись всюду, где нужно было поддержать интересы британского правительства (17).

Специальный отряд кораблей британского флота плотно контролировал главные морские бухты и важные в стратегическом отношении острова в Персидском заливе. В распоряжении английского консула в Багдаде, как следует из документов АВПРИ, находилась канонерка «Комета», а английского политического резидента в Бушире — канонерка «Лоуренс». На морских торговых коммуникациях в Персидском заливе несли патрульно-сторожевую службу корабли «Сфинкс» и «Помона» (18).

Помимо шести кораблей в зоне Персидского залива, четыре военных судна британского флота на постоянной основе базировались в Красном море. Суда «Мелита» и «Генет», к примеру, с экипажем по 130 человек каждое, имели на вооружении по семь орудий (19).

Говоря о роли и месте Англии в Персидском заливе, отмечал в отчете о командировке туда в 1897 г. А. Адамов, нельзя забывать, что английские канонерки, высланные, например из Маската, где базируются британские корабли, в состоянии «запереть вход в Персидский залив в любой момент», когда Англия сочтет это для себя необходимым. Надлежит помнить и о том, что «суда пароходной компании „British India Steam Navigation Company“, построенные по планам Морского министерства Великобритании, во всякое время могут быть приспособлены к военным целям» и использованы в силовых действиях Англии в Персидском заливе. «Можно сказать, — резюмирует А. Адамов, — что Персидский залив для англичан — почти тоже, что Каспийское море для России» (20).

Для реализации своих целей в зоне Персидского залива Англия использовала широко разветвленную сеть агентов, гласных и негласных. «Только штатных представительств, — согласно документам АВПРИ, — у нее насчитывалось там около двадцати» (21).

В зоне Персидского залива, докладывал (05.04.1899) консул Российской империи в Багдаде надворный советник Алексей Федорович Круглов, «целый кокон английских политических агентств, гласных и негласных. В Бушире — генеральный консул, он же политический резидент, с обширным штатом помощников; в Маскате — консул; в Шардже и Дубае, на Бахрейне и в Бендер-Аббасе, в Линге и Джаске — официальные агенты; в Мохаммере — вице-консул; в Фао, Катифе и Катаре — негласные агенты». Та же картина и в Месопотамии: «генеральный консул (он же резидент) — в Багдаде; вице-консул — в Мосуле; официальные агенты — в Неджефе и Кербеле; негласные агенты — в Мандали, Эль-Амаре и Насирии [Насирийи]» (22).

Англичане, замечает А. Круглов, «в клещах держат всю политическую жизнь в Персидском заливе» (23). Мы же почти совершенно лишены возможности следить за тем, что делается, а тем более за тем, что подготавливается на южном побережье Персии, в Южной и Юго-Восточной Аравии, «довольствуясь, несмотря на всю важность там происходящего, сведениями по большей части характера случайного» (24).

«У нас на всем пространстве от Константинополя до Тегерана и от Бомбея до Эрзерума только один наблюдательный пункт — Багдад. При таких условиях быстрота осведомления и точность сведений, естественно, не всегда могут быть достигнуты. Одним словом, должной системы сбора сведений нет. … Надо учредить дополнительный наблюдательный пост, в Бассоре, с назначением в этот пункт русского официального агента в звании вице-консула» (25).

Помимо «штатных политических агентов» Англии, работавших в землях зоны Персидского залива, сообщал А. Адамов, в местах, где не было официальных представителей Британии, действовали «безобидные на первый взгляд английские телеграфисты». В том же Джаске или в Фао, например. Они внимательно наблюдали за происходившими там событиями. То же самое можно сказать, писал дипломат, и об агентах английских торговых домов (Линча и Хоца). И это — без учета «бесчисленного множества агентов» из местного населения, «рассеянных по всем уголкам» обоих побережий Персидского залива. Они точно и своевременно информировали английского политического резидента о действиях в крае персидских и турецких властей, а также о положении дел в шейхствах Прибрежной Аравии. У российского же генерального консульства в Багдаде, единственного в то время дипломатического поста в этом обширном районе мира, не было даже, говорится в отчете А. Адамова, «агентов в таких важных пунктах, как Бендер-Бушир и Мохаммера» (26).

«Радикальное изменение положения вещей», с точки зрения осведомленности России о положении дел в зоне Персидского залива, считали А. Круглов и А. Адамов, могло бы быть достигнуто только при условии открытия в Бушире и Басре русских консульских учреждений «того или иного ранга» (27).

В целях быстрого и позитивного решения данного вопроса конкретно с турецкими властями А. Адамов полагал возможным и даже нужным использовать «бригадного генерала турецкой кавалерии, племянника известного Шамиля, Мухаммеда-пашу Дагестанского [Дагестани], состоявшего некогда при конвое императора Александра II». Влияние в Багдадском пашалыке он, по словам А. Адамова, имел весомое. Чувства к России сохранил самые теплые. Принимал его в Багдаде (1897) радушно; а при прощании устроил даже «торжественные проводы» (28)

Своевременно получая от русских консульств в бассейне Персидского залива сведения о подготавливаемых англичанами тех или иных акциях, отмечал в своих донесениях статский советник Виктор Федорович Машков, служивший тогда секретарем генерального консульства в Багдаде, мы имели бы возможность их парировать. Предлагал рассмотреть вопрос о регулярных заходах в порты Персидского залива и Аравийского моря кораблей Военно-морского флота России, следовавших на Дальний Восток или возвращавшихся оттуда. Таким «сравнительно несложным и недорогим путем», подчеркивал В. Машков, «политическая монополия» англичан в бассейне Персидского залива «была бы поколеблена». Появление в водах Персидского залива русского флага подорвало бы «чрезмерное преклонение прибрежного населения перед Англией». «Пусть на каждые десять английских матросов, высаженных на берег, мы высадим только одного, — писал он, — и единоличному хозяйничанью здесь англичан уже не будет места» (29).

Англичане, как следует из донесений российских дипломатов, пользовались любой возможностью, чтобы расширить и укрепить свое присутствие в бассейне Персидского залива.

Так, «случаи разбойных нападений на английские коммерческие суда, занимавшиеся закупкой фиников по берегам Шатт-эль-Араба, — докладывал А. Ф. Круглов (29.06.1898), — подали английскому генеральному консулу в Багдаде повод предупредить местного мушира [маршала, командующего турецкими войсками] о неизбежности появления британских военных судов в Бассоре для защиты интересов английских подданных». Грабежи торговцев финиками, замечает А. Круглов, «случались каждый год». Но в данном конкретном случае центральное английское правительство, деятельность которого стала принимать в Персидском заливе «решительный характер», отнеслось к делу «весьма серьезно». Лондон даже поставил перед Константинополем вопрос об «уступке Англии участка земли» в Фао — «для возведения здания консульства».

В случае удовлетворения данного требования, делится своими соображениями А. Круглов, надо полагать, что «англичане не замедлят командировать в Фао одно или два военных судна. …И тогда английское консульство, подкрепленное присутствием канонерок, сделается их обсервационным пунктом на севере Персидского залива», прямо у входа в Шатт-эль-Араб. И когда потребуется, англичане будут «иметь возможность запереть в названной реке турецкую флотилию, стоящую в Бассоре, … и воспрепятствовать отправке турецких войск в любой из контролируемых османами прибрежных аравийских пунктов Персидского залива для подавления смут» (30).

Как стало известно, сообщал в донесении министру иностранных дел Российской империи графу Михаилу Николаевичу Муравьеву (1845–1900) русский посол в Турции Иван Алексеевич Зиновьев (18.07.1899), генерал-губернатор Багдада информировал Константинополь о том, что «собранные им сведения подтверждают существование тайного соглашения между Англией и Персией, направленного против интересов Турции». По словам генерал-губернатора, происки англичан «в свете мятежных настроений некоторых арабских племен и неудовлетворительного состояния турецких военных сил в этом крае, могут привести к весьма серьезным последствиям». Турки убеждены, резюмировал И. Зиновьев, что англичане вынашивают далеко идущие замыслы, состоящие в том, чтобы «не только окончательно утвердиться в Египте, но и завладеть также Йеменом, Хиджазом и Священными городами, Меккой и Мединой, дабы лишить султана его верховенства в исламском мире» (31).

«Англичане смотрят на этот край, как на свою собственность, — говорится в одном из донесений А. Круглова (май 1898 г.), — подготавливаясь к его занятию, когда наступит благоприятный момент раздела, считая подобный раздел как бы решенным вопросом. И приходится удивляться лишь тому, каким образом все эти, … оставленные на защиту провидения, кусочки арабско-персидского побережья Залива, не захвачены англичанами окончательно, когда стоит лишь протянуть руку, чтобы взять их» (32).

В последнее время, информировал посла в Константинополе российский консул в Басре А. Адамов (16.09.1902), англичане кратно усилили свою деятельность в крае. Британские военные суда регулярно посещают «турецкие и персидские порты, расположенные по берегам Шатт-эль-Араба». Можно определенно «утверждать, что присутствие английских канонерок на бассорском рейде стало почти обычным явлением». Свое «бесцеремонное хозяйничанье на Шатт-эль-Арабе» англичане оправдывают тем, что «воды этой реки, якобы, далеко не спокойны»; и вследствие бездействия Турции по установлению здесь «правильного полицейского надзора и обеспечению прибывающим сюда иностранным парусникам полную безопасность Англия принуждена собственными военными судами охранять свою торговлю и оберегать от нападений пиратов корабли своих индийскоподданных». Стремления и усилия англичан до очевидности «направлены к тому, чтобы установить и в здешних водах тот же порядок вещей, какой им удалось создать на Персидском заливе». Только за период с июня по октябрь 1902 г., доносил А. Адамов (14.11.1902), и только английские канонерки, базирующиеся в Персидском заливе («Sphinx», «Lawrence», «Redbreast», «Lapwing»), «посетили Бассору 14 раз; каждое судно стояло в порту в среднем не менее недели» (32*)

С самого начала своей деятельности, рассказывают документы АВПРИ, русское генеральное консульство в Багдаде вынуждено было сосредоточить основное внимание на вопросе «поступательного надвижения Англии на Бассору и берега Персидского залива как на самом существенном элементе военно-политической обстановки в этом районе» (33).

Для меня «ясно как день», писал В. Машков, занявший пост генерального консула в Багдаде, что Англия решила завладеть долиной Тигра и Евфрата, а также всем Аравийским побережьем Персидского залива. Проживающие в Багдаде англичане, «как гражданские, так и принадлежащие к офицерским сферам, не скрывают своего глубокого убеждения, что, рано или поздно, эти намерения их правительства осуществятся». Они смотрят и на Месопотамию, и на Аравию как на «свое наследие». И, похоже, что для осуществления этих далеко идущих замыслов, для реализации «страстно подготавливаемого Англией раздела территориальных владений Турции в Аравии и Ираке Арабском», Лондон ожидает лишь первой удобной возможности, как-то: «большой европейской войны» (34).

Англия, докладывал (11.03.1899) надворный советник Алексей Федорович Круглов, внимательно наблюдает за всем происходящим в районе Персидского залива. Недавнее появление британского военного судна «Эклипс» с адмиралом Дугласом у побережья Аравии имело целью напомнить арабам Залива о силе королевского флота. Судя по всему, очень тревожит англичан факт проникновения в Персидский залив русского капитала. Политическому резиденту в Бушире, взятому на борт «Эклипса» приказано было «тщательно исследовать дело о пребывании в Куэйте [Кувейте] русских купцов, о приезде коих англичанам тотчас же донес их секретный агент, г-н Бэкли, телеграфист в Фао» (35).

«Прибывающие сюда чиновники англо-индийской службы, — подчеркивал А. Круглов, — все, без исключения, русофобы». Напуганные действиями русских, особенно со стороны сухопутной границы Индии, «они во все глаза смотрят за всяким шагом иностранца, а тем более русского, видя за каждым из них полки русской армии», уже надвигающиеся на их колониальные владения в Индии и в Персидском заливе. «Я имел возможность, — продолжает он, — лично испытать на себе это, с позволения сказать, „удовольствие“, когда во время пребывания в Карачи за мной неотступно следовали четыре секретных агента». Записывали все, что мной покупалось. Снимали копии со всех моих телеграмм, несмотря на то, что «я и не скрывал своего звания». Появление любого иностранца в зоне Персидского залива, а тем более русского, сейчас же, по словам, А. Круглова, преподносилось англо-индийской прессой как «признак интриг, плетущихся против Англии» (36).

В донесении генерального консула Российской империи в Бомбее Василия (Вильгельма) Оскаровича фон Клемма (1861–1938) от 23 августа 1902 г. сообщается об «озлобленном тоне против России», которым буквально «дышали» в то время «все англо-индийские суждения о действиях и намерениях русских в Азии» (37).

В одной из последующих своих депеш В. фон Клемм в качестве примера такого «озлобленного тона» англичан приводит выдержку из статьи, опубликованной в газете «The Times of India» от 4 сентября 1902 года. «Как только Россия утвердится в Персидском заливе, — говорится в ней, — и обе державы, Англия и Россия, станут … там лицом к лицу, чувство небезопасности … нашей в Индии немедленно усилится. …Россия не преминет воспользоваться своим новым положением в Персидском заливе для давления на Англию. …Даже теперь, когда Россия находится за сотни миль от границ Индии, ей стоит только передвинуть несколько сот солдат по Закаспийской железной дороге, чтобы вся Индия встрепенулась» (38).

Нельзя не видеть, отмечается в годовом отчете российского генерального консульства в Багдаде за 1893 г., что англичане, «несмотря на свое и без того уже исключительное положение» в Южной Аравии, «не переставали в отчетный период времени стремиться к еще большему упрочению своего могущества». Смысл их действий — «постепенный захват в свои руки всего Оманского побережья». Цель их деятельности для всех уже настолько очевидна, что «побудила пребывающего здесь французского представителя… возобновить в 1893 г. ходатайство перед своим правительством о необходимости учреждения в Маскате французского агентства, а также об … установлении в Персидском заливе рейсов какой-либо французской компании, чтобы создать там этим хоть какой-то противовес англичанам» (39).

«Я уже имел честь довести до сведения Императорского посольства, — писал в 1896 г. наш генеральный консул в Багдаде российскому послу в Константинополе, — о замеченных в последнее время настойчиво-агрессивных действиях англичан в Персидском заливе» (40). Цель этих действий — превратить Персидский залив в «английское закрытое озеро».

«Намерения англичан завладеть Месопотамией, и особенно ее житницей, Багдадским вилайетом, — делится своими наблюдениями и соображениями в известном уже читателю отчете о командировке в 1897 г. в порты Персидского залива А. Адамов, — не подлежат никакому сомнению. Данный вопрос представляется важным для России, так как с переходом Ирака Арабского в руки англичан под их контролем окажутся Неджеф и Кербела, Священные места для мусульман шиитского толка, которыми богато наше Закавказье», со всеми вытекающими из этого возможностями для англичан в плане оказания на них соответствующего влияния (41).

Деятельность генерального консульства Российской империи в Багдаде трактовалась англичанами не иначе как разведывательно-диверсионная, сориентированная, целиком и полностью, на подрыв влияния Британской империи в Персидском заливе и умаление ее престижа в Месопотамии.

Под таким углом зрения, как следует из донесения А. Ф. Круглова (29.06.1898), англичане рассматривали посещение Персидского залива, Аравии и Месопотамии всеми русским путешественниками, учеными и даже предпринимателями и купцами. В 1892 г., например, в Багдаде по пути в Северную Аравию останавливался барон Нольде. Тамошний английский генеральный консул, полковник Моклер, доносил о поездке русского барона, как о разведывательной, имевшей, дескать, целью сбор сведений для разработки русскими, при участии их миссии в Джидде, плана конкретных действий в Неджде (42).

Пытаясь не допустить укрепления позиций России в Персидском заливе, Англия, по выражению российских дипломатов, «не гнушалась ничем»; распространяла «заведомо неверную информацию» о намерениях Санкт-Петербурга в этом районе мира. «С некоторых пор, — докладывал А. Круглов (12. 08.1897), — здесь стали, более чем когда-либо, распространяться слухи о том, что по Персидскому заливу, то и дело, снуют русские шпионы; что русское правительство посылает туда целый флот; назначило консула в Маскат и намерено захватить Бендер-Аббас и Куэйт [Кувейт]. Слухи эти усиленно подогреваются английской прессой и английскими агентами, имеющими, очевидно, целью, во что бы то ни стало, навязать общественному мнению мысль об опасности, грозящей Персидскому заливу со стороны стремящейся сюда России» (43).

В том, что касалось деятельности России в Персидском заливе, отмечал Алексей Федорович Круглов, англичане «всячески сгущали краски». В целях распространения ложных слухов использовали даже служебные поездки русского консула в Исфахане, действительного тайного советника, князя Аристида Михайловича Дабижа (1852–?) по своему консульскому округу, включая Бушир и Мохаммеру. Английское политическое агентство в Басре пыталось, было, пустить слух, что путешествующее по краю важное лицо, князь Дабижа, есть «не более как русский шпион», который будет задержан в Мохаммере (44).

«Англо-индийские агенты на юге Персии и в Багдадском пашалыке, — говорится в одном из донесений А. Круглова за август 1899 г., — усиленно распространяют … слухи о неких агрессивных замыслах русских в отношении Персидского залива», всячески стараются очернить Россию. Так, они пытались внушить коренному населению, что беспорядки, происходившие в Бендер-Бушире вследствие предпринятых там властями карантинных мер против чумы, «стеснительных для края», были инициированы, дескать, все теми же русскими, конкретно консулом России в Исфахане. Цель всех этих акций — «возбудить недоверие к политике России» (45).

На «крючки антирусской пропаганды бриттов», как свидетельствуют документы АВПРИ, попадались не только персы и арабы, но и дипломаты-профессионалы крупных европейских держав. Подтверждением тому — донесение в Париж посланника французской миссии в Тегеране г-на Сугарта (от 18 января 1900 г.), содержавшее, в частности, «испеченную» англичанами «информацию» о «переброске с Кавказа к границам Афганистана 60-тысячного русского экспедиционного корпуса». При этом посланник ссылался на «заслуживающий внимания источник» — главу афганского представительства в Константинополе, что придавало такой, с позволения сказать, «информации» повышенное звучание (46).

Неплохо сработал и запущенный англичанами слух о якобы имевшем место «зондировании Россией вопроса об аренде Бендер-Аббаса, сроком на 25 лет». На него клюнули практически все дипломаты, аккредитованные в то время в странах зоны Персидского залива и в Санкт-Петербурге (47).

Путешествовавший недавно по Индии с научной целью коллежский асессор Николай Васильевич Богоявленский, сообщал российский генеральный консул в Бомбее статский советник фон Клемм (05.09.1902), рассказывал, что «за ним всюду, буквально по пятам», следовали агенты индийской полиции; следили за каждым его шагом. Стоило ему сойти на какой-нибудь станции, как тотчас же к нему «подходил какой-нибудь субъект, спрашивал и записывал его фамилию; и допытывался, зачем и почему он приехал». Во время пребывания в Бомбее, если, случалось, он с кем-нибудь заговорит, то приглядывавший за ним сыщик непременно интересовался потом у того же лица, «о чем говорил с ним приехавший сааб [господин]». Похоже, замечает, фон Клемм, что «традиционный страх перед русскими» у англичан в Индии не только не притупился, напротив, — окреп.

Представляется, что муссированию слухов о неких тайных помыслах России в отношении Персидского залива способствовала и сама российская пресса. Горячо ратуя за активизацию деятельности Российской империи в Персии, она «настойчиво», как можно понять из архивных документов, высказывалась за необходимость для России «пробиться к Персидскому заливу и открыть выход в Индийский океан», давая тем самым обильную пищу для разговоров и всякого рода домыслов относительно «прыжка русских» в Персидский залив (48).

Иностранная пресса, информировали Санкт-Петербург русские дипломаты, «считая все эти сообщения за полуофициальные, искренне или неискренне, но приписывала подаваемые в них рассуждения самому Императорскому правительству», заставляя общественное мнение своих стран обратить на них серьезное внимание. «Дисциплинированные англо-индийские листки», к примеру, как по команде, разворачивали вслед за такими публикациями целенаправленные шумные пропагандистские кампании. Запугивая общественное мнение Англии страшными завоевательными планами России, намерением захватить Бендер-Аббас, они давали тем самым мотивированный предлог своему правительству для разворачивания действий, направленных против деятельности России в Персидском заливе (49).

Встревоженные активизацией деятельности России в бассейне Персидского залива, англичане стали проявлять повышенное внимание к действиям и акциям, нацеленным на демонстрацию местному населению величия, богатства и мощи Британской империи.

Английский консул, полковник Моклер, докладывал русский генеральный консул в Багдаде, «по-видимому, крайне озабочен тем престижем, которое приобрело здесь Императорское генеральное консульство». И поэтому «старается произвести впечатление на местное население различными театральными эффектами, долженствующими напомнить арабам о могуществе Англии, ее исключительном положении в Персидском заливе … Английский стационер „Комета“ без всякой надобности слишком уж часто прогуливается под парами по Тигру» (50).

Англичанами, писал российский дипломат, учитывалась «любая мелочь», способная повлиять на их престиж среди местного населения. Вопрос о поддержании должного имиджа Британской империи как «владычицы Персидского залива» — один из главных в деятельности ее дипломатических представительств в этом крае. Борьба за завоевание и привлечение на свою сторону симпатий арабов Аравии и Месопотамии ведется бриттами целенаправленно и напористо.

Английское консульство в Багдаде, указывал в отчете о командировке в 1897 г. в порты Персидского залива титулярный советник А. Адамов, «обставлено блистательно. Помимо 12 кавасов [стражей-привратников], при консульстве состоит конвой из 25 сипаев». Надо сказать, что все это производит должный эффект, и играет на повышение престижа Англии (51).

В АВПРИ хранятся два интересных документа, связанных с деятельностью Аркадия Александровича Орлова, возглавившего в 1910 г. генеральное консульство Российской империи в Багдаде. Один из них сжато и емко отражает цели и задачи российской дипломатии в Месопотамии в начале XX столетия, а другой содержит в себе заслуживающие внимания сведения о самом Багдадском вилайете тех лет. Речь идет об инструкции посла в Константинополе коллежскому советнику А. А. Орлову, командированному на работу в Багдад, и о составленном им «Административно-статистическом обозрении Багдадского вилайета».

«Считаю необходимым, — говорится в инструкции посла, — снабдить Вас некоторыми указаниями, коими Вы имеете руководствоваться в Вашей будущей деятельности в крае, политическое и экономическое значение которого привлекает к себе самое пристальное внимание».

Прежде всего, «на Вас лежит забота о защите интересов русскоподданных, имеющих в крае оседлость, а равно и тех, которые пребывают там временно, каковыми являются преимущественно паломники-шииты и разного рода торговцы».

Охрана прав и интересов купцов и предпринимателей, «и вообще содействие русской торговле во вверенном Вашему управлению консульском округе, — подчеркивалось в инструкции, — должна составлять предмет Вашего особого попечения».

Внимательно «надлежит следить за всем, что происходит на турецко-персидской границе».

Прибыв на место, следует выяснить:

— «какие последствия для нашего хлебного экспорта» имела бы реализация «проекта инженера Виллкокса (Willcocks) по обводнению пустынь и осушению болот в Месопотамии»;

— возможна ли «широкая миграция в Месопотамию евреев … и массовое их поселение в долине Евфрата»;

— насколько сильна среди местного населения «национальная арабская идея»;

— «что происходит в спорной турецко-персидской зоне».

Из инструкции следует, что, осуществляя «наблюдение за дислокацией турецких войск в Месопотамии и их военными экспедициями в Турецкой Аравии», А. Орлов мог использовать в своих донесениях сведения «офицера русского Генерального штаба г-на Бензенгера, который действовал в Мосуле в гражданском чине», под прикрытием вице-консула.

Большое внимание уделено в инструкции указанию по выстраиванию отношений с «пребывающим в Багдадском консульском округе (Кербеле и Неджефе) высшим шиитским руководством». Путем «пропаганды в среде многочисленных шиитских паломников, — отмечал посол, — шиитское духовенство может оказывать сильное влияние на настроение умов и в нашем Закавказье». Поэтому «Вам надлежит войти в непосредственные и дружественные сношения с главнейшими муджтахидами [авторитетными мусульманскими законоведами] в целях своевременного и обстоятельного разъяснения … этим лицам тех вопросов, которые могут у них возникнуть по поводу тех или иных распоряжений русской администрации на Кавказе».

Что касается «области русских торгово-промышленных интересов, — указывалось в инструкции, — то Вам следует иметь в виду, что усилия Императорского правительства, направленные к развитию нашего вывоза в Месопотамию, Южную Персию и Прибрежную Аравию, уже увенчались некоторым успехом … Отдельные статьи такового (керосин, сахар, стекло) завоевали себе прочное положение на местных рынках».

Для внесения конкретных предложений, подчеркивалось в инструкции, «Вам надлежит лично ознакомиться с краем путем возможно частых объездов важнейших его пунктов».

Турецкое правительство, информировал А. Орлова посол в Константинополе, назначило на должность генерал-губернатора Багдадского вилайета генерал-лейтенанта Назима-пашу. Он, к сведению, «находился в составе чрезвычайного посольства, отправленного султаном в Ливадию минувшей [1909 г.] осенью для приветствий Императорских Величеств, где удостоился … милостивого внимания Государя Императора и пожалован был одним из высших русских орденов». Все это, как представляется, резюмировал посол, «даст Вам возможность поставить Ваши отношения с генерал-губернатором на исключительно благоприятную для русских интересов почву» (52).

Заслуживают внимания исследователей-востоковедов и сведения, содержащиеся в «Административно-статистическом обозрении Багдадского вилайета», составленном (05.04.1910) коллежским асессором Аркадием Александровичем Орловым.

«Багдадский вилайет, — рассказывает А. Орлов, — образовывавший когда-то одну из величайших провинций Турции и простиравшийся от Диярбакыра [неофициальная столица Турецкого Курдистана, расположена на реке Тигр] до Йемена и от персидской границы до пустыни Сахра-эш-Шамие, выделил из себя сначала, в 1868 г., Мосульский вилайет». Он состоит из санджаков Мосул, Шехризор (иначе Киркук) и Сулеймания [Сулейманийа]. Затем, в 1894 г., на ряде отделенных от Багдадского вилайета территорий был образован Бассорский вилайет, в который вошли санджаки Бассора, Неджд, Мунтафик и Амара. Ныне Багдадский вилайет включает в себя три санджака: Багдад, Кербела и Дивания [Диванийа]. «В сторону Аравийской пустыни этот вилайет с другими административными округами Турции точно не разграничен».

Всего «оседлого населения в вилайете 858 000 человек», в том числе 785 500 мусульман; «из них суннитов — 309 000, и шиитов — 485 500».

Согласно данным, приводимым А. Орловым, в 1910 г. в Багдадском вилайете проживало «7000 христиан; из них — 50 греков-православных; 800 — европейцев и 53 500 — евреев».

Город Багдад, центр вилайета, пишет А. Орлов, расположен на обоих берегах Тигра; основан в 762 г., халифом ал-Мансуром. «Имеет около 200 тысяч жителей». Из них «22 % — евреи, 2 % — халдеи и 2 % — армяне григорианского вероисповедания».

Административная и военная власть вилайета — в руках Назима-паши, являющегося валием (генерал-губернатором) и командующим VI-м корпусом.

Годовой торговый оборот вилайета — 22 млн. рублей, «из коих на ввоз приходится около 15 млн., а на вывоз — 7 млн.».

В вилайете в то время насчитывалось «66 мусульманских учебных заведений; значительное число еврейских хедеров [религиозных начальных школ]; 4 читальни;7 типографий; 14 книжных магазинов; 145 мечетей; 33 тюрбе [гробниц-мавзолеев и усыпальниц], 8 церквей и 24 синагоги».

В Багдаде было «250 ханов [постоялых дворов] и 28 бань; 280 кофеен и 52 чайных; 35 кондитерских и 22 хлебопекарни; 22 аптеки; 116 мельниц и 200 ткацких мастерских; 2 мыльных и 16 гончарных заводов».

Казу Ханекин (Ханакин), что «в 159 километрах к северу от Багдада», А. Орлов характеризует «главным пунктом прохода шиитских паломников из Персии и с Кавказа». Казу Неджеф, что «в 150 километрах к югу от Багдада и в 5 километрах от Куфа», описывает как «место паломничества шиитов к могилам имама Али ибн Аби Талиба и дочерей имама Хасана»; как «местопребывание первостепенных муджтахидов [авторитетных мусульманских законоведов]». Сообщает, что в городе Неджеф с 4 тысячами жителей имелось «2 школы, 8 мечетей, 10 кофеен и 15 чайных».

Еще одним Священным для мусульман-шиитов местом называет санджак Кербелу, что в «80 километрах на юго-запад от Багдада». Именует его «местом поклонения третьему шиитскому имаму Хусейну и его детям, Али Акбару и Али Асгару, и другим шиитским святым».

Количество пилигримов-шиитов, прибывавших в Месопотамию в сезон паломничества, составляло, по сведениям, приводимым А. Орловым, «до 150 тысяч человек» (53).

Работа российской дипломатической миссии в Багдаде, отслеживавшей положение дел в Аравии, требовала от ее сотрудников знания арабского языка. Поэтому российский посол в Константинополе в своем обращении (17.01.1910) к министру иностранных дел, Сергею Дмитриевичу Сазонову (1860–1927), ставил вопрос «о назначении секретарем генерального консульства в Багдаде — на место надворного советника Ивана Михайловича Якиманского (1880–193??), покинувшему Багдад по состоянию здоровья, — коллежского асессора Михаила Михайловича Попова, хорошо знающего арабский язык» (54).

Примечания

Петр Егорович Панафидин (1848–?) — русский дипломат-востоковед; статский советник. Служил консулом Российской империи в Багдаде, Исфахане (с 18.02.1897), Мешхеде (Хорасане, 1898–1903) и генеральным консулом в Константинополе (1903–1910).

Гавриил Владимирович Овсеенко (1870–1916) — русский дипломат, титулярный советник. «Г. Овсеенко, причисленный к Азиатскому департаменту МИД и назначенный на должность секретаря и драгомана Российского Императорского консульства в Багдаде, — говорится в документах АВПРИ, — прибыл к месту службы 12 июня 1898 г. и вступил в отправление своих обязанностей» (55).

«Циркуляром от 16.03.1901 г. Г. Овсеенко был назначен секретарем» открывшегося в Бушире генерального консульства, куда «выбыл из Багдада в августе 1901 г.». С 10.11.1911 по 21.05.1913 гг. был консулом в Исфахане, затем — консулом в Реште (Персия), где и умер (56).

Николай Дмитриевич Остен-Сакен (1831–1912) — российский дипломат, граф, уроженец Чернигова, представитель известного остзейского дворянского рода, пожалованного графским достоинством Российской империи, действительный тайный советник (с 1896 г.).

Окончил Ришельевский лицей в Одессе. Поступив в МИД (1852), служил при дипломатической канцелярии наместника Царства Польского и чиновником особых поручений при главнокомандующем армией во время Крымской войны 1853–1856 гг. Занимал разные должности в российских миссиях в Гааге, Мадриде, Швейцарии, Турине, Мюнхене и Дармштадте. С марта 1895 г. и до конца жизни, по май 1912 г. (скончался в Монте-Карло), — чрезвычайный и полномочный посол в Берлине.

Был женат на княгине Марии Ильиничне Голицыной, дочери князя И. А. Долгорукова и вдове тайного советника, посла в Испании князя М. А. Голицына.

Владел богатыми имениями в Херсонской и Владимирской губерниях (57).

Сергей Владимирович Тухолка (1874–1954) — русский дипломат-востоковед, уроженец Владимирской губернии, действительный статский советник.

Окончил факультет восточных языков Санкт-Петербургского университета. Служил в российских дипломатических миссиях в Константинополе и Джидде (с 19 апреля по конец ноября 1901 г.), Дамаске и Багдаде, Призрене (Сербия), в Косовской Митровице, Скопье, Басре и Варне.

В личном деле С. В. Тухолки, хранящемся в АВПРИ, содержатся следующие сведения о последних годах его службы в МИД. В конце февраля 1914 г. статский советник С. Тухолка «был командирован в Императорское посольство в Константинополе для занятия должности первого драгомана посольства, обязанности какового исполнял с 1 марта по 18 октября 1914 г., то есть до выезда посольства из Константинополя по случаю начала войны с Турцией».

В августе 1916 г. рассматривался вопрос о «возложении на С. Тухолку обязанности начальника Отдела печати МИД вместо отъезжавшего в загранкомандировку Орлова».

В феврале 1917 г. С. Тухолка был командирован «чиновником МИД при штабе командующего Черноморским флотом (23.02.1917)». В телеграмме вице-адмирала Александра Васильевича Колчака (05.02.1917), командующего Черноморским флотом, говорится: «Усердно прошу о назначении состоящим при мне представителем МИД статского советника Тухолку, в высшей степени полезного и опытного сотрудника по решению вопросов, возникающих на Черноморском театре».

С 1920 г. С. Тухолка жил в эмиграции; сначала — в Константинополе, где, будучи представителем при Лиге Наций, занимался защитой интересов русских эмигрантов; затем — в Париже (с 1922 г.). Скончался во Франции; был похоронен на кладбище Пантен, в пригороде Парижа (58).

Михаил Николаевич Муравьв (1845–1900) — министр иностранных дел Российской империи (1897–1900). Окончил Гейдельбергский университет. Служил в российских миссиях в Берлине, Париже и Копенгагене. Будучи министром иностранных дел, занимался организацией Гаагской мирной конференции (1899). Похоронен в Санкт-Петербурге (в церкви Григория Богослова).

Василий (Вильгельм) Оскарович фон Клемм (1860–1938) — российский дипломат-востоковед, уроженец Санкт-Петербурга. Окончил Лазаревский институт восточных языков (1885) и Учебное отделение восточных языков при Азиатском департаменте МИД. Служил секретарем и драгоманом Политического агентства в Бухаре. Состоял в должности чиновника МИД для пограничных сношений при начальнике Закаспийской области генерал-лейтенанте А. Н. Куропаткине. Первым возглавил российское генеральное консульство в Бомбее (1900), чем, как следует из документов АВПРИ, весьма «опечалил» вице-короля Индии лорда Керзона, ярого русофоба и апологета британской политики в Азии. В обращении к госсекретарю по делам Индии лорду Гамильтону лорд Керзон писал, что русский консул фон Клемм ему хорошо известен по делам в Центральной Азии, что послан он в Бомбей неслучайно, не только ради целей коммерческих, и что «приглядывать за ним в Индии будут зорко».

После Бомбея, где проработал шесть лет (1900–1906), В. фон Клемм руководил российской миссией в Мешхеде (1906–1908). По возвращении в Санкт-Петербург (1908) состоял чиновником для особых поручений при министре иностранных дел. Перед 1-ой мировой войной возглавил 3-й (Среднеазиатский) отдел МИД.

После революции 1917 г. был представителем адмирала Александра Васильевича Колчака (1874–1920) во Владивостоке (до образования Дальневосточной республики). Затем эмигрировал в Китай, откуда перебрался в Берлин, где и умер (59).

Инициировал создание Общества русских ориенталистов и стал его председателем.

Аристид Михайлович Дабижа (1852–?) — российский дипломат-востоковед, князь. Служил консулом (1897–1903) и генеральным консулом (1903–1908) в Исфахане. Затем возглавлял генеральное консульство в Мешхеде (1913–1915), где, по его приказу, расстреляли мятежников, выступивших против шаха и укрывшихся в мавзолее имама Резы (60).

Дабижа — знатный молдавский княжеский род, происходящий из Константинополя. Евстратий Дабижа был князем-государем Молдавско-Валашского государства (1662–1665). В 1812 г., когда Восточная Молдова отошла к России и стала Бессарабской областью, род Дабижа переселился в Херсонскую губернию.

Александр Алексеевич Адамов (1870–?) — русский дипломат-востоковед. Родился 19 мая 1870 г. в Санкт-Петербурге; «веро исповедания православного; крещен 12 июня 1870 г.». Отец — Алексей Александрович Адамов, надворный советник, заслуженный преподаватель (математики и физики) Ларинской гимназии (Санкт-Петербург), секретарь Педагогического совета гимназии, выпускник Санкт-Петербургского университете, «из обер-офицерских детей». Мать — Мария Александровна.

В дипломе Александра Алексеевича Адамова указано, что он «выслушал полный курс наук по Арабско-Персидско-Турецко-Татарскому отделению факультета восточных языков Императорского Санкт-Петербургского университета. Показал успехи по арабскому, персидскому и османскому языкам», по истории и литературе этих стран. «Удостоен диплома 1-ой степени (31 августа 1891 г.)». Продолжил обучение на Учебном отделении восточных языков при Азиатском департаменте МИД (1892–1894), по окончании которого, «указом Его Императорского Величества от 2 декабря 1894 г., произведен в чин коллежского секретаря с причислением к Азиатскому департаменту МИД». 25 декабря 1894 г. «приведен к присяге». Дал подписку, гласившую: «Я, нижеподписавшийся, дал сию подписку в том, что ни к каким масонским ложам и другим тайным обществам, под какими бы … названиями они существовали, не принадлежу и принадлежать не буду. Причисленный к Азиатскому департаменту МИД Александр Алексеевич Адамов» (61).

Служил в Месопотамии (консулом в Басре и Багдаде) и в Персии (консулом в Кермане). Автор ряда интереснейших работ (опубликованы в Сборнике консульских донесений) об истории, культуре, этнографии и торговле Ирака Арабского, Верхней Аравии и Персии.

Иван Михайлович Якиманский (1880–193?) — русский дипломат, надворный советник, сын консула Российской империи в Алеппо (Сирия), Михаила Якиманского. Обучался в гимназии Карла Мая (1892–1894) и в Императорском училище правоведения, по окончании которого (1901) поступил в МИД. Служил секретарем генерального консульства в Багдаде (о дальнейших местах службы неизвестно). Умер в эмиграции, в Афинах (62).

Михаил Михайлович Попов — русский дипломат, титулярный советник, выпускник Лазаревского института (1903). Будучи причисленным к МИД служил секретарем консульства в Багдаде (1903–1904), управляющим консульством в Басре (1904–1905), секретарем генерального консульства в Урге (1905–1906, 1913) и консульства в Харбине (1907–1912).

Сергей Дмитриевич Сазонов (1860–1927) — русский дипломат, министр иностранных дел Российской империи (1910–1916), дворянин, гофмейстер, член Государственного совета (с 04.09.1910), уроженец Рязанской губернии.

После окончания Александровского лицея поступил на службу в МИД. Работал 2-м секретарем посольства в Лондоне (с 1890 г.); секретарем русской миссии при Ватикане (1894–1904); советником посольства в Лондоне (1904–1906); министром-резидентом при папе римском (1906); посланником в США (с 1907 г.). В сентябре 1910 г. стал управляющим МИД, а в ноябре того же года — министром иностранных дел (1 августа 1914 г. принимал от германского посла ноту об объявлении войны). В январе 1917 г. был назначен послом в Великобританию, но выехать к месту службы из-за февральских событий в России не успел.

После октябрьского переворота принимал активное участие в Белом движении. В 1918 г. входил в состав Особого совещания при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России А. И. Деникине; в 1919 г. состоял министром иностранных дел Всероссийского правительства А. В. Колчака и А. И. Деникина. Был членом Русского политического совещания, которое, по замыслу лидеров Белого движения, должно было представлять интересы России на Парижской мирной конференции.

Автор интересных «Воспоминаний» (1927) о годах службы на посту министра иностранных дел.

Женой С. Д. Сазонова была Анна Борисовна Нейдгарт, сестра супруги П. А. Столыпина.

Скончался С. Д. Сазонов в Ницце; похоронен на русском кладбище (63).

Валериан Всеволодович Жадовский (1836–1916) — русский дипломат, тайный советник. После окончания Императорского Александровского лицея поступил на службу в Азиатский департамент МИД (1857). Работал помощником секретаря, а затем младшим секретарем российской миссии в Константинополе (1859–1869). В 1869 г. был переведен на должность старшего секретаря русской миссии в Лиссабоне. Управлял генеральным консульством в Корфу (с 1875 г.); занимал должность советника посольства в Константинополе (с 1889 г.). Впоследствии служил послом в Сербии (1897–1899), Португалии (1899–1902) и в Швейцарии (1902–1906).

В 1906 г. вышел в отставку. Скончался в Риме(14.04.1916); похоронен на кладбище Тестаччо (64).

Часть II. «Новая политика» Российской империи в Персидском заливе — «Политика дела»

Забытые страницы истории

Заметное место среди русских открывателей-исследователей Аравии и разработчиков формата «политики дела» Российской империи в зоне Персидского залива принадлежит Сергею Николаевичу Сыромятникову (1864–1933).

В 1900 г. в рамках «наступательной политики России в Азии», докладывал в Лондон генеральный консул Англии в Санкт-Петербурге г-н Мичел, в Персидский залив, по приказу Великого князя Александра Михайловича, командировали г-на Сыромятникова. Цель миссии — «изучение торговли в тамошних портах».

Личностью С. Н. Сыромятников был неординарной. Оставил заметный след в российской истории как востоковед, публицист и писатель. Во время командировки в Персидский залив (июль-сентябрь 1900 г.), наделавшей много шума в Лондоне, С. Н. Сыромятников побывал в Месопотамии и Прибрежной Аравии. Посетил Багдад и Басру, Мохаммеру и Кувейт, Линге и Бахрейн, Бендер-Аббас и Маскат (оттуда, во второй половине сентября, выехал в Бомбей).

С инициативой направить в Персидский залив именно С. Н. Сыромятникова выступил министр финансов Сергей Юльевич Витте (1849–1915). В апреле 1900 г. в докладной записке на имя Государя Императора Николая II он указывал на необходимость в целях развития торговых сношений с Южной Персией, Месопотамией и Прибрежной Аравией установить прямую пароходную линию Одесса — порты Персидского залива. Для изучения данного вопроса на месте — командировать С. Н. Сыромятникова и штабс-капитана Павловского (1).

«Выехав из Багдада 20 июля 1900 г., — сообщал генеральный консул в Багдаде А. Круглов (19.10.1900), — С. Сыромятников пробыл около 3 дней в Бассоре. Собирал там сведения о торговле порта, местных купцах, кредите, таможенных пошлинах; интересовался стоимостью земли (на случай устройства пристани)», наличием угля в порту и ценами на него (2).

28 июля, как следует из донесения А. Круглова, С. Сыромятников отправился в Кувейт, «водным путем, отказавшись по совету бассорского валия от путешествия по пустыне, которое представлялось небезопасным вследствие тревожного состояния племен». По прибытии в Кувейт (31 июля) шейха Мубарака в городе не застал — он «находился в пустыне». Встретил русского путешественника шейх Джабир, старший сын эмира. В течение тех семи дней, что С. Сыромятников провел в Кувейте (31.07.–6/7.08.1900), он «несколько раз, и подолгу оставался с шейхом Мубараком», специально вернувшимся в Кувейт для встречи с ним. «Поручив сбор торговых сведений своим людям, — отмечал А. Круглов, — сам С. Сыромятников большую часть времени посвятил беседам (через переводчика) с шейхом Мубараком» и его сыном, шейхом Джабиром, «в видах выяснения политического статуса» Кувейта и положения дел в этом аравийском уделе. Заявил, что прибыл в Персидский залив «не как частное лицо, а по воле и приказу Императорского правительства, с поручением посетить и исследовать наиглавнейшие порты этих вод». Тем самым, писал А. Круглов, г-н Сыромятников «придавал своим действиям и разговорам официальный характер». И поэтому как кувейтцы, так и сам шейх Мубарак смотрели уже на него не как на путешественника, а как на официального представителя Российской империи. Такие заявления, замечает консул, «всегда сильно импонируют» аравийским шейхам.

Проинформировав шейха Мубарака о том, что «русское правительство осталось довольно тем любезным приемом, что оказали в Кувейте канонерской лодке „Гиляк“, командир которой представил об этом рапорт», С. Сыромятников сказал, что и сам он также «доложит правительству» об аналогичных впечатлениях от пребывания в Кувейте. Приложит к своему отчету фотографии, которые намерен снять, запечатлев на них шейха, его детей и город (в АВПРИ не обнаружены). И, «если нужно, готов сообщить правительству обо всех желаниях и просьбах шейха».

Во время встреч и бесед с шейхом Мубараком, С. Сыромятников, со слов русского консула, «употребил все усилия», чтобы выяснить, как шейх Мубарак относится к «англичанам, туркам и другим нациям». Неоднократно «заводил речь о сношениях шейха Мубарака с англичанами», о заключенном им, как говорят, договоре с ними, а также об отношениях Кувейта с турками. Но как ни старался С. Сыромятников разузнать, хоть что-то, о договоре англичан с Кувейтом, «хитрый шейх» от разговора о связях с Англией уходил. Говорил в основном о взаимоотношениях с турками. Заявлял, что вот с ними никакого договора не подписывал. «Рассказывал о несправедливостях, чинимых ими в крае», о желании Порты ослабить Кувейт и прибрать его к рукам. Вообще, отзывался о турках «очень пренебрежительно, не ставя их силу ни во что, и порицая их правление» (3).

При обсуждении «самого больного» для правителя Кувейта вопроса — о Багдадской железной дороге и о планах по ее прокладке к Кувейтской бухте, С. Сыромятников поинтересовался у него насчет того, какого «образа действий тот будет держаться». Шейх Мубарак высказывался в том плане, что в чем-чем, но «в этом деле он туркам ни за что не уступит». Подчеркивал, что строительства железной дороги «в своих владениях не допустит», даже если ему и его детям придется пасть в борьбе за это с османами и «стоящими за ними немцами» (4).

В беседах с шейхом Мубараком, докладывал А. Круглов, С. Сыромятников советовал правителю Кувейта «войти в более тесные сношения с русским правительством». Проводил мысль о том, что император российский «в приобретении земель, вроде кувейтских, нисколько не нуждается»; что землями Россия и так богата; что намерения России в этом крае состоят в продвижении ее торговых интересов. И потому установление Кувейтом более тесных отношений с Россией никаких опасностей и бед в себе для шейха Мубарака не таит (5). Предлагал свое посредничество в данном вопросе. Советовал шейху написать соответствующего содержания письмо, которое он по возвращении в Санкт-Петербург передал бы русскому правительству (6).

Сделать это, согласно тексту депеши А. Круглова, шейх Мубарак согласился, «но обещания своего так и не исполнил». На что С. Сыромятников, будучи раздраженным «увертками шейха», заметил, что «для России силы такого араба, как Мубарак, представляются нулем». И если бы Россия, действительно, «помышляла» о Кувейте и хотела бы завладеть им, то «и двух русских кораблей» для этого было бы достаточно (7).

Шейх Мубарак, «опытный дипломат аравийской пустыни», как отзывается о нем А. Круглов, «с малолетства искушенный в переговорах и интригах с турецкими чиновниками», тут же постарался устранить появившийся в их разговоре ненужный ему негатив. В настоящее время обращение с таким письмом к русскому правительству, сказал он, «лишь ухудшило бы» его и без того непростые отношения и с турками, и с англичанами, «не изменив, в сущности, положения дел». Выдержав паузу, добавил: «Русские слишком далеко. Когда я своими глазами увижу русскую железную дорогу в Бендер-Аббасе, о которой так много говорят в последнее время, и русские суда в Персидском заливе, тогда, может быть, изменится и образ моих мыслей» (8).

«Трудно знать наверняка», резюмирует консул, хотел ли шейх Мубарак в беседе с русским гостем «осведомиться о возможности русского покровительства, или же, что вероятнее, имел в виду убедиться в основательности пущенных англичанами слухов о намерении России захватить порт в Персидском заливе». Как бы то ни было, но «мысль о России, судя по всему, глубоко засела в уме шейха Мубарака». Правитель он «мудрый и осторожный»; владения его — «более самостоятельны, чем заявляют турки»; и о «самостоятельности своей он печется и отстаивает ее, как может». Думается, что шейх Мубарак мог бы пойти на союз с Россией, но только будучи абсолютно уверенным в том, что русские, когда потребуется, точно придут на ему помощь, и защитят Кувейт от поползновений, кого бы то ни было, на его независимость и свободу. Осторожность же шейха Мубарака, делится своим мнением А. Круглов, в выражениях и поступках, объясняется, видимо, тем, что этого «яркого дипломата аравийской пустыни» жизнь научила держать язык за зубами, действовать обдуманно, тщательно взвешивая все «за» и «против».

Докладывая о встречах и беседах с правителем Кувейта, «человеком прозорливым и хватким», С. Сыромятников отмечал, что шейха Мубарака заинтересовал рассматривавшийся тогда правительством России проект об организации пароходного сообщения из Одессы в Басру. Более того, он предложил использовать Кувейт в качестве одного из перевалочных пунктов для русских товаров, планируемых к поставкам в Персидский залив пароходами по этой линии. По мнению С. Сыромятникова, к такому предложению следовало бы отнестись серьезно, так как и Кувейт, и традиционно связанные с ним рынки Неджда и Джабаль Шаммара могли бы обеспечить устойчивый сбыт в Центральную Аравию русских тканей, сахара и керосина (9).

С. Сыромятников, говорится в донесении А. Круглова, смотрит на Кувейт, «как на один из … рынков в Прибрежной Аравии, где наши товары тоже могли бы найти сбыт, особенно керосин, сахар, сукна и ситцы». Нужно иметь в виду, писал А. Круглов, что именно из Кувейта все эти товары проникают в Центральную и Северо-Восточную Аравию, до Эр-Рияда и Хаиля. «Завозят их туда караванами, по три-четыре тысячи верблюдов каждый», до 20 раз в год (10). Поэтому Кувейт, как вполне обоснованно считает С. Сыромятников, действительно, мог бы стать неким «коммерческим плацдармом для российского купечества» на Аравийском полуострове и «каналом для проникновения русских товаров» на рынки Центральной Аравии.

Выехав из Кувейта в ночь с 6 на 7 августа, С. Сыромятников вернулся в Басру, а оттуда отправился к шейху Хаз’алю, правителю Мохаммеры, где, по словам А. Круглова, С. Сыромятникова уже несколько дней ожидал Пальнберг, его помощник. «Шейх Хаз’ал принял их радушно. Показал свои владения. Подарил Пальнбергу лошадь» — в знак признательности «за те два чертежа, которые тот сделал ввиду желания шейха построить дом».

Хотя в беседах с русским путешественниками шейх Хаз’ал и «порицал англичан», сообщал А. Круглов, но, насколько ему известно, английского вице-консула в Мохаммере о содержании своих «бесед с руссами» он информировал тотчас же и сполна (11).

«Господину Сыромятникову, — докладывал в Париж французский вице-консул в Маскате г-н Оттави, — имевшему поручение своего правительства подготовить обстоятельную докладную записку по вопросу об учреждении морской торговой навигации по маршруту Одесса — Басра, всюду был оказан теплый и радушный прием». Одна из «тайных струн» г-на Сыромятникова, замечает французский дипломат, — присущее русским обостренное чувство чести и достоинства, желание драться и побеждать. Г-н Сыромятников — «горячий сторонник развития русской торговли в Персидском заливе» (12).

Именитые купцы и промышленники юга России, финансировавшие, наряду с правительством, поездку в Персидский залив С. Сыромятникова, практически сразу же по его возвращении снарядили в Персидский залив первую торговую экспедицию. Однако эпидемия холеры, вспыхнувшая в Прибрежной Аравии, и связанные с ней жесткие санитарные ограничения на вход судов в Персидский залив, вынудили их изменить маршрут экспедиции и направить ее в порты Красного моря (13).

Вернувшись из служебной командировки «на берега Персидского залива» С. Н. Сыромятников, как следует из документов АВПРИ, представил С. Ю. Витте докладную записку «О рынках бассейна Персидского залива и наиболее ходких на них товарах». Согласно выводам, содержавшимся в ней, Южная Персия, Аравия и Месопотамия представляли собой «неплохой потенциальный рынок для русского сахара» (там в то время, подчеркивал он, продавался «в основном французский сахар, низкого качества»), а также для «шерстяных и хлопковых изделий».

В целях «активизации русской коммерции» на Аравийском полуострове, в Месопотамии и в зоне Персидского залива в целом С. Сыромятников предлагал: установить с портами Персидского залива регулярное морское сообщение; основать коммерческий банк в Персии; создать угольные склады для российских торговых судов в Бендер-Бушире и Басре. Находил целесообразным делегировать для работы в ключевых торговых центрах этого района русских торговых агентов. Для содействия русской торговле и упрочения политических позиций Российской империи в крае считал обоснованным «учреждение сети консульских агентств» в бассейне Персидского залива. Высказывался за рассмотрение вопроса о пребывании в водах Персидского залива (на постоянной основе) корабля Военно-морского флота России.

Свои заметки о Персидском заливе Сергей Николаевич Сыромятников изложил впоследствии в двух опубликованных им работах: «Мировое значение Персидского залива и Куэйта» (СПб, 1901) и «Очерки Персидского залива» (СПб, 1907).

Важную роль в разработке новой политики Российской империи в зоне Персидского залива, на персидском ее направлении, сыграл Петр Александрович Риттих (1872–1936), востоковед, подпоручик лейб-гвардии Егерского полка.

«Занимаясь в течение трех лет изучением сопредельной с нами страны, Персии, — отмечал П. А. Риттих в обращении на имя графа Дмитрия Алексеевича Капниста (30.05.1896), директора Азиатского департамента МИД России, — я взял на себя труд составить „Политико-статистический обзор Персии“». Он должен выйти в свет не позднее 15 июня 1896 года. С учетом сказанного и «ввиду отправления чрезвычайного посольства для принесения шаху Музаффарэд-Дину поздравлений со вступлением на престол, хотел бы проверить свои заключения, и просил бы не отказать мне в обращении быть зачисленным в число офицеров, … командируемых в Персию с этой целью».

Просьбу подпоручика П. А. Риттиха поддержали, к слову, Ученый комитет и Азиатский отдел Главного штаба российской армии, и профессор антропологии Э. Ю. Петри.

Для российских министерств и ведомств, когда они приступили к реализации «новой политики» России в зоне Персидского залива, «политики дела», труд русского офицера-востоковеда П. А Риттеха представлял несомненный интерес. В нем содержались главы о «народонаселении этой страны, религии, минеральных богатствах, банках, путях сообщения, торговле, вооруженных силах, главных городах и портах, податях и сношениях с Россией» (14).

В рамках совместных мероприятий министерств иностранных дел, финансов и торговли по разработке плана коммерческой деятельности России в Персидском заливе весомый вклад в изучение рынков Южной Персии и вопроса о путях доставки туда русских товаров внес Анатолий Аркадьевич Репман.

В обращении Отдела торгового мореплавания Министерства финансов к нашему консулу в Бендер-Бушире содержалась просьба оказать доверенному «Товарищества Ярославской Большой Мануфактуры», г-ну Репману, возможное содействие «по его торговым делам». Главная цель командировки А. Репмана состояла в том, чтобы «лично ознакомиться с коммерческими районами Южной Персии, а равно и с ведущими к ним со стороны Персидского залива торговыми путями».

Выводы и соображения по результатам своей командировки А. Репман изложил в подготовленной им записке. Из нее видно, что он обстоятельно изучил два пути доставки на рынки Южной Персии русских товаров, «прибывающих в Персидский залив морем», а именно: Бушир — Шираз — Исфахан; Мохаммера — Ахваз — Исфахан.

Сообщение из Мохаммеры до Ахваза, говорится в записке А. Репмана, обеспечивал в то время пароход «Маламир», принадлежавший компании «Братьев Линч». Ежемесячно выполнял два рейса. Путь от Мохаммеры до Ахваза преодолевал за два дня (15).

Проработку вопросов, связанных с эпидемиологической ситуацией в бассейне Персидского залива вообще и на юге Персии в частности, правительство России поручило, как можно понять из документов АВПРИ, сотрудникам Тифлисского военного госпиталя.

Дважды в этих целях (летом 1901 г. и весной 1902 г.) командировался в Бушир от «противотифной комиссии» старший ординатор этого госпиталя, коллежский советник Шаневский (16).

В 1899–1901 гг. в Южной Персии для сбора сведений о торговле побывал профессор Виноградов, составивший перечень наиболее востребованных там товаров (17).

В июне 1901 г. в южные порты Персии был направлен капитан Генерального штаба Серебрянников, чтобы оценить ситуацию на юге Персии в свете складывавшихся тогда в зоне Персидского залива непростых англо-французских отношений. Главная цель его миссии состояла в том, чтобы «выявить перспективы военного сценария развития событий» в «проблемных» иранских провинциях и портах, которые контролировали в то время англичане.

Работая под прикрытием, с документами члена Географического общества он должен был проследовать по пути Решт-Тегеран-Кум-Шустер-Бушир-Чахбар (18). Однако «надобность в достоверной информации именно об арабских землях» в Прибрежной Аравии, а также в уточнении военного потенциала турок в Месопотамии, двух важных территориальных направлений в деятельности России в рамках ее «новой политики» в этом районе мира, как свидетельствуют документы АВПРИ, внесла в его маршрут изменения. Капитан Серебрянников выехал из России через Буруджир в Керманшах. Оттуда проследовал до Пушти-Куха. Затем посетил Багдад, Басру и Мохаммеру. Возвращался в Россию через Бомбей, где русский генеральный консул предоставил ему «важные сведения» о планах и намерениях англичан по недопущению в бассейн Персидского залива соперников Британской империи в лице Франции и России (19).

Непосредственное участие в разработке «политики дела» принимали российские дипломаты, инициировавшие, можно сказать, деятельность в Персидском заливе российских купцов и предпринимателей, а также акции военной дипломатии, проводившиеся кораблями Военно-морского флота Российской империи.

Помимо конкретных соображений и предложений на этот счет, дипломаты подготовили историко-этнографические записки о землях и городах этого края, обычаях и традициях его жителей. Для русских купцов и фабрикантов, равно как и для офицеров флота, они были и страноведческими справочниками, и некими сводами правил поведения в общении с персами, турками и аравийцами.

«Бендер-Аббас, — отмечал в заметках о портах Персидского залива первый русский консул в Багдаде Петр Егорович Панафидин (до него интересы России в Месопотамии представлял французский консул Поттон), посещавший этот порт в мае 1889 г. по пути к месту службы (через Одессу, Бомбей и Басру), — заметно отличается от прочих персидских городов. И прежде всего тем, что каждый дом в нем снабжен высокой башней с отверстиями со всех сторон для доступа ветра, усмиряющего жар в комнатах. Жители занимаются рыболовством; и вывоз сушеной рыбы из этого порта весьма значителен» (20).

Напротив Бендер-Аббаса «лежит необитаемый ныне остров Ормуз, на котором во времена господства в районе Персидского залива португальцев стоял город того же имени, славившийся богатством жителей. Развалины португальской крепости и цистерн для сбора дождевых вод и доселе хорошо сохранились». В наше время прибрежные жители добывают на этом острове соль (21).

Город Бендер-Бушир построен на выступающей в море косе. Дома, как и в Бендер-Аббасе, «снабжены башнями-вентиляторами». Английский политический резидент в Бушире, полковник Росс, занимающий этот пост в течение 16 лет, «считается лучшим знатоком Персидского побережья и вообще Южной Персии. Его мнение, как говорят, имеет большой вес в англо-индийских правительственных сферах». По слухам, «ни одно назначение персидских чиновников» в районе, входящем в сферу компетентности возглавляемой Россом резидентуры, «не обходится без его влияния».

Пользуясь канонеркой, находящейся в распоряжении резидентуры, полковник Росс «весьма часто предпринимает поездки по Заливу». В сезон ловли жемчуга непременно посещает Бахрейн, где «разбирает жалобы и претензии между местными жителями и арендаторами их судов»; нередко наведывается в Джаск и Маскат (22).

Координаторами и проводниками российской «политики дела» в зоне Персидского залива выступили открытые в 1901 г. новые дипломатические посты в Басре и Бендер-Бушире. Решение об учреждении консульства в Басре Государственный совет Российской империи принял 16 января 1901 г. Приказом по Министерству иностранных дел от 19.03.1901 г. консулом туда был назначен Александр Алексеевич Адамов (1870–?). Штат консульства состоял из двух человек: консула и секретаря (23).

В инструкции, полученной от российского посла в Константинополе (31.08.1901) И. Зиновьева, первому русскому консулу в Басре предписывалось: внимательно наблюдать за ходом событий в Басрийском вилайете, «образующем юго-восточную окраину азиатских владений» султана Османской империи, где «сосредоточены многочисленные… и весьма существенные интересы Турции».

Указывалось на необходимость отслеживать действия Англии, которая, «обеспечив себе преобладающее положение в бассейне Персидского залива», стремилась, видимо, «еще больше расширить там область своего влияния». Англия, подчеркивал И. А. Зиновьев, пользовалась «всяким случаем, дабы вмешиваться в местные споры и размолвки», старалась «привлечь на свою сторону шейхов, … стоявших в зависимости от Турции».

Особое внимание А. Адамову надлежало уделять тому, говорилось в инструкции, чтобы «способствовать расширению русской торговли в крае». Находясь «на большом водном пути, образуемом реками Тигром и Евфратом, — писал И. А. Зиновьев, — Бассорский порт служит одним из самых оживленных коммерческих рынков в этой части Азии. Торговля здесь … до известной степени монополизирована Англией. Но в последние годы и другие державы, в том числе и Россия, стремятся открыть в бассейне Персидского залива рынки для сбыта своих произведений». Англичане, обеспокоенные активизировавшейся деятельностью России, «твердо решили сделать все, чтобы помешать успеху наших коммерческих предприятий. И обстоятельство это обязывает Вас оказывать представителям русских торговых фирм самое широкое содействие».

«В сношениях Ваших с агентами английского правительства, — отмечалось в инструкции, — … в случае их запросов относительно наших видов в Персидском заливе, Вы имеете разъяснить им, что … развитие внутренней промышленности обязывает нас, также как и другие государства, заботиться о приискании новых рынков для сбыта товаров».

Находясь в Басре, в крупном центре коммерческой и политической жизни края, инструктировал И. Зиновьев консула А. Адамова, «Вам надлежит присматривать, в силу имеющихся у Вас возможностей, за положением дел в Кувейте, шейх которого просил „обратить на него внимание“». Нужно внимательно наблюдать и за тем, что происходит в других шейхствах Арабского побережья Персидского залива, а также в «лежащем при слиянии Каруна с Шатт-эль-Арабом подвластном Персии княжестве Мохаммера», одном из ведущих рынков региональной торговли (24).

В последнее время, указывал посол, правительство Российской империи «предприняло несколько действий … с целью водворения русского влияния в Персидском заливе». Так, в 1900 г. «командиру мореходной канонерской лодки „Гиляк“ предписано было обойти главные порты означенного залива с тем, чтобы показать побережным населениям наш флаг и поколебать глубоко укоренившееся среди них убеждение, будто залив этот доступен для одних только английских военных судов. Должно надеяться, что и в будущем военные корабли наши будут … показываться в Персидском заливе, дабы поддержать произведенное „Гиляком“ впечатление». «Радушный прием, оказанный нашему военному судну как в Бассоре, так и в Кувейте, несмотря на … происки английских агентов, дает право заключить, — замечает И. Зиновьев, что цель наша была до известной степени достигнута».

Затем, в начале 1901 г., продолжает посол, правительство «впервые послало в Персидский залив торговое судно, пароход „Корнилов“, на котором отправились представители нескольких выдающихся русских фирм с образцами наших произведений» (25).

Активизацию торговой деятельности в зоне Персидского залива, целесообразно было бы, по мнению И. А. Зиновьева, на что он обращал особое внимание А. Адамова, сочетать с исключительно осторожными шагами там России в политическом отношении, чтобы таким образом иметь возможность «смягчить раздражение» Англии.

При настоящем положении дел, «не имея прочной опоры в бассейне Персидского залива, — подчеркивал посол, — мы вынуждены воздерживаться от деятельного участия в политической жизни этого края. Наш главный интерес заключается в поддержании status quo, каковой устраняет возможность неожиданных и крупных осложнений, которыми не преминула бы воспользоваться Англия для осуществления своих честолюбивых замыслов…» (26).

Подобные предостережения имели под собой реальные основания. Англичане, которые к тому времени прочно укрепились уже в Прибрежной Аравии, довольно ревниво оберегали шейхов сблизившихся с ними племен и правителей княжеств, вставших под их протекторат, от влияния на них других держав (27).

Консульство в Басре открылось 17 октября 1901 г. Действовало до 18 октября 1914 г. По просьбе Франции, США и Греции осуществляло защиту интересов французских (1907 г.) и американских (1912 г.) граждан, и греческих подданных (1914 г.).

В соответствии с телеграммой министра иностранных дел от 12.01.1912 г. российскому императорскому консулу в Басре, коллежскому советнику Сергею Владимировичу Тухолке, поручалось «временное охранение американских интересов в Бассоре вследствие смерти местного американского консульского агента». С просьбой об этом к С. В. Тухолке обращался американский консул в Багдаде, а к российскому послу в Константинополе — его американский коллега (декабрь 1911 г.).

Информируя МИД о данном обращении, С. В. Тухолка писал, что охрана американских интересов во вверенном уму консульском округе будет связана в основном с «американскими миссионерами», которые «могут быть полезны консульству» для получения нужных сведений. И потому «желательно было бы согласиться», и положительно отреагировать на просьбу американцев (28).

Российское консульство в Басре наблюдало за положением дел в Южной Месопотамии, Кувейте, Катаре, на Бахрейне, а также в Северной Аравии (в Неджде). Консулами, сменяя друг друга, были А. А. Адамов (1901–1905), К. В. Иванов (1906–1909), С. В. Тухолка (1910–1913), С. П. Олферьев (1913–1914).

До своего назначения в Басру А. Адамов уже бывал там, в 1897 г. «В Бассоре, — говорится в его отчете об этой командировке, — насчитывается до 50 тысяч жителей, большая часть коих — арабы. Есть несколько сот евреев; немного армян и небольшая греческая община… Европейская колония состоит из двух десятков человек, преимущественно англичан, … представителей английских торговых домов „Хотц и сын“, „Грей Маккензи и Компания“» (29).

Месяцем раньше, чем в Басре, состоялось открытие еще одного «дипломатического наблюдательного поста Российской империи в Персидском заливе» — генерального консульства в Бендер-Бушире.

24 сентября 1901 г. титулярный советник Гавриил Владимирович Овсеенко, телеграфировал: «Флаг поднят. Генеральное консульство открыто» (30).

В сферу наблюдения российского генерального консульства в Бендер-Бушире входили также шейхства Договорного Омана (нынешние ОАЭ), Маскат и острова Персидского залива. Генконсульство регулярно и обстоятельно информировало МИД (через миссию в Тегеране) о положении дел в княжествах Персидского залива, о политико-дипломатической и торговой деятельности там «других держав», в первую очередь Англии. Предоставляло оперативные сведения о «санитарном состоянии» района Персидского залива, а также о посещавших его научных и торговых экспедициях. Докладывало о результатах акций военной дипломатии кораблей Военно-морского флота России и Франции.

Штат Генерального консульства в Бендер-Бушире состоял из трех человек. Имелась охрана — 10 конных казаков. Генконсулами последовательно были: И. Ф. Похитонов (1901), Н. П. Пассек (1903–1912), Л. С. Кохановский (1913–1915), К. В. Иванов (1916), П. И. Лойко (1917–1918). В начальный период деятельности обязанности управляющего генеральным консульством выполнял Г. В. Овсеенко (секретарь). Генеральное консульство в Бендер-Бушире закрылось в конце 1918 г.

Отмечая возросшее значение района Персидского залива в системе международных отношений на рубеже XIX–XX веков, МИД России акцентировал внимание дипломатических представительств на необходимость внесения конкретных предложений по дальнейшему упрочению там торговых позиций России и усилению ее имиджа как державы-друга проживавших в том районе народов (31).

Большой вклад в сбор информации, необходимой для разработки торгово-финансовых аспектов «политики дела» Российской империи в зоне Персидского залива внес коммерсант С. Я. Косых.

23 сентября 1901 г., сообщал русский генеральный консул в Багдаде (10.11.1901), сюда прибыл г-н Косых, побывавший ранее в Тегеране в качестве комиссионера и доверенного лица нескольких русских фабрик и торговых домов («Товарищества Кузнецова» и «Торгового дома Прохорова»).

В связи с учреждением русской морской линии Одесса — порты Персидского залива, писал консул, С. Я. Косых «поручено было, как доверителями из России, так, по-видимому, и Отделом торговли Министерства финансов, объехать юго-западную часть Персии и ознакомиться с рынками Исфахана, Шираза и Бушира». Затем посетить (проездом через Багдад) Керманшах и Тегеран. «Около 45 дней С. Я. Косых пробыл в Бассоре; и 7 ноября выбыл обратно в Тегеран».

Из поездки по Персии и Месопотамии «названное лицо вынесло убеждение, что наши торговые сношения со здешним краем не только возможны, но и будут, вероятно, выгодны в коммерческом отношении, лишь бы дело поставлено было основательно» (32).

И с этим, подчеркивал консул, нельзя не согласиться. Для налаживания динамичных торговых сношений с Южной Персией, Месопотамией и Прибрежной Аравией «настоятельной необходимостью является основание в крае русской торговой агентуры». На первое время — «в Бушире, Бассоре и Багдаде». Причем «посланы туда должны быть не теоретики, а хорошо знакомые с мелочами торговли практики, которые могли бы войти в коммерческие сделки с … торговцами того или иного пункта», и досконально изучить «как потребности и цены, так и торговые обычаи и вкусы местных потребителей и рынков» (33).

В данном отношении, делится своими соображениями консул, «представителями наших мануфактуристов, прибывшими с первым рейсом „Корнилова“ в Бушир, допущена была, как кажется, крупная ошибка». Заключалась она в том, что доставленные ими товары они сдали на комиссию Торговому дому «Хотц», резидент которого, будучи иностранцем, едва ли заинтересован в даче русским купцам и предпринимателям «нужных указаний» по сбыту товаров.

Фактом является то, констатировал консул, что для русских фабрикантов вопрос о том, «как отнесутся местные потребители к новому на их рынке товару, русскому, так и остается неисследованным». Более того, «стоит только посмотреть на наш товар в конторе английского Торгового дома „Блекки и Хотц“ в Багдаде, избранного агентом русских компаний, чтобы убедиться в том вреде, который наносят русской торговле уже в самом начале эти исконные недоброжелатели России».

О нерасторопности самого агента и говорить не приходится. «Товар прибыл с первым рейсом „Корнилова“, то есть семь-восемь месяцев тому назад, но до сих пор не был даже представлен местным торговцам». Хранение товара — безобразное. Местные купцы не захотят, вероятно, даже смотреть на русский мануфактурный товар, «смятый, перепачканный и сваленный в кучу в амбаре».

Конечно, ошибки и промахи неизбежны, особенно в начале каждого нового дела. Но вот «количество их могло бы значительно уменьшиться, если бы агентом был русский специалист-практик». Постепенно, без спешки, «без шума и гама», он воочию «ознакомился бы с … новыми для России рынками, чтобы затем расширить операции соответственно объему этих рынков, как это делают или уже сделали немцы, основавшие здесь сначала небольшое отделение, а потом и целый торговый дом „Берк-Путман“, проворачивающий теперь хорошие дела» (34).

Может показаться, делится своими соображениям консул, что учреждение собственных торговых агентств обойдется недешево. Но это только на первый взгляд, ибо в пункте, подобном Басре, «одно и то же лицо могло бы совмещать несколько должностей»: представителя торгового дома и страховой компании, агента «Русского Общества Пароходства и Торговли» (РОПиТ) и банковского корреспондента (35).

Документы АВПРИ рассказывают, что во время пребывания в Багдаде (23 сентября–7 ноября 1901 г.) С. Я. Косых заключил первую торговую сделку на месопотамском рынке — «заполучил заказ для фабрик Кузнецова и Панфилова на 10 000 рублей фарфорового и стеклянного товара», с доставкой на русских пароходах прямого сообщения до Басры (36).

Еще одним разведчиком российского капитала в бассейне Персидского залива, как следует из документов АВПРИ, стал командированный туда, зимой 1901 г., «Киевским биржевым комитетом и русскими сахарозаводчиками киевский биржевой мак лер Сумневич». Цель его миссии состояла в ознакомлении с особенностями местных рынков с точки зрения ввоза на них русского сахара (37).

В Басру, к слову, г-н Сумневич прибыл «с двумя приказчиками лесоторговца Рабиновича», составившими по результатам командировки записку о торговле лесом на рынках Месопотамии (38).

Полезный материал для внешнеполитического, торгового, морского и военного ведомств Российской империи при разработке ими планов деятельности в зоне Персидского залива вообще и в Персии в частности собрал «Федор Алексеенко, помощник старшего ученого, хранителя Ботанического музея Императорской академии наук». Проследовав через Энзели, Казвин, Саве в Исфахан, «проехав страну бахтияров», побывав в Бехбехане и Бушире, он, согласно донесению российского генерального консула в Бушире (13.10.1902), представил информативный отчет о своем путешествии, содержавший обширные сведения о дорогах Персии, располагавшихся вдоль них рынках и военно-сторожевых постах (39).

Примечания

Дмитрий Алексеевич Капнист (1837–1904, Ялта) — русский дипломат, граф (с 15.01.1876), камергер, тайный советник (с 1885 г.), сенатор, уроженец Полтавской губернии. В 1863 г. был зачислен в штат МИД; до этого состоял в Министерстве внутренних дел. Служил в российских миссиях в Лондоне, Париже и Константинополе. С 1891 по 1896 гг. являлся директором Азиатского департамента МИД.

Сергей Петрович Олферьев (1875–1942) — русский дипломат-иранист, ученый-этнограф и путешественник, дворянин, уроженец Пензы. В 1898 г., по окончании Лазаревского института восточных языков, на пособие от Императорского православного палестинского общества совершил поездку в Сирию и Палестину. В течение года слушал лекции в Лозаннском университете (Швейцария). Побывал в Италии и во Франции.

Затем был принят на обучение в Учебном отделении восточных языков при Азиатском департаменте МИД (арабский язык совершенствовал у известного среди дипломатов-арабистов преподавателя, сирийца Иринея Нофаля). Завершив двухгодичное обучение, поступил на службу в Азиатский департамент МИД. 14 января 1904 г. был направлен в российскую миссию в Тегеран. После Тегерана служил в Реште и Энзели. В 1908 г. был переведен вице-консулом в Ардебиль и Астару; а в 1910 г. назначен вице-консулом в Турецкую Армению; затем занимал должность генерального консула в г. Маку. В 1917 г. Временное правительство вызвало Сергея Петровича Олферьева в Петроград и назначило генеральным консулом в Северной Персии.

В 1918 г. возвратился в Россию; отошел от дипломатической деятельности. Проживал поначалу в родной Пензе. Служил в Госконтроле, Губсовнархозе и других советских организациях. В 1924 г. переехал в Москву. В 1929 г. был репрессирован и сослан в Архангельск, вместе с женой. После пересмотра дела и реабилитации возвратился в Москву. По совету своего старого знакомого, академика И. А. Орбели, перебрался в Ленинград, где работал в Научной библиотеке ЛГУ, а потом — в Публичной библиотеке.

Скончался в блокадном Ленинграде, 10 февраля 1942 г., в возрасте 67 лет, от голода и дистрофии; был похоронен на Охтинском кладбище (40).

Иван Федорович Похитонов (1853–1913) — русский дипломат, действительный статский советник (генерал-майор), крупнейший специалист по проблемам Ближнего и Среднего Востока, уроженец Херсонской губернии. Мать, крестьянка Фекла Малая, вышла замуж за унтер-офицера Мартына Маркатного и оставила сына на попечение деда.

Как сирота воспитывался в Южнославянском пансионе в Николаеве для юношей южнославянских народов, который финансировался Азиатским департаментом МИД Российской империи. По ходатайству директора этого пансиона получил разрешение на поступление для дальнейшего обучения в Учебное отделение восточных языков при Азиатском департаменте МИД. В это элитное учебное заведение, готовившее дипломатов для службы в восточных странах, ежегодно принимали, к слову, не более 6 человек. После его окончания И. Похитонова направили стажером в русскую миссию в Тегеране.

За годы работы в МИД прошел все ступени консульской службы: от драгомана до генерального консула. В 1883 г., состоя в штате Азиатского департамента МИД, был командирован в Астрахань для встречи и сопровождения персидского принца, прибывшего в Россию на торжества, связанные с коронацией нового российского императора.

Занимал должности вице-консула в Варне, консула в Тавризе, генерального консула в Реште и генерального консула в Тегеране (с 20 сентября 1910 г.).

Скончался 13 августа 1913 г.(41)

Николай Карлович Гирс (1820–1895) — российский дипломат, уроженец Волынской губернии, представитель шведского дворянского рода, состоявшего на русской службе с середины XVIII в., министр иностранных дел (1882–1895), действительный тайный советник, почетный член Петербургской Академии наук (с 1876 г.).

После окончания Царскосельского лицея был зачислен в Азиатский департамент МИД (1838). Служил первым секретарем российской миссии в Константинополе (1850), управляющим консульством в Молдавии (1851), директором канцелярии полномочного комиссара в Молдавии и Валахии (1853), генеральным консулом в Египте (с 1856 г.) и генеральным консулом в Валахии и Молдавии (с 1858 г.). Затем занимал должности чрезвычайного посланника в Тегеране (с 1863 г.), Берне (с 1867 г.) и Стокгольме (с 1872 г.).

В 1875 г. стал управляющим Азиатским департаментом МИД и товарищем министра, князя А. М. Горчакова. В 1882 г. был назначен министром иностранных дел и членом Государственного совета.

Скончался 14 января 1895 г. в Санкт-Петербурге. На панихиде, отслуженной в его квартире 15 января, присутствовали император Николай II и еще несколько членов Дома Романовых. Был захоронен в фамильном склепе в Сергиевой пустыни (42).

Николай Помпеевич Пассек (1850–1914) — российский дипломат, граф, действительный статский советник, представитель дворянского рода из Богемии, переселившегося в Литву, а оттуда в Смоленскую губернию. Начальное образование получил в Англии. После окончания юридического факультета Московского университета служил судьей в Харькове. В 1876 г. поступил в МИД, был зачислен в Азиатский департамент. Затем оставил МИД и работал в частных компаниях, потом вернулся в МИД.

Занимал должности генерального консула в Австралии (1899–1902) и в Бендер-Бушире, где проработал 10 лет (1902–1912). Составил самую подробную на то время карту Персии, с указанием путей сообщения, телеграфных станций и почтовых отделений, городов, морских портов и численности населения в них, за что получил от шаха награду и был избран членом Персидской Академии наук. Автор целого ряда интересных статей, опубликованных в «Сборнике консульских донесений».

Н. П. Пассек всячески содействовал русской торговле в Персии и в Прибрежной Аравии, и где только мог, ставил англичанам палки в колеса. Подпортил, к слову, политико-дипломатический вояж в персидские порты лорда Керзона, вице-короля Индии, убедив генерал-губернатора Бендер-Бушира, что тот по рангу — выше английского лорда, и потому не должен ехать первым с приветствием на пришедшее в его порт иностранное судно с вице-королем Индии на борту, как того добивались англичане. Лорд Керзон, «взбешенный поступком перса», покинул Бушир, не ступив на берег. Во время пребывания Н. П. Пассека на посту генерального консула в Бушире, говорится в статье «Русские консулы и русская торговля в Персии», опубликованной «Новым временем» (30.11.1906), «в Персидском заливе было широко известно имя лорда Керзона». Так вот, бороться с ним и с его влиянием в крае г-н Пассек поставил себе первой задачей. Для этой цели заказал даже специальные визитные карточки: «Российский Императорский консул Персидского залива»; и непременно вручал их англичанам, с которыми встречался (43).

После Персии, в декабре 1912 г., был направлен генеральным консулом в Монреаль (Канада). Перед отъездом в очередной раз «насолил бриттам», настроив бельгийца Ваффлара, начальника персидских таможен, «на сдерживание распоясывавшихся не в меру англичан с помощью таможенных пошлин». В июле 1913 г. получил назначение на должность генерального консула в Барселоне, но выехать туда не успел — скончался в Монреале. Отпевание русского генерального консула (20.02.1914), похороненного на кладбище Мон Руаяль, совершил священник русской православной церкви Владимир Сакович с иеромонахом Агапием.

Жена Н. П. Пассека, Елизавета Петровна Кузнецова, — дочь одного из крупнейших золотопромышленников России, красноярского купца первой гильдии и главы Красноярска (1853–1865) Петра Кузнецов, оплатившего, кстати, обучение своего земляка, Василия Ивановича Сурикова, в Санкт-Петербургской Академии художеств. Сам Н. П. Пассек и его жена были дружны с В. И. Суриковым, который написал портрет Н. П. Пассека.

Лукьян Кохановский (Л. С. Кохановский) — русский дипломат-востоковед, выпускник Лазаревского института (1867–1871). Служил драгоманом генерального консульства в Тавризе (Тебризе), консулом в Астрабаде и Бендер-Бушире (1913–1915).

Петр Иванович Лойко (1879–1938) — русский дипломат, выпускник Лазаревского института, служил в Персии и Турции, занимал пост консула в Бендер-Бушире (1917–1918). Умер в эмиграции, во Франции.

Петр Александрович Риттих (1872–1936) — российский офицер-востоковед, полковник царской армии, представитель дворянского рода Лифляндии.

Участвовал в экспедиции в Персию и Белуджистан; являлся секретарем Среднеазиатского отдела Императорского общества востоковедения (с 1905 г.) и редактором (с 1909 г.) издававшегося этим Обществом «Сборника».

После революции, в 1920-х годах, работал в Главной Аэрологической обсерватории Академии наук; действительный член Государственного географического общества; член Международной облачной комиссии; автор около 150 научных работ по географии и аэрологии. В 1928 г. был уволен из обсерватории по болезни, с персональной пенсией «за научные и революционные заслуги». В марте 1935 г. — выслан с женой из Ленинграда в Казань, сроком на 5 лет, и лишен пенсии. Попал в психиатрическую больницу, где и скончался (44).

Константин Васильевич Иванов — русский дипломат, коллежский советник, консул в Басре (1906–1909). Перед выездом к месту службы получил проездную грамоту, датированную 21 октября 1906 г., выданную товарищем министра иностранных дел. В ней говорится, что «грамотой Николая II, Императора и Самодержца Всероссийского, … объявляется через сие всем и каждому о том, что … показатель сего, российский консул в Бассоре надворный советник Константин Васильевич Иванов отправляется отсюда [из Санкт-Петербурга] за границу, к месту служения, курьером с депешами. Его сопровождает супруга Зиновия Евстафьевна и пасынок Георгий. … Повелеваем надворного советника Иванова с женой и пасынком не только свободно и без задержания везде пропускать, но всякое благоволение и вспоможение ему оказывать».

В январе 1909 г. коллежский советник Иванов «был пожалован Его Величеством Султаном орденом Меджидие 3-ей степени», а 29 марта 1909 г. извещен Департаментом личного состава и хозяйственных дел МИД о награждении его орденом Святого Станислава 2-й степени (45).

Михаил Николаевич Гирс (1856–1932) — русский дипломат, представитель старинного дворянского рода, сын Николая Карловича Гирса, министра иностранных дел Российской империи, тайный советник; паж (с 1871 г), камергер (с 1891 г.), гофмейстер (с 1905 г.) Высочайшего Двора.

Родился в Одессе. После окончания «курса наук в частной гимназии Бычкова» продолжил обучение на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета (уволился с третьего курса, в 1877 г.). 28 июня 1877 г. поступил на службу рядовым лейб-гвардии Уланского полка; участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. (в 1878 г. был произведен в корнеты).

Из Формулярного списка о службе следует, что 15.11.1878 г. он был «уволен со службы по домашним делам». 25.11. 1878 г. обратился с прошением к императору Александру Николаевичу «продолжить службу по ведомству иностранных дел». 01.12.1878 г. определен на службу в Азиатский департамент МИД. 13.01.1879 г. направлен вице-консулом в г. Зара (Югославия); 01.07.1880 г. переведен на должность секретаря миссии в Белграде (с 29.12.1882 по 29.01.1883 гг. выполнял обязанности поверенного в делах); 07.05.1883 г. назначен 2-м секретарем посольства в Константинополе. С 07.07.1884 по 05.05.1887 г. — 1-ый секретарь миссии в Тегеране (в 1886 г. в Тегеране умерла его жена, Ольга Константиновна). С февраля 1888 г. служил чиновником по особым поручениям V класса при министре иностранных дел.

С 1895 по 1898 гг. — чрезвычайный посланник и полномочный министр при правительстве Бразилии и Аргентинской Республики. В 1898–1901 гг. — чрезвычайный посланник и полномочный министр в Пекине (22.12.1900 г. был пожалован орденом Святой Анны 1-ой степени «за отличия при обороне зданий Императорской миссии в Пекине от нападений китайцев»). В последующие годы служил посланником в Румынии (1902–1912); чрезвычайным и полномочным послом в Константинополе (1912–1914) и в Италии (1915–1917; являлся старейшиной дипломатического корпуса в Риме).

После Октябрьского переворота находился в эмиграции, в Париже. Возглавлял Совет бывших послов; входил в состав Русского политического совещания; являлся представителем генерала Петра Николаевича Врангеля при командовании союзников.

Вторым браком (28.01.1897) женат на разведенной жене действительного статского советника барона Таубе, баронессе Марии Николаевне Таубе.

Скончался и был похоронен в Париже (46).

Часть III. Торговая деятельность Российской империи в бассейне Персидского залива

«Купечеством всякое царство богатится, а без купечества и даже малое государство быть не может».

Оценивая роль и место портов Персидского залива в торговле края, титулярный советник Александр Алексеевич Адамов, посетивший их в 1897 г. со специальной миссией русского правительства, отмечал, что «главнейшим из них» являлся в то время Бендер-Бушир, «связанный караванными путями с такими крупными торговыми центрами Южной Персии, как Шираз и Исфахан». В 1895 г. «суммарный ввоз в Бушир», как следует из отчета А. Адамова, составил 1 016 917 фунтов стерлингов (1).

«Вторым по значению», в торговом отношении, портом Персидского побережья А. Адамов называл Бендер-Аббас, а «следующим за ним» — Линге (2).

Что касается портов Аравийского побережья зоны Персидского залива, то ключевыми из них А. Адамов считал Маскат, Кувейт и Бахрейн.

Морскую торговлю в районе Персидского залива, информировал внешнеполитическое ведомство России управляющий генеральным консульством в Бушире Г. В. Овсеенко, поддерживали следующие порты: Басра, Мохаммера, Кувейт, Манама, Бендер-Бушир, Бендер-Аббас, Линге, Маскат и приморские города-порты Оманского побережья, из которых «наиважнейшие» — это Шарджа, Ра’с-эль-Хайма, Абу-Даби и Дубай. Все они, докладывал Г. В. Овсеенко, «находились между собой в постоянных торговых сношениях». Маскат «обслуживал рынки восточной части Омана»; Манама — «группу Бахрейнских островов, соседний с ними Катар и береговую полосу Эль-Хаса», которую контролировали турки; Кувейт — Внутреннюю Аравию и частично Ирак Арабский. Роль Кувейта, как «крупного самостоятельного торгового центра», по мнению Г. В. Овсеенко, «уже в недалеком будущем» должна была «определенно усилиться» (3). О торговле в крае в целом Г. Овсеенко говорил, что почти всю ее в то время «забрали в свои руки англо-индийский коммерсанты» (4).

Суммарный ввоз в порты Персидского залива за 1894 г. А. Адамов оценивал в 2 907 869 фунтов стерлингов, из «коих на долю Великобритании и Индии приходилось 2 168 349 фунтов стерлингов». Суммарный вывоз, по его подсчетам, составлял 2 131 187 фунтов стерлингов, в том числе в Индию и Англию — 942 267 фунтов стерлингов. «На основании вышеприведенных цифр, — резюмировал А. Адамов, — неоспоримым является тот факт, что весь почти ввоз через порты Персидского залива — в руках англичан» (5).

Что касается торговли в Ираке Арабском, сообщал А. Адамов, то «85 % багдадской торговли» приходилось на Англию с Индией. Практически все финансовые операции и оптовые торговые сделки в Южной Месопотамии находились, по его словам, «в прямой или косвенной зависимости от английского кармана» (6); «90 % багдадского ввоза» контролировали «торговцы-евреи»; а вывоз являлся «привилегией английских торговых домов» (7).

Рассказывая о ввозе в Басру, А. Адамов, писал, что при посредничестве английских негоциантов «сахар (головками) поступал туда из Франции. Стекло и фаянс шли из Германии, Австрии и Голландии. Оконное стекло завозилось из Бельгии; спички — из Англии, Швеции и Японии; хлопчатобумажные изделия — из Англии». А вот керосин был «русского происхождения». Впервые его поставил в Басру, в 1888 г., Тифлисский торговый дом Манташева.

Согласно данным, собранным А. Адамовым, ввоз русского керосина в Месопотамию с 1890 по 1895 гг. «выразился в нижеследующем количестве двухпудовых ящиков: 1890 г. — 22 000; 1891 г. — 30 000; 1892 г. — 57 000; 1893 г. — 39 000; 1894 г. — 99 793; 1895 г. — 45 512» (8).

К 1910 г. доля англо-индийских коммерсантов в товарообороте стран бассейна Персидского залива (в сделках по ввозу и вывозу) составляла не менее 83 %. На багдадском рынке англичане удерживали за собой 55,7 % ввоза и 35,3 % — вывоза (9).

Касаясь в отчете вопроса о торговом судоходстве, А. Адамов обращал внимание на то, что и в 1897 г. в устье Шатт-эль-Араба все еще «водилось немалое число арабов-пиратов», которые «при всяком удобном случае» нападали на «парусные суда индийской, персидской и других наций», шедших с товарами в Мохаммеру и Басру (10).

Становление морского торгового сообщения между Российской империей и портами Персидского залива

Одной из причин, «основательно стопоривших русскую торговлю» в бассейне Персидского залива, российские дипломаты называли «выпадение всего этого района» из сферы деятельности российского морского торгового флота.

«Отсутствие русского коммерческого флота на Персидском заливе, — говорится в известном уже читателю отчете А. Адамова, — лишает Россию всякой возможности успешно конкурировать там с Европой». Европейские товары, завозимые туда морем, «обильно растекаются» через порты Персидского залива по всей Персии, Месопотамии и Аравии (11).

Соображения российских дипломатов и соответствующие рекомендации МИД по данному вопросу были услышаны. Установленная правительством торгово-пассажирская линия Одесса — порты Персидского залива стала важным инструментом Российской империи по реализации коммерческих планов в бассейне Персидского залива, Аравии и Месопотамии. Линия эта, как явствует из документов АВПРИ, успешно функционировала 14 лет (1901–1914), несмотря на «козни бриттов» и непростую политическую обстановку в крае. «Появление торгового флага России в водах Персидского залива», отмечали в своих донесениях французские дипломаты, можно было приветствовать уже только потому, что «русские подорвали дьявольскую монополию англичан на морские перевозки в бассейне Персидского залива». Суммарный тоннаж грузов, доставленных в 1990 г. в Персидский залив пароходами, составил 400 000 тонн; и только пять судов пришло не под британским флагом: 1 австрийский и 4 турецких. Неудивительно поэтому, докладывал французский консул в Бомбее, г-н Восьон, что «рождение линии Одесса — порты Персидского залива вызвало такой переполох в стане британцев» (12).

Англичане в Бушире, да и в других портах Персидского залива, сообщал российский генеральный консул в Багдаде А. Круглов (08.04.1901), ссылаясь на его беседу с французским вице-консулом в Мосуле г-ном Д’Орвилем, невероятно «озлоблены установлением русской пароходной линии в порты Персидского залива… Всюду твердят, что линия эта недолговечна, и что попытка русских закончится неудачей. Видят в ней не торговое, а политическое предприятие, направленное в ущерб их интересам и престижу» (13).

Г-н Д’Орвиль, работавший в Джидде, а затем во французском посольстве в Константинополе, добирался до Багдада, к новому месту службы, через Бомбей и Персидский залив. Не раз потом, со слов А. Круглова, вспоминал, что англичане, с которыми он встречался и беседовал по пути следования, «никак не могли допустить мысли, что новые русские дипломатические посты в Бомбее, Бушире и Бассоре, и другие начинания русских» продиктованы «простыми и естественными соображениями». Не хотели понять и принять того, что все эти начинания имели целью «развитие и охрану интересов русской торговли и коммерции в здешних краях». Полагали, что «за всем этим кроется какая-то задняя мысль, некий тайный план России по приближению к Индии и тому подобные угрозы английской нации».

Когда г-н Д’Орвиль, находясь в Бомбее, беседовал с губернатором города, пишет А. Круглов, то «был немало удивлен тем недоумением, как сам говорил, что вызвало у этого английского чиновника появление г-на Клемма [русского генерального консула] в Бомбее», где, как заявил губернатор, будто бы не проживало тогда, насколько ему известно, ни одного русского подданного; и потому российским дипломатам делать в Бомбее, как он считал, было нечего (14).

Деятельность «Русского Общества Пароходства и Торговли» (РОПиТ) по налаживанию регулярных коммерческих перевозок в порты Персидского залива, подчеркивал в своих донесениях А. Круглов, не на шутку встревожила англичан. Бритты «открыто заявляют, что начнут действовать жестко», и готовы будут «за ничтожную плату» перевозить все грузы, идущие в Персидский залив, «лишь бы не оставить ничего судам „Русского Общества Пароходства и Торговли“».

Заявления такого рода, как следует из документов АВПРИ, подкреплялись практическими действиями. Великобритания, по выражению французских дипломатов, делала все возможное, чтобы «покончить с российским Посейдоном в аравийских водах», раз и навсегда (15).

«Открытие рейсов РОПиТ в Персидский залив, — доносил из Берлина граф Остен-Сакен (12.04.1902), — истолковывается в здешних финансовых кругах как доказательство уничтожения английской монополии в водах оного». У немцев, судя по всему, «возникает желание последовать нашему примеру, и, не теряя времени, захватить в свои руки часть торговли в Персидском заливе» (16).

Договор, заключенный Отделом торгового мореплавания с правлением РОПиТ «по содержанию Обществом срочных пароходных рейсов между Одессой и портами Персидского залива и Бассорой» от 29 апреля 1903 г., фиксировал ряд конкретных обязательств РОПиТ. Так, начиная с 1 января 1903 г. и в течение последующих 12 лет, Общество должно было «содержать сообщение между Одессой и портами Персидского залива, делая по четыре рейса в год» (ст. 1).

«В каждом рейсе, как по пути следования из Одессы в Бассору, так и обратно» корабли Общество обязаны были «заходить в следующие порты: Константинополь, Смирну, Бейрут, Яффу, Порт-Саид, Суэц, Джидду, Джибути, Аден, Маскат, Бендер-Аббас, Линге и Бендер-Бушир» (ст. 2).

Обществу предоставлялось право направлять свои суда, когда оно сочтет это нужным, в порты Ямбо, Ходейду, Кувейт и Мохаммеру (ст. 3).

До ввода в эксплуатацию двух новых судов, предназначенных специально для рейсов в Персидский залив, Общество обязалось «содержать сообщение» на новой линии пароходами «Трувор» и «Корнилов» (ст. 9).

Особо оговаривался в договоре вопрос об агентах РОПиТ. Общество подтвердило готовность держать агентов в Бендер-Бушире и Бассоре, по возможности, «из русских подданных». В остальных же портах РОПиТ «дозволялось назначать агентами иностранных подданных, но не иначе, как с разрешения главноуправляющего торговым мореплаванием и портами» (ст. 13).

Для выполнения «ежегодных срочных четырех рейсов из Одессы в порты Персидского залива» правительство России выделяло РОПиТ субсидию в размере 200 000 рублей в год (17).

«С открытием в Персидский залив русской навигации», докладывал управляющий генеральным консульством Российской империи в Бендер-Бушире Г. В. Овсеенко (27.12.1902), РОПиТ назначило в персидские порты своих агентов. В Бушир — представителя Торгового дома «J. C. P. Hotz and Son»; в Линге — перса Хаджи Абдуррахмана бен Казима, состоявшего в то же время и французским агентом в том же порту; и в Бендер-Аббас — перса Сеида Сулеймана.

«Русский торговый флаг, — замечает Г. Овсеенко, — поднимаемый над конторами агентов РОПиТ и их шлюпками во время стоянок в портах Персидского залива русских пароходов», — чрезвычайно важный элемент в деятельности наших агентств, так как «способствует популяризации русского торгового имени в Персидском заливе». Это хорошо понимают англичане, и потому пакостят нам, что есть мочи.

Первым персидским портом, где над агентством РОПиТ взмыл «русский торговый флаг», стал Бендер-Бушир. И англичане сразу же «начали интриговать, — говорится в донесениях Г. Овсеенко, — дабы не допустить вслед за Буширом поднятия русского флага в Линге и Бендер-Аббасе». Однако после «вмешательства в это дело» генерального консульства в Бушире и российской миссии в Тегеране «губернаторы Линге и Бендер-Аббаса получили указание от центральных персидских властей не только не чинить препятствий к поднятию русскими торговыми агентами флагов РОПиТ, но и оказывать им полное содействие при совершаемых ими торговых операциях» (18). Русские, как шутили по этому поводу французские дипломаты, нанесли очередную пощечину бриттам в Заливе.

«Одним из главных тормозов развития русского товарооборота с Южной Персией, — информировал главную контору РОПиТ в Одессе Г. Овсеенко, — а, следовательно, и косвенной помехой умножению грузооборота и доходности наших пароходных рейсов в Персидский залив продолжает служить отсутствие там надлежаще поставленного представительства наших торговых фирм и банковских учреждений» (19). Сказывается на результативности торговли и «отсутствие на местах агентов РОПиТ из числа наших подданных».

Мнение российских дипломатов насчет назначения агентами РОПиТ в порты Персидского залива лиц из числа русскоподданных руководство РОПиТ нашло обоснованным. В мае 1903 г. «главным агентом РОПиТ для южных портов Персидского залива — Бушира, Линге и Бендер-Аббаса — был назначен Петр Степанович Горский (отбыл в Бушир 30 мая 1903 г. на пароходе „Корнилов“), а летом 1903 г. агентом РОПиТ в Бассору направлен г-н Павлов» (20).

Г-н Гамильтон, некоторое время исполнявший обязанности агента РОПиТ в Басре, относился к порученному ему делу, по словам российских дипломатов, мягко говоря, «избирательно». Считал нужным советоваться с русским консулом и обращаться к нему за содействием «лишь по тем делам РОПиТ, в которых были замешаны его личные интересы».

Желательно, чтобы местное агентство РОПиТ, писал руководству Общества российский консул в Басре, «по примеру здешних английских торговых домов, взяло на себя и некоторые банковские операции, чтобы облегчить денежные расчеты между нашими и местными коммерсантами» (21).

Из донесения управляющего российским консульством в Басре от 22 января 1904 г. следует, что «уже первые четыре срочных рейса РОПиТ по линии Одесса — порты Персидского залива» показали, что «намерение завязать сношения с местными рынками» продемонстрировали несколько русских фирм, приславших товары с пароходами РОПиТ, а именно:

1. Комиссионная контора «Черкес» в Одессе, направившая в порты Персидского залива «партию ситцев, стеклянную и фаянсовую посуду, пришедшиеся по вкусу арабам самовары и другие предметы домашнего обихода».

2. Одесская фирма «Братья Зензиновы», поставившая на рынки Южной Персии и Месопотамии «цемент, сахарный песок, свечи и керосиновые лампы» (фирма открыла агентства в Басре, Мохаммере и Бушире).

3. Одесская «мукомольная фабрика „Олов и Дурьян“, приславшая муку».

4. Новороссийский цементный завод.

5. Лесопильный завод Рабиновича в Херсоне, «доставивший образцы строительного леса и ящиков для фиников» (22).

Первая русская революция (январь 1905 — июнь 1907 гг.), породившая стачечное движение, волнения и восстания в армии и на флоте, не обошла стороной и РОПиТ.

Документы АВПРИ упоминают о бунте экипажа одного из пароходов РОПиТ, имевшем место в ноябре 1905 г., во время рейса в Персидский залив. «На прибывшем в Бассору пароходе „Веста“, — говорится в рапорте управляющего российским консульством титулярного советника М. Попова от 8 ноября 1905 г., — полная анархия команды, открыто грозящей капитану бунтом. Зачинщики — Архипенко и Нагродский».

В следующей депеше М. Попова (от 10.11.1905) сообщалось, что «снятие зачинщиков бунта с парохода и временное их заключение в тюрьму» отрезвляюще подействовало на команду, «еще вчера предававшуюся безобразному пьянству и грозившую офицерам» (23).

Донесение русского посла в Константинополе, действительного тайного советника Ивана Алексеевича Зиновьева по данному вопросу, датированное 11 ноября, кратко и лаконично: «Оба зачинщика бунта при содействии турецких властей с парохода сняты. Буйствовавшая команда присмирела» (24).

Большой вклад в развитие отечественной торговли в зоне Персидского залива внес капитан парохода «Трувор» Б. А. Венгржиновский. По отзывам российских дипломатов, он проявлял «живой интерес» к вопросам установления прямых торговых сношений России с этим краем, «заботился о повышении конкурентоспособности российских пароходных товариществ». Правление РОПиТ назначило его своим агентом в Басре. Когда стало известно об отзыве г-на Венгржиновского в Одессу, докладывал М. Попов (20.09.1905), то «бассорские негоцианты обратились в консульство с просьбой исходатайствовать об оставлении Венгржиновского в Бассоре». «Считаю долгом присовокупить, — отмечал консул, — что оставление в Бассоре Венгржиновского, человека энергичного, пробывшего здесь полтора года, хорошо ознакомленного со страной, было бы желательно в виду его полезной для нашей торговли деятельности» (25).

12 сентября 1906 г., телеграфировал коллежский асессор Гавриил Владимирович Овсеенко (14.10.1906), в Бендер-Аббас прибыл пароход «Тигр», новое судно РОПиТ, построенное специально для обслуживания линии Одесса — порты Персидского залива. Оно «отменно приспособлено к плаванию в водах жаркого климата и к перевозке мусульманских пассажиров». Уборные пригодны для «совершения омовений». Предусмотрена «бесплатная раздача охлажденной воды». Имеются «специальные женские отделения с женской прислугой» (26).

Строительство парохода «Тигр», который планировалось использовать в основном для перевозки мусульманских паломников из России в Джидду, обошлось РОПиТ в 650 000 рублей («Трувора» или «Весты», для сравнения, — в 230–250 тысяч рублей) (27).

В феврале 1907 г., информировал МИД Российской империи наш консул в Бендер-Аббасе (20.03.1907), порты Персидского залива посетил пароход «Евфрат», второе из двух новых судов РОПиТ, предназначенное для «персидской линии». Прибыл «Евфрат» из Джидды, «с мусульманскими паломниками, заполнившими собой помещения всех трех классов». По признанию капитана «Евфрата», «один только паломнический фрахт уже дал Обществу … до 30 000 рублей» (28).

Обслуживание русскими пароходами «паломнического движения из Бассоры, Мохаммеры, Маската и различных портов собственно Персидского залива в Джидду и обратно», указывал в депеше в главную контору РОПиТ в Одессе консул Г. Овсеенко, могло бы приносить, судя по всему, «хороший заработок». Предлагал «составлять рейсы в Персидский залив с учетом времени паломничества» (29).

Посланник Российской империи в Тегеране, тайный советник Кимон Эммануилович Аргиропуло (1842–1918), считал, что при налаживании морского сообщения и морской торговли с бассейном Персидского залива в список портов, «подлежащих обязательному заходу русских торговых судов», следовало бы включить также Бахрейн и Кувейт, «два крупных центра морской торговли этого края».

Торгово-пассажирская линия Одесса — порты Персидского залива имела, как свидетельствуют архивные документы, большое значение не только для России, но и для Турции. Для России она являлась эффективным инструментом для продвижения русской торговли в бассейне Персидского залива, в Южной Персии, Месопотамии и Прибрежной Аравии, равно как и для укрепления политического влияния в этом крае. Для Турции — кратчайшим и наиболее надежным путем морского сообщения с Северо-Восточной Аравией. Пароходами РОПиТ предпочитало пользоваться и турецкое военное ведомство — для «переброски войск и доставки оружия в Бассорский вилайет».

В 1910 г., к примеру, доходы РОПиТ только в Басре составили 148,5 тыс. рублей (30). За десять лет, с 1903 по 1913 гг. включительно, из Одессы в порты Персидского залива судами РОПиТ было перевезено 42 750 тонн грузов, а из портов Персидского залива в Одессу — 8500 тонн (на каждый рейс приходилось примерно по 1175 тонн) (31).

Анализируя деятельность РОПиТ в зоне Персидского залива, российские дипломаты высказывали мнение о возможности «монополизировать транспортировку грузов из Константинополя в Бассору и обратно». Считаю нелишним, отмечал в донесении от 14 августа 1903 г. русский генеральный консул в Багдаде, обратить внимание РОПиТ на возможность «забрать исключительно в наши руки перевозку грузов от Константинополя и портов Сирийского побережья до Бассоры и обратно. Прямая их доставка, без перегрузки в Порт-Саиде, дает русским пароходам громадное преимущество перед всеми остальными линиями» (32).

Учитывая политико-экономическое значение такой монополии, британские пароходные компании, стоявшие стеной за сохранение «гегемонии Англии в обширном районе от Александрии до Бомбея и от Бассоры до Маската и Занзибара, позволявшей им получать огромную прибыль», пытались сделать все, что в их силах, но этого не допустить, и новоявленного конкурента задушить. Достаточно сказать, что фрахт из портов Персидского залива в Европу, дабы осуществить задуманное, был снижен ими на 70 % (33).

Монополию на грузовые морские перевозки в порты Персидского залива английские пароходные общества, получавшие на эти цели субсидии от правительства, охраняли зорко, и удерживали за собой, как могли. Так, из 284 пароходов, посетивших, например, в 1902–1903 гг. Маскат, 276 являлись английскими (34).

В заключение рассказа о «Русском Обществе Пароходства и Торговли», открывшем свою деятельность 21 мая 1856 г. во главе с флигель-адъютантом, капитаном первого ранга Николаем Андреевичем Аркасом (1816–1881) всего пятью пароходами, приведем один интересный факт. В 1864 г. российское внешнеполитическое ведомство, учитывая авторитет Общества среди купцов и предпринимателей России, выступило с предложением «о возложении на агентов РОПиТ на Востоке, во всех портах, постоянно посещаемых его пароходами, консульских обязанностей».

В официальном ответе правления РОПиТ на данное предложение говорилось, что деятельность такого рода Общество «находит для себя неудобной», так как в тех портах, «где наши консулы есть, могут происходить столкновения между ними и агентами РОПиТ». В таких же портах, как Константинополь, Бейрут, Смирна и Александрия «агенты РОПиТ очень заняты; и потому для них будет затруднительно исполнение каких-либо дополнительных функций». Поручение агентам РОПиТ консульских обязанностей, подчеркивалось в ответе правления Общества, «может быть с пользой допущено (без всякого содержания от казны) лишь в менее значительных портах, в которых русское правительство не имеет еще аккредитованных консулов или вице-консулов» (35).

Агентом РОПиТ в Бендер-Бушире в 1911 г. служил Арвед Магнусович Конов, а в Линге — Али ‘Абд ал-Рахман (36).

Торговая деятельность Российской империи в бассейне Персидского залива, Месопотамии и Прибрежной Аравии

27 ноября 1900 г. в Министерстве финансов состоялось совещание по вопросу об «установлении непосредственных торговых сношений России с портами Персидского залива». Председательствовал на нем Владимир Иванович Ковалевский, товарищ министра финансов (37). Присутствовали представители от:

— Министерства финансов: статский советник барон Нольде; председатель правления Учетно-ссудного банка Персии; С. Н. Сыромятников и еще несколько человек;

— РОПиТ: В. Ф. Миллер;

— деловых кругов: И. А. Пономарев, доверенное лицо сахарозаводчика Харитоненко (в усадьбе этой семьи на Софийской набережной, что напротив Московского кремля, долгое время, к слову, размещалось посольство Англии); Э. Л. Нобель и А. И. Ваншейдт (производители русского керосина); Н. И. Прохоров, мануфактурист-текстильщик; П. И. Ануфриев (представитель М. С. Кузнецова, крупнейшего в стране изготовителя фарфора).

На совещании были озвучены меры, как принятые уже, так и намеченные правительством для «облегчения сношений» русского купечества и мануфактуристов с Персией и портами Персидского залива, а именно: 1) Прокладка русской компанией шоссейной дороги от порта Энзели, что на берегу Каспийского моря, внутрь Персии; 2) «Устройство русским правительством банка в Тегеране»; 3) «Поощрение вывоза», выражающееся в возврате таможенных пош лин на ряд отечественных товаров; 4) Организация «в некоторых частях Персии почтового сообщения»; 5) Намерение правительства «выкупить полученную Л. С. Поляковым от персидского правительства долгосрочную концессию на устройство в Персии страхового и транспортного дела»; 6) Сооружение на территории Персии товарных складов (38).

Из материалов совещания следует, что:

— «русский керосин попадал в Персидский залив через Индию (Бомбей и Карачи)», на иностранных, английских в основном, судах;

— «главным поставщиком товаров в Персидский залив являлась Англия». Посылали туда свои товары Германия, Франция и Австро-Венгрия;

— среди товаров, производимых в России, имелись такие, которые определенно «могли бы найти сбыт в портах Персидского залива» (39).

В рамках мероприятий правительства по разработке плана торгово-коммерческой деятельности России в Персидском заливе, информировал участников совещания В. И. Ковалевский, министр финансов, Сергей Юльевич Витте, «признал полезным командировать в порты Персидского залива Сергея Николаевича Сыромятникова (1864–1933), лицо, стоящее, по своему официальному положению, вне Министерства финансов». Цель его миссии заключалась в том, чтобы «ознакомиться с торговлей в Персидском заливе и выяснить … условия сбыта там русских товаров».

После изучения соображений и рекомендаций, представленных в отчете господина Сыромятникова о его командировке, а также соответствующих предложений российских дипломатов, заявил В. И. Ковалевский, «у Министерства финансов сложилось твердое убеждение в возможности организации и развития непосредственных торговых сношений с этим краем» (40).

Министерство финансов, подчеркнул В. И. Ковалевский, «твердо решило завязать такие сношения», и в этих целях поручить РОПиТ, направить в январе будущего (1901) года «пробный рейс из Одессы в порты Персидского залива, послав туда пароход с грузом подходящих товаров» (41). Пробный рейс РОПиТ, намеченный на 15 января 1901 г. пароходом «Лазарев», уточнил В. И. Ковалевский, имеет несколько конкретных целей. Во-первых, «выявить условия мореплавания в Персидском заливе и тип судов, наиболее удобных для совершения срочных рейсов»; и, во-вторых, «определить список товаров, которые могли бы найти там успешный сбыт», а также собрать сведения относительно «условий местной торговли» (42).

Согласно данным, приведенным на совещании представителями Министерства финансов, «суммарный ввоз рынков Персидского залива за 1900 г. составил 2 091 224 фунтов стерлингов; а суммарный вывоз — 1 273 770 фунтов стерлингов». Долю Англии во ввозе специалисты министерства оценили (в фунтах стерлингов) в 539 000; Индии — 995 000; Аравии — 214 000; Турции — 59 000; Франции — 49 000; Китая — 14 000 (43).

Для активизации политико-дипломатической деятельности Российской империи «на берегах Персидского залива» и защиты там торговых интересов Отечества, сообщил В. И. Ковалевский, «правительство имеет в виду учредить в Персидском заливе российское консульство, а если потребуется — генеральное» (44).

Для предметного изучения нового для русской торговли рынка Персидского залива Министерство финансов рекомендовало купцам, промышленникам и предпринимателям «посылать туда не только свои товары», но и направлять с ними своих людей, «которые на месте могли бы войти во все подробности торговли» (45).

При разворачивании торговли в Персидском заливе Министерство финансов настоятельно советовало русским купцам и фабрикантам «избегать комиссионеров-иностранцев»; «сбывать товары самим», минуя посредников (46).

Среди отечественных товаров, возможных, по мнению Министерства финансов, к вывозу на рынки Персидского залива, назывались: сахар; мануфактурные, фарфоровые, стекольные и мишурные (посеребренные или позолоченные нити) изделия и керосин.

Говоря, в частности, о русском сахаре, товарищ министра заметил, что, по сведениям его ведомства, «продукт этот в настоящее время имеет значительный сбыт не только в Северной Персии, но и проникает уже далеко в Южную Персию, в том числе на Персидское побережье Залива» (47).

Отрицательной стороной российской торговли и с Персией, и с портами Персидского залива, еще раз отметил В. И. Ковалевский, является то, что «производится она через посредство иностранцев-комиссионеров». Задача нашей торговли в Персидском заливе, резюмировал он, состоит в «приобретении рынка» в данном районе мира «в широком смысле этого слова — путем установления непосредственных сношений с потребителями через русских же доверенных людей» (48).

Выступивший на совещании Н. И. Прохоров указал на наличие на рынках Персидского залива «спроса на русские ситцы» (49). Это подтвердил и такой авторитетный «исследователь-первопроходец» русской торговли в Персидском заливе, как С. Н. Сыромятников. Рассказал участникам совещания о том, что русские ситцы на этих рынках «широко подделываются»; что он «усмотрел подделку под русскую и в продаваемой там немецкой канители» (серебряные и золотые нити), «имевшей внешний вид, этикетку и упаковку очень похожие на русскую». И все потому, что «немецкая канитель на рынках Персидского залива ценится дешевле русской втрое» (50). Продают ее там «по 6 рублей за лоток», добавил он, но предпочтение, тем не менее, «население отдает русской» (51).

При обсуждении вопроса о торговле керосином в районе Персидского залива, Э. Л. Нобель сообщил, что «русский керосин вывозится в Бомбей, где имеются склады для его хранения, и уже оттуда поставляется в порты Персидского залива». В 1899 г. в Маскат, к примеру, по его словам, поступило «59 000 ящиков русского керосина из Батума». Что же касается торговли керосином собственно в Персидском заливе, то она, по сведениям С. Сыромятникова, находилась тогда «в руках одного багдадского еврея». И потому «продажная розничная цена на керосин была баснословно высокой — доходила до 4 рублей 40 копеек за ящик (при средней цене за пуд в 1 руб. 15 коп.)».

Согласно данным «о вывозе русского керосина из Батума в порты Персидского залива», озвученным на совещании представителями деловых кругов, он составил: 1) В 1897 г. — в Басру и Бушир — 93 822 ящика; 2) В 1898 г. — в Басру и Бушир — 72 000 ящиков; в Маскат — 59 000 ящиков; 3) До 1 декабря 1900 г. — в Басру, Бушир и Маскат — 160 000 ящиков (52).

Среди товаров, возможных к вывозу в Россию из портов Персидского залива, С. Сыромятников называл финики; окись железа, из которой, как он говорил, «состоят целые острова в Персидском заливе», и гуммиарабик (смолы акаций) (53).

По результатам совещания было принято решение «ходатайствовать об учреждении (с 1 января 1901 г.) российского генерального консульства в Бушире и консульства в Бассоре» (54).

С первым рейсом в порты Персидского залива РОПиТ послало пароход «Корнилов» (вместо судна «Лазарев»).

Документы АВПРИ свидетельствуют, что отправление «Корнилова» из Одессы «для установления непосредственных торговых сношений с Южной Персией и портами Персидского залива» намечалось на 1 февраля 1901 года. Директор-распорядитель РОПиТ официально информировал об этом товарища министра иностранных дел И. А. Зиновьева 20 января 1901 г. «РОПиТ, — писал Д. Оболенский, — отправляет пробным рейсом пароход „Корнилов“… Он должен посетить все более или менее значительные порты Персидского залива, а именно: Джаск, Линге, Бендер-Аббас, Бушир и, наконец, Бассору, куда прибудет не ранее марта месяца».

Исходя из того, что «главной базой для наших коммерческих операций» с Южной Персией и портами Персидского залива «будет служить порт Бушир», отмечалось в письме Д. А. Оболенского, туда «ныне и направляется большинство посылаемых нами товаров (керосин, сахар, изделия мануфактурные, мишурные, фарфоровые, стеклянные, металлические, скобяной товар и проч.). Туда же командируются и агенты, коим поручено устроить в Бушире склады, завязать торговые сношения и изучить торговые пути, идущие к внутренним рынкам» (55).

Для оказания содействия представителям русских торговых фирм в «распродаже товаров», доставленных на пароходе «Корнилов», в Бушир из Тегерана был командирован «помощник контролера тегеранского отделения Учетно-ссудного банка Персии Лев Николаевич Дмитриев» (56).

Из отчета о торговой экспедиции парохода «Корнилов» в Персидский залив, составленного Федором Федоровичем Классингом, капитаном суда, выполнявшим также полномочия коммерческого агента РОПиТ, следует, что:

— рейс этот проходил в период с 3 февраля по 11 мая 1901 г.; до «Корнилова» русских коммерческих судов в Персидском заливе не было; «только в 1900 г., и также впервые», воды Залива посещала канонерская лодка «Гиляк»;

— назначение новой пароходной линии состояло в том, чтобы «открыть непосредственные торговые сношения» с югом Персии и портами Персидского залива;

— в Одессе «Корнилов» взял на борт «548 мест грузов» русских торговых фирм Саввы Морозова и Кузнецова, «Новой Костромской льняной мануфактуры» Барановых, «Трехгорной мануфактуры» Прохорова, сахарных торговых фирм Харитоненко и Бродской, и керосиновых торговых домов «Нобель» и «Манташев». Груз сопровождали «пять представителей вышеозначенных фирм»;

— «в качестве пассажира парохода „Корнилов“ в Персидский залив проследовал представитель голландского торгового дома в Персии „Hotz & Son“ г-н Муссман с женой и ребенком» (57).

Экипаж парохода состоял из 57 человек. По пути следования «Корнилов» посетил Константинополь, Смирну, Бейрут, Порт-Саид, и Суэц; 19 февраля прибыл в Джидду. Обязанности агента РОПиТ исполнял там в то время Н. Галимберти, грек. «Все другие представители европейских торговых домов в Джидде были, как один, англичанами».

Российский консул в Джидде Владимир Владимирович фон Циммерман, говорится в отчете Ф. Классинга, «принял русскую торговую экспедицию тепло и любезно». Обещал представителям отечественных промышленников и купечества «всяческое содействие для поддержания русских торговых интересов на новой линии».

«Сдав назначенный для Джидды груз», пароход «Корнилов» снялся с якоря, и 20 февраля в 10 часов утра отправился в Джибути (58).

В рапорте капитана парохода указано, что в Джидде имелось два рейда, лежавших между рифами, — внешний и внутренний. В последнем из них «для больших судов было очень тесно».

25 февраля в 7.30 утра «Корнилов» прибыл из Джибути а Аден. Стал на внутреннем рейде. «Из всех существовавших в Адене торговых домов, — докладывал Ф. Классинг, — более всего для защиты русских интересов на персидской линии РОПиТ подходит французский торговый дом „Tian & Bies“. Представитель оного, некто Морис, француз; он же исполняет должность русского вице-консула. Остальные торговые фирмы почти все английские, либо под английским влиянием».

Есть основания полагать, отмечал Ф. Классинг, что «русский сахар и мука (по качеству) будут иметь здесь спрос» (выгрузили назначенные для Адена 130 мешков муки). Персия и шейхства Прибрежной Аравии ведут «довольно бойкую торговлю с Аденом, как передаточным портом»; отправляют туда «свои произведения». Персы, к примеру, томбак (так здесь называют табак) (59).

В 5.30 вечера того же дня судно снялось с якоря и отправилось в Маскат, куда прибыло 3 марта в 7.30 утра. «На пушечный салют парохода „Корнилов“, — сообщает Ф. Классинг, — последовал ответ с Маскатской крепости, и впервые взвился над ней русский коммерческий флаг». Город Маскт «имеет небольшую бухту, способную вместить несколько судов. …. Султан маскатский получает часть содержания от англо-индийского правительства, что заставляет его подчиняться до известной степени английскому влиянию». Султан Маската, которому Ф. Классинг «имел честь представиться (вместе с капитаном „Корнилова“), очень благосклонно, — по его словам, — отнесся к новому русскому начинанию» — к установлению пароходной линии.

Один из местных коммерсантов, «единственный … не англичанин, некто Goguyer, француз», предложил «свои услуги быть … агентом РОПиТ в Маскате». Другого выбора, замечает Ф. Классинг, у РОПиТ не было.

Опережая ход повествования, скажем, что впоследствии РОПиТ отказалось от его услуг. «Ввиду выезда А. Гогуйера из Маската, — говорится в письме главного управляющего торгового мореплавания и портов на имя начальника Первого департамента МИД Российской империи от 24 марта 1904 г., — должность эта принята его племянником, г-ном Эльбазом». В связи с этим хотелось бы поинтересоваться, не располагает ли внешнеполитическое ведомство на их счет «какими-либо неблагоприятными сведениями».

На соответствующий запрос МИД статский советник Н. П. Пассек депешей от 5 апреля 1904 г. ответил следующее: «Гогуйер торгует оружием. Находится в дурных отношениях с французским консулом. …Выехал на время в Центральную Аравию. …Ведение дел передал племяннику, Эльбазу. Утверждение Эльбаза агентом РОПиТ нежелательно». Для этих целей у консульства имеется на примете одна армянская фирма (60).

Излагая в отчете сведения, собранные о Маскате, Ф. Классинг акцентировал внимание на двух моментах. Во-первых, на том, что карантин в этом портовом городе находился «в английских руках»; и карантинный патент выдавался английским консулом. И, во-вторых, что в торговом отношении, что касается ввоза, Маскат представлял собой, на его взгляд, неплохой рынок для русского керосина и леса, как строевого, так и для финиковых ящиков. Керосин здесь, отмечал Ф. Классинг, — «только русский; употребляется с сентября по март». Во время нашего пребывания в Маскате «у одного из крупных местных купцов, Каттенси Пуршотум, было еще в запасе около 5000 ящиков русского керосина» (61).

Русские, прибывшие на пароходе «Корнилов», докладывал в Париж вице-консул в Маскате г-н Оттави, «были приняты для краткой аудиенции султаном, который положительно в целом отреагировал на их торговые начинания в этом крае» (62).

Учитывая, что в роли переводчика на встрече российских коммерсантов с правителем Маската выступал французский вице-консул, свидетельства эти приобретают особое звучание. Ведь информация о «Корнилове», распространявшаяся англичанами, была — и по тональности, и по содержанию — совершенно иной. «Сообщения англичан о фиаско „Корнилова“, — писал в другом донесении Оттави, — подхваченные французской прессой, являются противоречащими действительности, лживыми, целиком и полностью» (63).

Согласно свидетельствам г-на Оттави, «русские коммерсанты повстречались в Маскате с главными местными торговцами-оптовиками и провели с ними довольно удачные переговоры». Само «появление на рейде Маската российского коммерческого флага произвело в городе сенсацию. … Интерес к русскому судну и товарам был повсеместным и неподдельным» (64).

4 марта в 11 часов дня «Корнилов» прибыл в Джаск. «Здесь, — указывается в отчете Ф. Классинга, — находится английская телеграфная станция со служащими-англичанами и гарнизоном из сипаев — для ее защиты». Начальник станции, он же глава тамошней европейской колонии — англичанин, г-н Mungavin; карантинный доктор — индус. После осмотра экипажа, производимого на судне, «он выдает карантинный патент для следования в Залив. Карантинное управление в Заливе вверено англичанам» (65).

5 марта в 8 часов утра «Корнилов» пришел в Бендер-Аббас. Там в то время находился «директор всей персидской таможни, бельгиец, г-н Henri Simais». Явился в Бендер-Аббас на единственном персидском военном судне «Persepolis». Раньше «служил в Тегеране, коммерческим агентом при бельгийском посольстве».

Именно «при содействии этого бельгийца, а также директора местной таможни, армянина Иосифа Мирзаянца» и был выбран агентом РОПиТ в Бендер-Аббасе, как можно понять из отчета Ф. Классинга, «один из выдающихся местных купцов, перс Ага Сейид Сулейман Авази. Дела свои он вел вместе с племянником, Хаджи Мухаммадом. Последний из них состоял агентом торгового дома „Hotz & Son“, но большей популярностью и доверием среди местного населения пользовался первый».

Условия вознаграждения агентам в Бендер-Аббасе, «как вообще принято в Заливе, — сообщал Ф. Классинг, — следующие: за ввоз — ничего, за вывоз — 5 %».

Что касается вывоза, то Бендер-Аббас «ведет довольно бойкую торговлю с Аденом и портами Красного моря — Ходейдой, Джиддой и Суэцом». В Бендер-Аббасе, заключает раздел отчета об этом порте Ф. Классинг, «сдали 637 мешков сахара Александровского рафинадного завода» (66).

6 марта «Корнилов» бросил якорь в Линге. Выгрузил три тюка хлопковых изделий и 100 ящиков стеклянной посуды. «В будущие агенты РОПиТ здесь, — говорится в отчете Ф. Классинга, — был выбран один из крупных местных коммерсантов, перс Хаджжи ‘Абд ал-Рахман ибн Мухаммад Касим, он же — французский консульский агент».

8 марта, в 5.30 вечера, «Корнилов» встал на рейд в Бушире. Судно встречал русский консул в Исфахане, действительный статский советник, князь Аристид Михайлович Дабижа. Порт Бендер-Бушир Ф. Классинг характеризовал в отчете как «как главный город для портовых сношений с Внутренней Персией — через города Шираз и Исфахан».

На должность агента РОПиТ в этом порту решено было рекомендовать правлению Общества г-на Муссмана, представителя голландской фирмы «Hotz & Son», «единственного в то время неанглийского европейского торгового дома в Бушире» (67).

Накануне прибытия «Корнилова» в Бушир, рассказывают документы АВПРИ, туда пришел английский крейсер 2-го ранга «Highflyer» (с 11 орудиями на борту), в сопровождении канонерской лодки «Pigeon», офицеры которых «внимательно следили за нашим пароходом» (68).

С учетом роли и места Бушира в торговле края, докладывали русские дипломаты, там остались представители всех отечественных торговых фирм, находившиеся на борту «Корнилова». «Странно только, что наши торговые дома, — отмечал князь А. М. Дабижа, — нашли необходимым послать для установления торговых сношений России с Персией немцев, армян и евреев». Исключение составил приказчик Калинин, отправившийся в Персию лишь потому, что путь на пароходе из Одессы в Бушир, как он полагал, — недолгий, не более 5 суток (69).

Представитель торгового дома «Hotz & Son», г-н Муссман, предложил русским коммерсантам сложить все доставленные в Бушир товары на складах его доверителей, с возложением на него права продажи и заключения сделок с персидскими купцами (70).

Кто выказывал неудовольствие в связи с заходом «Корнилова» в Бушир, сообщал князь А. М. Дабижа, так это англичане. Особенно расстроило их внимание к русским, проявленное генерал-губернатором Бушира. Они даже «сделали ему замечание на этот счет» (71).

«Корнилов» привез в Бендер-Бушир «около 13 000 мест разных товаров: керосина — 7500 ящиков; сахара и сахарного песка — 2000 мешков; мармелада — 100 пудов; хлопчатобумажных изделий — 350 мешков» и т. д. (72).

По выгрузке русского керосина на берег и доставке на рынок «цена на него в городе снизилась с 20 до 15 кранов, — информировал посла в Константинополе наш консул. — Насчет сбыта этого продукта никаких сомнений быть не может. Он пойдет ходко, и разойдется в самом непродолжительном времени» (73).

Нет сомнений и в том, писал он, что «представители английских торговых домов будут оказывать … противодействие делу развития наших торговых сношений с Южной Персией, где они пустили глубокие корни». Как стало известно, англичане «уговаривают буширских купцов не покупать наши товары, обещая им понижение цен на свои, а также расширение кредита, до которого так падки персы» (74).

«Со времени открытия коммерческой навигации пароходами РОПиТ по линии Одесса-Бассора, — докладывал 9 апреля 1902 г. управляющий российским императорским генеральным консульством в Бушире Гавриил Владимирович Овсеенко, — Персидский залив посетили многие представители русских торговых фирм и учреждений. В марте 1901 г., еще до открытия генерального консульства в Бушире, с первым рейсом „Корнилова“ прибыли в Бушир господа Беркенберг и Бернгоф. Побывали здесь представители „Мануфактуры Барановых“; „Товарищества Новой Костромской льняной мануфактуры“; товариществ Кузнецова, Эмиля Цинделя, Морозова и др.» (75).

21 марта «Корнилов» бросил якорь в Мохаммере, где «сдал 25 мест русской мануфактуры». «По наружному виду, — вспоминал Ф. Классинг, — Мохаммера также зловонна и грязна, как и все города Персидского залива, но вот по своему выгодному географическому положению, располагаясь при слиянии двух рек, Шатт-эль-Араба и Каруна, может вести большую передаточную торговлю по реке Карун с персидскими городами Ахваз и Шустер». Управляется Мохаммера шейхом, «до известной степени независимым», хотя удел его «находится в персидских владениях». Живет шейх во дворце Фахилийа, в двух милях от Мохаммеры, на реке Шатт-эль-Араб (76).

Агентом РОПиТ в Мохаммере назначили торговца Хаджи Мухаммада Раина.

22 марта в 9 часов утра «Корнилов» пришел в Басру. Судно встречал известный уже читателю титулярный советник Г. В. Овсеенко, служивший тогда секретарем русского генерального консульства в Багдаде (к исполнению должности управляющего генеральным консульством в Бушире приступил 24 августа 1901 г.). Продемонстрировал «дипломатическую хватку, и добился уменьшения для судна карантина на пять дней (обычно он составлял 10 дней)».

Агентом РОПиТ в Басре был избран г-н Гамильтон, представитель голландского торгового дома «Хотц и Гамильтон».

Во время стоянки в порту судно посетил генерал-губернатор Басры. Появление здесь «первого русского коммерческого парохода, — доносил Г. Овсеенко, — вызвало во всех слоях местного общества самый живой интерес».

Монополией на пароходные перевозки по реке Тигр, как следует из отчета Ф. Классинга, между Басрой и Багдадом, обладала в то время английская акционерная компания «Linch Brothers». Богатые коммерсанты Багдада и Басры, замечает Ф. Классинг, подумывали насчет того, чтобы «учредить новое пароходное общество» для обслуживания перевозок между Басрой и Багдадом, и, «если удастся, — под русским флагом». Инициаторы проекта подали даже соответствующее «прошение в русское посольство в Константинополе. Выразили желание привлечь в это выгодное, по-видимому, дело и РОПиТ». На реализацию данного проекта «потребовалось бы для начала около 30 000 фунтов стерлингов, причем на долю РОПиТ пришлось бы около 10 000 фунтов стерлингов» (77).

4 апреля, «взяв 250 тонн грузов для разных портов Красного, Средиземного и Черного морей, „Корнилов“ покинул Бассору, направившись в Бушир, где его ждали оставшиеся там русские торговые агенты», а оттуда ушел в Линге.

Докладывая о пребывании в Басре парохода «Корнилов» (07.04.1901), титулярный советник Г. В. Овсеенко отмечал, что «слухи о посещении портов Персидского залива судами русского коммерческого флота стали ходить в Бассоре еще в 1900 г.». И представители «тамошнего коммерческого мира» с нетерпением ждали встречи с «совершенно неизвестными им далекими заморскими гостями». Иное настроение было у англичан. Их пугала «не столько возможность утраты части местного рынка, сколько невыгодные для них последствия», которые могла «повлечь за собой популяризация русского имени в здешнем крае».

Перед приходом «Корнилова», чтобы «помешать свиданию русских торговых людей с местным купечеством», англичане стали распространять «тревожные для турок слухи касательно будто бы только им известных истинных целей прихода в Персидский залив русского судна». Как рассказывал Г. Овсеенко генерал-губернатор Басры, англичане повсюду говорили о «намерении русского правительства захватить Персидский залив». Заявляли, что «Корнилов» — «правительственное судно, замаскированное под именем частной компании»; что «везет оно в Персидский залив, в Бассору, русских офицеров»; что «русские подошли уже к персидскому городу Шустеру». Высказывались в том плане, особенно вице-консул в Мохаммере и консул в Басре, г-н Вратислав, что «визит „Корнилова“ носит не торговый, а исключительно политический характер» (78).

«Настроение у пребывающих в Бассоре злейших врагов наших, англичан», сообщал Г. Овсеенко, было прескверным. Их просто ошеломило «появление русского торгового флага в Персидском заливе», где до «Корнилова», развивался, как известно, «почти исключительно, один только флаг — английский» (79). Английские капитаны повсюду говорили «о ветхости русского судна и немалой опасности плавания на нем». Английский консул Вратислав, не переставая твердил «о стремлении русских силой получить место на арабско-персидских рынках» (80).

22 марта, утром, «Корнилов» прибыл в Басру. Г. Овсеенко обратил внимание на то, что г-н Гамильтон, временно исполнявший обязанности торгового агента РОПиТ, всячески «противился, вопреки обычаям Бассорского порта, приемке товаров с русского судна собственными средствами заказчиков и непосредственно ими самими». Настаивал на том, чтобы они воспользовались услугами «главного разгрузчика (хаммала-баши), материально заинтересованного в этом деле» и покровительствуемого англичанами (81).

«Несмотря на козни англичан», рейс «Корнилова» прошел успешно, информировал Г. Овсеенко. 30 марта на русском пароходе был дан обед. На нем присутствовали «все официальные турецкие лица местной администрации с генерал-губернатором во главе. Во время застольных тостов капитан распорядился сделать несколько выстрелов из двух судовых пушек». По окончании обеда устроили фейерверк (82).

На следующий день, в субботу, «власти города организовали ответный обед, в доме генерал-губернатора, — в честь прихода в Бассору первого русского коммерческого судна» (83).

«В первый день Пасхи, вечером, генерал-губернатор и другие официальные лица, а также капитан судна, — писал Г. Овсеенко, — обедали у меня». Оркестр и иллюминация дома, «снятого мной на канале, собрали массу публики» (84).

Были устроены еще два обеда. Один из них — специально для «городского головы и … видных бассорских коммерсантов», посетивших и осмотревших русское судно. На нем, по словам Г. Овсеенко, «побывал даже гарем генерал-губернатора Бассоры».

«По личным качествам, — делится своими соображениями Г. Овсеенко, — г-н Гамильтон едва ли годен в агенты РОПиТ». Он — «белоручка, привыкший отдавать приказы», не покидая конторы. Сам «сноситься с клиентами-арабами брезгует» (85). Объяснением же тому, что, несмотря на все это, г-н Гамильтон все же был выбран агентом РОПиТ, во-первых, тот факт, объясняет Г. Овсеенко, что он являлся представителем «единственного в то время, хотя и состоявшего под британским покровительством, неанглийского дома». Во-вторых, что «за отсутствием тогда русского консула в Бассоре не представлялось возможным избрать агентом подходящего человека из числа местных жителей, и поставить его под наблюдение и покровительство нашего консульства». С прибытием в этот порт русского консула, данный вопрос, указывалось в докладной записке РОПиТ, «будет пересмотрен». Агентом должно быть «лицо, вполне преданное русским интересам. Участие англичан в устройстве новой линии РОПиТ в Персидском заливе — нежелательно» (86).

Оценивая торговый потенциал Басры, Г. Овсеенко сообщает, что, подобно тому, как центром коммерческих операций с югом Персии русским купечеством «признается г. Бушир, так и Бассора должна рассматриваться ими как дверь для выхода русских товаров на рынки не только Бассорского и Багдадского вилайетов, но и Южной части вилайета Мосульского». Отмечает, что единственно крупной в то время статьей «русской торговли» в Ираке Арабском был русский керосин, ввоз которого «в 1901 г. составил 14 000 пудов». Но вот находился он «в иностранных руках», ведал им «некий индус», живший в Бомбее (86*)

В рапорте Ф. Классинга о результатах торговой экспедиции «Корнилова» содержалось несколько выводов и предложений. Дела в Заливе, подчеркивал он, «можно вести только при известной представительности». Для защиты торговых интересов в Персидском заливе необходимо назначить в Бушир и Басру, и как можно скоро, русских консулов, а также коммерческих агентов, притом из числа людей проверенных и «преданных русскому делу». Агентов торговых фирм надлежит выбирать либо из русскоподданных, либо из местных, так как «иностранные коммерческие дома находятся под английским влиянием».

Высоко оценил Ф. Классинг помощь, оказанную ему «блестяще проявившим себя» во время визита в Басру парохода «Корнилов» секретаря генерального консульства в Багдаде Гавриила Владимировича Овсеенко. «Он хорошо знаком с торговыми делами Месопотамии и Ирана, — отмечал Ф. Классинг; — очень популярен и уважаем среди местных жителей». Будучи «всей душой предан России и русским торговым интересам на Востоке», такой человек вполне мог бы подойти, замечает Ф. Классинг, на должность консула в Басре.

Обратил внимание Ф. Классинг и на то, что во всех портах Персидского залива в ходу были «индийская рупия, равная 43 золотым копейкам, а также туманы и краны»; и что от Адена до Басры «не имелось ни одного маяка» (87).

В Персидском заливе пароход «Корнилов», как следует из рапорта Ф. Классинга, постоянно сопровождали английские военные суда, «начиная с Маската до Бассоры и обратно до Линге».

Одним из «существенных недочетов» первой русской торговой экспедиции в Персидский залив российский консул в Багдаде А. Круг лов называл «присылку в эти края на первом пробном рейсе „Корнилова“ компании удивительно неподходящих людей в качестве наших торговых пионеров, из коих двое были евреи, а третий — армянин» (88). Лица эти, отмечал дипломат, «оказались совершенно неподготовленными к своей задаче, как по незнанию иностранных языков и нравов местных жителей, так точно и по отсутствию у них всякого образовательного ценза, просвещенного кругозора и необходимого патриотического устоя. Естественно, что они скоро подпали под влияние здешних торговцев-армян, тяготеющих к Англии… Ничего подобного не встречается у англичан, среди коих даже самый невидный агент является удивительно приспособленным к своим обязанностям». Исполняют они их «не только ревностно, но и с долей патриотического одушевления», преследуя исключительно национальные интересы, и действуя исключительно в целях сохранения за Англией в данном районе мира «торгового и политического первенства» (89).

Успех дела по продвижению русских товаров на рынки Месопотамии и Прибрежной Аравии, указывал А. Круглов (14.06.1901), «будет зависеть от выбора доверенных лиц, на которых РОПиТ и наши промышленники возложат обязанности агентов. …Если торговым людям нашим желательно стать здесь твердой ногой, то они должны серьезно заняться выбором доверенных людей, каковыми, несомненно, должны быть люди русские», могущие горячо принять к сердцу и интересы их компаний, и интересы Отечества. Сомневаться в том, что «приход в Персидский залив русских торговых людей», купцов, промышленников и предпринимателей, встретит здесь жесткое сопротивление англичан, не приходится (90)

Из портов Персидского залива «Корнилов» вывез: 4,6 тыс. мешков табака для Бейрута; 60 ящиков камеди для Одессы и Лондона; 17 тюков хлопка для Одессы; 2 ящика опиума для Александрии.

Миссия русского торгового судна «Корнилов» была знаменательной для деятельности Российской империи в Персидском заливе с двух точек зрения — коммерческой и политической. В коммерческом отношении она явилась, как докладывал в Париж поверенный в делах Франции в Тегеране господин Куже, «первой крупной торговой акцией русских в Персидском заливе» (91). В политическом — демонстрацией усилившегося интереса России к данному району мира и отражением результативной деятельности ее дипломатии.

Вторым русским коммерческим судном, посетившим Персидский залив, стал пароход «Азов». 15 августа 1901 г., сообщал (12.07.1901) министр финансов Сергей Юльевич Витте министру иностранных дел графу Владимиру Николаевичу Ламздорфу (1844–1907), «из Одессы отходит вторым пробным рейсом пароход РОПиТ „Азов“ в порты Персидского залива: Джаск, Линге, Бендер-Аббас, Бушир и Бассора» (92).

В связи с предстоящей торговой экспедицией «Азова» управляющий Отделом торгового мореплавания направил письмо Николаю Генриховичу Гартвигу (1857–1914), начальнику Азиатского департамента МИД. Интересовался, «не будет ли признано Министерством иностранных дел возможным, рекомендовать, чтобы назначенный в Бушир консулом действительный статский советник Иван Федорович Похитонов (1853–1913) отправился к месту своего назначения с пароходом РОПиТ „Азов“» (93).

Миссия торговой дипломатии «Азова», как явствует из документов АВПРИ, «закрепила сложившуюся уже к тому времени неплохую в целом коммерческую репутацию в регионе новой пароходной линии Одесса — порты Персидского залива». Ее успешному в целом функционированию немало содействовало то, как считали французские дипломаты, что она «находилась под патронажем правительства России» (94).

Третьим русским торговым судном, побывавшем в Персидском заливе, документы АВПРИ называют пароход «Зигфрид». В донесении управляющего генеральным консульством в Бушире Г. В. Овсеенко (19.11.1901) говорится, что «русский частный пароход „Зигфрид“ [принадлежал „Русско-Балтийскому пароходному обществу“], в ноябре 1901 г. поставил в Бушир партию керосина, а ушел с полным грузом для Лондона». По мнению Г. Овсеенко, тип такого судна, как «Зигфрид», был для плавания в Персидском заливе «наилучшим» (95).

Со вторым рейсом парохода РОПиТ «Корнилов» (сентябрь 1901 г.) проследовал к месту службы первый русский консул в Басре Александр Алексеевич Адамов (1870–?).

«Прибыв в Бендер-Бушир на „Корнилове“, — докладывал он (28.10.1901) послу в Константинополе И. А. Зиновьеву, — я сразу же проследовал в Бассору (2 октября), на английском почтовом пароходе, чтобы открыть консульство до прихода „Корнилова“. 15 октября, после 10-дневного карантина, съехал на берег. В тот же день в сопровождении драгомана консульства в Багдаде отправился к временно управляющему Бассорским вилайетом, муташаррифу г. Кербела Абдуллатифу-паше, для вручения ему султанского фирмана [указа султана] и берета [грамоты турецкого султана, которой он жаловал ее подателю особые права]». На обратном пути посетил Ахмеда Файзи-пашу, командующего VI корпусом. «Утром 17 октября, до прихода Корнилова, поднял на занимаемом мной помещении консульский флаг».

Несколькими днями ранее (25.10.1901) А. Адамов известил о начале работы консульства в Басре и А. Ф. Круглова, генерального консула в Багдаде. «По прибытии в Бассору, — говорилось в отправленном им донесении, — мною было открыто, 17 октября, вновь учрежденное в сем городе Императорское консульство».

Информируя И. А. Зиновьева (01.11.1901) о «плавании на „Корнилове“» А. Адамов сообщал, что, по его мнению, в круг портов, посещаемых нашими торговыми судами в Персидском заливе, следовало бы также включать Линге, Бахрейн и Кувейт (96)

Рассказал А. Адамов и о двух «весьма прискорбных для российского престижа на Персидском заливе инцидентах». Хотя и были они сугубо протокольного характера, но вполне могли повлечь за собой негативные последствия политического порядка — образовать зазор в налаживаемых Россией связях с арабами Прибрежной Аравии. «При открытии новой линии, — писал он, — имеются в виду, прежде всего, торговые цели, но на Востоке торговля и политика идут рука об руку и тесно связаны между собой». Руководству РОПиТ при посылке своих пароходов в Персидский залив необходимо считаться с этим обстоятельством. В противном случае может повториться то, что имело место в Маскате, где «Корнилов», согласно инструкции, «салютовал флагу местного правителя». Однако с нарушением тамошнего протокола: девятью выстрелами вместо положенных двадцати одного. Инцидент приобрел широкий резонанс еще и потому, что во время первого захода «Корнилова» в Маскат по пути в Залив, когда он салютовал султану тремя выстрелами, маскатские чиновники обстоятельно ознакомили капитана русского судна с церемониалом салюта. Подчеркнули, что 21 выстрел из орудий означает, что иностранное государство, которому принадлежит судно, признает султана Маската как независимого правителя. Меньшее количество выстрелов воспринимается как игнорирование данного статуса со всеми вытекающими из этого негативными последствиями политико-дипломатического характера со стороны местных властей в отношении государства, судно которого пренебрегло нормами протокола. Притом, заметим, в самом чувствительном для арабов Прибрежной Аравии тех лет вопросе, связанном с их суверенитетом. Понятно, что на салют нашего парохода ответа не последовало. Инцидент удалось уладить с помощью французского вице-консула. На условиях, что ответ на приветствие русского судна последует после того, как оно повторит салют, сделав 21 выстрел. Говорить о том, отмечает А. Адамов, как известие об этом досадном инциденте, с какими прикрасами и преувеличениями, англичане немедля разнесли по всему Персидскому заливу, вообще не приходится.

«Бросался он в глаза» и пробрел повышенное звучание еще и потому, уведомлял посла в Константинополе А. Адамов, что «пришедший в тот же день, но гораздо позже нас, английский крейсер „Pomone“ немедленно же получил ответ с местного форта на свой салют в 21 выстрел».

Другой, «еще более обращающий на себя внимание инцидент, — писал А. Адамов, — имел место на буширском рейде». Дело было так. «Офицер с английского крейсера „Marathon“, вернувшийся из Кувейта на другой день после нашего сюда прихода немедленно же посетил наш пароход». Поскольку капитан судна находился в то время на берегу, англичанин встретился и побеседовал со «старшим по команде». Ответы на все заданные ему вопросы «занес в принесенный с собой журнал».

Допущение английских морских офицеров на русские коммерческие суда, резюмировал А. Адамов, не только «роняет наш престиж в глазах местного населения», но и как бы подтверждает на практике, воочию, всем и вся, имеющееся, дескать, у англичан исключительное право на исполнение полицейских функций в водах Персидского залива (96*).

Указывал А. Адамов в своих донесениях и на «некоторые обидные упущения РОПиТ». Так, заходы русских коммерческих судов в порты Персидского залива, писал он (10.07. 1902), «не подчинены расписанию, вследствие чего здешние экспортеры не имеют возможности заготовить ко времени их отхода достаточное количество клади». Кроме того, случалось, отмечал он, что «заходы наших судов совпадали по времени с так называемым мертвым сезоном; … и они возвращались пустыми» (97).

Изучение документов АВПРИ дает основания утверждать, что работа пароходной линии Одесса — порты Персидского залива подвигла местных предпринимателей к рассмотрению новых проектов, касательно морских и речных перевозок, с участием России. Так, басрийский торговец Йакуб-паша ‘Исаи «хотел зафрахтовать русский пароход для перевозки грузов между Батумом и Бассорой», а «русскоподданный Ованесов просил разрешить ему учредить под русским флагом пароходство по рекам Тигр и Евфрат» (98).

В мае 1900 г., информировал российского посла в Константинополе консул в Багдаде Алексей Федорович Круглов (08.06.1900), «русскоподданный Артин Ованесов обратился в консульство с прошением об оказании содействия — через российское посольство в Константинополе — „на получение разрешения пустить по рекам Тигру и Евфрату два парохода под русским флагом“. Обращение свое за содействием объяснил тем, что без поддержки посольства „богатая английская компания `Линча` … могла затормозить это дело в самом его начале“, так как была заинтересована в том, чтобы как можно дольше сохранять за собой монополию на транзит по водам Тигра» (99).

А. Ованесов и два других участника проекта русского пароходства по реке Тигр, сообщал А. Круглов, турецкоподданный Йакуб-паша ‘Исаи и Хаджи Хамад ас-Сафи, «считают рискованным начинать такое дело со здешними властями» (100). Стартовый капитал новой компании «они определили в 20 000 турецких лир. В случае успеха имеют в виду обратить их предприятие в русское анонимное общество на паях» (101).

«Установление русского пароходства по Тигру представляется проектом весьма интересным и в политическом отношении, — подчеркивал А. Круглов. — Движение русских пароходов даст нам возможность создать почти даровую агентуру по всему бассейну Тигра, и даже внутри страны — через лиц, ведущих торговые сношения с Мосулом и пограничной Персией» (102).

Проект русскоподданного Ованесова об учреждении пароходства по рекам Тигр и Евфрат, резюмировал А. Круглов, параллельно с установлением правильного пароходного сообщения между Одессой и Басрой, мог бы иметь для русской торговли большое значение (103).

Аналогичного мнения придерживался и посол России в Константинополе, известивший (июнь 1900) Первый департамент МИД о том, что «не возражает» против предложения, содержащегося в ходатайстве русскоподданного Ованесова насчет «учреждения пароходства по рекам Тигру и Евфрату» (104).

Решительно поддержал этот проект и министр финансов России Сергей Юльевич Витте. В письме министру иностранных дел Владимиру Николаевичу Ламздорфу от 1 февраля 1902 г. он сформулировал свое мнение по этому вопросу четко и ясно. «Признавая со своей стороны учреждение сего пароходства чрезвычайно необходимым для дальнейшего развития наших операций в портах Персидского залива и находя крайне желательным его осуществление, прошу принять соответствующие меры к получению от турецкого правительства, через посла нашего в Константинополе, концессии на учреждение РОПиТ пароходства по рекам Тигру и Евфрату» (105).

Вынашивал намерение «учредить пароходство по Тигру», как следует из донесения А. Круглова (28.08.1900), и Иосиф Асфар, представитель торгового дома «Асфар и Компания» в Багдаде. В беседе со мной, докладывал Алексей Федорович Круглов, Иосиф Асфар сообщил, что «двоюродный брат его, Джабраил Асфар, представитель того же дома в Бассоре» намеревается «хлопотать по вопросу об учреждении своей пароходной компании по реке Тигр» (106).

Активно «лоббировал идею об участии германского капитала в судоходстве по Тигру и Персидскому заливу», согласно документам АВПРИ, немецкий консул Ричардс (107).

Следует сказать, что вопрос об организации отвечавшего потребностям времени должного торгового судоходства по рекам Тигр и Евфрат неоднократно и до этого рассматривался крупными местными коммерсантами. «Из-за нерасторопности турецкого пароходного общества „Оман-Оттоман“, — сообщал А. Круглов (05.05.1899), — частные предприниматели стараются выхлопотать себе концессию на устройство частного пароходства по реке Тигр». Особенно «старается здешний житель, турецкоподданный еврей Абдулла ал-Йаху». Он считается «серьезной финансовой единицей. Пользуется влиянием в Багдаде. Имеет торговый дом в Манчестере. Монополизировал поставку в Багдад английской мануфактуры» (108).

Коммерческие проекты Российской империи по прокладке к побережью Персидского залива двух трубопроводов — керосинового и нефтяного

Особое место в планах Российской империи по «торговому освоению» Персидского залива отводилось проекту прокладки к нему керосинопровода.

На записке о проведении керосинопровода от Энзели до Персидского залива, информировал министра иностранных дел В. Н. Ламздорфа министр финансов С. Ю. Витте (22.09.1901), Его Императорское Величество изволил начертать: «Вопрос большой важности, о котором нужно серьезно подумать». Я же лично считаю, что «скорейшее осуществление означенного керосинопровода — с продолжением его непосредственно до Баку — имеет для России важное экономическое значение» (109).

8 связи со сказанным выше, интересуется С. В. Витте, «нет ли, с политической точки зрения, препятствий к возбуждению переговоров с персидским правительством о даровании Учетно-ссудному банку концессии, с правом образования общества на постройку и эксплуатацию означенного керосинопровода».

На первом этапе предполагалось осуществлять «доставку керосина морским путем от Баку до Энзели» (крупный иранский порт на берегу Каспийского моря); оттуда «производить его перекачку по трубопроводу до Персидского залива» с последующим провозом дальше, на судах, в порты Персии, Персидского залива и Индии (110).

Не менее впечатляющим, даже по меркам дня сегодняшнего, был другой проект России — о прокладке нефтепровода из Каспия на южное побережье Персии.

9 февраля 1902 г. Министерство финансов провело совещание (под председательством одного из ближайших советников С. Ю. Витте, товарища министра, тайного советника Петра Михайловича Романова) по вопросу «о концессии на сооружение нефтепровода через Персию».

Шах Персии, говорится в документах совещания, «готов был выдать концессию при условии предоставления Персии дополнительного займа в 10 млн. рублей (в дополнение к пятипроцентному золотому займу 1900 г. на 22,5 млн. руб.)» (111).

Прослышав о планах России, писал из Тегерана управляющий Учетно-ссудным банком Персии министру финансов России (12.02.1902), англичане тут же стали прилагать усилия, чтобы сорвать намечавшиеся переговоры о заключении Персией договора о займе с Россией. Особую «активность и изобретательность» проявлял английский посланник в Тегеране. Притом как непосредственно, так и «через врача шаха, Линдлея». Кроме того, «действуя деньгами», пытался оказать соответствующее влияние на «приближенных шаха — на его писца и гадателя» (112).

С идеей проекта о прокладке нефтепровода от Каспийского моря к Персидскому заливу русский инженер С. Е. Палашковский выступил еще в 1884 г. По его расчетам, «уже за первый год работы такой нефтепровод принес бы 10 млн. рублей прибыли, а в дальнейшем давал бы по 100 млн. руб. прибыли ежегодно». Проект этот решили, однако, «оставить без последствий», как тогда говорили, ибо «не было уверенности в постоянных симпатиях к нему со стороны персидского правительства».

Проект С. Е. Палашковского реанимировал министр финансов С. Ю. Витте, в августе 1901 г., и направил докладную записку на имя императора Николая II. Проект этот его заинтересовал. Для переговоров в Персию с миссией столь деликатного характера С. Ю. Витте направил свое доверенное лицо, датчанина Грубе, которого лично знали и принимали у себя мать Николая II и жена брата императора.

16 февраля 1902 г. министр финансов России одобрил «проект концессии на сооружение трубопровода через Персию для ввоза и транзита русских нефтяных продуктов от российской границы до Индийского океана или Персидского залива».

Концессию на «сооружение и эксплуатацию трубопровода» персидское правительство должно было предоставить русскому Учетно-ссудному банку Персии (113).

Проектом договора предусматривалось, что:

— «все доходы от эксплуатации трубопровода, равно как связанных с ним предприятий, освобождались от всяких персидских налогов и сборов» (114);

— «нефтепродукты, идущие транзитом, освобождались от каких-либо таможенных пошлин и от всяких других персидских налогов и сборов»;

— «нефтепродукты, продаваемые внутри Персии, подлежали таможенной пошлине»;

— в целях облегчения местным потребителям доступа к русским нефтепродуктам, банку предоставлялось право «сооружать боковые ветви от главного трубопровода»;

— трубопровод будет «находиться в эксплуатации банка в течение 99 лет». Затем должен перейти — на безвозмездной основе — в собственность персидского правительства (115).

Учетно-ссудный банк обязался, что «в те годы, когда прибыль от эксплуатации трубопровода превысит 15 %, он будет уплачивать Его Величеству Шаху половину этого излишка» (116).

Российская империя и Персия.

В фокусе внимания политико-дипломатической и торгово-коммерческой деятельности Российской империи в зоне Персидского залива в конце XIX — начале XX столетия находилась Персия.

В инструкции Алексею Николаевичу Шпейеру (1854–1916), назначенному на пост российского чрезвычайного посланника и полномочного министра при Дворе Его Величества Шаха Персии (30.09.1904), указывалось, что главная политико-дипломатическая задача русской дипломатической миссии — это «сделать Персию … полезным и достаточно сильным орудием» в руках Российской империи. Что касается коммерческих целей России в Персии, то они состоят в том, чтобы «сохранить за собой обширный персидский рынок для свободного применения на оном русского труда и капиталов».

Задача эта, отмечалось в инструкции, «сама по себе нелегкая, затрудняется еще необходимостью вести упорную борьбу с Англией, нашим всегдашним политическим соперником в Азии». Однако благодаря принятым мерам, «положение России за последние годы не только значительно упрочилось в Северной Персии», но ей «удалось стать твердой ногой также и в Персидском заливе… Английские притязания на исключительное преобладание в Персидском заливе обнаруживают несостоятельность». Причем даже в торговом отношении. Нагляднейшим доказательством тому служит «подделка русских клейм» английскими фирмами на своих товарах (117).

«Персидский генеральный консул Мирза Махмуд-хан, — сообщал российский генеральный консул в Бомбее Василий (Вильгельм) Оскарович фон Клемм (21.03.1905), — говорил мне, что имеет основание полагать, что недавние беспорядки в Мешхеде и Кочане, направленные против русских торговцев, были в значительной мере подстроены англичанами». По его словам, они «не брезгуют ничем, чтобы подорвать престиж России и то экономическое положение, которое она за последнее время создала себе в Персии» (118).

Деятельное участие в расширении русской торговли в Южной Персии принимал генеральный консул Российской империи в Бендер-Бушире Николай Помпеевич Пассек.

Он всецело поддержал желание Общества стекольного производства А. Р. Ликфельда в Санкт-Петербурге «завязать прямые сношения с персидским рынком». РОПиТ, отвечал Н. Пассек на запрос этого общества, «открыло постоянные конторы и назначило постоянных агентов в Бушир и Бассору. В агентствах устраиваются музеи всех образцов наших производств, доступные для местных купцов», где могли бы быть представлены и Ваши изделия. «Главный конкурент Ваш на местном рынке — германцы» (119).

Документы АВПРИ свидетельствуют, что Н. Пассек активно содействовал ввозу русских товаров в порты Персидского залива. Неустанно боролся за «должный образ России в умах местного населения», за ее престиж на обоих побережьях Персидского залива. Был на дружеской ноге с генерал-губернатором Бушира. От его внимания не ускользал ни один из мало-мальски значимых фактов деятельности англичан в портах Южной Персии и Прибрежной Аравии. Англичане, в свою очередь, тоже, не на секунду, не спускали глаз с «деятельного и влиятельного среди персов русского дипломата», как они о нем отзывались.

Большое внимание развитию русской торговли в бассейне Персидского залива вообще и продвижению русских товаров на рынки Персии в частности уделял Гавриил Владимирович Овсеенко, назначенный консулом Российской империи в Бендер-Аббас.

Обращаясь к правлению «Товарищества мануфактур Людвиг Ребенек» (23.11.1906), он писал: «Как в самом Бендер-Аббасе, так и в прилегающих к нему округах имеется постоянный спрос на различные сорта производимых Вашей фабрикой пунцовых ситцев. В виду чего у местных купцов появилось желание закупать эти товары напрямую». С такой просьбой в консульство обратился, в частности, влиятельный в Бендер-Аббасе купец, агент РОПиТ, Сулейман Авази. Высказал пожелание «вступить с Вами в непосредственные сношения». Торговец этот, располагающий широкими связями в здешних кругах, «может способствовать развитию ввоза русских мануфактурных изделий» на рынки Персии и Прибрежной Аравии (120).

Аналогичные по содержанию письма Г. Овсеенко направил «придворному фабриканту» Н. И. Баташеву (24.03.1907) — «касательно сбыта его изделий в Южной Персии; медных вообще и самоваров в особенности»; а также правлению «Товарищества А. И. Манташева» в Тифлис (27.03.1907) — «касательно организации ввоза в порты Персидского залива русского керосина». В письме к Н. И. Баташеву просил сообщить (для предметного разговора с местными торговцами), «сколько времени занимает доставка изделий из Тулы в Одессу», а также прейскурант цен на них (121). «Товарищество А. И. Манташева» известил о том, что торговец Авази, заинтересованный в продвижении русского товара на рынки Южной Персии, «хотел бы получить, за свой счет, партию керосина в 6000 ящиков, и стать комиссионером Товарищества» (122).

Российский консул в Кермане (город в юго-восточной части Ирана), надворный советник Александр Яковлевич Миллер (1868–1940), анализируя состояние русской торговли в крае (24.03.1905), не исключал, что интересно, даже «возможность перехода чайной торговли с Персией из английских рук в наши».

Основанием для таких соображений, полагал он, мог служить тот факт, что русские чайные фирмы являлись «значительными покупателями цейлонского и индийского чаев». Часть чая, закупавшегося нашими фирмами, считал он, «могла бы быть направлена — непосредственно или через Одессу — в порты Персидского залива». Даже при поступлении «индийского и цейлонского чаев через Одессу, — резюмировал он, — ввоз таковых в Персию морским путем, на русских пароходах, — благодаря возврату российским правительством таможенных пошлин и дешевизне морского фрахта (20 копеек с пуда), — представляется выгодным» (123).

Из депеш российского вице-консула в Коломбо следует, что:

1. Три русских фирмы — «Преемник А. Кузнецова, А. Губин и Компания», «Молчанов, Печатнов и Компания», «Щербачев, Чоков и Компания» — «довели начатую ими семь лет тому назад покупку чая для России на Цейлоне до внушительных размеров в 12 000 000 английских фунтов, то есть до 330 000 пудов».

2. «Большая часть скупаемого этими фирмами чая (черного)» вывозилась «на внутренние рынки России через Одессу». Там имелись «специально приспособленные помещения для смешивания цейлонского чая с китайским, его развешивания и упаковки в бумажные пакеты и нарядные жестянки».

3. «Меньшая часть цейлонского чая (зеленого) направлялась в Батум — для дальнейшего ввоза в наши среднеазиатские владения».

4. Русских чайных плантаций на Цейлоне не было (124).

Документы АВПРИ рассказывают, что английские путешественники, посещавшие в начале XX столетия Персию, отмечали «преобладание на базаре города Султанабада цейлонского чая в русской упаковке, ввозимого в Керманшахский район с Цейлона через Одессу» (125).

Русские фирмы, отмечал российский вице-консул в Коломбо, «могли бы ввозить в Персию морским путем и покупаемый ими в значительном количестве в Калькутте индийский чай». В настоящее время, замечает русский дипломат, Россия занимает прочные позиции на индийском рынке чая, «является вторым после Соединенного Королевства (Великобритании) покупателем индийского чая» (126).

В 1890 г., сообщал А. Миллер, в Персию впервые завезли «китайский чай московской рассыпки, в количестве 74 пудов». Качество чая было «высоко оценено населением»; и «ввоз его из России через Баку стал стремительно расти». В 1895 г. в Персию из России «ввезли 409 пудов, на сумму 37 966 руб.; в 1897 г. — 3110 пудов, на 229 873 руб.; и в 1899 г. — 6760 пудов, на сумму 331 496 руб.» (127).

Ставя вопрос о налаживании «регулярных поставок» в Персию и в зону Персидского залива в целом хорошо зарекомендовавшего себя на местном рынке «китайского чая московской рассыпки», А. Миллер предлагал осуществлять его доставку в порты Персидского залива пароходами РОПиТ, через Одессу. Находил целесообразным поставлять этими же судами и «чай русских фирм с Цейлона» (128).

Занимаясь продвижением русской торговли в Персидском заливе, российские дипломаты сталкивались, порой, с довольно пикантными ситуациями.

Так, в одном из документов АВПРИ (март 1905 г.), содержится информация о том, что одесский торговый дом «Братьев Зензиновых» отправил в Керман, на имя надворного советника А. Миллера, «партию русского чая в 4000 футов с наложенным платежом в 3264 рублей». Этим, писал консул, обращаясь к правлению торгового дома, «Вы поставили меня в крайне неловкое и даже неприятное положение, с последствиями, которые могли очень негативно отозваться на моей службе». Согласитесь, что «дипломатический представитель не может стать за прилавок и заняться оптовой и розничной торговлей даже с благой целью способствовать отечественной коммерции». Любой консул, «получающий жалование от казны и состоящий на действительной службе, по закону обязан содействовать преуспеянию отечественной торговли путем сообщения торговых сведений и защиты законных интересов подданных своего Отечества, но торговать он не имеет права. Наши консулы на Востоке освобождены от уплаты таможенных пошлин за выписываемые ими для их частного обихода вещи. В какое же невозможное положение поставили Вы меня, прислав на мое имя коммерческую партию чая в 4000 футов».

«Наши соперники в Персии, — резюмировал консул, — вправе будут, опираясь на этот факт, обвинить меня в недозволенной законом … торговле. Наше правительство, узнав об этом, не потерпит на своей службе дипломатического представителя-торговца» (129).

Интересные донесения о русской торговле поступали от российского консула в Исфахане, действительного статского советника, князя Аристида Михайловича Дабижа.

«Старшина русского купечества в Ширазе, Хаджи Аббас, — докладывал он, — информировал консульство о том, что ширазские купцы, хорошо зная качество наших товаров и предпочитая их английским, которые, в виду отсутствия конкуренции, продаются здесь по очень высоким ценам, изъявили полную готовность содействовать развитию нашей торговли на юге Персии» (130).

Для успешного сбыта русских товаров «нам необходимо, по примеру англичан, учредить в Ширазе склады и поручить заведование ими компетентному в торговле лицу. Ознакомившись со вкусами и потребностями местного населения, такое лицо всегда могло бы дать надлежащие рекомендации представителю той или другой русской фирмы. Притом как относительно спроса на каждый товар в отдельности, так и о способе его доставки и упаковке, … равно как и о кредитоспособности местных купцов, которым можно было бы отдавать товары на комиссию» (131).

8 этом вопросе, отмечал консул, «громадные услуги нам мог бы оказать проживающий давно в Ширазе русскоподданный Алиев». Он пользуется «во всем Фарсе [в Персии] большим уважением и значительным кредитом. Даже Шахиншахский банк выдает Алиеву очень крупные суммы без поручений».

Для развития нашей торговли в крае, подчеркивал консул, «следует избегать мелких посредников, всякого рода баззасов …; надо торговать без посредников-комиссионеров» (132).

Активизация торгово-промышленного капитала России в Персии, «вид русских боевых кораблей и консульств» в Персидском заливе, успехи здесь русской дипломатии, настолько встревожили англичан, что данный вопрос специально рассматривался в английском парламенте.

9 января 1902 г., сообщал из Лондона (16.01.1902) действительный статский советник, барон Георгий Александрович Гревениц (1857–1939), в Палате общин «проходили довольно интересные прения по вопросу о русском и английском влиянии в Персии». Суть выступлений членов палаты сводилась к необходимости принятия правительством Англии «соответствующих мер по защите торговых и политических интересов Британской империи в Персии». Г-н Уальтон, известный своими путешествиями в Китай и Персию, обратил внимание парламентариев на «чрезмерное усиление влияния» русских в Северной Персии, «почти окончательно, — по его наблюдениям, — вытеснивших оттуда английскую торговлю». Указал на необходимость для Англии держаться, как он выразился, «той же системы действий по отношению к югу этой страны; и войти с Россией в соглашение о разграничении сфер влияния в Персии».

Наибольшую опасность интересам Англии в этом районе мира в будущем представляло бы, по его мнению, «приобретение Россией порта в Персидском заливе», чему надлежит противиться всеми силами (133).

Столь же горячо, по словам барона Г. А. Гревеница, требовал «энергичной защиты британских интересов в Южной Персии» еще один член Палаты общин — лорд Перси, считавший, что в Северной Персии Англия «уже никак не могла соперничать с Россией».

Затем слово взял сэр Эдвард Грей. Англия, сказал он, «может держаться нескольких подходов к деятельности России в Азии». Наилучший из них — это достижение соглашения с Россией по азиатским вопросам вообще. Самый нерациональный, — это плыть по течению событий. Если в Персии «влиянию России суждено расшириться, — закончил свое выступление Эдвард Грей, — то произойти это должно по соглашению с Англией» (134).

Верх одержала точка зрения, изложенная виконтом Крансборном. «Политика английского правительства в Азии, — заявил он, — имеет в виду сохранение status quo». Что же касается конкретно зоны Персидского залива, то «Англия не может уступить своего первенства в Персидском заливе, основанного на могуществе английского флота», равно как и в провинциях, прилегающих к Британской Индии. И потому правительство Англии «будет зорко охранять здесь британские интересы» (135).

Ранее в том же духе высказывался, кстати, и лорд Керзон. У Англии, говорил он, нет возражений насчет предоставления России коммерческого доступа к Персидскому заливу по железной дороге, скажем, или иным путем, но вот приобретение русским правительством «политических прав» в этом районе представляло бы «серьезную опасность» для Британской империи. Уступку любой страной Персидского залива порта России следует рассматривать, считал он, как нанесение «намеренного оскорбления» Великобритании, более того, — как повод-провокацию к войне (136).

Участие России в торговом обороте Персии за 1906–1907 финансовый год, докладывал гофмейстер Высочайшего Двора, посланник Российской империи в Персии в 1906–1908 гг. Гартвиг Николай Генрихович (31.01.1908), выражалось «в крупной доле в 57,08 %» (137).

Н. Г. Гартвиг (1857–1914), как писали о нем «Санкт-Петербургские ведомости» (14.04.1907), выступал активным проводником российской политики в Персии, нацеленной на удержание ее в сфере влияния Российской империи. Он установил широкие и доверительные связи с представителями местной элиты. «Широко раскрыл двери гостеприимного здания миссии для представителей не одних только правящих классов, но и духовенства, и торгового сословия». И обрел в Персии авторитет и уважение.

Одним из наиболее востребованных персидских товаров в России были, к слову, ковры. Их регулярно приобретали для Зимнего дворца. Так, документы АВПРИ упоминают о том, что в апреле 1836 г. обер-гоф мейстер, граф Павел Иванович Кутайсов обращался с такой просьбой к российскому посланнику в Персии графу Ивану Осиповичу Симоничу (1749–1851). «Покорнейше прошу Ваше сиятельство, — писал он, — распорядиться купить для комнат Государыни Императрицы в Зимнем дворце такового числа персидских бархатных ковриков, сколько по существующей в Тегеране цене на сказанную сумму (в 500 рублей) приобрести можно, избрав оные лучшего качества. Переслать таковые прошу при удобном случае в Санкт-Петербург, в Интендантскую контору, не позже, как к октябрю с. г.».

Распоряжение об оказании содействия «в пересылке ковриков» поступило «главноуправляющему гражданской частью и пограничными делами Грузии, Армянской области, Астраханской губернии и Кавказской области барону Георгию Владимировичу Розену» (138).

Именно он, кстати, добился от персидского правительства выдачи пособия матери и жене убитого в Тегеране Александра Сергеевича Грибоедова.

Рассказывая о торговой деятельности России в Персии в рамках ее «новой политики» в зоне Персидского залива, «политики дела», отметим, что 30 августа 1907 г. в контексте последствий русско-японской войны Россия и Англия заключили Конвенцию по делам Персии, Афганистана и Тибета. В том, что касалось конкретно Персии, суть этой конвенции сводилась к разделу ее земель на русскую (северную) и английскую (южную) сферы влияния. Стороны договорились о «свободе рук» в своих зонах. Территория между двумя зонами считалась нейтральной (139).

Российская империя, вынужденная в силу сложившихся исторических обстоятельств отойти от активной деятельности в Персидском заливе, в том числе на юге Персии (в соответствии с конвенцией от 1907 г.), тем не менее, в коммерческом отношении, окончательно себя из списка торговых партнеров этого района не вычеркнула. Свидетельством тому — данные, содержащиеся в «Очерке Бассорского вилайета и арабо-турецких владений в Персидском заливе», подготовленном российским консулом в Басре С. Тухолкой (октябрь 1912 г.). «За год, — сообщал он, — в Бассору приходит из Европы и Индии до 200 пароходов. На английские суда приходится до 85 % общего тоннажа; на немецкие суда — 9 %; на русские — 4 % и на турецкие — 2 %». В 1911 г. тоннаж английских судов составил (тонн) 256 906; немецких — 39 249; русских — 9178; турецких — 5576 (140).

Выход русских товаров на рынки Персидского залива

Краткая история налаживания Россией торговых отношений с землями бассейна Персидского залива представлена в памятной записке Ивана Дмитриевича Лукьянова, председателя правления «Восточного Торгово-Промышленного Паевого Товарищества», почетного гражданина Одессы, на имя Василия Ивановича Тимирязева (1849–1919), действительного тайного советника, министра торговли и промышленности России.

В 1900 г., говорится в ней, «возникла мысль у нашего правительства об установлении торговых сношений морским путем с портами Персидского залива». В феврале 1901 г. «правительство поручило РОПиТ совершить пробный рейс из Одессы в порты Персидского залива. И он дал обнадеживающие результаты». После обсуждения данного вопроса на специальном заседании Госсовета «правительство заключило с РОПиТ контракт на установление ежегодных срочных четырех рейсов из Одессы в порты Персидского залива при субсидии Обществу в 200 000 рублей в год» (141).

Четырьмя ежегодными «правильными рейсами пароходами РОПиТ было перевезено грузов: 1903 г. — 671 745 пудов; 1904 г. — 957 933 пуда; 1905 г. — 811 415 пудов (уменьшение объемов перевозки грузов в 1905 г. произошло по причине забастовок во 2-ой половине года)» (142).

Главными товарами вывоза были керосин, сахар, цемент и мука:

Вывоз керосина за три года (1903–1905) составил 899 886 руб. (143).

«Вся торговля керосином в Персидском заливе до 1903 г., — отмечается в записке, — находилась в руках англичан», представителем которых в данной сфере торговли состоял «некто Мемени, индус». Сбыт этого товара производился через Басру. Там располагался «турецкий правительственный склад для хранения керосина». С «каждого ящика с керосином», ввозившегося или вывозившегося через порт в Басре, турецкие власти взимали «до 8 копеек особого сбора». На басрийском складе велся учет всего проходившего через Южную Месопотамию керосина, всех торговых сделок с ним. Склад «находился в аренде у монополиста Мемени». По окончании срока аренды, как следует из записки, ее «перебил у Мемени» И. Д. Лукьянов; и «взял в свои руки всю продажу керосина, чем сильно ослабил влияние англичан в этой местности». «В настоящее время, — подчеркивал И. Д. Лукьянов, — торговля этим продуктом в Персидском заливе … отнята у англичан и всецело находится в русских руках» (144).

Впоследствии «газ-ханэ», главное хранилище керосина и нефти, как докладывал управляющий русским генеральным консульством в Багдаде, перешло с торгов к еврею Абу ад-Дауду, сроком на 2 года. Взять это хранилище в аренду хотел и одесский торговый дом «Братьев Зензиновых» (145).

К слову, «рынок Красного моря, — как сообщал из Джидды секретарь консульства М. Никольский (07.09.1905), — потреблял исключительно русский керосин». Поставляла его «группа торговцев из 6 лиц во главе с Георгиосом Чмерисом» (145*)

Другим, тоже «очень крупным отечественным товаром для Персидского залива» И. Д. Лукьянов называет в своей записке русскую мануфактуру, производившуюся «Прохоровской мануфактурой», «Товариществом Барановых»; Шейблером и Людвигом Рабенеком. Русские изделия, писал он, «сбываются там недурно; и совершенно вытесняют иностранную мануфактуру. За три года в Залив вывезено 18 313 пудов на 604 329 руб.» (146).

«Очень недурно», со слов И. Д. Лукьянова, «шла в Персидском заливе русская посуда, как стеклянная, так и фаянсовая (изделия Кузнецова)». Хорошо продавались «самовары тульских фабрик». Предприятие «Братьев Шемариных» нашло даже «необходимым увеличить производство». Товар этот, замечает И. Д. Лукьянов, «очень востребован паломниками, что вызвало производство в Туле специального сорта самоваров — с отъемными кранами» (147).

Приводит И. Д. Лукьянов в своей записке и список товаров, которые, на его взгляд, можно было бы вывозить из бассейна Персидского залива. Во-первых, финики (предлагал «устроить в Одессе хорошую сортировку и упаковку»); изюм и кишмиш (отмечал, что и для этих товаров также следовало бы «организовать в Одессе сортировку»). Во-вторых, фисташки и миндаль; хлопок и камедь; шерсть и мерлушки (шкуры ягнят) (148).

Если Совет министров, резюмирует И. Д. Лукьянов «найдет необходимым и возможным» продолжить в Персидском заливе политику «мирного завоевания торговых рынков», то для «успеха торгового дела» необходимо следующее:

1. «Устройство возможно частых пароходных рейсов в Залив и обратно». Расписание рейсов должно составляться «сообразно требованиям торговли». «Отход и приход пароходов в Залив должен быть точно по расписанию», а пароходы — «небольшого тоннажа».

2. «Учреждение, хотя бы в двух портах Залива, в Бушире и Бассоре, отделений Русского банка, исключительно для банковских операций»

3. Обеспечить для русской торговли «правильное и дешевое функционирование почты и телеграфа» (149).

В другой докладной записке (от 12.02.1908), на имя министра иностранных дел Российской империи, гофмейстера Александра Петровича Извольского (1856–1919), Иван Дмитриевич Лукьянов акцентировал внимание на том, что торговля в Персидском заливе, «большей частью, ведется меновым способом». Информировал, что «взамен мануфактуры» его компания «вывозит из Залива персидский хлопок и адрагант [камедь], а вместо керосина, сахара и других русских товаров — рис, финики, ковры и проч.» (150).

Вопрос о торговых сношениях России с землями бассейна Персидского залива планировалось обсудить на заседании особого совещания с участием представителей заинтересованных ведомств, под председательством министра иностранных дел. Хотелось бы, писал в записке И. Д. Лукьянов, чтобы на этом совещании было сформулировано, «раз и навсегда», то «важное политическое значение», которое имеют «торговые отношения наши с этим районом мира» для интересов России (151).

Что касается продвижения русских товаров на рынки Персидского залива, то богатый информационный материал по этому вопросу содержится в исторической справке «Торговля России в Персидском заливе, 1903–1913 гг.» (1928). «Единственным предметом российского ввоза, проникшим в Персидский залив еще до установления рейсов РОПиТ, — говорится в ней, — являлся керосин (впервые был ввезен в Персию в 1888 г.). Поставки русского керосина в район Персидского залива в период с 1890 по 1912/1913 гг. составили: 1890 г. — 750 т.; 1892 г. — 2000 т.; 1894 г. — 3300 т.; 1897 г. — 3150 т.; 1912/1913 г. — 667 тонн. Падение объемов его поставок перед 1-ой мировой войной было связано с появлением на местном рынке двух крупных конкурентов — „Стандарт Ойл“ и „Англо-Персидской нефтяной компании“» (152).

«Из всех товаров русского происхождения, — докладывал управляющий российским консульством в Басре (22.08.1903), — наибольшее распространение на здешних рынках получил керосин, ввозимый сюда в количестве до 80 000 ящиков ежегодно».

Почти весь керосин, «за незначительным исключением», поступал в Басру, по его словам, «через Бомбей и Карачи». Выписывался «индусским купцом Хаджи Мемени, сосредоточившим в своих руках всю здешнюю торговлю керосином». Это, замечает дипломат, давало Мемени возможность «произвольно устанавливать цену на керосин».

Определенную «сдержанность» русских нефтепромышленников в том, что касалось более активного освоения местных рынков, управляющий консульством связывал со «значительными потерями „Товарищества нефтяного производства Братьев Нобель“, посылавшего в 1901 г., с первыми рейсами русских пароходов в Персидский залив, керосин на комиссию … агентам лондонского торгового дома „Hotz & Son“».

«Надо сказать, — отмечал дипломат, — что причиной убытков Нобеля явились не какие-либо неблагоприятные местные условия, а банкротство компании „J. C. P. Hotz & Son“». Указывал он и на «крайне недобросовестное ведение дела» агентом Нобеля в Басре — торговым домом «Hotz, Hamilton & Co» (153).

Успешно реализовывались на рынках Персии и Аравии русские ткани, особенно ситец. Согласно донесениям российского консула в Бушире за 1914 г., английские фабриканты, имея целью «нагадить русским» и «воспрепятствовать дальнейшему росту объемов продаж в Персии русских тканей», стали «выпускать на персидский рынок подделку наших красных ситцев», дешевых и качества «весьма скверного». В общем, делали все возможное, чтобы подорвать спрос на русские мануфактурные изделия (154).

Помимо керосина, тканей и муки, востребованным товаром на местных рынках, как следует из документов АВПРИ, был русский лес, шедший на изготовление ящиков для фиников. Продажи его год от года росли. Так, если в 1903 г., когда его впервые завезли Басру, объемы ввоза составили 5 тонн, то к 1911 г. увеличились до 5200 тонн (155).

Главными статьями вывоза из Персидского залива долгое время оставались финики и жемчуг. Число прибывавших в Басру за финиками парусных судов, сообщал в донесении от 14.02.1902 г. российский консул А. Адамов, не превышало 500 в год; «в среднем же их бывало не менее 300». Число ящиков с финиками, вывезенных, к примеру, в 1902 г. «крупными торговцами, составило 893 000 ящиков; 50 000 ящиков было отправлено мелкими купцами».

Среди главных экспортеров фиников из Басры А. Адамов называет три английских компании: «Hotz, Hamilton & Co.» (270 000 ящиков), «Gray Mackenzi and Co.» (30 000 ящиков), «Lynch Brothers» (10 000 ящиков). В приводимом им списке экспортеров фиников фигурируют также имена шести торговцев-евреев: Якуб Ноах (60 000 ящиков); Хаскель Хаиль (20 000 ящиков); Якуб Хаббуб (20 000 ящиков); Маррудис (12 000 ящиков); Харон Хармуш (15 000 ящиков); Юсуф Леви (16 000 ящиков) (156).

Для русских торговцев и предпринимателей, разворачивавших коммерческую деятельность в Месопотамии и Прибрежной Аравии, самым острым, пожалуй, был вопрос о «приискании знающих свое дело и преданных интересам России» торговых агентов.

«Знакомясь с условиями местной торговли, — говорится в инструкции посла Российской империи в Константинополе русскому консулу в Басре, коллежскому асессору А. Адамову (31.08.1901), — Вы не оставите облегчить русским фирмам приискание среди местных негоциантов лиц, на которых можно было бы возложить обязанности комиссионеров по сбыту наших товаров». При этом весьма желательно было бы «избегать услуг иностранных коммерческих домов, которые все до известной степени подчиняются английскому влиянию» (157).

«Во главе синдиката местных купцов, экспортирующих в Россию мерлушку и другие товары, — информировал Первый департамент МИД (15.05.1902) русский генеральный консул в Багдаде, — стоит русскоподданный А. Алиев». Человек он — надежный; и его вполне можно было бы задействовать в работе по продвижению коммерческих интересов России в крае (158).

К середине 1902 г. данный вопрос, как видно из документов АВПРИ, приобрел актуальное звучание. Министерство иностранных дел России подготовило даже для дипломатических миссий специальное предписание на этот счет. В распоряжении МИД России № 507 от 23 ноября 1902 г., поступившем в российское посольство в Константинополе, содержалось указание незамедлительно «доставить копию предписания от 31 августа 1902 г. „О нежелательности предоставления охраны наших торговых интересов в Персидском заливе английским торговым агентам и торговым домам“ консулам в Багдаде и Бассоре» (159).

«Агент РОПиТ в Бассоре, г-н Павлов, посетивший меня в Багдаде в июле 1903 г., — докладывал русский генеральный консул, — обратился ко мне с просьбой подыскать торгового агента в Багдаде. Рекомендовал ему местного купца, русскоподданного Ованесьянца. Благодаря долгому пребыванию в Багдаде, он хорошо знаком с местным рынком и купечеством; сам ведет обширную торговлю русской посудой и стеклом; владеет в городе значительной недвижимой собственностью» (временным агентом РОПиТ в Багдаде был в то время глава английского торгового дома «Blocky, Cree and Co.») (160).

Русские дипломаты внимательно наблюдали за развитием отечественной торговли в Персидском заливе, всячески содействовали ей и оперативно информировали внешнеполитическое ведомство о причинах, мешавших ее росту.

«Интересам зарождающейся торговли нашей в Персидском заливе и его окрестностях», отмечал в донесении (10.10.1902) в Первый департамент МИД генеральный консул в Багдаде А. Круглов, мешают:

— «поручение нескольким агентам из англичан и торговым домам, находящимся под покровительством Великобритании, представлять наши торговые интересы». Это — «убыточный и тормозящий нашу торговлю фактор». Русские товары у английских агентов залеживаются;

— «отсутствие у России специального производства низкокачественного, дешевого товара и торговли фабричным браком». Такой товар «вполне удовлетворит вкус здешнего населения, весьма падкого до частых обновок»;

— «отсутствие русских торговых людей и торговых домов» в этих краях;

— «отсутствие отделений Оттоманского банка в Санкт-Петербурге, Одессе, Москве, Нижнем Новгороде, Тифлисе и Батуми, что затрудняет финансовые операции» (161).

Знакомство с документами, хранящимися в АВПРИ, позволяет предметно говорить сегодня о главных причинах, стопоривших развитие русской торговли в зоне Персидского залива во времена «новой политики» Российской империи — «политики дела». «Ахиллесовой пятой русской коммерции» в Персидском заливе, как видно из сказанного выше, наши дипломаты считали «поручение интересов отечественной торговли» агентам английского и англо-голландского торговых домов, «осознанно сдерживавших русскую торговлю» (162).

«Отсутствие на местах русских коммерческих агентов» чрезвычайно негативно отражалось на торговле России еще и потому, отмечали наши дипломаты, что контролировать разгрузку и хранение товаров было некому. А контролировать, считали они, было что. «Прибывающие в Багдад и Бассору, а также, вероятно, и в другие порты Персидского залива товары, — сообщал из Багдада А. Круглов, — поступают в таможню, где над ними проделывают операции искусственной аварии, но так, что повреждения кип и тюков остаются только поверхностными. Загрязняются и портятся только первые (наружные) слои упаковок товара. После чего местные купцы или их агенты досматривают эти товары в присутствии инспекторов английских страховых обществ (здесь, в Багдаде, мистера Холя), которые легко признают их испорченными, подлежащими оплате страховым обществом отправителя и продаже с торгов. На торги эти являются главным образом первоначальные получатели данного товара, и покупают его со скидкой в 50 %, а по фактурам рассчитываются по получении страховой премии. Приобретенный таким образом товар, за полцены, после удаления попорченной упаковки поступает на базар, реализуется за 3/4 своей первоначальной стоимости, и приносит торговцу 25 % чистой прибыли, будучи проданным на 25 % дешевле своей фабричной цены». Крепко удерживая в своих руках страховой бизнес в крае, и умело, по наблюдениям А. Круглова, дирижируя подобными манипуляциями, англичане в лице морского страхового общества «Assuarance Meritime», которое субсидировалось, кстати, британским правительством, «искусно корректировали и регулировали конкуренцию цен» на базарах Месопотамии в интересах исключительно английской торговли. Только те товары способны были такую, с позволения сказать, конкуренцию выдержать, «кои приняты были вышеуказанным обществом в свою страховку» (163).

Анализируя первые шаги по выходу отечественной торговли на рынки Персидского залива, в том числе Прибрежной Аравии, российские дипломаты делали акцент не на успехах русских коммерсантов, а на ошибках и просчетах, как крупных, так и мелких, но «одинаково болезненных» (164).

Документы АВПРИ рассказывают, что в целях расширения «сферы торговли российской» в районе Персидского залива «настоятельной необходимостью» наши дипломаты считали «поэтапное основание» в этом крае «русской торговой агентуры», и в первую очередь в Бендер-Бушире, Басре и Багдаде (165).

Отсутствие расписания заходов русских судов в порты Персидского залива также, на их взгляд, негативно отражалось на российской торговле, ибо «исключало возможность подготовки торговцами достаточного количества грузов для их отправки с русскими пароходами».

В целях активизации «русской торговли в Персидском заливе» предлагали присылать в Басру, на комиссию агенту РОПиТ, небольшие партии товаров для тестирования их спроса на месте. Мотивировали такое предложение тем, что «местные торговцы воздерживались делать заказы по образцам».

Товар советовали реализовывать непосредственно самим фабрикантам и заводчикам, напрямую, минуя даже русские комиссионные конторы, которые тоже «задирали цены». Так, Новороссийский цементный завод, говорится в донесении российского консульства в Басре от 22.01.1904 г., «отправил сюда пробную партию своих изделий через одну из одесских комиссионных контор», результатом чего стало существенное завышение цен на цемент и, как следствие, — падение его конкурентоспособности (166).

«Значительным препятствием» на пути к увеличению отечественного экспорта в зону Персидского залива служило, по мнению российских дипломатов, «стремление русских товаропроизводителей вести дела лишь за наличный расчет», в то время как «местные торговцы привыкли и к бартеру, и к весьма широкому кредиту», который предоставляли им английские фирмы (167).

Имея в виду сориентировать производителей русских товаров относительно номенклатуры местного рынка, консульство России в Басре в контакте с представителем РОПиТ собрало и отправило в 1904 г. в адрес биржевых комитетов Санкт-Петербурга, Москвы и Лодзи «полную коллекцию образцов наиболее ходких в вилайете сор тов мануфактуры».

Оценивая торгово-коммерческую ситуацию в бассейне Персидского залива, русские дипломаты указывали на то, что главные рынки этого района «находятся в тесных торговых сношениях друг с другом», что требует профессионального, более того, «комплексного изучения» данного вопроса (168).

Выступая на незнакомом для нас рынке, отмечали в своих донесениях российские консулы в Багдаде, Басре и Бендер-Бушире, мы не должны забывать, что «западноевропейские промышленники, давно здесь работающие, хорошо изучили местные требования и успели пустить весьма прочные корни». Рекомендовали «тщательно вникать во все мелочи местной торговли», и внимательно присматриваться к ведению дел теми же англичанами, а также голландцами и немцами. Полагали, что к должному изучению этого края в коммерческом отношении шире следовало бы привлекать агентов РОПиТ из числа подданных России, которые по характеру своей деятельности находились в постоянном общении с «иностранным торговым людом», и в силу этого располагали наилучшими возможностями для ознакомления с местной торговлей (169). Подчеркивали, что поручать это дело лицам, командируемым русскими коммерсантами «время от времени и преимущественно на кратковременные сроки», нельзя. И все потому, что, «основываясь на случайно набранных сведениях, они строили, сплошь и рядом, неверные выводы», отрицательно сказывавшиеся на торговле (170).

Пристальное внимание к деятельности, развернутой Российской империей в зоне Персидского залива в рамках «политики дела», уделяла Франция. И далеко не случайно. Париж видел в Санкт-Петербурге возможного союзника в «мирном противостоянии» там Англии. Россия, не располагавшая тогда достаточной сетью своих торговых и дипломатических представителей в зоне Персидского залива, особенно в Прибрежной Аравии, также была объективно заинтересована во Франции, коммерсанты которой на первых порах представляли интересы русской торговли в том же Маскате, к примеру.

Намерение обеих сторон действовать в региональных делах сообща, «антианглийским тандемом», так и не были, однако, реализовано в полной мере. Не успев набрать обороты, тандем этот попал под колеса событий общемировой истории и распался. В складывавшихся новых реалиях в мире Лондону удалось разломать каркас формировавшегося в начале XX века в лице России и Франции альянса по противостоянию владычеству Великобритании в Персидском заливе; вывести вначале из игры Париж (1904); сузить, таким образом, политико-дипломатические возможности Санкт-Петербурга, и заставить обоих конкурентов надолго уйти из этого района.

Примечания

Кимон Эммануилович Аргиропуло (1842–1918) — русский дипломат, тайный советник, сенатор. После окончания Учебного отделения восточных языков при Азиатском департаменте МИД был командирован студентом в российскую миссию в Константинополе (1864); дослужился до должности 3-го драгомана (1869). Во время русско-турецкой войны исполнял обязанности старшего чиновника особых поручений при дипломатической канцелярии Великого князя Николая Николаевича, главнокомандующего действующей армией. Служил 1-м секретарем русской миссии в Тегеране, министром-резидентом в Черногории, посланником в Персии (1897–1902). В 1902–1914 гг. занимал должность старшего советника МИД. С 1908 г. заведовал частью текущих дел на правах товарища министра. В 1914 г. был назначен сенатором (171).

Владимир Николаевич Ламздорф (1844–1907) — министр иностранных дел Российской империи (1900–1906), граф, дворянин, уроженец Санкт-Петербурга. После обучения в Александровском лицее и в Пажеском корпусе начинал службу в Собственной Его Императорского Высочества Канцелярии. Затем был переведен в МИД. Сопровождал князя А. М. Горчакова на Берлинский конгресс. В 1882–1896 гг. — директор канцелярии министерства, ближайший помощник Н. К. Гирса. В 1897 г. был назначен товарищем министра иностранных дел М. Н. Муравьева; в июне 1900 г. — управляющим министерством, а в декабре 1900 г. — министром иностранных дел.

Скончался в Сан-Ремо, в марте 1907 г.; захоронен на Смоленском лютеранском кладбище в Санкт-Петербурге. (172)

Николай Генрихович Гартвиг (1857–1914) — русский дипломат, дворянин, гофмейстер (с 1904 г.) директор Азиатского департамента МИД (1900–1906). Служил атташе в Цетинье (Черногория), консулом в Бургасе (Болгария) и Бейруте, посланником в Персии (1906–1908) и Сербии (1909–1914).

Скончался в Белграде (10 июля 1914 г. от инфаркта), где и был похоронен (173).

Алексей Николаевич Шпейер (1854–1916) — российский дипломат, тайный советник (с 1907 г.), сенатор. Поступив в Министерство иностранных дел (1873), служил в российских дипломатических миссиях в Персии, Корее, Японии, Бразилии, Аргентине и Уругвае.

В 1904 г. вновь получил назначение в Персию — чрезвычайным посланником и полномочным министром, где оставался до 1906 г. включительно.

Похоронен на Казанском кладбище Царского села (174).

Александр Яковлевич Миллер (1868–1940) — российский дипломат-востоковед, дворянин, действительный статский советник. Окончил полный курс факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета (1890) и курс Учебного отделения восточных языков при Азиатском департаменте МИД (1893). Поступив в МИД (1893), служил на разных должностях в российских миссиях в Бухаре, Сейстане (Афганистан), Тегеране, Ливерпуле, консулом в Астрабаде (Персия) и генеральным консулом в Тавризе (главный город Азербайджанской провинции Персии), затем в Урге (Монголия), а с 1916 г. — политическим агентом в Бухарском эмирате.

После Октябрьского переворота эмигрировал во Францию. Состоял членом Русского общества изучения Востока и Общества ориенталистов. Его отец был уроженцем Лифляндской губернии.

Скончался А. Я. Миллер во Франции, под Парижем, 16 марта 1940 г. (175)

Георгий Александрович Гревениц (1857–1939) — российский дипломат, барон из дворянского рода Гревениц, жившего в Мекленбурге. Один из его представителей, Фридрих Гревениц, выехав в Россию (1797) и поступив на русскую службу, стал родоначальником российского колена этого рода, породнившегося, кстати, с родом А. С. Пушкина через правнучку поэта. Работая в МИД, Георгий Александрович занимал должности секретаря посольства в Лондоне, советника МИД и министра-резидента в Саксен-Веймаре. Служил делопроизводителем секретариата Государственной думы.

В 1918 г. эмигрировал из России. Являлся председателем Комитета по делам русских в Финляндии; возглавлял Русское собрание в Риме; был делегатом Российского Зарубежного съезда в Париже (1926).

Скончался под Штутгартом (Германия). (176)

Иван Осипович Симонич (1794–1851) — военный, генерал-лейтенант (с 1843 г.), и дипломат. В чине капитана участвовал в походе наполеоновских войск в Россию. Попал в плен и был отправлен на жительство в Казань. После заключения Парижского договора (1814) вернулся на родину, в Далмацию. В 1816 г. попросился на российскую военную службу. Участник Русско-персидской (1826–1828) и Русско-турецкой (1828–1829) войн. С 1832 по 1838 гг. занимал пост полномочного министра в Персии. Автор воспоминаний о годах службы в Персии и записок о Персидской войне.

Умер в Варшаве. Дочь Елена была замужем за князем П. П. Голицыным (177)

Алексей Петрович Извольский (1856–1919) — русский дипломат, гофмейстер, министр иностранных дел (1906–1910). После окончания Александровского лицея (1875) поступил на службу в МИД. Работал на Балканах и в Румынии, в Вашингтоне и Ватикане, в Мюнхене, Токио и Копенгагене. В 1910–1917 гг. посол во Франции.

Выйдя в отставку (май 1917 г.), проживал в эмиграции в Париже, где и скончался (16 августа 1919 г.). Поддерживал военную интервенцию против Советской России. Был женат на Маргарите Карловне Толь, дочери посланника в Копенгагене К. К. Толя. Брат Алексея Петровича Извольского, Петр Петрович Извольский, занимал должность обер-прокурора Святейшего Синода (178).

Николай Андреевич Аркас (1816–1881) — российский военно-морской и государственный деятель греческого происхождения, адмирал, генерал-адъютант (с 1873 г.). Один из учредителей «Русского Общества Пароходства и Торговли» (РОПиТ) и его первый директор. В 1871 г. был назначен военным губернатором г. Николаев и управляющим портом, а несколько позже, в том же году, — командиром Черноморского флота и портов. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

После отставки жил и умер в Николаеве (179).

Сергей Николаевич Сыромятников (1864–1933) — русский журналист, писатель, действительный статский советник, член-учредитель «Русского собрания», член «Общества ревнителей военных знаний» и Русского Географического общества (с 1902 г.). В 1897 г. сопровождал посольство князя Э. Э. Ухтомского в Китай. В 1900 г. был командирован в район Персидского залива; по итогам поездки на заседании «Общества ревнителей военных знаний» сделал сообщение (23.11.1901 г.) «Мировое значение Персидского залива и Куэйта». Один из разработчиков «новой политики» Российской империи в зоне Персидского залива — «политики дела». Во время Русско-японской войны был на театре военных действий в Маньчжурии; состоял чиновником особых поручений наместника на Дальнем Востоке.

В 1915 г., во время служебной командировки в Америку занимался, по поручению Министерства внутренних дел, работой по созданию благоприятного образа России в глазах общественного мнения США.

В конце 1918 г. едва не стал жертвой «красного террора» — был арестован и приговорен к расстрелу. Исполнения приговора удалось избежать вследствие письма В. И. Ленину, в котором С. Н. Сыромятников, информируя вождя пролетариата о своей деятельности на благо России, упомянул и о его знакомстве с братом Владимира Ильича, Александром. После освобождения работал (предположительно) в Институте живых восточных языков в Петрограде.

Скончался в городе на Неве, 10 сентября 1933 г. (180).

Часть IV. Акции военной дипломатии Российской империи в Персидском заливе

Коллекция архивных документов

Англичане прекрасно понимали, говорится в отчетах российских дипломатических миссий в Персии и Месопотамии, что во взглядах Санкт-Петербурга в отношении политики России в зоне Персидского залива произошли «резкие перемены». У них уже не было ни малейшего сомнения в том, что «Императорское правительство обратило серьезное внимание на Персидский залив» (1).

Документы АВПРИ свидетельствуют, что цель замыслов и намерений «новой политики» Российской империи в бассейне Персидского залива была исключительно мирной. Состояла она в том, чтобы, с одной стороны, «мирными средствами парализовать дальнейшие своекорыстные действия англичан в этом крае», а с другой — способствовать «боле широкому торговому общению» России с Южной Персией, Месопотамией и Прибрежной Аравией (2).

Преследуя, параллельно с торгово-коммерческими целями, и наши политические интересы в зоне Персидского залива, писал министр иностранных дел, граф Владимир Николаевич Ламздорф (1844–1907), послу в Константинополе (21.01.1904), действительному тайному советнику Ивану Алексеевичу Зиновьеву, «мы силою вещей должны будем войти в известное общение с арабскими шейхами». В этом отношении «почва является уже отчасти подготовленной». Об этом «свидетельствует … проявление арабами симпатий к России, вплоть до ходатайства о принятии в русское подданство». «Факт исключительного преобладания» Британской империи в бассейне Персидского залива, отмечал граф В. Н. Ламздорф, «отнюдь не может почитаться достаточным основанием для … полного там бездействия с нашей стороны». Опыт показывает, что «именно деятельность России на побережье Залива в сравнительно короткое время … изменила к худшему положение там англичан, считавшееся тоже, якобы, всецело преобладающим» (3).

Остановить «нашествие Англии на регион», как полагали российские дипломаты, можно было только «противодействием материальным», в том числе путем присутствия в Персидском заливе русских кораблей. Их нахождение там «более чем желательно еще и потому, — докладывал консул в Багдаде Виктор Федорович Машков, — что если на каждые десять английских высаженных матросов мы высадим только одного — единоличному хозяйничанью здесь англичан уже не будет места» (4).

Вопрос о «демонстрации русского военного флага» в Персидском заливе впервые был поставлен министром иностранных дел Российской империи, графом Михаилом Николаевичем Муравьевым (1845–1900) перед управляющим Морским министерством, вице-адмиралом, генерал-адъютантом Павлом Петровичем Тыртовым в 1899 году. В ответном письме М. Н. Муравьеву (17.05.1899) адмирал П. П. Тыртов (1836–1903) сообщал, что корабли военно-морского флота России, отправлявшиеся на Дальний Восток, никогда прежде «не показывали русского военного флага в Персидском заливе» по нескольким причинам. Во-первых, потому, чтобы «не отклонять корабли от прямого маршрута следования», так как порты этого залива «не лежат непосредственно на пути судов, идущих на Дальний Восток или обратно». И, во-вторых, чтобы «необычным появлением» своим в этой местности «не возбуждать» ни у кого «каких-либо подозрений и неудовольствий» (5).

Позитивно реагируя на предложение МИД относительно захода русских кораблей в Персидский залив, П. П. Тыртов информировал министра иностранных дел о том, что он «не преминет при первой возможности направить какое-либо из мелкосидящих судов в Персидский залив для посещения некоторых из его портов» (6).

В переписке с МИД по вопросу о мерах, которые следовало бы предпринять Российской империей в целях усиления ее престижа в Персидском заливе, действительный тайный советник Кимон Эмманулович Аргиропуло, посланник в Персии, обращал внимание на несколько важных моментов. «Население Южного побережья Персии, — отмечал он, — не имеет никакого представления о могуществе России, и в полном смысле запугано англичанами». И потому весьма полезным было бы направить сюда русский военный корабль, и «дать понять» местному населению, что «присвоенная себе Англией в этих краях монополия не признается Россией, и что Персидский залив не есть закрытое море» (7).

Первым кораблем Российского императорского флота, посетившим порты Персидского залива с миссией военной дипломатии, стала канонерская лодка «Гиляк» во главе с капитаном 2-го ранга, бароном Иваном Бернгардовичем Индрениусом (1859–1919).

«Имею честь уведомить Ваше Сиятельство, — говорится в письме управляющего Морским министерством П. П. Тыртова министру иностранных дел, графу М. Н. Муравьеву (02.09.1899), — что в текущем сентябре отправится в Тихий океан мелкосидящая мореходная канонерская лодка „Гиляк“, которая могла бы посетить порты Персидского залива. Прибытие ее туда может состояться приблизительно в феврале месяце будущего года» (8).

Отвечая на вопрос П. П. Тыртова, какие из портов, по мнению МИД, «судну надлежало бы предпочтительнее посетить», управляющий внешнеполитическим ведомством В. Н. Ламздорф рекомендовал (13.09.1899), чтобы во время пребывания «Гиляка» в Персидском заливе канонерка побывала в Кувейт и Басре, а также в Мохаммере, Бушире, Линге и Бендер-Аббасе (9).

Планом похода предусматривалось, что «Гиляк» выйдет из Пирея (28.12.1899). Проследовав через Порт-Саид и Суэц (5–6.01.1900), зайдет в Аден (13–20 января, для пополнения запасов угля). Затем нанесет визиты в Бендер-Аббас (28 января–5 февраля), Линге (6–7 февраля), Бендер-Бушир (9–10 февраля), Мохаммеру (11–12 февраля), Басру (12–17 февраля), Кувейт (18–19 февраля), Маскат (23–26 февраля) и Коломбо (12–22 марта) (10).

Цель похода канонерской лодки «Гиляк» сводилась главным образом к тому, как ее сформулировал В. Н. Ламздорф в письме П. П. Тыртову (23.10.1899), чтобы «появлением русского флага в Персидском заливе указать англичанам, а равно и местным властям, что мы считаем воды этого залива вполне доступными плаванию судов всех наций». Миссия военной дипломатии «Гиляка» состояла в том, как явствует из документов АВПРИ, чтобы показать, что Россия не приемлет стремления британского правительства обратить Персидский залив в «закрытое море, входящее в сферу исключительных интересов Англии». Заходом «Гиляка» в Персидский залив имелось также в виду «произвести известное нравственное впечатление» на население обоих побережий; продемонстрировать арабам и персам отсутствие у России каких-либо «агрессивных замыслов или стремления к территориальным приобретениям» (11).

Командиру «Гиляка», указывал В. Н. Ламздорф, должно быть предписано «соблюдать особую осторожность и осмотрительность», чтобы «ни в чем решительно … не подать повода заключить, что … появление русского флага в этих портах скрывает за собой какие-либо тайные намерения» (12). На это обстоятельство, подчеркивал В. Н. Ламздорф, следовало бы обратить особое внимание командира лодки. И вот почему: появившиеся в последнее время слухи о намерении русских приобрести порт на персидском побережье, «заметно встревожили представителей Турции и Персии, кои, по поручению своих правительств, не замедлили обратиться за соответствующими разъяснениями в Министерство иностранных дел России» (13).

В сношениях своих «с прибрежными властями и иностранными агентами, — отмечал В. Н. Ламздорф, — командир нашего судна должен придерживаться общепринятых форм международной вежливости» (14).

Слухи о русском корабле среди прибрежного населения, действительно, распространялись англичанами и их агентами самые невероятные, сообщали российские дипломаты. Одни из них говорили, что в Персидский залив идет «маленькая деревянная канонерка», на которую не стоит даже обращать внимания. Другие уверяли, что «русские, не зная Залива, послали туда старое потрепанное судно». Третьи утверждали, что «русские намерены высадить с идущего в Залив корабля десант и захватить Кувейт» (15).

Из депеши русского посла в Константинополе Ивана Алексеевича Зиновьева в МИД России (21.01.1900) следует, что «известие о походе в Персидский залив „Гиляка“ произвело на министра иностранных дел Турции не особо благоприятное впечатление». Суть его высказываний сводилась к тому, что появление там нашей канонерской лодки, «в особенности в Кувейте», могло «подать англичанам повод думать, что посылка этого судна состоялась по соглашению с турецким правительством». А это, в свою очередь, могло «побудить их к принятию дальнейших мер к упрочению своего влияния в Кувейте в ущерб интересам Турции» (16).

По получении информации о сроках похода «Гиляка» и его маршруте, посол И. А. Зиновьев отдал распоряжение генеральному консулу в Багдаде, надворному советнику А. Ф. Круглову, «отправиться в Мохаммеру и Бассору, дабы оказать командиру канонерской лодки содействие в сношениях его с тамошними персидскими и турецкими властями». Инструктировал консула, непременно довести до их сведения, что визит русского военного корабля в порты Персидского залива «имеет лишь целью показать побережному населению наш флаг и поколебать глубоко вкоренившееся в тех местностях убеждение, что залив этот доступен для одних только английских военных судов» (17).

Документы АВПРИ рассказывают, что англичане делали все возможное, чтобы создать на пути «Гиляка» как можно больше трудностей. Отказали, например, в предоставлении угля в Адене (18). Командир «Гиляка», информировал министра иностранных дел России, графа Михаила Николаевича Муравьева, управляющий Морским министерством П. П. Тыртов (23.01.1900), «столкнулся с затруднением при фрахтовании парохода для доставки угля в Персидский залив, так как английские власти в Адене ему в этом отказали». Однако, «благодаря содействию нашего консула в Порт-Саиде, затруднение это устранено. Пароход зафрахтован и, погрузив уголь, отправляется в Бендер-Аббас, где встретится с „Гиляком“» (19).

«Слегка напоганили» русской канонерке англичане и в Бендер-Аббасе. «В виду отсутствия в Персидском заливе угля для продажи, — докладывал капитан „Гиляка“, барон И. Б. Индрениус (17.02.1900), российскому посланнику в Тегеране, — я, по указанию своего Министерства, зафрахтовал в Порт-Саиде пароход, который и доставил для вверенной мне лодки 300 тонн угля в Бендер-Аббас. Из этого количества я рассчитывал погрузить на лодку 150 тонн, а остальную часть сложить на берегу, с тем, чтобы по возвращении из Бушира и Бассоры взять оставленный уголь для дальнейшего следования в Коломбо». Однако губернатор, не без участия, думается, англичан, «не счел возможным разрешить сложить часть угля (150 тонн) на берегу. Даже ограничил число барж и людей, которых я хотел нанять для этой работы. И только после долгих переговоров разрешил нанять три баржи». Пришлось погрузить «110 тонн на верхнюю палубу» (20).

«Прибыл в Бендер-Аббас 2 февраля, — говорится в рапорте И. Б. Индрениуса (12.02.1900). — Угольный пароход „Baggon“ подошел 4 февраля». На рейде находились английский крейсер и канонерская лодка. «Встретил здесь крайне нелюбезное отношение губернатора. Сгрузить уголь на берег он не разрешил. Даже ограничил средства погрузки. Принявши с риском 265 тонн на лодку, бросил 15 тонн на баржах; 20 тонн были просыпаны вследствие неудобства погрузки и зыби». Покинул Бендер-Аббас 8 февраля (21).

Буквально по пятам «Гиляка» шли, отслеживая маршрут русского корабля и действия экипажа, английские канонерки «Сфинкс» и «Комета».

«Появление русской мореходной канонерской лодки „Гиляк“ в водах Персидского залива, — доносил российский консул в Исфахане (03.03.1900), — произвело сенсацию. Особенно встревожились англичане. Лишь только получено было в Бушире известие о приходе нашей канонерки в Бендер-Аббас, как туда сразу же выдвинулись английские военные суда, стоявшие на Буширском рейде, с явным намерением следить за … перемещениями „Гиляка“. Вместе с ним они вернулись в Бушир» (22).

Из рапорта командира «Гиляка» И. Б. Индрениуса главе морского ведомства Российской империи генерал-адмиралу, Великому князю Алексею Александровичу (1850–1908) видно, какой переполох вызвало у англичан посещение Персидского залива первым русским военным кораблем. «Когда стало известно, — сообщал барон Индрениус, — что „Гиляк“ идет в Персидский залив, а в Бендер-Аббас придет пароход с углем, то началась усиленная деятельность английского генерального консульства в Бушире с целью затруднить наше плавание». В Бендер-Аббас тотчас же отправили крейсер «Pomone». Командир этого корабля, прибыв на место, «не переставал убеждать губернатора, как последний сам потом рассказывал, что выгрузка на берег угля для русского военного судна есть только начало занятия русскими Бендер-Аббаса» (23).

В Бушир, как следует из депеши нашего консула в Исфахане (10.03.1900), канонерская лодка «Гиляк» пришла 12 февраля, а покинула его 18 февраля (24).

Прием в Бушире, телеграфировал И. Б. Индрениус (15.02.1900), — «очень любезный и радушный. Губернатор оказывает всякое содействие» (25).

«12 февраля вошел на внутренний рейд, — говорится в рапорте командира „Гиляка“ И. Б. Индрениуса „О плавании корабля в Персидском заливе“. — Отсалютовал нации и получил с персидской канонерской лодки „Персеполис“ (единственное персидское военное судно) ответ равным числом выстрелов». Как только «встал на якорь, на лодку прибыл командир „Персеполиса“ (из армян), в вицмундире лейтенанта персидского флота, с приветствием от имени генерал-губернатора. Передал, что губернатор готов принять меня когда угодно». Вслед за командиром «Персеполиса» лодку посетил управляющий французским консульством Хаджи Мирза Гуссейн.

К четырем часам отправился с офицерами в резиденцию генерал-губернатора, стоящую у самого берега. «Перед резиденцией был выставлен караул с музыкой. Обошедши караул, проследовали в дом. Впереди нас шествовало (по персидскому обычаю для почетных гостей) человек 12 прислуги с булавами. В приемной комнате нас встретил генерал-губернатор Ахмад-хан, дария бег (государь морей). Титул этот, присвоенный буширскому генерал-губернатору, как начальнику Персидского залива и его портов, дает ему также чин вице-адмирала персидского флота» (26).

На следующий день, согласно рапорту И. Б. Индрениусу, русский корабль посетил генерал-губернатор. «Разговаривали без переводчика», так как генерал-губернатор «довольно хорошо», по словам барона, говорил по-французски, и немного по-английски.

При отъезде высокого гостя с корабля в честь него «был произведен салют в 19 выстрелов». Вечером того же дня «состоялся обед в его загородном доме» (27).

Еще до того как «Гиляк» прибыл в Бушир, докладывал из Тегерана тайный советник К. Э. Аргиропуло (18.02.1900), там появились, «кроме обычного стационера, еще три английских крейсера». По слухам, ожидался даже приход целой эскадры. И все для того, чтобы отслеживать визит первого русского военного корабля в порты Персидского залива (28).

Как только канонерская лодка «Гиляк» вошла в воды Персидского залива, отмечал в донесении из Багдада консул А. Ф. Круглов, то «по приказу англо-индийского правительства крейсер 2-го ранга „Помона“, корабли „Мельпомена“, „Голубь“ и „Сфинкс“, а также речная канонерка „Комета“ были приведены в боевую готовность. И ожидали только сигнала, чтобы выдвинуться навстречу „Гиляку“, когда и куда прикажут» (29).

«18 февраля, — пишет в рапорте барон И. Б. Индрениус, — подошли к турецкой крепости Фао. Здесь на паровом катере нас встретил секретарь нашего консульства в Багдаде Гавриил Владимирович Овсеенко, и сообщил, что консул ждет нас в Мохаммере» (30). Во время пребывания «Гиляка» в Фао Г. Осеенко «сопровождал нас повсюду, с почетным караулом, вызывая этим удивление и досаду у тамошних английских телеграфных чиновников», ни разу не видавших там дотоле русских военных моряков (31).

А. Круглов, прибывший в Мохаммеру, был тотчас же препровожден в дом правителя его секретарем, ‘Абд ал-Маджидом. «Шейх Хаз’ал, — как описывает встречу с ним А. Круглов, — здоровый молодой мужчина, с энергичным лицом, одетый в нарядный национальный костюм, ожидал меня у входа во двор, с многочисленной свитой и стражей. …Дружески взял за руку и провел в приемную комнату, разукрашенную, по персидской моде, зеркалами, стекляшками и порт ретами фантастических дам».

Расположившись друг напротив друга, «на креслах бомбейской работы, мы начали довольно продолжительную беседу на арабском языке. Сдержанность шейха, — замечает консул, — проглядывавшая при начале разговора», явно указывала на то, что «благожелатели» наши, англичане, успели уже изрядно потрудиться. И «настращать его и „российскими захватами“, и тому подобными „секретными целями“ захода нашего судна» (32).

Из бесед с правителем Мохаммеры, шейхом Хаз’алом, А. Круглов «вынес, — по его словам, — глубокое убеждение, что все мысли шейха и все его действия направлены были на то, чтобы, во что бы то ни стало, сохранить свою самостоятельность» (33).

19 февраля, когда «Гиляк» прибыл в Мохаммеру и «бросил якорь против входа в реку Карун», А. Круглов подошел к кораблю на паровом катере шейха Хаз’ала. «Появление у Мохаммеры русского военного судна, — докладывал А. Круглов, — моя прогулка с офицерами корабля по реке Карун и гром выстрелов салюта, отданного мне орудиями палубной артиллерии „Гиляка“, произвели такой переполох в городе, что все его жители толпой высыпали на берег. И оставались там до ночи, удивляясь невиданному ими прежде электрическому свету прожекторов».

В месте резиденции шейха, как следует из донесения А. Круглова, арабы в ожидании русских гостей, заполнили все стоявшие у пристани пароходы шейха, набережную и крыши домов. «Даже женщины вышли из гаремов, чтобы взглянуть на оригинальный „минарет“ на судне», за который они приняли башню «Гиляка».

«Разодетый по-праздничному», шейх Хаз’ал встретил русских дипломатов и офицеров при «входе в гостиные комнаты дворца. Принял очень любезно. Предложил обычные восточные угощения». Сфотографировался с гостями. Показал им «ружья его телохранителей и лошадей в своей конюшне» (34).

Прощаясь, сделал командиру корабля подарок — «несколько баранов и телят, которых, — со слов А. Круглова, — чтобы не нарушать арабский обычай гостеприимства, пришлось принять» (35).

«Мохаммера, — указывал в рапорте барон И. Б. Индрениус, — это главный город Персидского Арабистана. Здесь живет арабский шейх, находящийся в вассальной зависимости от Персии, которой платит известную дань. Но в отношении внутреннего управления — своим племенем и землями — он совершенно самостоятелен и полновластен».

Стража дворца его, «в 1000 человек, вооружена с ног до головы, и холодным, и огнестрельным оружием». У каждой двери дворца — по двое охранников. За креслом, на котором сидит шейх, принимая гостей, всегда «стоят 2 часовых». Вообще, «куда бы он ни пошел, по дворцу или вне оного, за ним всегда следует человек 6 телохранителей». Из боязни быть увезенным из своего удела тайком, иностранные корабли шейх не посещает; «никогда не ездит ни на персидскую канонерку „Персиполис“, ни на военные суда других наций» (36).

После Мохаммеры «Гиляк» отправился в Басру. Воспрепятствовать его приходу туда англичане пытались, используя имевшийся в их руках «карантинный ресурс». И надо же так случиться, рассказывает А. Круглов, «как нарочно, капитан „Гиляка“ телеграфировал, что зайдет в Бассору, если там не будет карантина. Такой оборот дела мог расстроить все наши планы. Англичане непременно воспользовались бы этим, чтобы выставить уход „Гиляка“ как отступление русских перед их влиянием в этих водах; и прокричали бы об этом по всему краю. С другой стороны, и турки, и местное население, и шейхи, обманутые в своих ожиданиях, невольно нашли бы в этом лишь подтверждение толков, направленных против России. И получилось бы, что вместо того, чтобы принести пользу, заход „Гиляка“ в Персидский залив лишь навредил бы нашему престижу в здешних краях» (37).

Оперативное вмешательство А. Круглова в сложившуюся ситуацию помогло ее решению. Он добился сокращения для «Гиляка» карантинного срока в Басре, а в ответ на его телеграмму в Санкт-Петербург капитану русского корабля последовал приказ идти в Басру непременно. Командиру «Гиляка», информировал графа М. Н. Муравьева (17.02.1900) управляющий Морским министерством П. П. Тыртов, «отдано по телеграфу срочное приказание, идти в Басру даже при условии полного карантина» (38).

Сорвать миссию военной дипломатии «Гиляка» в Персидском заливе англичане намеревались любыми средствами, и во что бы то ни стало. «Уже с первых шагов, — говорится в „Отчете о командировке консула в Багдаде надворного советника А. Круглова на встречу канонерской лодки `Гиляк` в Бассору, Мохаммеру и Кувейт“ (17.04.1900, Багдад), — пришлось натолкнуться на английские неприятности. Капитанам английских пароходов, с которыми выбыли из Багдада и я (4 февраля), и секретарь консульства, титулярный советник Г. Овсеенко (29 января), приказано было, как потом выяснилось, несмотря на половодье, двигаться только днем. И поэтому вместо обычных зимой 45–48 часов хода, пароходы прибыли в Бассору лишь на 5-ый день, ночью. К счастью, „Гиляк“ пришел в Бассору только 20 февраля, запоздав почти на неделю» (39).

Генерал-губернатор Басры, как можно понять из отчета А. Круглова, принял «самое деятельное участие» в организации встречи русского военного судна. Содействовал российским дипломатам в поиске помещения для проведения протокольных мероприятий.

Как только «Гиляк» бросил якорь в Басре, сообщал А. Круглов, английский консул «настойчиво стал подбивать карантинного врача Ахмада Тауфика-бея к протесту, грозя ему сменой, если он окажет какие-либо послабления русским». Но все обошлось. Командир «Гиляка» провел «полагавшуюся дезинфекцию корабля, и спустил карантинный флаг».

Мохсин-паша, генерал-губернатор Басры, приветствовавший прибытие русского военного корабля, лично проследил за тем, чтобы «цены на продовольствие для экипажа не были завышены» (40).

«Бассорские власти, — отмечал в отчете А. Круглов, — находятся в постоянных и тесных сношениях с англичанами. И настолько привыкли видеть у себя только одного английского консула, исключительно английских торговцев, английских служащих, английских солдат, английские военные и торговые пароходы, что невольно в их головах сложилось представление об исключительной силе и огромном влиянии этой нации».

Сразу же по прибытии в Басру, вспоминал А. Круглов, «мне пришлось окунуться в целое море разных толков, распускаемых англичанами о нашем военном судне». Поговаривали даже о том, что «русские имеют виды на Бассору», и вынашивают планы захватить кое-какие земли в Персидском заливе. Но англичане — настороже. И, собрав эскадру, ничего подобного не допустят. Ходил слух, что одно столкновение англичан с русскими уже, дескать, произошло, при входе в Бендер-Аббас, где русские «хотели, было, устроить угольную станцию, но англичане воспротивились — и отогнали русский корабль», огнем из орудий палубной артиллерии (41).

«Генератором всех этих слухов и небылиц», А. Круглов называет английского консула в Басре г-на Вратислава, который «вызвал даже находившегося в отпуске драгомана своего, — пишет А. Круглов, — чтобы следить за нами, за каждым нашим шагом. Все время пытался … хоть как-нибудь скомпрометировать нас пред населением… Застращивал генерал-губернатора различными завоевательными планами России, ее видами на Кувейт, желанием … приобрести себе станцию в Персидском заливе и намерением вмешиваться в турецкие и персидские дела» (42).

Через драгомана английского консульства, замечает А. Круглов, г-н Вратислав пустил слух, что «„Гиляк“ ведет с собой пароход с углем, и, может быть, наметил Бассору местом для угольного депо». В беседах с турецкими чиновниками высказывался в том плане, что местное население, особенно в Кувейте, «может принять появление русских за поощрение к смутам» (43).

«Столь же разнообразными, — докладывал А. Круглов, — были распускавшиеся англичанами россказни и небылицы, что гуляли тогда по Бассоре, и о самой России, и о русских», которых они называли «людьми дикими», нецивилизованными, и даже фанатиками, возжелавшими «прибрать к рукам» не то Кувейт, не то Басру.

Во время стоянки «Гиляка» в Басре за судном, по словам А. Круглова, «круглосуточно и не спуская глаз», наблюдали с английских военных судов «Голубь» и «Комета», а в Мохаммере и Кувейте — со «Сфинкса» (44).

О том, как проходил визит «Гиляка» в Басру, изложил в своем рапорте и командир корабля барон И. Б. Индрениус. 20 февраля «встали на якорь в Бассоре. Салют договорились произвести 26 февраля, в 10 часов утра». Оказалось, что салют здесь — это для горожан «целое событие». К назначенному времени все набережные «были покрыты сплошной массой народа», а река — шлюпками с публикой. Ровно в 10 часов утра «Гиляк» произвел салют «в 21 выстрел, с подъемом турецкого флага». Батарея турок, установленная на набережной, «ответила равным числом выстрелов, с подъемом русского военного флага на турецком стационере» (45).

28 февраля, утром, как сказано в отчете А. Круглова, «барон Индрениус с офицерами нанес ответный визит, прибыв в занимаемое нами здание. Оттуда мы вместе, на паровом катере „Гиляка“, прошли по реке до центра города».

29 февраля, утром, «Гиляк» посетил генерал-губернатор. «В тот же вечер устроен был русско-турецкий обед на корабле, а на следующий день — у генерал-губернатора».

Жители города «допускались на „Гиляк“ свободно». Английская канонерка «Комета», наблюдавшая за русским кораблем, «прижалась к берегу, и как-то совсем спряталась». Исчезали с улиц и все англичане. Басрийцы по этому поводу шутили, что «инглизы попрятались со стыда» за те лживые слухи о русском корабле, что они распространяли (46).

«Несмотря на все происки англичан», сообщал А. Круглов (03.03.1900), прием «Гиляка» в Басре «прошел блистательно». Впечатление на местное население он произвел сильное и для нас — «весьма выгодное». Дивизионный генерал Мохсин-паша, недавно назначенный валием (генерал-губернатором) Басры, «относится к русским дружелюбно»; «принял нас радушно» (47). Англичане этим явно раздосадованы, и «подкапываются под Мохсина-пашу», как только могут, задавшись целью убрать его из Басры (48).

«В субботу, 4 марта, в 5.30 утра, — говорится в рапорте командира „Гиляка“ барона И. Б. Индрениуса, — принявши накануне на лодку нашего консула и его секретаря, снялся с якоря для следования в Кувейт, куда прибыл в 9 часов вечера. На рейде застал английский корабль „Сфинкс“».

На следующий день, в 8 часов утра, шейх Мубарак прислал на корабль «своего старшего сына — с приветствием и приглашением в полдень на арабский обед».

По причине болезни барона И. Б. Индрениуса в гости к правителю Кувейта офицеры корабля отправились во главе со старшим офицером «Гиляка» и в сопровождении русского консула.

«Шейх кувейтский, — докладывал И. Б. Индрениус, — принял наших офицеров и консула весьма любезно». Сожалел, что «мало стоим». Сказал, что «приготовил для русских гостей охоту соколиную, с борзыми, и хотел показать свою летнюю резиденцию в пустыне. … Для консула обещал снарядить караван с конвоем для возвращения из Кувейта в Бассору» (49).

Вот что о посещении Кувейта на корабле «Гиляк» рассказывал А. Круглов. С письмом от генерал-губернатора Басры к шейху Кувейта, он, «в сопровождении секретаря консульства Овсеенко, а также русскоподданного Аббаса Алиева, каваса и 2 слуг, сел на борт „Гиляка“, который 4 марта снялся с якоря, оставил Бассору и в 9 часов вечера вошел в Кувейтскую бухту». Английское военное судно «Сфинкс», опередив «Гиляка» часа на два, «уже стояло там», в ожидании русского корабля (50).

На рассвете следующего дня титулярный советник Г. Овсеенко направился на шлюпке к берегу, чтобы «сообщить шейху Мубараку о прибытии на борту русской канонерской лодки российского консула, и договорится о визите к нему». Но эмир Кувейта, по выражению А. Круглова, «упредил его», послал на «Гиляк» своего сына, шейха Салима, дабы «нанести визит командиру корабля и пригласить всех нас откушать у него по арабскому обычаю» (51).

Пожаловал шейх Салим на «Гиляк» в сопровождении «одного из … родственников шейха Мубарака, и человек 15 арабов». Беседа проходила в каюте капитана. Передав приглашение отца, шейх Салим «подробно осмотрел все части судна, его орудия и торпеды».

На встречу с шейхом Мубараком, как следует из отчета А. Круглова, «отправился он сам, старший офицер „Гиляка“ лейтенант Сарычев (барон Индрениус был болен) с двумя другими офицерами и русский доктор из Бушира, коллежский советник Шаневский». Шейх Мубарак выслал им лошадей, и сам вышел приветствовать их на улицу «с толпой арабов и негров». Радушно поздоровавшись, «провел всех в приготовленную для приема довольно большую комнату, с живописным видом на бухту».

«Шейх Мубарак, — делится своими впечатлениями А. Круглов, — уже не молодой, но все еще бодрый человек, высокого роста, простой в … обращении, с умными глазами. Говорит медленно, с расстановкой, взвешивая каждое слово» (52).

По окончании беседы «предложил у него откушать». Среди огромных блюд с рисом и разными восточными сладостями на столе красовались «два целиком зажаренных ягненка. Оказывая нам особую честь, шейх Мубарак, по арабскому обычаю, разорвал мясо руками, и, … положив куски на наши тарелки, пригласил всех присутствовавших принять участие в трапезе» (53).

После приема пищи и «последовавших за ним кофе и чая», шейх Мубарак «приказал свезти на борт „Гиляка“ 30 штук баранов, телят и коров — в подарок». С трудом, пишет А. Круглов, но мне удалось все же «подарок сей отклонить, но при согласии принять хотя бы пару овец».

Офицеры попрощались, и отбыли на судно. Мы же с шейхом продолжили беседу, «на глазах у англичан». Поставив «Сфинкс» точно напротив дворца шейха, они «в подзорную трубу и в бинокли наблюдали за каждым нашим движением», предоставив мне тем самым, замечает А. Круглов, «удобный повод перевести разговор на них». На соответствующий вопрос шейх Мубарак «с улыбкой» сообщил, что капитан английской канонерки, появившейся в бухте раньше «Гиляка», «был у него с визитом». Информировал, что, по приказу английского резидента в Бушире, «прибыл следить за „Гиляком“». Советовал шейху «уклониться от приема русских», и заявлениям их о цели визита «Гиляка» — не верить, ибо «истинной целью русских» было, будто бы, «желание захватить в его уделе часть земли» и забрать в свои руки таможню, «как это уже сделано, дескать, ими в Персии» (54).

«Ясно, — сказал шейх Мубарак, что все это — неправда. Я рад видеть у себя русское военное судно. Сожалею только, что мало простоит оно в Кувейте; но надеюсь, что в другой раз пробудит подольше».

Во время беседы с шейхом Мубараком, А. Круглов прямо заявил ему, что «в данный момент интересы России в Кувейте заключаются лишь в покровительстве тех немногочисленных русскоподданных, которые закупают здесь товары для вывоза в Россию» (55).

По окончании встречи шейх предложил А. Круглову и Г. Овсеенко «осмотреть Кувейт и его базары». Отдал распоряжение своему секретарю, «взять двух гвардейцев» и сопроводить гостей по городу. Что привлекло наше внимание на базаре, отмечает А. Круглов, так это «дульные ружья выпуска 1857 г.», продававшиеся там, почему-то, «под названием „Москови“, хотя марка фабрики — иностранная». Ружья эти, рассказывает консул, «пришли в Кувейт первыми, и до сих пор еще покупаются арабами»; тем более, если продаются под ходкой среди арабов русской маркой (56).

5 марта шейх Кувейта устроил в честь российских дипломатов «большой обед, на котором присутствовало до 20 человек» из числа глав именитых семейно-родовых кланов, знатных горожан и вождей племен. По завершении обеда лично проводил их «за ворота дворца, дал лошадей, шатер и провизию в дорогу; и распростился».

В Басру А. Круглов и Г. Овсеенко прибыли 9 марта, «в сопровождении пяти арабских воинов, после тяжелого трехдневного путешествия по безводной пустыне. 13 марта сели на турецкий пароход „Фрат“, и ночью 22 марта возвратились в Багдад» (57).

Англичане, говорится в отчете А. Круглова, «особенно консул Вратислав, не ожидали того радушного приема, который Мубарак оказал русским» (58).

«Посещение Кувейта „Гиляком“, — докладывал А. Круглов послу в Константинополе, — прошло вполне удачно. Шейх принял … нас весьма радушно, и нашим визитом доволен. Генерал-губернатор Бассоры, Мохсин-паша, несмотря на интриги англичан, исполнил все наши желания, и оказал максимум содействия как в Бассоре, так и в Кувейте».

Считаю уместным «просить Ваше Превосходительство ходатайствовать перед Императорским Правительством о пожаловании ему ордена Святой Анны 1-ой степени, дабы высокая награда эта еще более расположила его к нам. Прошу телеграфировать, могу ли я теперь же, лично, сообщить ему, что он будет представлен к ордену» (59).

На подлиннике этого донесения «собственноручно Его Величества Государя рукою», как явствует из документов АВПРИ, начертано: «Может. Санкт-Петербург, 10 марта 1903 г.».

«Вследствие скрытности шейха Мубарак, — писал в отчете о командировке на встречу „Гиляка“ А. Круглов (17.04.1900), — выяснить вопрос о наличии у него каких-либо конкретных договоренностей с англичанами насчет обеспечения безопасности Кувейта не удалось». Хотя в Басре многие утверждают, что «между полковником Мидом и шейхом Мубараком заключен … договор» на случай, если эмиру Кувейта «понадобилось бы искать спасения» у англичан. Намекал на его наличие и шейх Хаз’ал. Если такое соглашение и существует, делится своими соображениями русский консул, то, вероятно, «оно очень секретно; и не будет обнаружено, пока не придет время для его выполнения» (60).

Нелицеприятные по адресу англичан высказывания шейха Мубарака, его слова насчет того, что если он и подпадет под протекторат кого-либо, то «скорей могущественной России, а не Англии», которой он «верить не может», — все это, как считал А. Круглов, «всего лишь политическая игра, и ничего более». «Старания шейха Мубарака выставить себя перед нами врагом англичан, — делится своими соображениями А. Круглов, — мне кажутся простой игрой», рассчитанной на возможность с нашей помощью «успокоить турок», организовав через нас «утечку такой информации» (61).

Донесение командира «Сфинкса», капитана 3-го ранга Филлипса, высшему военно-морскому офицеру Англии в Персидском заливе о визите первого русского военного корабля в Кувейт было сухим и предельно кратким, что наводит на мысль о том, что никаких подробностей об этом визите он от шейха Мубарака не получил. Шейх Мубарак постарался по максимуму использовать визит «Гиляка» в своих интересах, сыграв на повышенной обеспокоенности англичан в связи с «усилившимся вниманием русских к Кувейту».

Канонерская лодка «Гиляк», докладывал капитан Филлипс, пробыв один день в Кувейте, ушла в Бушир. Русский консул в Багдаде сошел с «Гиляка» и остался в Кувейте; «намеревается проследовать в Бассору по суше» (62).

В АВПРИ хранятся очень интересные материалы, дающие ясное представление о результатах первой акции военной дипломатии Российской империи в Персидском заливе.

В Бушире, сообщал русский консул в Исфахане (10.03.1900), «упорно держится слух о предстоящем в скором времени приходе в Персидский залив двух других русских военных судов». Слух этот «возбуждает страшные опасения у британского генерального консульства, и без того уже не на шутку встревоженного появлением нашей канонерки в водах Персидского залива», особенно ее заходом в Кувейт, где англичане «стараются утвердиться и подчинить эту область своему влиянию» (63).

«Так как англичане уже с давних пор завладели торговлей в Персидском заливе, — указывал в рапорте о походе „Гиляка“ капитан 2-го ранга барон И. Б. Индрениус, — то они стараются, чтобы залив этот и впредь оставался как бы внутренним английским морем и в исключительном их пользовании». «Единственные два шейха Арабского берега, которые еще настолько сильны, что не подпали вполне под английское влияние — это катарский и кувейтский …» (64).

«Только стало известно, что мы идем в Кувейт, так туда сразу же направился „Сфинкс“, и покинул Кувейт день спустя после нашего ухода». Во время пребывания «Гиляка» в Кувейте «шейх Мубарак, специально приехавший накануне из своей резиденции в пустыне, чтобы нас встретить, говорил, что командир „Сфинкса“ и секретарь английского консула долго убеждали его ничего не устраивать по случаю нашего прихода, и самому оставаться в пустыне» (65).

«Беру на себя смелость доложить Вашему Высочеству, — писал И. Б. Индрениус в донесении генерал-адмиралу, Великому князю Алексею Александровичу, — что если ослабление влияния Англии в Персидском заливе входит в интересы нашего правительства», то поход «Гиляка» тому способствовал. И «назначение двух консулов, в Бассору и Бушир», будет в этом деле «весьма полезным и желательным», равно как и «посылка в Персидский залив, ежегодно, нашего военного судна» (66).

«Я вынес твердое убеждение в том, — отмечал барон И. Б. Индрениус, — что появление русского военного судна в портах Персидского залива не вызвало ни в ком, кроме англичан, подозрений в каких-либо агрессивных замыслах России». Демонстрация флага Военно-морского флота России в водах Персидского залива, заключает барон И. Б. Индрениус, «является желательной и в будущем» (67).

Прием первого русского военного судна в портах Персидского залива «прошел удачно», информировал посла в Константинополе российский генеральный консул в Багдаде А. Круглов. На местное население наш корабль произвел должное впечатление. «Внушительный боевой вид судна и оригинальная постройка обратили на него всеобщее внимание, а гостеприимство и … любезность … моряков быстро приобрели им симпатии здешнего общества» (68).

«Российский военный флаг, — говорится в отчете А. Круглова (17.04.1900), — впервые показался в Персидском заливе, где не видят почти никаких военных судов, кроме кораблей англичан, претендующих на какое-то особое право наблюдать за водами этого залива, которые они, досконально изучив, стали считать как бы своими» (69). С появлением в Персидском заливе «Гиляка» население Прибрежной Аравии, Кувейта и других шейхств, воочию узрело, что Россию, в противоположность тому, что утверждают здесь англичане, нисколько не страшат угрозы «владычицы морей» (70).

Поход «Гиляка» в Персидский залив «стал новым направлением нашей политики» в этом районе мира. Полагаю, что «нам нужно продолжать посылку сюда военных судов». Более того, предусмотреть «более продолжительное» их здесь пребывание, чтобы они имели возможность «посетить не отдельные порты, а решительно все пункты обоих побережий, не минуя таких мест, как Эль-Катар, Катиф, Ормуз, весь „Пиратский берег“, Бахрейн и др.» (71).

Визит «Гиляка» показал, подчеркивал А. Круглов, что «необходимость назначения наших политических агентов в порты Персидского залива выступает уже с очевидной ясностью». Речь в первую очередь идет об «учреждении вице-консульства в Бассоре» (72). Назначение политических агентов в главные порты Персидского залива, считал А. Круглов, не следовало бы откладывать. Ибо это дало бы Санкт-Петербургу возможность «быть хорошо осведомленным со всеми подробностями политической жизни района», где, судя по возросшему к нему вниманию со стороны крупных европейских держав, «рано или поздно, могут произойти события, о которых мы узнаем лишь post factum».

Население обоих побережий Персидского залива, сообщал в донесениях в Париж французский консул в Маскате г-н Оттави, встречало русский корабль тепло и радушно (73). В информации по данному вопросу другого французского дипломата, г-на Руве, консула в Багдаде, акцент ставится на удачном, по его выражению, «дипломатическом ходе русских», а именно: на совмещении по времени демонстрации в водах Персидского залива русского военного флага с предоставлением Санкт-Петербургом Тегерану кредита в размере 22,5 млн. рублей. (74).

«Впечатление, произведенное на местное население появлением в Персидском заливе канонерской лодки „Гиляк“, — докладывал А. Круглов (Багдад, 11.10.1900), — побудило и французов направить из Тулона в Персидский залив и Аравийское море в июле с. г. небольшой транспорт „La Drome“». Выгрузив в Маскате, на отведенном французам месте, 250 тонн угля и реализовав, таким образом, «предоставленное им султаном право основать угольную станцию, „La Drome“ посетил также Линге, Бушир, Бассору и Кувейт» (75).

Миссия военной дипломатии «Гиляка», информировал посла в Константинополе А. Круглов, подстегнула деятельность в бассейне Персидского залива англичан. На Бахрейн был назначен английский вице-консул, г-н Гаскин, «уроженец Багдада, со знанием арабского языка». Заметно активизировалась работа бриттов с правителем Кувейта, шейхом Мубараком, дабы еще больше «не подпал он под обаяние России» (76).

Примечания

Мореходная канонерская лодка «Гиляк» — боевой корабль Российского императорского флота; спущен на воду 22 сентября 1897 г.; введен в эксплуатацию 10 октября 1898 г.

В 1890 г. «Гиляк» под командованием капитана 2-го ранга, барона Ивана Бернгардовича Индрениуса посетил порты Персидского залива с миссией военной дипломатии.

4 июня 1900 г. «Гиляк» принял активное участие в бою с фортами в Таку. Получил сильные повреждения. Потери «Гиляка» составили 59 убитых и раненых. За доблесть, проявленную в этом бою, «Гиляк» был отмечен Георгиевским серебряным рожком, а капитан В. Ф. Сарычев и лейтенант Титов удостоены ордена Святого Георгия 4-ой степени. 27 сентября 1900 г. за отличие в бою при взятии фортов в Таку «орденами были высочайше пожалованы» еще семь офицеров «Гиляка».

Во время Русско-японской войны «Гиляк» участвовал в охране внешнего рейда Порт-Артура, в обстреле позиций противника и отражении атак брандеров. При обороне Порт-Артура получил тяжелые повреждения, и при сдаче города был взорван.

В 1905 г. японцы подняли «Гиляк» и сдали на слом (76*).

Барон Иван Бернгардович Индрениус (1859–1919) — капитан 1-го ранга Российского императорского флота, сын генерала от инфантерии, участника Крымской войны и губернатора Выборга Бернгарда Эммануиловича Индрениуса. Окончил морское училище (1878); участвовал в кругосветном плавании на клипере «Стрелок»; служил на Балтийском флоте и в Главном морском штабе; ходил в походы в Средиземное море и в Тихий океан. 16 декабря 1902 г. вышел в отставку. В 1904 г. поступил на службу в Лоцманское и маячное ведомство Великого княжества Финляндия. После Октябрьского переворота остался в независимой Финляндии. 10 июля 1918 г. получил звание контр-адмирала Республики Финляндия и был назначен первым командующим ее Военно-морского флота. Занимал этот пост до самой смерти (скончался в 1919 г., в Хельсинки) (76**).

Вторым кораблем Военно-морского флота Российской империи, посетившим Персидский залив с миссией военной дипломатии, стал крейсер «Варяг». Поход состоялся в ноябре-декабре 1901 г.

На донесении русского посланника в Персии, тайного советника Кимона Эммануиловича Аргиропуло, от 4 октября 1901 г. рукой Его Императорского Величества начертано: «Нахожу необходимым в настоящую минуту присутствие нашего военного судна в Персидском заливе. Крейсер „Варяг“, находящийся в Средиземном море, на пути в Тихий океан мог бы пойти туда на несколько недель и проведать, что делают англичане» (77).

В телеграмме МИД России послу в Константинополе (13.10.1901), действительному тайному советнику Ивану Алексеевичу Зиновьеву, и посланнику в Тегеране, тайному советнику К. Э. Аргиропуло, говорится: «По Высочайшему повелению в Персидский залив отправляется крейсер „Варяг“, находящийся ныне по пути в Тихий океан, — для ознакомления с положением дел в этих краях и возможного выяснения ближайших намерений англичан» (78).

В соответствии с повеление императора Николая II управляющий Морским министерством, вице-адмирал, генерал-лейтенант Павел Петрович Тыртов обратился к графу Владимиру Николаевичу Ламздорфу с просьбой «не отказать спешным уведомлением, какие указания Министерство иностранных дел полагало бы необходимым включить в инструкцию командира крейсера». Во-первых, «относительно цели предстоящего плавания» и, во-вторых, линии поведения «в сношениях с местными властями и иностранными представителями в портах Персидского залива» (79).

«Имею честь уведомить Вас, — отвечал граф В. Н. Ламздорф (20.10.1901), — что те соображения, кои легли в основу данной в 1899 г. командиру „Гиляка“ инструкции, сохраняют и ныне полную силу. Не преследуя никаких агрессивных замыслов или стремлений к территориальным приобретениям, Императорское правительство и в настоящее время главным образом имеет в виду подтвердить, что оно считает воды Персидского залива вполне доступными плаванию русских судов» (80).

«Прибрежные к Персидскому заливу владения Турции приобрели в последнее время повышенный интерес … потому, — отмечал граф Владимир Николаевич Ламздорф, — что к ним со временем должна примкнуть проектируемая Германией железная дорога от Коньи (город в Турции) через Багдад. И что наиболее удобным для нее конечным пунктом представляется, по-видимому, Кувейт, обладающий к тому же вполне доступной бухтой».

Это, замечает граф В. Н. Ламздорф, не могло «не привлечь к себе усиленного внимания англичан. Они всегда готовы были считать Персидский залив входящим в сферу исключительного своего внимания, и имели, как кажется, намерение воспользоваться ныне столкновением, происшедшим между шейхами Кувейта и Неджда, дабы обеспечить свои интересы на побережье Залива …».

«Турецкое правительство, в свою очередь, — писал В. Н. Ламздорф, нашло минуту благоприятной для закрепления за собой прав на территорию Кувейта. И послало с этой целью войска из Бассоры, остановленные, впрочем, вследствие возникших с Англией переговоров, завершившихся соглашением о сохранении status quo».

«В настоящее время, — подчеркивал граф В. Н. Ламздорф, — еще не получено известий о том, в какой мере последующие действия англичан согласуются с состоявшимся договором, и отозваны ли назад все их суда с войсками. Вследствие сего весьма желательно было бы проверить, какое положение занято ныне Англией на берегах Персидского залива и, в частности, в Кувейте, а также разведать, по возможности, дальнейшие их намерения» (81).

Данное письмо — это одно из документальных свидетельств настроенности России на мирное соперничество с Англией в зоне Персидского залива, причем в подчеркнуто корректной форме, и нацеленности Санкт-Петербурга исключительно на «приискание там новых рынков для русской торговли». Подтверждением тому — содержащееся в нем соответствующего характера рекомендации МИД России командиру корабля, капитану 1-го ранга Владимиру Осиповичу Бэру (геройски погиб 14 мая 1905 г. в морском сражении в Цусимском проливе, командуя броненосцем «Ослябя»). Командир крейсера «Варяг», указывал российский министр иностранных дел, «должен соблюдать особую осмотрительность, дабы его образ действий не мог подать повод заключить, что появление русского военного флага в портах Персидского залива скрывает за собой какие-либо тайные намерения Императорского правительства» (82).

14 ноября «Варяг» прибыл в Аден (83). До выхода из Адена поход крейсера в Персидский залив предписано было держать в секрете; команду на берег не пускать; разговоров о миссии военной дипломатии «Варяга» не вести, даже среди офицеров в кают-компании. Маршрут движения корабля был известен только командиру и старшему офицеру Крафту. Несмотря на меры предосторожности, утечка информации о направлении «Варяга» в Персидский залив все же произошла. Как и каким образом — неизвестно. Но англичанам о миссии военной дипломатии «Варяга» стало известно.

Накануне отхода «Варяга» из Адена на рейд там встал пароход «Корнилов». Во время встречи с командиром крейсера капитан парохода информировал В. О. Бэра о «явном противлении англичан русской торговле в этом крае». Рассказал о «проникновении англичан на все сколько-нибудь серьезные административные должности в портах Персидского залива, включая карантинные». Отметил, что «английская канонерская лодка повсюду и всегда сопровождает каждое заходящие в Залив русское торговое судно»; что традиция эта у англичан зародилась еще во время первого рейса «Корнилова» в порты Персидского залива.

27 ноября «Варяг» бросил якорь в Маскатской бухте. Визит проходил два дня (84). «27 ноября, около 10 часов вечера, — говорится в Выписке из строевого рапорта командира крейсера „Варяг“, капитана 1-го ранга Владимира Осиповича Бэра (31.12.1901), — освещая путь прожекторами, подошел к Маскату и стал на якорь».

На другой день, в 8 часов утра, «подняв на брам-стеньге [третье, верхнее колено составной мачты] красный четырехугольный флаг, отсалютовал 21 выстрелом, на что получил ответ таким же числом выстрелов с подъемом на мачте береговой батареи нашего флага, за которым рано утром приезжали на крейсер по указанию султана».

После обмена салютами крейсер посетил «первый министр правителя со свитой». В ходе беседы, сообщает В. О. Бэр, договорились, что «мой визит к султану последует в тот же день, в 15.30, а на другой день должен состояться ответный визит султана».

Вслед за представителями султана на крейсер прибыл, как следует из рапорта В. О. Бэра, местный агент РОПиТ, французский подданный, господин Гогуйер. В Маскате, с его слов, имелось в то время «два склада угля, из коих один, около 500 тонн», принадлежал «английскому правительству, и заведовал им английский консул», а другим складом с углем, «приблизительно в таком же количестве», владело французское правительство, и «находился он в распоряжении французского вице-консула» (85).

«Для пополнения запасов топлива, — докладывал В. О. Бэр, — он обратился к французскому консулу». Попросил его «уступить для крейсера некоторое количество угля». В ответ на его просьбу «на крейсер немедленно прибыл сам консул, г-н Larance, и заявил, что ввиду ожидаемого со дня на день посещения персидских портов французской эскадрой во главе с адмиралом, он не решается лично разрешить отпуск угля без согласия на то французского правительства. Но готов запросить телеграммой об этом Париж» (86).

Узнав во время посещения крейсера, что после обеда состоится визит офицеров «Варяга» к султану, замечает В. О. Бэр, г-н Larance «изъявил готовность выступить переводчиком, как это было уже во время визита к султану капитана „Корнилова“». Предложение французского дипломата командир «Варяга» принял (87).

Для представления султану В. О. Бэр «в 3.30, вместе с офицерами крейсера, в вицмундирах, съехал на берег, где их уже ожидал французский вице-консул в парадной форме»; и вместе с ним, в сопровождении кавасов, они проследовали во дворец.

Султан Файсал ибн Турки вместе с братом своим встретил русских офицеров «внизу лестницы, снаружи своего дворца, и пригласил подняться в приемный зал», где В. О. Бэр и представил ему сопровождавших его офицеров.

После взаимных приветствий В. О. Бэр информировал султана, что, по поручению правительства, прибыл в Маскат «с визитом вежливости, дабы поддержать установившиеся отношения».

В ответ на это султан сказал, что ему «приятно видеть у себя в гостях русское военное судно»; и что он рад, что русские «застали его дома», так как он вернулся в Маскат из поездки в Сур буквально накануне прихода «Варяга».

Во время встречи, пишет В. О. Бэр, нам предложили кофе и шербет. «После чего мы простились с султаном, его братом и свитой, которые проводили нас до выхода из дворца».

Затем, «тем же порядком», мы нанесли ответный визит французскому консулу, и возвратились на крейсер (88).

На другой день (29 ноября), в 8 часов утра, в сопровождении французского консула, состоялся визит султана на русский крейсер. Командир «Варяга» послал к берегу паровой катер с офицером. «Взяв султанский гребной катер под двумя красными флагами на буксир», катер доставил султана и его свиту на крейсер. Взойдя на борт корабля, султан был встречен громким приветствием; «команда и офицеры стояли во фронте».

«После предложенного гостям, по восточному обычаю, угощения, вареньями, сладкими фруктами и кофе, султану и сопровождавшей его свите, в числе коих находились один из его сыновей и брат, показали „Варяг“».

По окончании осмотра, прощаясь, султан, будучи, по словам В. О. Бэра, «весьма тронут оказанным ему радушным приемом и присылкой в Маскат такого большого судна, какого ему не приходилось еще видеть, просил передать свою искреннюю благодарность Его Императорскому Величеству Государю Императору и Его Императорскому Высочеству Государю Наследнику».

Покидая крейсер, султан обратился к В. О. Бэру с просьбой, «приказать музыкантам сыграть русский гимн. … Во время исполнения гимна прикладывал одну руку к голове, как бы отдавая честь, а другую — к левой стороне груди. После чего, простившись с офицерами, он и сопровождавшая его свита тем же порядком отправились на берег. При съезде султана с корабля был произведен салют в 21 выстрел» (89).

«Перед самой съемкой с якоря на крейсер, — согласно рапорту В. О. Бэра, — присланы были от султана в виде подарков 4 небольших коровы и около 20 пудов зелени: лука, тыкв, лимонов, гранат и баклажан» (90). Причем коров доставили на борт живыми, чтобы гости, как, улыбаясь, объявил командиру «Варяга» посланник султана, «не сомневались в свежести подарка-угощения».

Во время пребывания в Маскате, докладывал В. О. Бэр, ему удалось собрать о нем следующие сведения. «Нынешний султан маскатский Файсал ибн Турки есть внук бывшего имама, владевшего, совершенно самостоятельно, не будучи вассалом ни Персии, ни Турции, и Оманом, и Занзибаром. …По смерти имама владения его были разделены между сыновьями. Одному достался Занзибар, а другому — Оман. Получивший Оман, счел себя обиженным. И вскоре между братьями вспыхнула война. Но уже в самом ее начале, в 1854 г., в дело это вмешался вице-король Индии, и предложил им свое посредничество. Было решено, что Занзибар будет уплачивать Оману ежегодно 30 000 талеров Марии Терезии. Затем, ввиду особых услуг, оказанных Занзибаром британскому правительству, последнее взялось платить эти деньги оманскому шейху». Пишу шейху, отмечает командир крейсера, потому что, «по моему мнению, титул шейха правителю Омана подходит больше, чем титул султана, с которым, по установившемуся у нас понятию, связаны величие, богатство, роскошь и власть. Здесь же кругом — кричащая бедность …» (91).

«Добившись расположения обоих правителей, Омана и Занзибара, — продолжает В. О. Бэр, — британское правительство приобрело решающее мнение во всех вопросах жизни … этих стран». Угрожает им, дабы держать их в руках, «одним и тем же оружием». Стращая одного из них «отказом платить за него 30 000 талеров», показывает другому, что может «лишить его этих денег, важных для него при той бедности, что довелось видеть в Маскате».

Англичане, имея в Маскате консула, г-на Кокса, в распоряжении которого находится стационер, внимательно следят за всем происходящим вокруг, а главное — за самим Маскатом, «этим важным пунктом» на морских коммуникациях, идущих в Индию и в Персидский залив (92).

Судя по Маскату, заключает В. О. Бэр, «Оман производит впечатление крайне бедной страны». Представляется, что «широкая обменная торговля между Россией и Маскатом едва ли возможна, так как для вывоза, кроме фиников и кож, других товаров там, как говорят, не имеется» (93).

По воспоминаниям французского консула, «встреча, оказанная в Маскате „Варягу“, была подчеркнуто приветственной и теплой». На следующий день по прибытии в Маскат «командир русского корабля с 12 офицерами, при полном параде, — информировал Париж французский дипломат, — сошли с судна на берег и к назначенному часу были во дворце султана» (94). Ответный визит на «Варяг» нанес и правитель Маската. «Его Величество внимательно осмотрел судно. По обыкновению своему заявил, что еще никогда не видел такого прекрасного военного корабля. Однако на сей раз, слова его были сущей правдой. Потому что чудесный крейсер этот, … с 42 орудиями и экипажем в 550 человек, был самым большим военным судном, когда-либо появлявшимся в Маскате» (95). Неизгладимое впечатление произвели на жителей Маската «мощные прожектора русского корабля», установленные на нем орудия и «оркестр духовой музыки».

29 ноября, в 11 часов утра, «Варяг» снялся с якоря и покинул Маскат; «2 декабря, в воскресенье, около 12 часов пополудни пришел в Бушир». На рейде, телеграфировал В. О. Бэр, «застал английскую канонерку „Lapwing“, которую сменил „Sphinx“» (96).

Вскоре крейсер посетил управляющий генеральным консульством в Бушире титулярный советник Гавриил Владимирович Овсеенко. Подъем его на борт «Варяга» проходил «под звуки музыки духового оркестра», а «при отбытии с корабля был произведен салют».

Крейсер «Варяг», пришедший из Маската, сообщал Г. В. Овсеенко (11.01. 1902), «бросил якорь на внешнем рейде, на расстоянии 6 миль от города; подойти ближе мешала большая осадка судна». В день постановки на рейд, «после полудня, с крейсера был произведен салют персидской нации в 21 пушечный выстрел». Персы ответили «равным количеством выстрелов из батарейных орудий с противоположной от моря стороны города, размещенных возле главной резиденции персидских властей» (97).

В тот же день В. О. Бэр с несколькими офицерами посетил российское генеральное консульство. Для встречи командира «Варяга», «прибывшего на паровом катере с тремя офицерами, в полной парадной форме, — говорится в донесении Г. Овсеенко, — мной были высланы к пристани две коляски с эскортом конных гулямов, сопровождавших гостей до самого консульства». У подъезда российской миссии «поставлен был, в два ряда, почетный караул из трех взводов персидских сербазов, встретивших русских моряков барабанным боем и взятием оружия на плечо». Почетный караул персидской армии (сербазы), замечает В. О. Бэр, нанимался в подобных случаях консулами «за плату» (98). Офицерам предложили «завтрак и загородную прогулку в экипажах».

4 декабря Г. В. Овсеенко представил командира «Варяга» с шестью офицерами городским властям. На дворе резиденции, где проходила встреча, «были расставлены почетные караулы от пехоты и артиллерии, с барабанщиками и музыкантами во главе. В предшествии 10 скороходов с серебряными булавами», на глазах у многочисленной толпы, русских моряков препроводили в приемный зал резиденции, «где их ожидали специально для этого собравшиеся персидские власти Бушира».

Во время встречи с главой Бушира, Мирзой Хамиль-ханом, «береговая артиллерия произвела салют в три выстрела» (99).

На следующий день, 5 декабря, крейсер «Варяг» посетил «управляющий буширским губернаторством (муиззуль-мемалик). Его сопровождал командующий местными военными силами (фатехус-салтане), исполнявший также должность местного каргузара [чиновника по иностранным делам]». Встречали генерал-губернатора по прибытии на корабль «музыкой и караулом», а провожали — салютом. Особый интерес у персов вызвали «разные военные приспособления». После осмотра крейсера гостям продемонстрировали учебную стрельбу из орудий палубной артиллерии.

В тот же день «Варяг» посетили французский и турецкий вице-консулы и голландский консул (100).

Визиты в Бушире, указывал в рапорте В. О. Бэр, он наносил «в коляске нашего консульства. При всех поездках коляску эту сопровождала, согласно местному обычаю, конная стража из 4 человек, находившаяся на службе у управляющего консульством» (101).

6 декабря, «в высокоторжественный день тезоименитства Государя Императора», докладывал Г. Овсеенко, «на убранном флагами крейсере „Варяг“, который специально остался в Бушире для участия в праздновании», совершены были в присутствии русского консула «обедница и молебствие, а в полдень произведен салют в 31 выстрел».

Вечером того же дня в российском генеральном консульстве «состоялся большой обед», на котором присутствовали персидские чиновники, русские моряки, «некоторые из иностранных консулов» и представители «зарождавшейся русской колонии в Бушире». Во время обеда на веранде консульства играл оркестр духовой музыки. Иллюминация здания консульства, оркестр и «ночное освещение города, устроенное прожекторами крейсера», собрали толпы народа (102).

«Влияние англичан в Бушире, — отмечал в рапорте В. О. Бэр, — весьма значительное, как вследствие давнишнего их здесь пребывания, так и распространенной системы подкупов, на что, видимо, денег ими не жалеется» (103).

Глубокая осадка крейсера, информировал Азиатский департамент МИД консул Г. Овсеенко, «не позволяла „Варягу“ пройти Фаоский бар и посетить Мохаммеру и Бассору». И посему «решено было удовольствоваться» Кувейтом, Линге и Бендер-Аббасом (104).

Покинув Бушир, в ночь на 8 декабря (с пятницы на субботу), крейсер «Варяг» с Г. В. Овсеенко на борту «после 16-часового тихого хода» прибыл в Кувейтскую бухту. «Бросил якорь в пять часов пополудни, на расстоянии около мили от берега», близ стоявшего там английского крейсера «Помона», с командиром которого, а также с командиром посыльного судна 3-го класса «Сфинкс», пришедшего туда на другой день, В. О. Бэр «обменялся установленными визитами».

«Тотчас же по остановке судна» Г. В. Овсеенко «снарядил взятого им из Бушира старшего слугу консульства, Хаджи Махмуда, в город, к правителю Кувейта шейху Мубараку», с уведомлением о том, что на пришедшем в Кувейт русском крейсере прибыл российский консул.

Вернувшись из города, часов в 10 вечера, «слуга донес, что сам шейх Мубарак в Кувейте отсутствует. Находится в местности Джагара [Эль-Джахра], в арьергарде своего войска, собранного им и расположившегося в пяти пунктах под Кувейтом, для отражения, ожидавшегося, с часу на час, нападения арабов шейха джабаль шаммаров и эмира Неджда Абдуль Азиза [‘Абд ал-Азиза] ибн Рашида. Стояли они в местечке Сафван, в 12 часах умеренного хода от Кувейта».

8 начале декабря, как следует из рапорта В. О. Бэра, шейх Ибн Рашид уже предпринимал поход на Кувейт. Командир английской канонерки «Readbrest», находившейся в то время в Кувейтской бухте, предупредил Ибн Рашида, отправив к нему посланца-бедуина, что «в случае нападения на Мубарака по его войскам будет открыт огонь» из орудий палубной артиллерии, и шейх Ибн Рашид отступил (105).

«На время своего отсутствия, — сообщал Г. В. Овсеенко, — шейх Мубарак передал управление городом наследнику власти, старшему сыну Джабару [Джабиру]». Последний, узнав о прибытии на русском военном судне российского консула, просил Хаджи Махмуда передать, что «ввиду наступления ночи праздника Рамазана [Рамадана], он посетит крейсер с визитом утром следующего дня» (106).

9 декабря, в 10 часов утра, шейх Джабир «в сопровождении многочисленной свиты прибыл на огромной барже на крейсер „Варяг“. В цветастых, — по выражению Г. Овсеенко, — оборотах арабской речи» приветствовал русских моряков. Попросил «принять его дружеский подарок для экипажа судна, привезенный с собой…, и состоявший из нескольких баранов и прочей живности».

Шейха Джабира, встреченного на корабле музыкой, консул представил командиру крейсера и офицерам. «По просьбе наследника ему показали портреты Государя Императора и Государыни Императрицы», а также «пушки крупного калибра, хлебопекарню, роскошную каюту капитана и прочие … части судна».

«Пробыв на „Варяге“ больше часа», шейх Джабир пригласил Г. Овсеенко к себе в гости, в городской дом. Отправился Г. Овсеенко к шейху Джабиру «на паровом катере, в два часа пополудни того же дня, вместе со старшим и шестью младшими офицерами крейсера». Принимал их шейх Джабир, вспоминал Г. Овсеенко, «в высшей степени любезно». Предложил, несмотря на Рамадан, «всевозможные арабские угощения» (107).

Желая «узреть войско» шейха Мубарака, располагавшееся в местности Джахра, что в пяти часах от города Эль-Кувейта, равно как и поговорить с шейхом Мубароком лично, дабы «ознакомиться с его образом мыслей», Г. Овсеенко известил шейха Джабира о «намерении проехать» в Эль-Джахру. По распоряжению шейха Джабира «тотчас же был составлен небольшой караван». Одновременно с этим шейх Джабир «послал гонца к отцу, шейху Мубараку, с уведомлением о приходе в Кувейт русского военного судна» и о готовящейся поездке к нему в лагерь русского консула.

9 декабря, «в три часа пополудни», Г. Овсеенко со старшим офицером, капитаном 2-го ранга Крафтом, и с шестью офицерами крейсера «отправились в военный лагерь шейха Мубарака», где, согласно рапорту В. О. Бэра, «было собрано 3000 человек войска». Прибыв в 8 часов вечера того же дня в Джахру, писал в донесении Г. Овсеенко, они «нашли в лагере шейха Мубарака самое полное арабское гостеприимство». Еще до приезда в лагерь, как только посланный сыном правителя гонец донес шейху Мубараку о приближении русских гостей, он выслал им навстречу «трех лучших коней в блестящих сереб ряных чепраках и покрытых бархатом седлах».

Встретил шейх Мубарак русского консула и офицеров крейсера «за воротами» своего загородного дома, на широком дворе которого разбили для них большой шатер, «устланный коврами и уставленный, по местному обычаю, в знак выражения почтения гостям, боевыми верблюжьими седлами». Как только они вошли в дом, им сразу же подали кофе, затем чай, а потом и «теплый арабский ужин». «После продолжительной беседы с шейхом» Г. Овсеенко и офицеры расположились на ночлег в «отведенном им шатре» (108).

На следующее утро, 10 декабря, шейх Мубарак, предложил Г. Овсеенко с офицерами, «посланцам Белой страны», повстречаться с его воинами. Вместе с ними отправился «к стоявшему возле его дома арьергарду, четыре батальона коего были созваны, с их знаменами, в одно место». Воины шейха Мубарака, сообщают в отчетах и Г. Овсеенко, и В. Бэр, «познакомили их с военными танцами и песнями, обыкновенно предшествующими вступлению арабов в бой», и устроили джигитовку. Наибольшее впечатление на русских моряков произвела, судя по всему, верблюжья кавалерия шейха. В. Бэр не преминул отметить в отчете, что «местных артиллеристов», неплохо знавших свое дело, «учили стрелять британские канониры».

Окончив осмотр войска, и пройдя с шейхом Мубараком вдоль «развернувшихся в одну шеренгу арабских батальонов», Г. Овсеенко и офицеры возвратились в свой шатер, где их «ожидал уже арабский завтрак». Побеседовав с шейхом «еще около двух часов и поблагодарив его за оказанное широкое гостеприимство», Г. Овсеенко оповестил шейха о необходимости вернуться в город — «ввиду недолгой стоянки судна в порту».

Прощаясь, шейх Мубарак поблагодарил русского консула и сопровождавших его офицеров за «свидание с ним», и «просил передать русскому правительству свою искреннюю благодарность за оказанную ему честь посылкой военного судна в Кувейт, а равно и его, шейха, горячее желание видеть, как можно чаще, русских в Кувейте» (109).

При прощании, свидетельствует Г. Овсеенко, шейх Мубарак напомнил ему, «еще раз, о своем желании видеть в Кувейте также и русские торговые суда с русскими товарами». Расставаясь, проводил гостей за ворота своего дома, где стояли «приготовленные уже для них по его приказу верблюды и лошади».

«В два часа пополудни, 11 декабря», Г. Овсеенко и офицеры «Варяга» покинули Джахру, «оставив шейху Мубараку несколько … подарков» (110).

На всем пути от Кувейта до Джахры, указывал в рапорте В. О. Бэр, равно как и вокруг Кувейта нет никаких укреплений. «Шейх совершает путь из Кувейта в Джахру на коляске, единственной в Кувейте, подаренной ему англичанами».

Войска шейха представлены арабами «самого разного возраста, не исключая и стариков. Все вооружены магазинными ружьями (системы Пибоди-Мартини)». Передвигаются на верблюдах. «За войсками следуют целые таборы жен и детей» (111).

Что касается самого города Эль-Кувейта, отмечал В. О. Бэр, то это, несомненно, — лучший порт на Аравийском побережье Персидского залива, «лежащий в глубине широкой бухты… Требуемая для судов свежая провизия может доставляться в надлежащем количестве, хорошего качества и сравнительно по недорогим ценам. Что же касается прочих корабельных запасов, а также воды, то таковых не имеется» (112).

В Кувейте, замечает В. О. Бэр, стоит крейсер «Помона». Командир крейсера, «он же — командующий всеми английскими военными судами в Персидском заливе», имеет при себе два катера «для сообщения с Буширом и наблюдения за арабским берегом» (113). Во время нахождения нашего в Персидском заливе англичане сопровождали «Варяг» повсюду. Держались высокомерно, «почитая себя полновластными хозяевами этих вод».

О самом В. О. Бэре, арабы, по словам российских дипломатов, отзывались с искренней симпатией. Говорили, что внешне он холоден, как истинный представитель «Белой страны руссов», но гостеприимен, как араб, и «безукоризненно почтителен» к их обычаям и традициям.

Вернувшись в город Эль-Кувейт, «в 7 часов вечера того же числа», рассказывает Г. Овсеенко, «мы были вновь радушно встречены» шейхом Джабиром, «заранее приготовившим для нас помещение для отдыха и ужин, и приглашавшего нас всех провести хотя бы одну ночь в его доме». Желая осмотреть на следующее утро город и рынок, а также «посетить укрывшегося в уделе шейха Мубарака исконного эмира Неджда из потомков Саудов [Са’удов]», шейха ‘Абд ал-Рахмана, Г. Овсеенко приглашение шейха Джабира принял, и «провел под его гостеприимным кровом последнюю ночь в Кувейте».

Шейх ‘Абд ал-Рахман ибн Са’уд, докладывал Г. Овсеенко, проживал в одном из домов шейха Мубарака, и, как признался ему в том лично, «не переставал лелеять мысли о возвращении отнятой у него Ибн Рашидом провинции Неджд с городом Риадом [Эр-Риядом]». Ждал «лишь удобного момента, чтобы осуществить свои мечты». Шейх ‘Абд ал-‘Азиз, сын шейха ‘Абд ал-Рахмана, командовал в то время «одним из упомянутых выше кувейтских отрядов, выставленных шейхом Мубараком против Ибн Рашида».

Со слов Г. Овсеенко шейх ‘Абд ал-Рахман «был весьма рад познакомится с русским консулом». Настойчиво предлагал «провести с ним весь день». Но «ввиду недостатка времени» Г. Овсеенко «вынужден был с ним вскоре проститься», поблагодарив за гостеприимство и угощения (114).

«Обойдя кувейтский базар» и осмотрев выставленные в лавках ввозные европейские товары, завершает свой отчет Г. Овсеенко, он «зашел проститься» с шейхом Джабиром и его братьями. В сопровождении многочисленной свиты шейх Джабир проводил русского консула до ожидавшего его у пристани парового катера, на котором Г. Овсеенко проследовал на «Варяг».

11 декабря в 12 часов дня крейсер «Варяг» покинул «гостеприимную Кувейтскую бухту» и взял курс на Линге.

В сравнении с «кораблем руссов», говорили кувейтцы, «Помона», судно инглизов, стоявшее неподалеку от «Варяга», выглядело как «замарашка».

Английские дипломаты, как следует из документов, опубликованных доктором Робином Бидвеллом, внимательно следили за походом «Варяга» (115). Политический резидент Англии в Персидском заливе Кэмбелл сообщал: «Варяг» покинул Кувейт и отправился в Линге; оттуда уйдет в Бендер-Аббас. Русский консул, как утверждает шейх Кувейта, предлагал ему от имени своего правительства помощь в деле защиты независимости Кувейта, если он за ней обратиться.

В депеше от 8 января 1902 г. Кэмбелл докладывал, что во время встречи с ним шейх Мубарак информировал его о том, что в беседе с русским консулом, тот сказал, что был направлен в Кувейт специально для того, чтобы лично повстречаться с шейхом. Передать ему, что русское правительство рассматривает его как «независимого правителя», и что британский и русский послы в Константинополе прямо заявили Порте, что «независимость Кувейта должна уважаться» (116).

В донесении от 27 декабря 1901 г. английский консул Басре докладывал, что русский консул в Бушире, будучи в Кувейте, поднес шейху подарки, и обещал помощь русского правительства, если шейх обратиться за ней, чтобы отстоять свою независимость (117).

13 декабря, в 10 часов утра, «Варяг» прибыл в Линге, и бросил якорь в полутора милях от города. После обмена салютами, в 2.30 пополудни, «Хаджи Талеб-хан, губернатор Линге, подошел к „Варягу“ на большой шлюпке, под персидским флагом, в сопровождении начальника местной артиллерии и представителей именитого купечества, … с многочисленной вооруженной стражей. Был встречен караулом и музыкой. При отъезде с крейсера ему был дан салют в 7 выстрелов».

Два часа спустя консул с командиром крейсера и 4 офицерами «отдали визит губернатору». У его дома гостей встречал «караул, из артиллеристов, во главе с их полковником; были произведены салюты из стоявших там орудий (при приезде и отъезде)».

Губернатор и частные лица прислали на русский крейсер подарки «в виде ковров, живого скота, фруктов и разных других съестных припасов».

Особый восторг у местного населения вызвало «освещение города электрическими прожекторами судна» (118). Число жителей Линге составляло в то время 15 тыс. человек (119).

«На следующий день, 14 декабря, — говорится в донесении Г. Овсеенко, — совершив с командиром крейсера и несколькими офицерами прогулку по базару, набережной и городским улицам, мы вернулись на судно». 14 декабря, вечером, «Варяг» покинул Линге.

«15 декабря, в три часа пополудни, „Варяг“ пришел в Бендер-Аббас, и бросил якорь в 3,5 милях от города». На следующий день, после обмена салютами (в 21 выстрел, в 8 часов утра), «Варяг» посетил губернатор, Хаджи Юсуф-хан, в сопровождении многочисленной свиты.

«Визит губернатору был отдан в тот же день. Прием русских гостей проходил в зале, устланном коврами, за уставленными всевозможными лакомствами столами, в присутствии местных чиновников и местного купечества».

Во время стоянки «Варяга» на нем побывали «как жители Бендер-Аббаса, так и соседних с ним островов — Кишма, Ларака и Ормуза» (120).

«Во всех лавках на базаре, — отмечал в рапорте В. О. Бэр (31.12.1901), — наш ситец». В 12 милях от Бендер-Аббаса лежит знаменитый остров Ормуз, «славящейся ныне разве что своими соляными копями». Воспользовавшись представившимся случаем, указывал В. О. Бэр, он посетил остров, вместе с консулом Г. Овсеенко и штурманом корабля С. Свербеевым. Находясь там, лицезрел развалины большого города и руины некогда непреступной португальской крепости. «В разных местах ее» видел «20 чугунных пушек», сохранившихся с тех далеких времен. По словам проживающих на острове арабов, «около 100 таких же пушек» было вывезено в Маскат. «О времени процветания Ормуза … никто никаких сведений, — как следует из отчета В. О. Бэра, — дать ему не мог» (121).

Вблизи берега внимание В. О. Бэра и его спутников привлекли «целые горы умбры, свезенной с разных мест острова, а также разобранные рельсы». Из расспросов жителей выяснилось, что остров этот несколько лет тому назад взял в аренду один купец, намеревавшийся построить там железную дорогу — «для подвоза умбры и соли». Но, видимо, «найдя предприятие это невыгодным, оставил как умбру, так и рельсы без употребления».

Воду ормузцам приходится покупать в Бендер-Аббасе, а «питаться исключительно рыбой, — сообщает В. О. Бэр. — Сам видел, как домашние животные, козы и ослы, ввиду отсутствия другого корма, ели сушеную рыбу, похожую на салаку» (122).

18 декабря, в 8 часов вечера, «Варяг» оставил Бендер-Аббас и проследовал в Карачи, куда прибыл 21 декабря, а 25 декабря вышел из Карачи в Коломбо.

Управляющий российским генеральным консульством в Бендер-Бушире, Г. Овсеенко, сопровождавший крейсер «Варяг» в походе в Кувейт, Линге и Бендер-Аббас, докладывал (28.12.1901): «Возвратился в Бушир, посетив на крейсере „Варяг“ Кувейт и другие порты Персидского залива. Крейсер нашел везде прекрасный прием, и произвел в Заливе благоприятное для нас впечатление. Появляясь в разных портах Персидского залива „Варяг“ привлекал к себе всеобщее внимание и тотчас становился предметом повышенного интереса со стороны местного населения. Внушительные размеры судна, его величественный внешний вид, роскошь, чистота и опрятность внутри, сильное электрическое освещение, его гигантские пушки, невиданный еще в Заливе оркестр духовой музыки, разные технические приспособления новейших систем, численность экипажа, доступность судна для всеобщего осмотра, приветливость и любезность русских моряков очаровали всех посетителей судна. И служили темами нескончаемых бесед в различных портах Персидского залива. Притом не только во время пребывания там крейсера, но и после его ухода» (123).

«Много говорили о русском крейсере, — информировал Г. Овсеенко русского посланника в Тегеране (11.01.1902), — не только в персидских портах Залива, но и на побережье Аравийском, в Шардже, Дубэй [Дубае], Расуль-Хаме [Ра’с-эль-Хайме], Абу-Зубе [Абу-Даби] и других полунезависимых арабских шейхликах [шейхствах]…». Словом, «молва о русском военном корабле быстро облетала все уголки Персидского залива, и везде находила себе сочувственный отклик местного населения». До недавнего времени, сказывали персы и арабы, «здесь знали лишь имя Россия», а нынче «воочию наблюдаем и за визитами ее боевых кораблей». Резко выделялись на этом фоне «мрачные лица … англичан, совершенно забытых на время пребывания в Заливе русского военного судна» (124).

«Если в политическом отношении нам необходимо иметь влияние в Персидском заливе, — подчеркивается в выписке из Строевого рапорта командира крейсера „Варяг“, капитана 1-го ранга В. О. Бэра (31.12.1901), — то, по моему мнению, не только должно ежегодно посылать военные суда на короткое время по портам этого залива проходом на Восток и обратно. Но следует также предоставить в распоряжение генерального консула в Бушире специально приспособленный для плавания в жарком климате пароход с осадкой не более 14 футов и вооруженный легкой артиллерией. С назначением такого судна в распоряжение генерального консула в Бушире явится возможность постоянно … наблюдать за всеми портами, расположенными по побережьям этого залива».

Британцы, к примеру, имеют здесь несколько стационеров: крейсер «Pomone», канонерские лодки «Readbrest» и «Lapwing», а также посыльные суда «Sphinx», «Lowrence» и «Assaye». Два последних из них, принадлежащие индийскому флоту, «находятся в полном распоряжении генерального консульства в Бушире». Постоянное пребывание английских стационеров «замечено в Маскате, Бушире и Кувейте» (125).

В настоящее время, указывается в рапорте В. Бэра, нашим генеральным консульством в Бушире заведует бывший секретарь консульства в Багдаде, надворный советник Г. В. Овсеенко. «Имея, видимо, свои собственные средства, он сразу же поставил наше консульство в должное положение. На получаемое же, сравнительно небольшое денежное содержание, он, конечно, не мог бы так достойно представлять Россию» (126).

Ставит В. Бэр в рапорте и вопрос о необходимости «выделения подарков» командирам русских кораблей, отправляющимся с миссией военной дипломатии в Персидский залив. «По местному обычаю, пишет он, — как шейхи, так и губернаторы присылали в подарок экипажу „Варяга“ коров, овец, кур, зелень, а в Бушире — маленькие коврики… Я же, к сожалению, не имел возможности должным образом отдарить их. Мне кажется, что, отправляя суда по портам Персидского залива с целью завязать дружественные отношения, следовало бы отпускать в распоряжение командиров подарки вроде хороших ламп, часов с будильниками, ружей, кофейных и чайных сервизов, самоваров и тому подобных вещей». К слову, командиры английских судов, замечает В. Бэр, всегда одаривают шейхов и представителей городских администраций в портах (127).

Принимая во внимание, что «город Аден служит, так сказать, узловым пунктом почти для всех судов, следующих на Восток и обратно», и то, что в будущем он, по всей видимости, приобретет «большое значение как наблюдательный пункт при плаваниях судов наших в Персидский залив», представляется обоснованным иметь в Адене русского консула. Думается, что если в Адене «будет консулом русский подданный», то у нас появится возможность пристально наблюдать «за всеми перемещениями иностранных судов» в Персидском заливе. Нынешнему же, «коммерческому», как его называет В. Бэр, консулу это неинтересно. Занят он больше коммерческими делами, «нежели собиранием разного рода сведений, мало его интересующих», но для нас, несомненно, важных (128).

В июне 1902 г. земли бассейна Персидского залива посетил первый русский ученый-этнограф, Николай Васильевич Богоявленский, о котором мы еще обстоятельно расскажем в этой книге. В отчете о командировке, он отмечал, что содержание его разговоров с шейхами Кувейта и Бахрейна ясно указывало на то, что «на арабском берегу Персидского залива обаяние России как могущественной державы очень велико». И что «обаяние это усилено было прибытием крейсера 1-го ранга „Варяг“, который произвел, можно сказать, ошеломляющее впечатление на все арабское побережье, как своей величиной, так и своими четырьмя трубами и электрическими огнями, каких у британских военных судов, стоявших в Персидском заливе, не было». До похода «Гиляка», и особенно «Варяга», арабы Залива, по впечатлениям Н. Богоявленского от его встреч и бесед с ними, были абсолютно уверены в том, что «войска у русских много, но совсем нет военных судов» (129).

С учетом позитивных для интересов Отечества результатов первых походов в Персидский залив кораблей Военно-морского флота Российской империи Владимир Николаевич Ламздорф внес на рассмотрение управляющего Морским министерством П. П. Тыртова предложение о «предоставлении стационера в распоряжение генерального консульства России в Бушире». Военное судно, «постоянно находящееся в Бушире, в распоряжении российского диппредставительства, — писал В. Н. Ламздорф, — способствовало бы, по мнению МИД Российской империи, поддержанию среди народов Персидского залива должного имиджа России как великой державы».

Из ответов П. П. Тыртова видно, что и его ведомство, и он лично позитивно в целом реагировали на инициативу графа В. Н. Ламздорфа. Но в силу того, что на тот момент судов, которые «удовлетворили бы особым требованиям для плавания в Персидском заливе», то есть судов с малой осадкой, в российском военном флоте не было, то и «назначить стационер не представлялось сразу возможным». Вместе с тем П. П. Тыртов обещал (27.04.1902), что «при обсуждении в будущем году новой судостроительной программы вопрос о постройке такого судна для Персидского залива будет принят во внимание» (130).

Что же касается предложения В. Н. Ламздорфа о «более продолжительном пребывании в портах Персидского залива посылаемых туда наших военных судов», то реакция П. П. Тыртова на него была определенно позитивной. Со своей стороны, отвечал П. П. Тыртов, «не встречаю к тому препятствий. И если в таком судне не будет в то время особой надобности на Дальнем Востоке», то мы непременно так и поступим (131).

Документы АВПРИ и РГАВМФ свидетельствуют, что и государь император положительно отнесся к такой инициативе дипломатов и военных. Так, в письме П. П. Тыртову от 03.03.1903 В. Н. Ламздорф информировал управляющего Морским министерством о том, что депеша российского посланника в Персии, действительного статского советника Петра Михайловича Власова (1850–1904) от 15 января 1902 г. «по сему предмету была повергнута мной на Высочайшее благовоззрение Государя Императора». И «Его Императорскому Величеству благоугодно было собственноручно начертать на оной: „Заключение правильное“» (132).

Впечатление, произведенное на население Прибрежной Аравии «Варягом», докладывали российские дипломаты, не осталось незамеченным англичанами. Скопировано ими было многое. На базировавшихся в Заливе английских судах появилось, например, столь поразившее прибрежное население электрическое освещение. Адмиралтейство срочно отправило в Залив похожий на «Варяга» английский 4-трубный крейсер «Амфитрита».

«Заход в Персидский залив английского крейсера 1-го ранга „Амфитрита“, — сообщал русский консул в Бушире (14.06.1902), — воспринимается здесь, как стремление англичан парализовать благоприятное для России впечатление, которое произвел своим появлением в Персидском заливе русский крейсер 1-го ранга „Варяг“».

Прибыл крейсер «Амфитрита» с английским консулом в Маскате на борту, капитаном П. Коксом. «Своим внешним видом, особенно четырьмя трубами и двумя мачтами», действительно, «весьма походил издали на знакомый уже здесь населению русский крейсер „Варяг“, за который он и был принят персами при появлении своем на горизонте Буширского порта» (133).

Во второй половине января 1903 г., извещал посланника в Тегеране русский консул в Бушире, англичане послали в Персидский залив «первоклассный броненосец „Renown“ с 44 артиллерийскими орудиями, 5 минными аппаратами и 674 членами экипажа» (134).

Британский офицер, говорится в донесении генерального консула Российской империи в Бомбее (15.08.1902), поделился с ним сведениями «о том сильном и столь неприятном для англичан впечатлении, которое произвело на всех прибрежных жителей Залива появление нашего крейсера „Варяг“. Над нами, — говорил офицер, — просто смеялись; нашим маленьким канонеркам давали разные неприличные и оскорбительные прозвища. И только с появлением в водах Залива большого крейсера „Амфитрита“ неблагоприятное для нас впечатление, произведенное „Варягом“, несколько сгладилось» (135).

Посол Британской империи в Санкт-Петербурге в период 1898–1904 гг., сэр Чарльз Стюарт Скотт, получивший указание «непременно выведать намерения русских в Персидском заливе», писал маркизу Лэнсдауну (25.12.1901) следующее. Министр иностранных дел России в беседе с ним заявил, что «у русского правительства нет ни намерений, ни желания предпринимать какие-либо действия, будь то в Персидском заливе, либо в портах Южной Персии, иные, нежели имеющие целью открыть там рынки для русских товаров» (136).

Примечания

«Варяг», бронепалубный крейсер 1-го ранга 1-ой Тихоокеанской эскадры Военно-морского флота Российской империи, участник боя у корейского порта Чемульпо (февраль, 1904 г.), построен в Филадельфии (спущен на воду в 1899 г., вступил в строй в 1901 г.).

Последним командиром «Варяга», отказавшимся спустить флаг и сдаться японской эскадре в составе 14 боевых кораблей, блокировавшей Чемульпо, был Всеволод Федорович Руднев.

16 апреля 1904 г. оставшихся в живых членов экипажа «Варяг», возвратившихся в Санкт-Петербург, приветствовал на площади Зимнего дворца Николай II. После торжественного обеда во дворце всем матросам в подарок от императора вручили именные часы.

10 июня 1904 г. после встречи, беседы и обеда с царем В. Ф. Руднева назначили командиром эскадренного миноносца «Андрей Первозванный».

В ноябре 1905 г. за отказ принять репрессивные меры против революционных матросов экипажа своего корабля В. Ф. Руднев был уволен в отставку в чине контр-адмирала. Уехал в Тульскую губернию, поселился в небольшой усадьбе у деревни Мышинки.

В августе 1905 г. японцы подняли затопленный «Варяг» и включили его в состав Императорского флота Японии. Отдавая честь подвигу русских моряков, оставили на корме корабля название «Варяг».

Во время 1-ой мировой войны Россия выкупила у Японии легендарный крейсер (числился в состав флотилии Северного Ледовитого океана).

В феврале 1917 г. крейсер «Варяг», находившийся на ремонте в Англии, британцы конфисковали по долгам Российской империи, а в 1920 г. продали германским фирмам на слом. В 1925 г., при буксировке, «Варяг» попал в шторм и затонул в Ирландском море.

Владимир Осипович (Иосифович) Бэр (1853–1905) — капитан 1-го ранга, уроженец Смоленской губернии, города Ельня. Приняв командование 2-м броненосным отрядом, 2-ой Тихоокеанской эскадры, участвовал в Цусимском сражении и погиб вместе с эскадренным броненосцем «Ослябя», отказавшись покинуть капитанский мостик.

Петр Михайлович Власов (1850–1904) — русский дипломат, представитель знати Войска Донского, выпускник отделения восточных языков при Новочеркасской гимназии.

Службу начинал в атаманской канцелярии в Новочеркасске (1869). Спустя четыре года был принят в Азиатский департамент МИД. В 1882 г. получил назначение консулом в Решт. С 1888 по 1897 гг. работал генеральным консулом в Мешхеде.

В 1897 г. был направлен в Аддис-Абебу во главе российской чрезвычайной миссии к императору Абиссинии Менелику Второму. Караван миссии П. Власова, в который входили врачи и военные инструкторы, охранял в пути конвой из казаков под начальством сотника П. Н. Краснова, будущего белогвардейского донского атамана. Преодолев 500 километров неимоверно тяжелого пути, который, как докладывал П. Власов, он «не в силах был бы пройти вторично», караван прибыл в Аддис-Абебу (04.02.1898).

Встречали российскую миссию в дружественной Абиссинии пышно и торжественно. «… Перед столицей был выстроен в каре личный корпус императора Менелика и наличный состав местного гарнизона в количестве не менее 6 тысяч человек под командой двух расов, зятьев императора. …Император ждал миссию, сидя на троне, окруженный … сановниками».

П. Власов пробыл в Абиссинии до февраля 1900 г. Установил доверительные отношения с Менеликом Вторым и заслужил личное расположение его мудрой супруги Таиту. За помощь, оказанную императору в деле объединения страны и укрепления ее границ, был пожалован негусом орденом Эфиопской звезды 1-ой степени, а его супруга — орденом Печати Соломона 1-ой степени.

По поручению П. Власова были организованы военно-разведывательные экспедиции в самые отдаленные и глухие уголки Абиссинии. Возглавили их состоявшие в российской миссии офицер-путешественник А. К. Булатович, полковник Генерального штаба Л. К. Артамонов и донские казаки Архипов и Щедров. Собранную ими информацию доставил в Санкт-Петербург П. Краснов, получивший за это награду из рук императора России.

Непросто складывались отношения Петра Михайловича Власова с фаворитом Менелика Второго, русским офицером в отставке, кубанским казаком Н. С. Леонтьевым, русским разведчиком-нелегалом, прибывшим в Абиссинию раньше П. Власова, вместе с отрядом русских офицеров-добровольцев, Сенеговым, Шедевра и другими, принятыми на службу императором Абиссинии. Менелик Второй возвел Н. Леонтьева в чин генерала, пожаловал графским достоинством и наделил обширными землями.

Доставлял П. Власову хлопоты и Н. Ашинов, который заложил на Абиссинском побережье Красного моря, на территории, которую контролировала в то время Франция, казачью станицу, подвергшуюся массированному обстрелу французскими крейсерами.

С 1900 по 1902 гг. П. Власов служил резидентом в Черногории, освободившейся от владычества Османской империи, а в 1902 г. был направлен чрезвычайным посланником в Тегеран, где скоропостижно и скончался, в мае 1904 г. (136*).

Третьим военным кораблем Российского Императорского флота, посетившим порты Персидского залива, был новейший 5-трубный крейсер 1-го ранга «Аскольд» во главе с капитаном 1-го ранга Николаем Карловичем Рейценштейном.

Министр иностранных дел России, граф Владимир Николаевич Ламздорф, оповещая об этом русского посла в Константинополе Ивана Алексеевича Зиновьева (Ялта, 08.10.1902), писал: «По согласованию с временно управляющим Морским ведомством Федором Карловичем Авеланом решено отправить в начале будущего ноября крейсер 1-го ранга „Аскольд“ в Персидский залив для посещения некоторых его портов, по примеру того, как это состоялось с кораблями „Гиляк“ и „Варяг“ в 1900 и 1901 годах. Для облегчения сношений командира судна с прибрежными властями и населением полагал бы полезным предписать консулу нашему в Бассоре, совершить на „Аскольде“ плавание по Заливу. Просьба снабдить коллежского асессора А. Адамова соответствующей инструкцией, … и поручить обратить особое внимание на положение дел в Кувейте ввиду проявленной там англичанами в последнее время усиленной деятельности. Для встречи крейсера А. Адамову необходимо будет выехать в Бушир» (137).

«Приход крейсера 1-го ранга „Аскольд“ в Маскат, — уведомлял начальник Главного морского штаба посланника в Тегеране К. Э. Аргиропуло (26.10.1902), — состоится 18 ноября, в Бушир — 23 ноября, в Кувейт — 27 ноября, в Линге — 3 декабря и в БендерАббас — 5 декабря» (138).

Миссия военной дипломатии «Аскольда» совпала по времени с усилиями военно-морского ведомства России получить разрешение у французских властей на пользование кораблями русского военного флота, направлявшимися в Персидский залив, французским угольным складом в Маскате. Несмотря на то, что принципиальное согласие французского правительства на это имелось, вице-консул Франции в Маскате отказался продать уголь командиру «Аскольда», мотивировав свое решение, информируя о нем Париж, и без того, дескать, «чрезмерно усилившимся здесь авторитетом России». На неоднократные обращения Санкт-Петербурга по данному вопросу Париж никак не реагировал до сентября 1903 г., когда посольство Российской империи во Франции нотой было уведомлено о том, что русским военным кораблям «в случае надобности будет отпускаться уголь со склада в Маскате, но не более одной трети имеющегося в наличии». При этом, отмечалось в ноте, Морское министерство Франции «не может связывать себя обязательством отпускать уголь во всякое по требованию России время, имея в виду надобности по снабжению им своих судов» (139).

«Крейсер 1-го ранга „Аскольд“, — как следует из донесения управляющего российским генеральным консульством в Бушире (28.12.1902), — прибыл в Бушир 24 ноября, в полдень, из Маската». Бросив якорь, и «произведя салют персидской нации в 21 выстрел», выслал за управляющим генеральным консульством паровой катер (140).

25 ноября «командир корабля с пятью офицерами, в полной парадной форме», посетили российское генеральное консульство. «У главного подъезда консульства — для отдания русским морякам чести оружием — была поставлена одна рота вооруженных персидских сербазов под командованием двух офицеров». Для приветствия русских моряков прибыл в консульство «управляющий Буширской каргузарией [департаментом по внешним сношениям] Мухаммед Али-хан».

«Встретив гостей заздравным бокалом и предложив им завтрак, — рассказывает управляющий консульством, — я сопроводил их затем для нанесения официальных визитов местным персидским властям» (141). Поскольку генерал-губернатор отсутствовал, то «ответный визит принимал его заместитель, Мирза Хамиль-хан». Впереди русских моряков при входе в здание городской администрации «шествовали ферраши [персы-гвардейцы] с серебряными булавами».

26 ноября визиты командиру крейсера нанесли французский, нидерландский и турецкий дипломатические представители. В тот же день корабль посетили персидские власти. «После осмотра судна были приглашены в кают-компанию». Приветствуя гостей, старший офицер крейсера, капитан 2-го ранга Владимир Федорович Сарычев, поблагодарил персидские власти за оказанный прием. «Русские моряки крейсера „Аскольд“, — сказал он, — глубоко тронутые радушным приемом персидских властей города Бушира, повергают к стопам Его Величества Шаха чувства глубочайшего уважения и симпатии …» (телеграмму с этими словами местные власти направили в Тегеран) (142).

Вечером того же дня состоялся прием в российском консульстве. «Военный оркестр, приглашенный с крейсера, доставил большое удовольствие гостям и привлек на консульский двор многочисленную толпу буширских жителей, пришедших послушать оркестр духовой музыки, знакомый им разве только по заходу сюда русского же крейсера „Варяг“», — сообщал наш консул (143).

27 ноября «персидские власти устроили обед в честь русских моряков».

28 ноября, в последний день пребывания «Аскольда» в Бушире, командир крейсера послал персидским властям подарки: «генерал-губернатору — серебряный самовар; вице-губернатору — часы; управляющему каргузарией — курительный прибор» (144).

«28 ноября, вечером, „Аскольд“ с бассорским консулом, коллежским асессором А. Адамовым на борту, гостившим у меня, — докладывал русский консул в Бушире, — с его превосходным знанием арабского языка, отправился в Кувейт» (145).

Согласно документам АВПРИ, крейсер 1-го ранга «Аскольд» доставил в Бушир из Порт-Саида Бориса Ивановича Шелковникова с женой Надеждой Николаевной. Артиллерийский штабс-капитан, окончивший Киевское военное училище и Учебное отделение восточных языков при Азиатском департаменте МИД Российской империи, Б. Шелковников, офицер-разведчик, был «командирован на 8-месячный срок Кавказским военным штабом в Багдад». Цель командировки — «наблюдение за деятельностью расквартированного в Багдадском, Мосульском и Бассорском вилайетах VI турецкого армейского корпуса» (146).

«В видах прикрытия истинного характера его миссии, — указывается в документах АВПРИ, — Б. Шелковников действовал под видом действительного члена Санкт-Петербургского археологического института и члена Общества востоковедения». Имел на руках два официальных документа, выданных Тифлисским отделением Общества востоковедения (09.09.1902) и Кавказским отделением Русского Императорского географического общества (11.09.1902).

В первом из них говорилось, что «Общество востоковедения, состоящее под покровительством Его Императорского Высочества Великого князя Михаила Николаевича, имеющее целью содействовать сближению России с восточными странами, командировало своего члена, Б. И. Шелковникова, в пределы империи Оттоманской и Персии для ознакомления с данными по коммерческой географии, экономике, торговле и промышленности» (147).

В другом письме отмечалось, что Русское Императорское географическое общество заинтересовано в получении «этнографического, статистического и археологического материала» из Месопотамии. И просит Б. И. Шелковникова собрать такой материал «во время его пребывания в Багдадском, Мосульском и Бассорском вилайетах Турции, а также в области рек Тигра и Евфрата» (148).

Русских штабистов весьма интересовало в то время все, что было связано с деятельностью VI турецкого корпуса. Пристальное внимание уделяли они и тому, как продвигался вопрос с сооружением Багдадской железной дороги (проложить ее, к слову, планировали по маршруту, которым двигался в древности в Месопотамию Александр Македонский), а также ситуации в Месопотамии и в зоне Персидского залива в целом.

В мае 1903 г. русский офицер-разведчик вернулся на Родину. За время командировки он объехал Месопотамию, побывал в Святых для мусульман-шиитов городах, Кербеле и Неджефе, и в 200-страничном отчете представил свежие сведения о местах дислокации турецкого корпуса, а также о деятельности в Месопотамии и в районе Персидского залива представителей европейских держав. Описал даже открытое в районе Каср-Ширина месторождение нефти (149).

28 ноября, ночью, извещал посла в Константинополе А. Адамов (08.01.1903), «Аскольд» направился в Кувейт. «Прибыл туда 29 ноября, к закату солнца. Поднявшаяся на следующий день буря прервала всякое сообщение с городом. И лишь 1 декабря, утром, удалось съехать на берег, где нас уже ожидали высланные шейхом Мубараком верховые лошади, на которых я и два бывших со мной офицера отправились к шейху».

По приезду во дворец «нас ввели в приемную, где все, начиная с мягкой мебели бомбейской работы и европейского ковра на полу и кончая плохими олеографическими портретами английской царствующей четы и покойной королевы Виктории, было подарками англичан».

На пороге приемной «нас встретил сам шейх Мубарак, который, по словам тех, кто видел его раньше, сильно постарел и сдал за последнее время». После взаимных приветствий, «посадив нас возле себя», он первым делом извинился за то, что из-за бури не смог «послать на крейсер своего сына с приветствиями и традиционными арабскими подарками» (150).

В ходе состоявшейся затем беседы, проходившей, как следует из донесения А. Адамова, в присутствии старшего сына правителя, шейха Джабира, и секретаря, муллы Абдаллы, шейх Мубарак заметил, что «уже третьего русского консула он принимает в этом доме». И добавил, что «ему интересно было познакомиться с новым русским консулом в Бассоре, городе, лежащем в непосредственном соседстве с его владениями».

Коснувшись вопроса о посещении Персидского залива русскими коммерческими пароходами, шейх Мубарак «высказал сожаление, что ни один из них до сих пор не побывал в Кувейте. Между тем как он, со своей стороны, готов был бы сделать все возможное для развития в его владениях русской торговли» (151).

Документальное свидетельство это — чрезвычайно важное. Притом как с точки зрения понимания истоков традиционно теплых отношений между Кувейтом и Россией, так и в плане иллюстрации позитивной реакции правителя одного из центров морской торговли Прибрежной Аравии тех лет на коммерческие начинания русских купцов.

Особый интерес во время беседы правитель Кувейта, шейх Мубарак, подчеркивается в отчете А. Адамова, проявил к вопросу о прокладке Багдадской железной дороги. «Не преминул подробно расспросить о том, что пишут по этому поводу европейские газеты».

Отвечая на расспросы шейха, докладывал А. Адамов, он отметил, что иностранная пресса не исключает возможность того, что конечной станцией этой железной дороги может стать Кувейт, на что шейх Мубарак отреагировал эмоционально. Он считает территорию Кувейта своей неотъемлемой собственностью, никому и никак не подчиненной. И потому известие такого рода, замечает А. Адамов, вызвало у этого сдержанного человека «взрыв негодования, вылившегося в следующее восклицание: „Ведь я же здесь шейх, и никому не позволю распоряжаться моими владениями“» (152).

Прощаясь с А. Адамовым и русскими офицерами, шейх Мубарак сказал, что «по случаю поста чувствует себя настолько изнуренным, что не сможет лично приехать на крейсер», но обязательно пошлет своего старшего сына, шейха Джабира. И вскоре, рассказывает А. Адамов, шейх Джабир, «действительно, прибыл на „Аскольд“ — на огромном паруснике под турецким флагом, в сопровождении многочисленной свиты» из почетных лиц города и вождей племен, подвластных шейху Мубараку. Они с интересом осмотрели крейсер. Прощаясь с гостями, командир «Аскольда» подарил шейху Джабиру, «от своего имени, охотничий штуцер, а шейху Мубараку послал в подарок никелированный револьвер» (153).

«Для отдачи ответного визита» командир крейсера отправил вместе с А. Адамовым старшего офицера корабля и еще нескольких офицеров. В таком составе, сообщал А. Адамов, он «вторично съехал на берег, и снова посетил шейха Мубарака, принявшего их с прежним радушием». «На этот раз, — пишет А. Адамов, — пробыли у шейха недолго». Из беседы с ним узнали, что в день прихода «Аскольда» в Кувейт «он должен был по неотложным делам выехать из города, но отменил поездку специально для приема крейсера». Впоследствии стало известно, что «приезжавший в Кувейт 21 ноября на яхте „Лоуренс“ английский вице-консул в Бушире старательно уговаривал шейха выехать к прибытию „Аскольда“ в свою загородную резиденцию», и русских не привечать (154).

Из документов АВПРИ о миссии «Аскольда» в Персидский залив видно, что, готовясь к походу, командир крейсера Николай Карлович Рейценштейн внимательно ознакомился с имевшейся тогда литературой об обычаях и традициях аравийцев. Понял, что знаки гостеприимства и щедрости — это основа основ этикета арабов Аравии. И убедил командование флота в необходимости выделить средства — заметим, довольно крупные по тем временам (500 рублей золотом) — на приобретении подарков. Закупил пользовавшиеся у арабов спросом «русские товары»: оружие и самовары, кофейные и чайные сервизы.

Во время встреч и бесед со мной, информировал посла в Константинополе А. Адамов, шейх Мубарак и его ближайшее окружение «выражали желание изыскать через Россию возможность в деле обеспечения безопасности Кувейта».

Представляется, нелишним будет привести здесь и выдержки из донесений английских дипломатов о посещении «Аскольдом» портов Персидского залива. Мой русский коллега г-н Адамов, оповещал свое руководство английский консул в Басре, отсутствовал три недели, сопровождал пришедший в воды Персидского залива российский боевой корабль «Аскольд». Адамов, который … превосходно говорит как на фарси, так и по-арабски, следуя с «Аскольдом» по портам Персидского побережья, выступал переводчиком. Хотя Персия — это сфера компетенции его коллеги в Бушире, российский МИД счел такую миссию Адамова, хорошо осведомленного о положении дел в крае, уместной и полезной. После Бушира «Аскольд» посетил Кувейт (155).

Прибыл «Аскольд» в Кувейт, говорится в другом донесении английского консула в Басре, за полчаса до захода солнца. На следующий день штормило, и корабль никто не покидал. Лишь через день русский консул в Басре г-н Адамов и два офицера корабля посетили шейха Мубарака.

С ответным визитом на русском крейсере побывал шейх Джабир. Русские подарили ему двуствольное ружье и пятипатронный револьвер. Подозрительно, однако, то, что когда вслед за «Аскольдом» в Кувейт пришел английский корабль «Assaye», то капитану судна о визите в Кувейт русского корабля ничего не сообщили (156).

5 декабря «Аскольд» бросил якорь в Бендер-Аббасе. Во время стоянки в порту, где «экипаж крейсера отмечал день тезоименитства Его Императорского Величества Государя Императора Российского», произошел курьезный случай, «сыгравший, — как сообщал в отчете русский консул, — на авторитет России». Во время «праздничного молебна и торжественного построения экипажа корабля, на котором присутствовал генерал-губернатор Бендер-Аббаса, в порт вошла английская канонерка („Cossack“), и, в соответствии с протоколом, отсалютовала из орудий палубной артиллерии». Но вот что интересно, число произведенных ею выстрелов соответствовало тому их количеству, что предусматривалось нормами протокола для приветствия правителей. На рынках города, отмечал русский консул, долго потом можно было слышать шутки торговцев насчет того, что англичане, дескать, стали уважать русских настолько, что готовы салютовать им как «монархам Залива» (157).

В Линге, телеграфировал Н. К. Рейценштейн, куда «Аскольд» пришел из Бендер-Аббаса, стояли один день. 8 декабря крейсер покинул Персидский залив.

Миссия военной дипломатии «Аскольда», докладывали российские дипломаты, внесла существенную лепту в дело дальнейшего упрочения в зоне Персидского залива «создавшегося уже к тому времени имиджа Государства Российского как державы-друга арабов Аравии». Местные жители принимали «Аскольд» тепло и радушно. Но вот «просвещенные мореплаватели», как иронично отзывались об англичанах россияне, реагировали на него нервно, «видя Андреевский флаг там, где его, по их мнению, быть не должно было».

«Появление на Буширском рейде еще невиданных здесь (за исключением, разве что, русского же корабля „Варяг“) размеров крейсера, — сообщал русский консул в Бушире, — произвело должное впечатление. Величественной внешности судно, с многочисленным экипажем (580 чел.), сильным вооружением (35 орудий), новейшими механическими приспособлениями, роскошной внутренней отделкой, оркестром духовой музыки, сильными электрическими прожекторами, не раз пущенными в ход во время стоянки, — все это служило и служит темами оживленных бесед горожан».

Заходы в Персидский залив таких судов, как крейсеры «Аскольд» и «Варяг», писал Г. Овсеенко, являются лучшей демонстрацией местному населению «истинного могущества географически отдаленной от них, но становящейся, мало-помалу, более известной им России» (158).

В рапорте командира крейсера «Аскольд» на имя Великого князя генерал-адмирала Алексея Александровича подчеркивалось, что во всех портах Персидского залива крейсер встречал самый дружеский и радушный прием со стороны властей и населения, и что «в осмотре судна отказа никому не было».

Поход «Аскольда» в Персидский залив показал, рапортовал Н. К. Рейценштейн, что имеющиеся у нас «карты далеки от совершенства. Стоянки неудобны и не устроены; нигде нет никаких пристаней. Угля в портах нет; вода — плохая; провизия — скудная». Правители (шейхи и султаны) и губернаторы портовых городов чувствительны к вопросам протокола, к демонстрации знаков внимания и уважения; «любят почести и салюты». Регулярных войск как таковых нет. Те же, кто призывается под ружье, «одеты, во что попало и вооружены, чем попало».

«Влияние англичан в крае — большое, — подчеркивал Н. К. Рейценштейн. — Все благоустройство здесь — почта, телеграф и пароходное сообщение — от англичан. Флаг, который постоянно видят в Заливе, и военный, и коммерческий, — английский; остальные флаги показываются редко».

Народы здешние, как и все восточные, «уважают силу, деньги и роскошь». Этим «оружием» и утверждают англичане господство свое в крае тамошнем (159).

«С большой осторожностью, — замечает Н. К. Рейценштейн, — следует относиться к французскому консулу в Маскате», к его словам и высказываниям. По образу мыслей, амбициям и стилю ведения дел его вполне можно именовать «англичанином», или этаким «французом английского разлива».

Согласно донесениям российских дипломатов, крейсер «Аскольд» запомнился населению обоих побережий, персам и арабам, еще и тем, что на нем, в отличие от всех побывавших до него в Персидском заливе иностранных военных кораблей, в том числе английских, было пять труб. Даже «красавец „Варяг“» и тот имел 4 трубы, не говоря уже об однотрубных или, в лучшем случае, двухтрубных английских судах, писали они.

Притчей во языцех, как следует из документов АВПРИ, сделалась у англичан пятая труба «Аскольда», наделавшая много шума среди арабов Прибрежной Аравии. Она стала даже причиной шумных обсуждений и разбирательств в английском парламенте. Но чтобы не делали англичане, говорится в депеше Г. Овсеенко из Бендер-Бушира, как бы ни хотели «нагадить русским», все их усилия очернить и унизить Россию в глазах арабов и персов оказывались тщетными, «вылетали в трубу». Мнение местного населения о мощи русского флота «поколеблено не было». Не изменилось оно и после посещения Персидского залива модернизированным броненосцем «Ринаун», специально отправленным англичанами в Персидский залив в целях «парализовать впечатление», произведенное на местное население русскими военными кораблями.

Примечания

Бронепалубный крейсер 1-го ранга «Аскольд»: строился в Киле (спущен на воду в 1900 г.); вступил в строй в 1902 г; назван в честь легендарного киевского князя Аскольда (название унаследовал от парусно-винтового корвета).

Во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. действовал в составе кораблей Порт-Артурской эскадры; принимал активное участие во всех ее операциях. На крейсере в то время служил будущий Верховный Правитель Российского государства адмирал Колчак. После войны «Аскольд» был приписан к Сибирской флотилии.

В годы 1-ой мировой войны крейсер вошел в составе союзной англо-французской эскадры, а потом принимал участие в боевых действиях против Турции в Средиземном море.

В 1917 г. находился в составе флотилии Северного Ледовитого океана. В 1918 г. был захвачен англичанами и включен в состав британского флота. В 1922 г. был выкуплен Советской Россией и вскоре продан немцам на слом (отбуксирован в Гамбург) (159*).

Николай Карлович Рейценштейн (1854–1916) — русский адмирал, уроженец Санкт-Петербурга. Командовал миноносцами «Чайка», «Ракета» и «Нарва»; канонерской лодкой «Ерш»; транспортом «Европа» и крейсером «Аскольд». Являлся представителем Морского Технического комитета в Германии, на заводах Ф. А. Круппа. Во время Русско-японской войны руководил крейсерским отрядом Порт-Артурской эскадры (159**).

Четвертым боевым кораблем Российской империи, показавшим Андреевский флаг в Персидском заливе, стал бронепалубный крейсер 2-го ранга «Боярин» во главе с капитаном 2-го ранга Владимиром Федоровичем Сарычевым (1859–1924).

Крейсер «Боярин», уведомлял российского посланника в Тегеране начальник Главного морского штаба, прибудет в Персидский залив в конце января 1903 г. (160).

3 декабря «Боярин» проследовал с острова Крит, через Порт-Саид и Джибути, в Маскат. Встретившись там с французским крейсером «Инферне», в паре с ним совершил поход в Персидский залив. Цель акции состояла в том, чтобы продемонстрировать Британской империи, «пытавшейся в одностороннем порядке отменить в этих водах право свободы плавания кораблей под любыми флагами», несогласие с таким подходом двух наций, Франции и России, равно как и их готовность к коллективным действиям по отстаиванию международных конвенций о свободе судоходства (161).

«По согласованию с французским правительством, — информировал МИД России посла в Константинополе И. А. Зиновьева, — предполагается направлять, время от времени, в Персидский залив русские и французские военные суда для совместного обхода портов этого залива». Тем самым Санкт-Петербург и Париж имеют целью «засвидетельствовать в глазах местных населений могущество двух союзных держав в противовес притязаниям англичан на их преобладание на юге Персии и в бассейне Персидского залива в целом» (162).

О том, как готовился и проходил этот поход, рассказывают документы АВПРИ. Французский посол в Санкт-Петербурге, оповещал управляющего Морским министерством П. П. Тыртова граф В. Н. Ламздорф (01.02.1902), «сообщил мне, что правительство Рес публики имеет в виду в ближайшем времени послать в Персидский залив небольшую эскадру». Выразил надежду, что, «быть может, и мы, со своей стороны, найдем полезным показать наш флаг совместно с французским флагом в водах означенного залива». Считаю, подчеркивал граф В. Н. Ламздорф, участие России в совместном походе «весьма желательным. Особенно в настоящее время, когда положение дел в Кувейте … продолжает вызывать опасения. Не представляется ли возможным для судов наших, по пути в Тихий океан или обратно, — спрашивал П. П. Тыртова граф В. Н. Ламздорф, — посетить Персидский залив одновременно с заходом французской эскадры?» (163).

На запрос графа В. Н. Ламздорфа управляющий Морским министерством ответил (20.02.1902), что в данный момент его ведомство «не имеет вовсе никакого судна для посылки совместно с французским крейсером „Catinat“ в воды Персидского залива. И ранее второй половины текущего года не будет в состоянии направить в эти воды какое-либо судно» (164).

14 января 1903 г. граф В. Н. Ламздорф известил русского посла в Париже, действительного тайного советника, князя Льва Павловича Урусова, о том, что «крейсеру „Боярин“ и одному из двух других крейсеров, „Палладе“ или „Диане“ (по выбору контр-адмирала, барона Э. А. Штакельберга), предписано прибыть 4 февраля старого стиля в Джибути». Цель миссии — передача приветствий негусу Менелику от имени русского правительства. После чего запланировано совместное посещение «Боярином» и французским крейсером «Инферне» Персидского залива (165).

Несколькими днями ранее В. Ламздорф в письме П. Тыртову поставил его в известность о том, что, согласно ноте французского посольства в Санкт-Петербурге, «крейсер „Инферне“, которому поручено посетить порты Персидского залива совместно с крейсером „Боярин“, будет ожидать прихода нашего корабля в Джибути» (166).

Из дипломатической переписки следует, что русские военные суда прибыли в Джибути для участия в празднествах по случаю открытия железной дороги из Джибути в Харар. По окончании торжеств «Боярин» и «Инферне» совершили совместный поход в Персидский залив (167).

Французское правительство, докладывал из Парижа русский морской агент во Франции Гавриил Алексеевич Епанчин (13.01.1903), помимо «Инферне», «направило на празднования в Джибути броненосец „Иена“; два крейсера, „Монткальм“ и „Линуа“; и контр-адмиралов Марки и Ле До» (168).

30 января «Боярин» пришел в Джибути, где, как и договаривались, его уже ожидал французский крейсер 3-го ранга «Инферне». Хотя Министерство иностранных дел России и договорилось с французскими властями о снабжении «Боярина» углем в Маскате, командир русского крейсера Владимир Федорович Сарычев решил все же подстраховаться, и «заполнил углем и водой все свободное пространство внутри корпуса судна» еще в Порт-Саиде (169).

По прибытии в Маскат капитан 2-го ранга В. Ф. Сарычев нанес официальный визит султану (10 февраля). В ходе состоявшегося разговора султан неоднократно упоминал о посещении Маската «Варягом» и «Аскольдом». Судя по всему, отмечал в рапорте В. Ф Сарычев, русские корабли оставили глубокие зарубки в памяти султана и «дали яркое представление о силе России».

«14 февраля прибыл в Бушир, — телеграфировал В. Ф Сарычев; — 19-го выхожу с консулом Г. Овсеенко по портам Залива» (170).

14 февраля, в полдень, указывал в донесении русскому посланнику в Тегеране Г. Овсеенко (04.08.1903), крейсер 2-го ранга «Боярин» (командир — капитан 2-го ранга В. Ф. Сарычев) и французский крейсер «Инферне» (командир — капитан Деспель) подошли к Буширу. «По причине стоявшего в тот день густого тумана корабли почти в течение суток оставались в открытом море; и только на утро следующего дня отдали якоря на внешнем рейде города, на возможно близком друг от друга расстоянии» (171).

Поскольку русский и французский корабли «впервые совместно представляли в Персидском заливе морские силы двух дружественных наций», замечает Г. Овсеенко, русское и французское консульства согласовали план совместных мероприятий.

15 февраля, говорится в отчете Г. Овсеенко, после полудня, «последовал одновременный съезд на сушу, на двух паровых катерах, командиров русского и французского крейсеров, в сопровождении нескольких офицеров, — для нанесения официальных визитов». Сначала — своим консулам, а затем, в их сопровождении, — губернатору Бушира Мирзе Резе Кули-хану. Принимал он русских и французских моряков вместе с вице-губернатором в своей резиденции, на флагштоке которой были «подняты русский и французский флаги, а из артиллерийских орудий произведены салюты в честь России и Франции». Русский и французский крейсеры отсалютовали «в честь персидской нации», в 21 выстрел каждый (172).

Утром 16 февраля Г. Овсеенко и его французский коллега, «на присланных за ними двух паровых катерах» отправились «каждый на свое судно, а потом нанесли визиты на корабли друг друга».

В тот же день русский и французский крейсеры посетил губернатор Бушира «в сопровождении персидского инженерного генерала Али-хана, командующего всеми военными силами персидских портов Залива, капитана (нахуды) Ибрагима, командира персидской канонерки „Persepolis“ и некоторых других лиц». Знакомясь с русским кораблем, генерал-губернатор, по словам Г. Овсеенко, «особо интересовался специально для него произведенной из 120-миллиметровых орудий стрельбой разрывными снарядами». Покидая корабль, пожелал сняться на память с русскими офицерами (173).

17 февраля в российском генеральном консульстве «был устроен завтрак», на котором присутствовали командиры русского и французского крейсеров, русские и французские офицеры, губернатор и вице-губернатор Бушира и французский вице-консул.

18 февраля русские и французские моряки «совершили совместные прогулки по базару и улицам Бушира».

19 февраля генерал-губернатор Бушира «устроил в своем загородном доме ответный завтрак». Прошел он, по выражению Г. Овсеенко, «весьма оживленно, при многочисленных дружеских тостах» (174).

В 8 часов вечера того же дня на крейсер «Боярин» прибыл управляющий российским генеральным консульством в Бушире Г. Овсеенко, и оба корабля, снявшись с якоря, ушли в Кувейт.

20 февраля, в 2 часа пополудни, русский и французский крейсеры бросили якоря в Кувейтской бухте. «Тотчас по прибытии на суда явились секретари шейха Мубарака». Узнав о том, что на «Боярине» находится русский консул, шейх Мубарак послал на крейсер сына своего, Сабаха, который в связи с отсутствием в городе шейха Джабира, старшего сына эмира, «заведовал административной частью города Кувейта, и внука своего, шейха Ахмада, сына наследника Кувейта, с многочисленной свитой». После посещения русского крейсера они побывали на французском корабле.

Утром 21 февраля командиры и офицеры обоих крейсеров в сопровождении Г. Овсеенко нанесли визит шейху Мубараку. «К берегу подошли на паровых катерах. Сойдя на сушу и пересев на заранее приготовленных для нас лошадей, — пишет Г. Овсеенко, — направились к дому шейха Мубарака». Он вышел нам навстречу, радушно приветствовал и проводил во дворец, в меблированный по-европейски зал, где «мебель и ковры, лампы и столы, и все прочее было подарками англичан» (175). Предложил угощение — папиросы, кофе и чай. Во время беседы «расспрашивал русского и французского командиров о совместном походе двух крейсеров».

Пробыв с шейхом Мубараком «около двух часов, — указывает в отчете русский консул, — мы совершили затем, совместно с французами, прогулку по улицам и базару Кувейта». Повсюду нас сопровождала толпа любопытных горожан. Когда вернулись с прогулки, «шейх Мубарак пригласил нас на трапезу». Проходила она в «смежной с залой комнате, где был накрыт большой стол на 16 персон, уставленный разными арабскими блюдами». Среди них «почетное место» занимали два целиком зажаренных барана. Шейх Мубарак, «по местному обычаю, отломил руками большой кусок от барана, стоявшего возле него на подносе, и предложил морякам». Застолье длилось около часа. По его окончании, рассказывает Г. Овсеенко, «хозяин снова ввел нас в свою гостиную, где гостям предложили кофе и папиросы».

Прощаясь с командирами и офицерами крейсеров, шейх Мубарак поблагодарил их «за оказанную ему честь посещением Кувейта, и выразил надежду, что русские и французские корабли и впредь не оставят Кувейт своим вниманием и посещением» (176).

По совету Г. Овсеенко командиры русского и французского крейсеров посетили вместе с ним находившегося в Кувейте шейха ‘Абд ал-‘Азиза ибн Са’уда, сына и наследника эмира Неджда (будущего основателя Королевства Саудовская Аравия). Шейх ‘Абд ал-‘Азиз, окруженный многочисленной свитой и вооруженными до зубов бедуинами, принимал гостей тепло и радушно, сообщал Г. Овсеенко (177).

Утром 22 февраля шейх Мубарак «вторично пригласил» Г. Овсеенко к себе на завтрак «со второй группой русских и французских офицеров». Этот завтрак «был еще многочисленнее первого (больше 20 человек)». После завтрака «гостям подали лошадей и верблюдов», на которых они совершили прогулку за город, в ближайшие окрестности.

После прогулки Г. Овсеенко с русскими и французскими офицерами еще раз навестили шейха ‘Абд ал-‘Азиза ибн Са’уда и его братьев, шейхов Махмуда и Са’ада, «изъявивших желание ознакомиться с русским и французским крейсерами». Прибывшие незадолго перед этим «из аравийской глубинки», отмечает Г. Овсеенко, шейхи Махмуд и Са’ад, «вовсе не видевшие» до тех пор военных паровых кораблей, с восторгом осмотрели оба крейсера. Дружеские же, в пять выстрелов, салюты, добавляет консул, произведенные в их честь из орудий палубной артиллерии «Боярина» и «Инферне», когда они покидали корабли, «надолго, думается, останутся в их памяти» (178).

В полдень 23 февраля оба крейсера оставили Кувейт и рано утром 25 февраля пришли в Линге.

Тотчас же, как стали на якорь, русский и французский корабли посетил (на шлюпке, под французским флагом) и поприветствовал моряков «тамошний французский консульский агент Хаджи Абдуррахман».

Вслед за этим Г. Овсеенко отправил на берег начальника охраны российского генерального консульства, «в форменном платье, известить местного губернатора о приходе русского и французского крейсеров».

Состоялся обмен салютами. Затем «губернатор Линге Хаджи Талеб-паша, в сопровождении местного каргузара, крупных купцов и свиты, посетил русский и французский крейсеры», а после него на них побывало и «местное таможенное начальство».

26 февраля командиры русского и французского кораблей нанесли визиты губернатору города, «знакомому В. Ф. Сарычеву еще со времен захода в Залив канонерской лодки „Гиляк“», а также французскому консульскому агенту и таможенному руководству.

Произошел обмен подарками. От имени губернатора на корабли доставили «мелких животных и много разной зелени». В ответ командир русского крейсера послал губернатору «серебряную чашку с блюдцем, а французскому консульскому агенту, поднесшему экипажу русского крейсера двух тельцов, — морской бинокль».

Вечером того же дня (26 февраля), «после прогулки моряков по городу, корабли снялись с якоря и направились в Бендер-Аббас», куда прибыли утром 27 февраля (179).

После обмена салютами русский и французский крейсеры посетил генерал-губернатор Мирза Насрулла-хан Шейбани с местным каргузаром и свитой. В тот же день русские моряки нанесли ответный визит властям города, ознакомились с его достопримечательностями и совершили прогулку по окрестностям.

28 февраля на крейсерах с визитом вежливости побывал «директор местной таможни (бельгиец), вместе с англичанином Нимом, заведовавшим подвозом строительных материалов» для работ по прокладке Керманской телеграфной линии.

В тот же день, «в два часа пополудни, корабли ушли в Маскат» (180). Прибыли туда 1 марта, в 2 часа дня. Утром 2 марта, «на гребном катере, под охраной двух кавасов русского консульства в Бушире», Г. Овсеенко отправился на встречу с султаном Маската Сейидом Файсалом бен Турки. Правитель Маската в сопровождении старшего сына, Сейида Таймура, брата, Сейида Мухаммада, и многочисленной свиты встречал Г. Овсеенко у ворот резиденции. Поприветствовав русского консула, «пригласил разделить с ним арабский завтрак», который проходил «в приемном зале его резиденции, на втором этаже». «В дружеской беседе, длившейся больше часа, — докладывал Г. Овсеенко, — султан несколько раз пытался перевести разговор на разные политические темы, близко касавшиеся судьбы его страны. Я счел удобным подобные вопросы обходить, так как на встрече находилось, немало, как мне сообщили, местных английских агентов».

На следующий день (3 марта) султан в сопровождении сына, брата и свиты побывал на обоих крейсерах. Посещая русский корабль, «был тронут церемониалом встречи и громким приветственным „ура“ команды. Особенно заинтересовался стрельбой из скорострельной пушки „Максим“» (181).

Когда султан находился на «Боярине», говорится в рапорте Владимира Федоровича Сарычева, то командир английского крейсера 3-го ранга «Perseus», покинувший во время посещения султаном русского и французского судов внутреннюю Маскатскую бухту, устроил на внешнем рейде «артиллерийские военные стрельбы и маневры на полном ходу». Таким поведением, вызвавшим у В. Ф. Сарычева, по его словам, некоторое недоумение, поскольку он был лично знаком с Эдмундом Пирсом, командиром английского крейсера, тот, по-видимому, хотел продемонстрировать недовольство англичан визитом султана на русский корабль. У русских же моряков «нервные, — по их выражению, — действия бриттов вызывали только улыбки, и служили поводом для разного рода острот». Крейсер «Perseus», говорили они, «видимо, заболел с досады, увидев Маскате русских, и потому бегает взад и вперед». Обратили внимание на «дерганое поведение англичан», замечает Г. Овсеенко, и маскатские арабы.

Прощаясь, командир крейсера В. Ф. Сарычев поднес султану подарок — богатый чайный серебряный сервиз. Покидал корабль правитель Маската под «залпы артиллерийского салюта».

Вместе с командиром крейсера «Боярин» Г. Овсеенко нанес визит и новому французскому консулу в Маскате, г-ну Дорвилю, сменившему на этом посту г-на Лоранса.

В Маскате, как писал Г. Овсеенко, «имело место дружеское прощание русского и французского крейсеров»; и 4 марта, утром, корабли покинули Маскатскую бухту (182).

Копии архивных документов МИД Франции, хранящиеся в Культурном фонде ОАЭ, свидетельствуют, что масштабы «проектного эскиза» совместного похода русских и французских кораблей в Персидский залив были грандиозными — планировался визит двух эскадр. Таким ходом Россия имела в виду резко склонить «чашу симпатий» к ней местного населения Прибрежной Аравии, завоеванных к тому времени офицерами «Гиляка», «Варяга» и «Аскольда», а также российскими дипломатами и купцами, в сторону Санкт-Петербурга.

В появившемся, однако, вскоре первом «рабочем варианте» похода речь уже шла о двух отрядах кораблей. Местом их встречи Париж предлагал сделать Маскат. Французскому консулу в Маскате были даны даже конкретные указания насчет организации приема в честь офицеров русских и французских кораблей, и выделены на эти цели финансовые средства.

Закончилась же вся эта история походом двух крейсеров. Совместная акция военной дипломатии в Персидском заливе двух крупных мировых держав посредством направления туда их боевых кораблей, считали российские и французские дипломаты, явилась существенным «контрбалансом английскому влиянию» в этом районе мира (183).

«Поход завершен, — уведомлял военно-морское ведомство Франции капитан „Инферне“. — Крейсеры посетили Маскат, Бендер-Бушир, Кувейт, Линге и Бендер-Аббас. Впечатление, произведенное ими повсюду, — огромное, особенно в Кувейте. Русский командир и офицеры крейсера — само совершенство, их профессиональные знания и мастерство морского дела — отменные…» (184).

Командир крейсера «Боярин», капитан 2-го ранга В. Сарычев, сообщал из Санкт-Петербурга в Париж временный поверенный Франции, ссылаясь на беседу с российским министром иностранных дел графом В. Ламздорфом, полагает, что после совместного похода военных кораблей России и Франции «влияние России на берегах Залива, особенно Персии, возрастет». Влияние же Англии в Аравии, если и будет усиливаться, то «не в такой пропорции», как российское в Персии (185)

Граф В. Ламздорф, говорится в другой депеше временного поверенного Франции в России (27.03.1903), от имени своего правительства высказал удовлетворение Санкт-Петербурга итогами совместного похода. Этот поход, как выразился русский министр, «высветил политическую гармонию России и Франции в водах Персидского залива» (186).

Прибыл в Бушир, телеграфировал Г. Овсеенко. Посетил с российским и французским крейсерами Кувейт, Бушир, Линге, Бендер-Аббас и Маскат. Покинул Маскат вечером 3 марта; возвратился в Бушир на попутном английском пароходе (187).

«Совместный обход портов Персидского залива русским и французским крейсерами, — отмечал в донесении Г. Овсеенко (08.04.1903 г.), — засвидетельствовал … факт дружбы и союза двух могущественных держав, и этим, без всякого сомнения, еще более умалил в глазах местного населения обаяние имени англичан». Если посещение Персидского залива русскими военными судами «не пришлось по сердцу англичанам», то о совместном появлении в здешних водах крейсеров «Боярин» и «Infernet» и говорить не приходится — оно «удручило их еще более». Поход русского и французского кораблей продемонстрировал местному населению, притом «в разных уголках Залива, морское могущество двух дружественных держав» и явился своего рода противовесом «пресловутому английскому господству в водах Персидского залива» (188).

Миссия военной дипломатии «Боярина» принесла России неплохие дивиденды как в плане упрочения авторитета Государства Российского на обоих побережьях Персидского залива, так и с точки зрения налаживая связей с влиятельными шейхами Неджда из рода Са’удов.

За успешное выполнение задач, поставленных перед «Боярином» во время совместного с французами похода в Персидский залив, В. Ф. Сарычев был награжден (6 декабря 1903 г.) орденом Святого Станислава 2-ой степени.

Заслуживают внимания донесения английских дипломатов об этом походе — с акцентом на визите кораблей в Кувейт и состоявшихся там встречах русского консула и офицеров крейсера «Боярин» с шейхом Мубараком и шейхом Ибн Са’удом.

В начале марта, извещал Лондон и Бомбей английский консул в Басре, в Кувейте побывали русский и французский крейсеры: «Боярин» и «Инферне». Российский консул в Бушире, сопровождавший русский крейсер в походе по портам Персидского залива, встречался в Кувейте с прибывшим туда Ибн Са’удом, притом дважды; обещал ему помощь, оружием и деньгами. Братья Ибн Са’уда посещали русский корабль (189).

Во время визита в Кувейт крейсеров «Боярин» и «Инферне», докладывал командир английского корабля «Сфинкс», капитан 3-го ранга Кэмп (14.3.1903), Ибн Са’уд, находившийся там, дважды встречался с русским консулом из Бушира и сопровождавшим его командиром «Боярина».

8 марта, сообщал капитан Кэмп, когда он посещал шейха Мубарака, то присутствовавший на их встрече Ибн Са’уд сказал, что русский консул предлагал ему помощь в борьбе с Ибн Рашидом — деньгами и оружием. На совет Кэмпа отказаться от помощи русских, заметил, что противник его, Ибн Рашид, получает помощь от турок, и что он тоже нуждается в деньгах для удержания племен. Полагаю, резюмировал капитан Кэмп, что Ибн Са’уд возьмет то, что предложат ему русские, и шейх Мубарак поддержит его в этом решении. От капитанов русского и французского кораблей эмир Кувейта и Ибн Са’уд получили подарки — часы и ружья (190).

Час спустя после прихода в Кувейт русского и французского крейсеров, доносил английский агент в Кувейте (08.03.1903), два лица с русского корабля, состоящие при российском консульстве в Бушире, персы Хаджи Абдул Реза и Хаджи Ахмад, посетили шейха Мубарака. Оповестили эмира о том, что русский консул нанесет ему визит утром следующего дня. После встречи и беседы с ними правитель Кувейта отправил поприветствовать экипаж корабля своего сына, шейха Сабаха, со свитой в 10 человек.

На следующий день русский консул в сопровождении командиров и нескольких офицеров русского и французского кораблей нанес визит шейху Мубараку. Встретил он их любезно. После завтрака с правителем Кувейта «русские повстречались с Ибн Са’удом, и провели с ним около двух часов». Затем возвратились на корабль.

В день отхода крейсеров русский консул в сопровождении командиров обоих кораблей и членов экипажей еще раз посетил шейха Мубарака. Во время прощальной встречи подарил эмиру Кувейта три ружья и пятипатронный револьвер.

Затем вновь навестил Ибн Са’уда. Расставаясь, подарил ему ружье, и пригласил посмотреть русский и французский корабли. Ибн Са’уда извинился, что не сможет принять приглашение, и послал вместо себя братьев (191).

Примечания

Бронепалубный крейсер «Боярин» — построен в Дании (с просьбой о размещении заказа на строительство крейсера в Дании к Николаю II якобы обратилась вдовствующая императрица Мария Федоровна, датская принцесса). Был спущен на воду в 1901 г., введен в эксплуатацию в 1902 г. и утерян во время Русско-японской войны, в ходе которой участвовал в защите Порт-Артура в составе 1-ой Тихоокеанской эскадры.

Владимир Федорович Сарычев (1859–1924) — представитель прославленной династии военно-морских офицеров Сарычевых, сын Федора Васильевича Сарычева, героя обороны Севастополя. В 1882–1885 гг. участвовал в кругосветном плавании на корвете «Скобелев». Пассажиром на нем по пути из Батавии до Новой Гвинеи был знаменитый русский путешественник-этнограф Н. Н. Миклухо-Маклай. Во время службы на канонерской лодке «Гиляк» посещал порты Персидского залива. Проявил мужество и отвагу в битве за китайские форты в Таку (июнь 1900 г.). На корабле «Боярин», командование которым принял 30 апреля 1901 г., совершил совместный с французским крейсером поход в Персидский залив (1903). Во время Русско-японской войны отличился при защите Порт-Артура. В 1907 г. был переведен на Балтийский флот. В 1917 г. вышел в отставку, в звании генерал-лейтенант по Адмиралтейству и полным пенсионом. После отделения Эстонии от Советской России проживал в Ревеле; был похоронен в пригороде Таллинна (192).

Гавриил Алексеевич Епанчин (1863–после 1931) — генерал-майор российского флота. В звании капитана 2-го ранга служил морским агентом (атташе) во Франции. Морские агенты Российского Императорского флота, являясь представителями Морского министерства за рубежом, как правило, в крупных морских странах, защищали интересы Военно-морского флота Российской империи. Задача Г. А. Епанчина состояла в налаживании с Францией технического сотрудничества в целях развития военно-морской отрасли России, самой высокотехнологичной, к слову, в рассматриваемый нами период.

Начальник Главного морского штаба вице-адмирал Федор Карлович Авелан отмечал «трудолюбие и добросовестность» капитана Г. А. Епанчина, его весомый вклад в сбор важных для российского флота сведений, касавшихся установки на кораблях французского флота минных аппаратов и оснащения французских подводных лодок перископами и аккумуляторами.

Умер Гавриил Алексеевич Епанчин в эмиграции, после 1931 г.

Федор Карлович Авелан (1839–после 1917) — начальник Главного морского штаба (1896–1903), управляющий Морским министерством (1903–1905), член Государственного совета, генерал-адъютант, полный адмирал.

Павел Петрович Тыртов (1838–1903) — российский флотоводец, адмирал (с 1901 г.), управляющий Морским министерством (с 1896 г.), член Государственного Совета, уроженец Тверской губернии. Служил на Балтике и в Средиземном море. Командовал эскадрой Тихого океана. В 1893 г. был назначен начальником Главного управления кораблестроения и снабжения, и председателем Комитета «Добровольного флота».

Лев Павлович Урусов (1839–1928) — русский дипломат из рода Урусовых, внук графа С. С. Уварова, действительный тайный советник (с 1900 г.), обер-гофмейстер (с 1910 г.), выпускник Пажеского корпуса. В 1857 г. был причислен к Министерству иностранных дел. Служил посланником в Румынии (1880–1886), Бельгии (1886–1887) и Люксембурге (с 1891 г.); послом во Франции (1897–1904), Италии (1904–1905), Австро-Венгрии (1905–1910).

После 1917 г. находился в эмиграции; являлся первым председателем Общества служащих чинов МИД России, созданного в 1920 г. Был женат на дочери министра финансов А. А. Абазы. Пользовался покровительством своего дяди, А. М. Горчакова. Скончался в Ницце (193).

* * *

Планируя и реализуя политико-дипломатические акции в Персидском заливе, русские не на шутку встревожили Лондон. У бриттов, отмечали работавшие в Англии российские дипломаты, появилось даже выражение насчет «дипломатической матрешки русских» в Персидском заливе.

Есть основания считать, что без помощи и содействия кораблей Военно-морского флота Российской империи, открывших для Отечества «закрытые шейхства» Аравии, деятельность в Персидском заливе российской дипломатии по реализации там задач «политики дела», была бы сопряжена с большим риском срывов и разочарований.

Архивные документы свидетельствуют, что русские военные корабли находились в фарватере большой политики Российской империи в Персидском заливе. Миссии военной дипломатии кораблей Военно-морского флота Российской империи в этом районе мира были определенно успешными, а для интересов Отечества — чрезвычайно важными. Подтверждением тому — и достигнутая во время этих миссий договоренность о дипломатическом присутствии России в Маскате (ее реализации помешала Русско-японская война), и просьба эмира Кувейта шейха Мубарака «обратить на него внимание», и доверительные контакты, установленные со знатным и влиятельным в Верхней Аравии семейством Аль Са’уд, и лично с шейхом ‘Абд ал-‘Азизом, будущим основателем Королевства Саудовская Аравия. К сказанному выше следует добавить и отчетливо прозвучавшие во время походов российских кораблей заверения правителей Маската и Кувейта в их заинтересованности и готовности к налаживанию с Россией широких торговых связей.

По результатам миссий военной дипломатии в Персидском заливе кораблей «Гиляк», «Варяг», «Аскольд» и «Боярин» император Николай II решил «ввести в традицию» кораблей Российского Императорского флота, следующих на Дальний Восток, совершать заходы в Персидский залив, дабы демонстрировать тем самым, что международные морские конвенции о свободе мореплавания действуют. Притом на всех, без исключения, морских просторах. И что никто не вправе посягать на них, кем бы он ни был. Министерство иностранных дел совместно с Морским ведомством России рассматривали даже вопрос о «постоянном пребывании Андреевского флага в водах Персидского залива» путем выделения в распоряжение российского генерального консульства в Бушире стационера. Претворению в жизнь этой инициативы также помешала Русско-японская война.

Походы в Персидский залив русских военных кораблей, по характеру своему сугубо политико-дипломатические, позитивно отразились на состоянии международных отношений в этом районе мира. В то же время они рельефно высветили его возросшее значение в системе мирового морского судоходства, равно как и в структуре внешнеполитических координат не только Англии, но Франции, Германии и России.

Высокой памяти потомков достоин вклад офицеров и матросов первых четырех кораблей Военно-морского флота Российской империи, посетивших Персидский залив, в дело «усиления обаяния» России среди народов обоих его побережий вообще и Прибрежной Аравии в частности. Или, как выражались российские дипломаты, — в «обозначение силуэта Державы Российской в сердцах и умах населения Прибрежной Персии и „Острова арабов“».

Уже после первых двух походов русских кораблей престиж России в бассейне Персидского залива заметно вырос. Даже пираты, регулярно грабившие торговые суда у входа в Шатт-эль-Араб, притом все, без разбора, пароходы под русским флагом, редко появлявшиеся тогда в тамошних водах, старались обходить стороной, пишет в своих воспоминаниях, посещавший Персидский залив в 1902 г. русский ученый Николай Васильевич Богоявленский. Именно поэтому, рассказывает он, во время нашего морского перехода в Кувейт мы решили «обезопасить себя от пиратов», вывесив на паруснике русский флаг. Поскольку такового не оказалось, флаг тут же, на месте, и смастерили: из его белого полотенца, красной чалмы состоявшего при нем переводчика, и окрашенной в цвет индиго наволочки, снятой с подушки какого-то месопотамского турка, находившегося на борту их судна. Задумка с флагом, замечает Н. Богоявленский, сработала, и все они, и пассажиры, и торговцы с грузами, благополучно добрались до Кувейта (194).

Часть V. Николай Васильевич Богоявленский

Аравийская одиссея русского ученого

«В январе 1902 г., — сообщают документы АВПРИ, — Императорское Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии командировало на берега Персидского залива для зоологических исследований, сбора зоологических материалов и коллекции морской фауны действительного члена названного общества, коллежского асессора Николая Васильевича Богоявленского». Следует отметить, что выбор именно этого ученого для выполнения данного задания был неслучайным. Дело в том, что в феврале 1896 г. Н. Богоявленский, в то время ассистент Зоологического музея при Императорском Московском университете, предпринимал уже, совместно с графом А. Бобринским, аналогичное «научное путешествие на Восток» для «собирания зоологических коллекций в пределах Сирии, Месопотамии и Южной Персии» (1).

Отвечая на вопросы, интересовавшие Общество в связи с готовившейся поездкой Н. Богоявленского в Персидский залив, российский консул в Бушире Г. Овсеенко писал: «Отыскать здесь, на месте, переводчика и постоянного спутника для научных экспедиций хотя и очень трудно, но возможно (на вознаграждение надлежащему переводчику должно ассигновать до 3 кредитных рублей в день)».

Спирта, который потребуется для собирания зоологической коллекции, «достать в Бушире нельзя. Заказать его можно из Бомбея. Срок доставки — 5 недель. Если командируемый ученый прибудет на пароходе, а тем более на русском, то лучше всего захватить запасы спирта с собой из Москвы».

«Денежные запасы» следует иметь либо в золоте, либо в английских фунтах, но «отнюдь не в русских монетах» (2).

В Персидский залив Н. Богоявленский отправился на судне «Русского Общества Пароходства и Торговли» (РОПиТ) «Корнилов». Эта компания, говорится в заметках Н. Богоявленского, обслуживавшая прямую линию Одесса — порты Персидского залива, имела целью «дать возможность русским товарам конкурировать с английскими», притом как в Южной Персии и Прибрежной Аравии, так и в Месопотамии. На борту «Корнилова» с Н. Богоявленским следовали «трое представителей одной московской мануфактуры», которые направлялись в Персию, чтобы «открыть склады товаров» в Ширазе и Исфахане.

Реализовывая в Персидском заливе «политику дела», Российская империя успешно теснила Англию с рынков Южной Персии. Русское консульство в Бушире, как следует из заметок Н. Богоявленского, занимало «громадный дом, принадлежавший прежде генерал-губернатору Бушира». Войска в Тегеране «находились в заведовании» русских офицеров. Солдаты, набиравшиеся в них («из тюрков и курдов»), представляли собой «грозную военную силу», считаться с которой приходилось и англичанам (3).

Во время пребывания в Персидском заливе, рассказывает Н. Богоявленский (16.06.1902), ему довелось повстречаться с правителем Мохаммеры шейхом Хаз’алем, эмиром Кувейта шейхом Мубараком и владыкой Бахрейна шейхом ‘Исой, и «прожить некоторое время в упомянутых местах» (4).

В Мохаммеру, как явствует из донесений Н. Богоявленского, он прибыл с рекомендательным письмом от Г. Овсеенко. Остановился в гостевом помещении дворца шейха Хаз’аля.

На следующий день, утром, к нему явился сначала секретарь шейха, потом его визирь, а под конец — и сам шейх, просидевший с ним около часа. «Кроме обычных любезных фраз», шейх Мохаммеры, по словам Н. Боговленского, говорил о том, что он — «большой друг русских; что русские — хорошие соседи Персии и всегда ей помогали»; и что все, что русскому ученому нужно, ему будет предоставлено.

После ухода правителя Мохаммеры, повествует Н. Богоявленский, секретарь шейха Хаз’аля в доказательство правдивости слов своего господина о его симпатиях к русским показал ему новый дворец, построенный, дескать, по плану, составленному русскими путешественниками, С. Сыромятниковым и его помощником Пальнбергом. Особо отметил, что «каждая вещь в этом дворце выписана из России».

Расставаясь, шейх Хаз’аль выделил Н. Богоявленскому, для его сопровождения в Кувейт, гвардейцев: «двух человек до Фао и пятерых — после Фао».

Шли мы в Кувейт, пишет Н. Богоявленский, «так неожиданно выплывший из неизвестности на арену политического соперничества наций», на местном паруснике. Интересно было наблюдать за тем, как матросы во главе со своим нахудой (капитаном) принимают пищу. Разостлав циновку, сплетенную из листьев финиковых пальм, они разложили на ней «свои аравийские хлеба в виде круглых лепешек, толщиной с лист газетной бумаги», лук, «поставили котелок с похлебкой из рыбы, с массой перца и всяких пряностей». И ни одной ложки! Любопытно было посмотреть, как они «справятся с задачей, есть похлебку без ложек», замечает Н. Богоявленский. Оказалось — просто. «Каждый опускал в котелок руку и, изловив кусок рыбы, клал ее на хлеб». Затем отрывал немного лука и помещал его на рыбу. Сделав из куска хлеба тюрячек (так на Руси называли выдолбленную из дерева чашу), «зачерпывал им суп и отправлял все в рот» (5)

Добравшись до Кувейта, докладывал Н. Богоявленский, шейха Мубарака на месте не застал. Он в это время был «в лагере, на расстоянии пяти часов езды от города». Встретился русский ученый-путешественник с шейхом Джабиром, сыном шейха Мубарака. Принял он его тепло и «в высшей степени любезно».

Статный мужчина, лет 30-ти, по описанию Н. Богоявленского, с красивыми черными глазами и черной, как смоль бородой, шейх Джабир проводил его в приемную, устроенную на европейский лад. Снял сандалии и уселся на диван, поджавши ноги. Подали кофе, по арабскому обычаю, без сахара, в маленьких чашечках. Разместившись после встречи с шейхом Джабиром в отведенных ему комнатах во дворце, Н. Богоявленский «зажил, — по его выражению, — арабской жизнью».

О приезде россиянина шейх Джабир незамедлительно известил своего отца, который вскоре явился в город «специально для свидания» с русским путешественником. Во время беседы просил передать русскому консулу в Бушире «пожелание состоять с ним в переписке». Заявил, что «рад, когда русские приезжают к нему».

На вопрос Н. Богоявленского, что он лично мог бы сделать для шейха Мубарака в благодарность за внимание и гостеприимство, правитель Кувейта сказал: «Одно сделайте для меня, если можете, — доведите до сведения Государя Императора в Петербурге, что я — друг русским, и считаю их за своих братьев» (6).

«Большой эффект», вспоминал Н. Богоявленский, произвела на его собеседников, эмира Кувейта, а потом и правителя Бахрейна, «величина России на карте земного шара», которую он демонстрировал им во время расспросов о России. Шейх Мубарак «несколько раз» просил его показать границы России, Англии и Франции. «Громадное протяжение России, занимающей половину Европы и Азии, произвело на шейха Мубарака … прямо ошеломляющее впечатление».

Картой этой, Н. Богоявленский, с его слов, пользовался и когда отвечал на вопросы шейха Мубарака о Багдадской железной дороге. Эмир Кувейта хотел точно знать, сколько времени потребуется туркам для переброски войск по этой дороге из Константинополя в Басру; когда прокладка дороги будет закончена; и принимает ли участие в строительстве дороги Россия. Когда же я сказал, что имеются планы насчет того, чтобы проложить Багдадскую железную дорогу до Кувейта, повествует Н. Богоявленский, то шейх Мубарак тяжело вздохнул и тихо молвил, что надеется, что «Аллах не допустит такого несчастья».

Довольно обстоятельно, указывал в отчете Н. Богоявленский, шейх Мубарак расспрашивал его и о планах «постройки дороги из России в Бендер-Аббас». Просил «показать на карте ее направление, а также сухопутный путь из Бендер-Аббаса в Россию». Интересовался тем, «где стоят русские военные суда»; сколько времени им потребуется для того, чтобы дойти до Кувейта, если «даст на то приказ русское правительство»; и «где теперь находится „Варяг“, большой русский корабль», недавно посещавший Залив.

Что касается «Варяга», отмечал Н. Богоявленский, то «должен заметить, что впечатление на жителей Арабского побережья он произвел невероятно громадное»; славу о нем они разнесли по всей Аравии. Где бы я ни был, всюду задавали одни и те же вопросы: «Где теперь „Варяг“?»; «Много ли у России таких кораблей, как „Варяг“?» (7).

Кувейт, номинально находящийся в сфере турецкого влияния, «на самом деле живет самостоятельной жизнью», говорится в отчете Н. Богоявленского. Шейх Мубарак, «ловко лавируя» между тремя жадно взирающими на его удел силами, остается независимым правителем. Силами этими русский ученый называет, во-первых, шейха Ибн Рашида, вождя воинственных джабаль шаммаров, племен Верхней Аравии, «страстно желавшего» завладеть Кувейтской бухтой. Во-вторых, турок, «мечтавших превратить свою номинальную власть в Кувейте в реальную». И, наконец, бриттов, хотя и «склонивших Мубарака отдаться под покровительство Англии», но не сделавших его их вассалом.

О своих «кувейтских впечатлениях», о городе и его жителях, русский ученый-путешественник рассказывает так. День у кувейтцов разделен на две половины. «Первая начинается еще задолго до восхода солнца, и продолжается часов до 10–11 утра». После чего вся жизнь в городе замирает. Лавки и торговые ряды на базаре закрываются. Все расходятся по домам, спасаясь от зноя. Вторая половина дня — после трех часов. Ближе к вечеру оживают базары, начинается бойкая торговля в лавках. Местных товаров в них мало; практически все — привозные. Большей частью — из Индии. Самое интересное на рынках — это люди. «Женщины, судя по грациозности мужчин, должны быть верхом грации». Но об этом «можно только догадываться». Все они — «закрыты», лица их — в «полумасках». Щегольством у них считается длинный, тянущийся по песку «хвост платья». Рядом с женщинами играют дети, «совершенно голые». Тела их сплошь усеяны «болячками от укусов москитов». Неподалеку расположились мужчины, с длинными, заплетенными в косы волосами. Повсюду — масса верблюдов.

За городом — другой базар. Большинство торгующих там женщин — бедуинки. Внимание мое привлекла та из них, пишет Н. Богоявленский, которая продавала сушеную рыбу и сушеную саранчу. Мне захотелось попробовать саранчу, это «библейское кушанье». На «один шай (персидская монета, равная приблизительно 1 копейке) мне дали чуть ли не четверть меры». На мой вопрос о том, как ее едят, «араб с охотой взял одну саранчу, оторвал ей голову, крылья, лапки, а остальное с наслаждением съел. Я сделал то же самое. На вкус саранча оказалась довольно приятной, солено острой».

Жители Кувейта — приветливы и гостеприимны. Во дворце шейха, где я поселился, продолжает Н. Богоявленский, каждый день два рослых, атлетически сложенных галласа (то есть двое стражников из освобожденных рабов-африканцев) приносили мне обед на двух подносах. «Состоял он из громадного блюда вареного риса, которым можно было бы накормить с десяток людей, жареной рыбы, вареной баранины и похлебки, приготовленной из лимона, красного перца, какого-то желтого порошка и бульона».

Описывая свою прощальную встречу с шейхом Мубараком, проходившую на «открытой площадке дворца, облитой лунным светом», Н. Богоявленский говорит, что правитель Кувейта показался ему «человеком умным и интересным», этаким «тонким восточным дипломатом» (8).

30 апреля 1902 г. русский ученый отправился на Бахрейн, имея на руках рекомендательное письмо к «известному на побережье Аравии лицу», шейху Мухаммаду ‘Абд ал-Вахабу-паше.

Проживал он на острове Дарин, но по торговым делам регулярно наведывался на Бахрейн. Прибыв на место, тотчас же посетил шейха. Принял он его «очень дружелюбно». Извинился за то, что не располагает «приличными апартаментами для русского гостя», а только «комнатой в его караван-сарае», которую и предложил занять, пока не приищет для него помещение получше.

Прежде всего, вспоминал Н. Богоявленский, «нужно было достать мои вещи из таможни», которой заведовал один индус, английский подданный. «В то время как я встречался с шейхом Вахабом», замечает Н. Богоявленский, английский вице-консул на Бахрейне, г-н Гаскин, которому незамедлительно донесли о прибытии москопа, послал сказать таможне, чтобы багаж пришлого русского «без досмотра не пропускать». Однако в дело вмешался шейх Вахаб, и «вещи свои я получил без вскрытия» (9).

Дальше последовали перипетии с поиском жилья. Комната, предоставленная в его распоряжение шейхом Вахабом в караван-сарае, была, по словам, Н. Богоявленского, вполне приличной. Притом для проживания не только на Востоке, но и в любом городе Европы. Но нет, через два дня шейх Вахаб привел его в большой дом, совершенно пустой, и заявил, что дом этот — в полном распоряжении русского гостя. Подыскал же он его вот как. Весть о прибытии на Бахрейн москопа, повествует Н. Богоявленский, разнеслась по острову «очень быстро и широко». И ни для кого из местных жителей не было секретом, что шейх Вахаб подыскивает для него жилое помещение. Тут-то и выяснилось, что «то, что легко могло бы быть сделано для кого угодно, для русского оказалось очень трудным». И все из-за интриг английского дипломата. Владелец дома, некий перс, служивший в местном агентстве английской пароходной компании «British India Steam Navigation», по настоянию английского вице-консула, отказал шейху Вахабу в просьбе «отдать пустой дом внаймы» на три недели. Тогда шейх Вахаб просто-напросто купил его. Более того, — «с надбавкой в цене против того, что он стоил самому владельцу». При прощании с Н. Богоявленским сказал, что дом этот, отныне и во веки веков, — «обитель москопов», и всегда будет готов к приему русских людей, приезжающих на Бахрейн (10).

Из-за козней того же английского вице-консула, как стало известно русскому ученому, его долго отказывался принимать под разными предлогами правитель Бахрейна шейх ‘Иса. «Факт моего несостоявшегося свидания с шейхом, — пишет Н. Богоявленский, — послужил предметом для разного рода толков и разговоров среди населения Бахрейна, иногда в форме, обидной для русского человека». Гадкие слухи о нем, как указывает в отчете Н. Богоявленский, «усиленно распространялись людьми английского вице-консула».

На четвертый день пребывания на острове шейх ‘Иса, по настоятельной просьбе шейха Вахаба, все же проявил «знаки внимания» к русскому ученому — прислал к нему визиря, чтобы тот передал ему приветы и выразил готовность содействовать его научным занятиям на Бахрейне. После этого толки о негативном отношении шейха ‘Исы к русскому путешественнику сразу же прекратились, сообщает Н. Богоявленский.

Однако шейху Вахабу это показалось недостаточным. Он «постарался парализовать английское влияние на правителя Бахрейна» и, несмотря на все козни англичан, на их настоятельные рекомендации шейху «не привечать у себя русского ученого», устроил ему «свидание с шейхом ‘Исой». Он полагал, что встреча с шейхом ‘Исой, который, с его слов, «сам по себе ничего против русских не имеет, сделает небольшую брешь в монополии английского влияния на Бахрейне», что, в свою очередь, позволит другим русским, которые пожалуют на Бахрейн, «быть менее зависимыми от расположения к ним английских властей» (11).

При свидании с шейхом ‘Исой, отмечает Н. Богоявленский, ему, как представителю России, «оказано было максимум почета», предусмотренного местным протоколом при приеме правителем иностранных гостей. Визирь шейха послал за ним верховых животных и встретил «еще на улице, вдалеке от дворца». Препроводил до входа во дворец и «передал в руки сына шейха и его наследника». Поприветствовав гостя, принц лично ввел его в приемную комнату дворца, где уже находился шейх ‘Иса. После обмена приветствиями шейх предложил Н. Богоявленскому «арабский кофе; затем последовал чай». Во время беседы шейх говорил о «о желательности захода на Бахрейн русских торговых судов» (12).

Коммерсанты-бахрейнцы, рассказывает Н. Богоявленский, как шейх ал-Вахаб, так и другие торговцы, с которыми он встречался, выражали готовность к развитию связей с Россией. Интересовались ее отношениями с Турцией, а главное — жизнью мусульман в России. Спрашивали, «живут ли магометане в Москве и имеют ли они мечети?!». Все эти вопросы, как выяснилось, появились у них в связи с тем, замечает Н. Богоявленский, что англичане пустили на Бахрейне слух, что русские, дескать, «душат ислам» в своих землях, «насильно обращают мусульман в христианство» (13).

Пребывание на Бахрейне показало, говорится в отчете Н. Богоявленского, что остров плотно контролировался англичанами, «никак не желавшими видеть на нем русских». Английский консул даже брал на себя разбор тяжб бахрейнцев, и выдавал им — в случае выезда с острова — специальные, «особого образца разрешения» (14).

В беседах со мной, сообщает Н. Богоявленский, шейх Мухаммад ‘Абд ал-Вахаб, касаясь вопроса о влиянии Англии в бассейне Персидского залива, сказывал: «Ничего нет удивительного в том, что арабы боятся англичан. Они уже здесь почти сто лет. Их все тут знают. У них есть и пушки, и военные суда. Других же европейцев, которые помогли бы арабам, если бы те воспротивились делать так, как хотят англичане, здесь нет. Вот если бы сюда стали заходить русские корабли, то арабы, мало-помалу, перестали бы бояться англичан … Россия же далеко. Ни войск, ни военных судов у нее в Заливе нет. И если какой-либо шейх поступит против воли англичан, то они сейчас же могут сделать с ним все, что захотят. Русские же совершенно не могут помочь арабам, так как силы их очень далеко» (15).

На основании встреч и бесед, состоявшихся у него на Арабском берегу Персидского залива, резюмирует Н. Богоявленский, он вынес несколько впечатлений:

— во-первых, что «местное население относится к России с большой симпатией», и выражает «очевидное недовольство Англией»; что «всеобщим желанием арабов является присутствие в водах Персидского залива русской военной силы в виде военного судна». И все для того, чтобы «не быть вполне во власти Англии»;

— во-вторых, что среди арабов «обаяние России, как могучей державы, очень велико»; и что обаяние это кратно усилил заход в Персидский залив крейсера «Варяг». Впечатление на все Аравийское побережье русский корабль «произвел, можно сказать, прямо ошеломляющее, как своей величиной, так и четырьмя трубами, и электрическими огнями, которых не было у британских военных судов, стоявших в Персидском заливе». До появления в водах этого залива русских кораблей арабы были уверены в том, что «у русских много войска, но военных судов нет совсем». Это, конечно же, не осталось незамеченным англичанами. И они задались мыслью восстановить пошатнувшийся имидж их флота в глазах арабов Прибрежной Аравии. «Завели электрические огни на своих судах, которые до прихода „Варяга“ их не имели». Прислали в Залив «крейсер „Амфитрину“, похожий на „Варяга“, и величиной, и четырьмя трубами, и электрическими огнями. Но успеха, как кажется, не имели»; — в-третьих, что арабы настроены на то, чтобы «войти в более тесные … отношения с русскими», что видно из следующих фактов:

1. Желания шейха Мубарака, правителя Кувейта, «иметь постоянные сношения с российским генеральным консулом в Бушире»;

2. Поведения шейха ‘Абд ал-Вахаба, «который своим открытым …доброжелательством к русским» вызвал «явно враждебное отношение к себе» со стороны английских властей на Бахрейне и турок в Эль-Катифе;

3. Готовности многих крупных местных коммерсантов к содействию «русской торговле» в крае. Среди них особо следовало бы назвать, указывает Николай Васильевич Богоявленский, бахрейнского купца Хаджи Джум’а, «которому г-н Гаскин, английский вице-консул на Бахрейне, несколько раз открыто высказывал свое неудовольствие по поводу частых бесед его с пришлым русским» (16).

Во время пребывания на Бахрейне, повествует Н. Богоявленский, его протеже, шейх ‘Абд ал-Вахаб, приказал своему доверенному лицу на острове делать для русского гостя все, что тому потребуется в его научной работе. И действительно, пишет Н. Богоявленский, «все, в чем я только нуждался, доставлялось мне тотчас же», и, что не мене важно, — по тем же ценам, что и для местных жителей, а не для европейцев, то есть по ценам самым, насколько можно, низким.

Ежедневно, отмечает Н. Богоявленский, шейх ал-Вахаб заходил к нему сам, «а иногда и два раза в день, … чтобы справиться, все ли в порядке». Экстраординарное, как его называет Н. Богоявленский, гостеприимство шейха ал-Вахаба, оказанное ему, первому русскому человеку, прожившему какое-то время на Бахрейне, несмотря на явное противодействие англичан, «почти хозяев на острове», он рассматривает как проявление уважения к тому обаянию и престижу, которым начинало пользоваться в Персидском заливе Государство Российское (17).

Из документов АВПРИ следует, что Николай Васильевич Богоявленский собрал первую в Российской империи «коллекцию разных зоологических материалов из Персидского залива» (18).

Интересные заметки оставил Н. Богоявленский и о приеме, оказанном ему султаном Маската Файсалом ибн Турки. Изложил их в письме на имя русского генерального консула в Бушире Г. В. Овсеенко (07.07.1902). «По получении переданного мной рекомендательного письма от нашего консула в Бушире, — вспоминал Н. Богоявленский, — султан прислал на пароход, на котором я прибыл в Маскат, своего чиновника, который и препроводил меня в отведенное мне помещение. Свидание мое с султаном состоялось в тот же день. Встретил он меня в комнате, предшествующей приемной, провел в приемную и завел беседу. Разговаривал весьма дружелюбно. Просил передать привет (салям) российскому генеральному консулу в Бушире». Во время недельного моего пребывания в Маскате ежедневно интересовался, через своего чиновника, все ли в порядке, как обстоят дела, и нет ли в чем надобности.

Посетил Н. Богоявленского, с его слов, и визирь султана, просивший передать русскому генеральному консулу в Бушире, что «султан Маската и он, его визирь, питают чувства симпатий и дружбы к России».

При прощальном моем визите к правителю Маската, рассказывает Н. Богоявленский, «султан, провожая меня, спустился со второго этажа, где находилась приемная, на первый; довел меня … по коридору до того места, где … сидит военная стража, охраняющая наружный вход, и там уже простился со мной окончательно».

Этим, говорит Н. Богоявленский, «и закончилось мое пребывание в Маскате, где я провел семь дней, и на берегу Аравии» (19). Покидая Маскат, обратил внимание на начертанные на скале, у моря, названия военных судов, когда-либо посещавших Маскат. Оставили их и русские моряки. Следуя традиции, они вывели на этой «мемориальной скале», белой краской, названия заходивших в Маскат кораблей Военно-морского флота России.

История свидетельствует, что Маскат, являясь крупным торговым портом Южной Аравии, представлял собой «лакомый кусочек» и для «хищных людей моря», как арабы Аравии называли пиратов, и для шаек «хищников пустыни», как горожане отзывались о разбойниках-кочевниках. В 1897 г., сообщает Н. Богоявленский, бедуины подвергли Маскат тотальному, можно сказать, грабежу. Небольшими группами, человек по 5–10, под видом мирных жителей, явившихся, дескать, в Маскат, чтобы поторговать, они открыто прошли через въездные ворота вовнутрь города. Укрылись в нем, и, собрав мощный кулак, человек в триста, в «условленную ночь перебили весь гарнизон». После чего отворили ворота, впустили в город около полутора тысяч бедуинов, и учинили разбой. Продолжался он неделю. Султан все это время укрывался в крепости.

О «шалостях пиратов» у берегов Аравии и Персии упоминали, кстати, и тверской купец Афанасий Никитин, «отпраздновавший в Мошкате [Маскате, весной 1468 г.] шестую за время своего хождения за три моря Пасху», и купчина «гостиной сотни» Семен Мартынов Маленький. Возвращаясь «со товарищи» из Индии, в 1695 г., с грузом имбиря, орехов и чая на двух судах, Семен «лично узрел», как он говаривал впоследствии, что представляют собой на деле «пираты мошкатские», лихо захватившие «одно из их судов в Белом [Аравийском] море» (20).

20 декабря 1902 г., извещал графа Владимира Николаевича Ламздорфа русский посланник в Персии Петр Михайлович Власов, он получил от управляющего генеральным консульством в Бушире три письма, адресованных ему командированным в Персидский залив «для зоологических исследований и сбора материалов» коллежским асессором Николаем Васильевичем Богоявленским.

«Посетив Мохаммеру, Кувейт, Бахрейн и Маскат, — докладывал Петр Михайлович Власов, — и, прожив в каждом из этих пунктом известное время, г-н Богоявленский имел чуть не ежедневно свидания с шейхами и султанами оных. Со стороны всех их, равно как и лиц, им подчиненных, он встречал самый радушный прием, самое широкое гостеприимство и самые искренние симпатии к России». Уведомляет, что «обаяние русского имени на всем Аравийском побережье залива Персидского очень высоко», и что арабские шейхи желают «чаще видеть у себя русских, в особенности представителей их могущества — морские боевые силы». Заявляют, что «тяготятся Англией», и в «появлении в их водах русских кораблей черпают силы для борьбы с ней», как и «надежды на то, что они не совсем еще забыты и покинуты на произвол англичан» (21).

Впечатления Н. Богоявленского от встреч и бесед с арабскими шейхами, заключает М. П. Власов, подтверждают сложившееся у нас мнение о необходимости продолжать поддерживать среди арабов Персидского залива престиж России. В том числе и путем «более частого захода в Персидский залив военных судов наших», путем «кратковременной хотя бы остановки их в портах Аравийского побережья» (22).

Часть VI. Кувейт

Земля людей мужества, достоинства и чести

Кувейт в записках, воспоминаниях и донесениях российских дипломатов, ученых-путешественников, купцов и офицеров морского флота.

Прибрежная Аравия от мыса Ра’с-эль-Хадд (восточная оконечность) до устья Шатт-эль-Араба, отмечал в «Историко-политическом обзоре северо-восточного побережья Аравийского полуострова» посол Российской империи в Константинополе, действительный тайный советник Иван Алексеевич Зиновьев (СПб, Сенатская типография, 1904), «делится в политическом отношении на несколько независимых одна от другой частей. Восточную окраину означенного побережья образует Оман, центром которого служит Маскат».

На запад от мыса Ра’с-эль-Мусандам, «отделяющего Оманский залив от Персидского залива, простирается „Берег пиратов“, населенный небольшими арабскими племенами».

Далее, по направлению к северо-западу, «лежит Неджский санджак … составляющий часть Бассорского вилайета» и делящегося «на три казы: Эль-Хаса (Неджд), Эль-Катиф и Эль-Катр. Первые две казы составляют бесспорные владения Турции, тогда как права ее на Эль-Катр оспариваются английским правительством».

Выше Эль-Хасы находится Кувейт, граничащий с Бассорским вилайетом.

К перечисленным местностям «следует прибавить небольшую группу островов, известных под общим именем Бахрейн».

Кувейт расположен на побережье обширной бухты, обозначенной на английских картах названием Grane (Грейн, Крейн или Карнейн у арабов; происходит оно от арабского слова «карн», что значит «рог»).

В самом городе Эль-Кувейт «насчитывается от 15 до 20 тысяч жителей, и среди них — до 4000 мореходцев». Это свидетельствует о том, что «морские промыслы и морская торговля» составляют главные направления коммерческой сферы деятельности Кувейта.

«Своим благосостоянием», равно как ролью и местом в системе торговли края, Кувейт обязан тому, что «его бухта служит естественным портом для Неджда и Джабаль Шаммара, и что через него пролегает один из путей, по которому мусульманские паломники следуют в Мекку и обратно. Из движения паломников кувейтский шейх извлекает известные доходы».

Населяющее Кувейт арабское племя во главе с семейно-родовым кланом Аль Сабах «проживало некогда в Бассорском вилайете». Будучи «вытесненным оттуда бассорскими властями», отодвинулось сначала в «небольшое местечко у бухты Хор Абдалла [Хор ‘Абд Аллах]», а затем перебралось на побережье Кувейтской бухты.

Род нынешнего кувейтского шейха Мубарака стоит во главе племени и заложенного им удела уже более 200 лет (1).

* * *

Упоминая о Кувейте, титулярный советник Александр Алексеевич Адамов, русский дипломат-востоковед, посещавший это шейхство во время командировки в Персидский залив в 1897 г., докладывал, что «небольшая область Кувейт [называл ее Коэйтом] лежит часах в 15-ти езды от Бассоры [Басры]». Управляется «наследственным шейхом, который, хотя и жалуется турецким правительством титулом каймакама [каиммакама, вице-губернатора]», но, «на самом деле, является полунезависимым от Порты правителем» и самостоятельно правит в своем уделе.

Англичане, указывал А. Адамов, «уже давно и по достоинству оценили географическое положение Кувейта». Рассматривают его в качестве лучшей «передовой позиции в их расчетах на установление своего господства в Месопотамии; и … усердно работают над прививкой в Кувейте своего протектората. Для достижения этой цели не брезгуют никакими средствами» (2).

Через гавань этого арабского удела (Крейна — у арабов и Грейна — у европейцев), писал в отчете А. Адамов, шел из Аравии вывоз в Индию лошадей чистой арабской породы (3).

«Названная местность, — говорится в сопроводительном письме Алексея Федоровича Круглова, русского генерального консула в Багдаде, к подготовленной им „Записке о Кувейте“ (04.03.1899), — как и большая часть Аравийского полуострова, мало исследована». Поэтому им и был командирован туда, специально для сбора сведений об этом шейхстве, купец Ованесов, один из «давно проживающих в Багдаде русскоподданных, человек ловкий, хорошо знающий язык и обычаи арабов» (4).

Отправился он в Кувейт, сообщает А. Круглов, «в конце января 1899 г., под предлогом закупки мерлушек [кож молодых барашков]; вернулся в Багдад в конце февраля» (5). Сведения, собранные Ованесовым, а также самим А. Кругловым в Басре и Багдаде, и легли в основу его записок об этом уделе.

В северо-западном углу Персидского залива лежит большая бухта, рассказывает А. Ф. Круглов, известная под именами Карн, Карнейн (что значит «два рога») или Гурун. «В этом месте береговая линия Персидского залива сильно углубляется вовнутрь полуострова…, придавая … гавани форму, действительно, напоминающую рога. На южной стороне второго из этих „рогов“ расположен небольшой городок, носящий в настоящее время название Кувейт. Собственно говоря, название это … представляет собой имя уменьшительное от арабского слова „кут“, обозначающего форт или укрепление». Возведенная там, в прежние времена, и сохранившаяся до наших дней небольшая крепостца, расположенная на самом берегу, «обращала на себя внимание всех заезжавших туда арабов», и с течением времени передала свое название и выстроенному у нее городу (6). Надо сказать, замечает дипломат, что «не только сам город, но и все пространство, прилегающее к нему, также называется Кувейтом».

Границы удела Сабахов определены «весьма смутно». В Прибрежной Аравии, поясняет А. Круглов, это — в норме вещей. Иногда таковых и вовсе нет. Каждый из правителей старается истолковывать их в свою пользу. «Береговая линия составляет естественную восточную границу кувейтских владений, единственную точно определенную». С северной стороны ее «обозначают кочевья арабов-мунтафиков. Эль-Катиф образует южную границу». На запад земли Сабахов простираются «до владений правителя Неджда Ибн Рашида и, отчасти, до Малого Нефуда». Ввиду того, что «западная граница проходит по пустыне, то претензии той или другой стороны могут, сообразно обстоятельствам, изменять пограничную линию, то удаляя ее в глубь пустыни, то придвигая к берегу» (7).

Прибрежные воды этой части Персидского залива, извещает А. Круглов, «изобилуют большими песчаными отмелями». Кувейтская бухта — лучшая в Верхней Аравии, «глубоководная и весьма удобная для стоянки судов», как мелких, так и крупнотоннажных. Вся парусная флотилия Кувейта «в бурю спокойно остается в бухте, способной вместить до 2000 барж и более» (8).

За городом — пустыня, «простирающаяся на необозримое пространство. Питьевая вода там — колодезная или дождевая».

Население Кувейта — «чисто арабское. Разделяется на две неравные части, одна из коих представляет собой оседлых или городских жителей, а другая — бедуинов, кочующих в пустыне». У первых насчитывается «более 3000 домов». Группируются они вокруг старейшин своих семейно-родовых кланов. Главный над всеми ними — шейх Мубарак Аль Сабах. «Если считать по пять душ на дом», то получается, что численность населения в городе составляет от 15 до 20 тысяч человек. В случае войны шейх может «выставить от 2000 до 3000 всадников на верблюдах».

Оседлое население живет отхожим промыслом — «жемчужной охотой»; ведет торговлю; занимается скотоводством и рыболовством. Ежегодно, с мая по октябрь, «около 1 тысячи местных судов заняты ловлей жемчуга, а остальные — ловлей рыбы» (9).

Продукты местного промысла — рыба, жемчуг, кожи, масло, шерсть — «вывозятся на парусных судах (бугалах) на Бахрейн, в Бушир, Бассору, Мохаммеру и даже в Бомбей. Торговый оборот, по словам купцов, достигает до 1 600 000 франков» (10).

Продукты питания кувейтцы получают «отчасти из Бассоры, отчасти с Бахрейна, а финики — из садов, принадлежащих шейху Мубараку и располагающихся в 5 часах от Бассоры». Сады эти «хорошо содержатся и хороший доход приносят».

«Вторая категория населения, бедуины, представлена племенами бану халид, ал-мутайр и др.»

Главный город этой местности — Кувейт; «раскинулся вдоль берега бухты»; здесь находится резиденция шейха. Жители «ютятся в одноэтажных домах из глины и извести. Из 3000 домов около 300 принадлежат персиянам-переселенцам, сделавшихся подданными шейха, и около 15 домов — евреям. И те, и другие занимаются торговлей». Ведется она, по отзывам Ованесова, свободно, «не подлежа никаким стеснениям» (11).

«Вообще арабы тамошние, — подчеркивает А. Круглов, — … чувствуют себя под управлением своего шейха хорошо. Отличаются здоровьем и гостеприимством» (12). Шейх всеми делами в его уделе «управляет самостоятельно. Сам чинит суд и расправу, взимает подати с жителей города и бедуинов. Собирает таможенные пошлины. Имеет около 30 собственных парусных судов и около 10 000 ружей Мартини. Лично раздает их своим арабам в случае необходимости предпринять набег на соседние арабские племена. Одним словом, властвует в пределах своих владений совершенно неограниченно … Население им … довольно …» (13).

Информируя о путях сообщения с Кувейтом, А. Круглов отмечает, что сухопутная дорога из Басры в Кувейт «идет сначала до местечка Зубайр», что в трех часах пути от Басры. Затем направляется на селение Сафван, «отстоящее на расстоянии 6 часов от Зубайра, где имеется колодец. Оттуда — 16 часов пути до Джахры, летней резиденции шейха, где опять можно запастись водой». Путь от ЭльДжахры до Кувейта занимает 6 часов. Всего от Басры до Кувейта — «31 час обыкновенного хода» (14). Из Кувейта дорога пролегает в Эль-Катиф, по берегу моря, и уходит в Эль-Хуфуф и в Эль-Катар.

Упоминает А. Круглов и о древнем торговом караванном пути из Кувейта в Дамаск и Алеппо, по которому товары из Индии и бассейна Персидского залива попадали в страны Средиземноморья.

Что касается водного сообщения, пишет А. Круглов, то им Кувейт связан с Басрой, Бомбеем и портами Персидского залива. Передвижение по водным и сухопутным путям небезопасно. «Нередко торговцы подвергаются разбойничьим набегам бедуинов на караванных путях и пиратов — на море» (15).

Касаясь истории образования Кувейта, А. Круглов, сообщает, что поселение в тех землях племени бану ‘утуб, заложившего независимый удел, относится к началу XVIII века. Тремя главенствовавшими тогда в племени «семейно-родовыми ветвями», то есть семейно-родовыми кланами, русский дипломат называет: Ялахима (Джалахима), Халифа и Сабах. Впоследствии, замечает А. Круглов, «два первых из них отодвинулись к югу»; в Кувейте остались и правят им Сабахи (16).

Нынешний эмир, шейх Мубарак, «получил власть в 1896 г., лишив жизни братьев своих, Мухаммада и Джарру. Человек он — способный, ловкий и храбрый; лет сорока-пятидесяти». Довольно долго «служил турецким властям посредником в связях с прочими арабскими шейхами; знает все их дела и намерения» (17). «Искусившись в сношениях с соседями, довольно удачно поддерживает положение, занятое им во взаимоотношениях с турецким и английским правительствами» (18). Внимательно приглядывает за всем, что «творится не только в его владениях, но и далеко кругом, заботясь о том, чтобы иностранные агенты не свили у него гнезда. Один из таких агентов, индус по происхождению, уличенный в политической переписке, немедленно же был выселен из своего жилища, и выслан за пределы удела» (19).

Жители Кувейта «любят свободу, и готовы отстаивать ее»; подчиняться ни туркам, ни англичанам не желают (20). «Пиратством кувейтцы не занимаются». Главной сферой их деятельности является торговля. Кувейтские моряки выделяются «отвагой, верностью данному слову и принятым на себя обязательствам» (21).

Арабы Кувейта, по отзывам А. Круглова, в том, что касалось их внутренних дел, «хотя и были независимыми, но считались находившимися в сфере влияния турецких пашей». Вместе с тем подчинены туркам никогда не были. Так, Реджеб-паша, бывший командующий VI турецким корпусом, расквартированным в Месопотамии, «откровенно, — со слов А. Круглова, — признавался» ему в том, что власть турок в уделе Сабахов «решительно ничем не проявлялась, кроме запросов насчет денег, денег и денег, беспрестанно требуемых с шейхов» (22).

Англичане, докладывал А. Круглов, «господствующие в Персидском заливе, постоянно вмешиваются в дела прибрежных арабов — то под предлогом наказания за пиратство, то за скрытие рабов, то за торговлю оружием, либо же за морские набеги на соседей». Внимательно следят за всем происходящим в этом крае (23).

Переход Кувейта в руки англичан, чего они «страстно добиваются», резюмирует А. Круглов, «с точки зрения наших непосредственных интересов, представлялся бы крайне невыгодным». Он «стал бы … важным шагом англичан [на пути] к расширению сферы своего влияния в Аравии и Месопотамии», к обладанию частью турецких владений в здешнем крае. Приблизил бы англичан к «их заветной мечте — обратить в mare clausum [закрытое море] для иностранных держав весь Персидский залив», берега которого оказались бы тогда «в фактическом владении англичан» (24)

В роли агентов А. Круглова по поддержанию контактов с шейхом Мубараком выступали, как следует из документов АВПРИ, купцы Алиев и Ованесов, часто бывавшие в Кувейте по торговым делам (25).

Нет сомнений, извещал Азиатский департамент МИД российский консул в Багдаде Петр Егорович Панафидин (май, 1899 г.), что Кувейт, «как приморская гавань, лежащая неподалеку от Шатт-эль-Араба, имеет большое значение в глазах англичан, наметивших гавань эту конечным пунктом железной дороги, если только соединению Средиземного моря с Персидским заливом суждено когда-либо осуществиться» (26).

Кувейт, сообщал (03.11.1901) первый русский консул в Басре А. Адамов, «расположен в северо-западной части Персидского залива, в 82 километрах от Фао и в 123 километрах от Бассоры. Обладает лучшей бухтой на всем Персидском заливе». Независимый арабский удел в этом местечке заложило «племя утуби [бану ‘утуб]», с тремя главенствовавшими в нем родами: Сабах, Джалахима и Халифа. С течением времени Сабахам удалось забрать власть в свои руки, и из этого рода стали избираться местные шейхи.

За помощь, «оказанную в 1870 г. багдадскому валию Мидхаду-паше при занятии турками Эль-Катифа и Эль-Хасы, шейхи фамилии Сабах были пожалованы титулом каймакама, то есть вице-губернатора». При этом, однако, подчеркивает русский консул, «ни гарнизона, ни таможни, ни каких-либо других турецких правительственных учреждений в Кувейте заведено не было» (27).

Город Кувейт, рассказывает в своем увлекательном сочинении «Ирак Арабский» (1912) дипломат-востоковед А. Адамов, лежит в южной части бухты. «При подходе к нему с моря долгое время остается незаметным», будучи заслоненным длинной песчаной косой Ра’с ал-‘Аджуза. Строения на берегу, опять же, если смотреть на них с моря, похожи больше на «гигантские термитники», нежели на жилища людей. «Мрачный вид города усугубляется отсутствием в нем растительности»; там нет даже финиковых пальм.

Заметно выделяется на этом блеклом фоне дом английского консула. «Оштукатуренный снаружи, он бросается в глаза белым пятном своего фасада». И поэтому «более заметен, чем дворец самого шейха, который отличается от остальных построек лишь своим флагштоком, да непременным присутствием у ворот нескольких оседланных коней», предназначенных для доставки во дворец гостей с заходящих в бухту судов (28). Дворец правителя стоит «на самом берегу», который в том месте «несколько приподнят» и укреплен «при помощи грубо устроенной плотины».

Главные улицы города — «довольно широкие». В сравнении с другими городами Аравийского побережья Персидского залива «отличаются чистотой». «Центр деловой активности города — рынок». Он «весьма обширен» и «в изобилии снабжен как европейскими изделиями, вроде манчестерской мануфактуры, холодного и огнестрельного оружия и т. п., так и привозным сырьем, а именно: зерновыми хлебами, молочными продуктами и т. д.».

Прилегающая к базару площадь, где проводятся ярмарки, «простирается до самой городской стены, за которой начинается настоящая аравийская пустыня». Почти от «самих городских стен и на целые версты она покрыта становищами бедуинов». Прикочевывают они сюда «специально для обмена … скота и продуктов скотоводства на произведения европейской промышленности». Скот служит жителям Кувейта «главным средством пропитания, так как здешняя почва ничего не производит».

Предмет «большой ценности» в Кувейте — пресная вода. Берут ее из колодцев, вырытых в пустыне. Доставляют в город «в мехах, погруженных на ослов», и распродают обывателям. Завозят воду в Кувейт и из Шатт-эль-Араба, на судах.

Численность населения Кувейта — «по причине ежедневного прилива и отлива кочевников — не является величиной сколько-нибудь постоянной». В стенах города, случается, «скапливается до 40 тысяч душ, хотя число коренных жителей не превышает 25 тысяч человек».

Жили кувейтцы в основном морем, свидетельствует А. Адамов, и слыли «отважными моряками». Парусники их часто можно было встретить у побережья Индии, куда они «отправлялись за рисом и тиковым деревом для постройки судов на собственных судоверфях» (29). «Помимо каботажной торговли и рыболовства, кувейтские парусники, в числе нескольких сот, принимали деятельное участие в жемчужной ловле у Бахрейнского архипелага». Некоторые из них отправлялись на «жемчужную охоту» в Красное море и на Цейлон (30).

Из донесений А. Адамова и других российских дипломатов видно, что Кувейт в конце XIX — начале XX столетий выступал «главным портом Внутренней Аравии». Почти ежедневно «караваны с разными товарами» уходили из него в Неджд и Джабаль Шаммар, в Эр-Рияд и Хаиль.

Поставляли через Кувейт и контрабандные грузы. Главным образом — оружие, в том числе и в племена, «населявшие Ирак Арабский». Из Месопотамии, в свою очередь, шел контрабандный вывоз через Кувейт «предметов торговли, временно запрещенных к экспорту турецким правительством»: лошадей, к примеру, и «зерновых хлебов». Дело в том, что в Кувейте «турецкое таможенное ведомство ни отделения, ни агента не имело». Поэтому «указанные предметы торговли» беспрепятственно уходили оттуда за пределы владений Османской империи (31).

Шейх Мубарак. Портрет в интерьере времени

В мае 1896 г., говорится в одном из информационно-справочных материалов русского консула в Басре А. Адамова, шейх Мубарак совершил дворцовый переворот, убил своих братьев, эмира Мухаммада и шейха Джарру, и, «воспользовавшись расположением к нему духовенства и народных масс», объявил себя правителем Кувейта.

Турецкие власти в Багдаде и Басре, отмечает А. Адамов, при оценке событий, происшедших в Кувейте, и определении линии поведения в отношении шейха Мубарака, вынуждены были принять во внимание «петиции к ним многочисленных приверженцев нового шейха», и «примирились с свершившимся фактом» (32).

Поддержка старейшинами рода Аль Сабах и главами знатных семейно-родовых кланов Кувейта прихода шейха Мубарака к власти, явилась, по мнению русских дипломатов, признанием его заслуг в деле защиты Кувейта как независимого удела. Стала реакцией соплеменников на «безликое», по их выражению, правление «бесхребетного» шейха Мухаммада, на его действия по сближению с турками. У шейха Мухаммада, к слову, имелось четверо сыновей (‘Али, Сабах, Са’уд, Хамуд), а у шейха Джарры — один (33).

Шейх Мубарак, как видно из документов АВПРИ, был правителем «умным и предельно осторожным», «фантастически предусмотрительным и невероятно изворотливым». По словам российских дипломатов, он мастерски выходил, и не раз, из ситуаций, «чреватых для него потерей независимости». Даже такой искусный дипломат, как английский политический агент в Кувейте, капитан Шекспир, и тот вынужден был признать «искусство дипломатического лавирования» шейха Мубарака, «на протяжении многих лет ускользавшего от прямого подчинения Турции». Капитан Шекспир, с которым я встречался и говорил о положении дел в Кувейте, информировал посла в Константинополе Сергей Владимирович Тухолка, генеральный консул в Багдаде, «прямо заявлял мне, что реально Турция никогда и никаких прав в уделе Сабахов не имела». И что «тамошний шейх столь же независим от Турции, сколько и маскатский султан» (34). Мотивы такого рода заявлений английского дипломата вполне понятны, замечает С. Тухолка. Цель бриттов — отстоять право Англии на то, чтобы «без сношений с Турцией» вести дела с Кувейтом, который турки считают своим санджаком. Но в одном он, несомненно, прав, а именно в том, что «шейх Мубарак в управлении своим уделом самостоятелен от турок».

Авторитет шейха Мубарака среди кочевых племен был высоким. Бедуины признавали наличие у него «чутья опасности» и таланта организатора набегов (газу), приносящих добычу. И охотно участвовали в организуемых им военных походах.

«Постоянного войска, — докладывал в сентябре 1907 г. консул в Басре К. В. Иванов, — Мубарак держит около 460 человек. Однако в случае войны или военной экспедиции под ружье призывается … все мужское население Кувейта. Кто не хочет идти, может выставить вместо себя другого, снарядить его и уплатить установленную сумму в казну; и чем богаче человек, тем большее число людей он должен выставить за себя. Сверх сего, Мубарак в таких случаях набирает наемников», в том числе с Бахрейна и из жителей обоих берегов Шатт-эль-Араба. «Обязаны выступать с его отрядом и все племена, кочующие с разрешения Мубарака близ Кувейта». Отряд, собранный шейхом Мубараком зимой 1903–1904 г., насчитывал 15 тыс. человек (35).

Шейх Мубарак, сообщал А. Круглов, «держит себя всегда настороже»; и в течение суток может собрать и выставить под седлом до 10 тысяч вооруженных всадников (36).

Изучение материалов АВПРИ дает основания говорить о том, что шейх Мубарак был глубоко симпатичен и русским дипломатом, восторгавшимся его «политическим чутьем», и офицерам Императорского морского флота, отдававшим должное его мужеству и «военной сметке». Российские боевые корабли, посещавшие Кувейт, салютовали шейху Мубараку Аль Сабаху как независимому правителю.

Той же монетой платил России и шейх Мубарак. Экипажи русских судов и купцы, прибывавшие в Кувейт, находили в его уделе радушный прием. Командиров русских военных кораблей и консулов довозили до резиденции шейха на породистых лошадях, что на языке протокола аравийской пустыни означало проявление к гостям из «далекой Белой страны» высшей степени уважения и внимания. Рассказывают, что русские купцы, подарили шейху Мубараку великолепную меховую шубу. В прохладное время года, облачившись в нее, он принимал у себя, на открытой веранде дворца, представителей турецких властей в Месопотамии, демонстрируя, тем самым, что «дружен с Россией».

О коммуникабельности шейха Мубарака и его способности «срезать острые углы» в отношениях с турками, «сильными соседями» Кувейта в приграничной Месопотамии, говорит хотя бы то, что он был награжден орденом Меджидие 2-ой степени и пожалован титулом паши (37).

Долголетнее пребывание шейха Мубарака в пустыне, где до прихода к власти он занимался вопросами «удержания тишины и порядка» в окрестных кочевых племенах, способствовало тому, что он до тонкостей изучил стратегию и тактику военных действий в пустыне, приобрел авторитет среди крупных и влиятельных бедуинских племен.

Искренне уважали шейха Мубарака и работавшие в бассейне Персидского залива, хорошо знавшие его английские дипломаты. Относились к нему тепло. Достойно реагировали на его личные горести и беды. «В конце апреля 1902 г., — оповещал посла в Константинополе консул в Басре А. Адамов (29.05.1902), — тяжело заболел малолетний сын шейха, 10-летний любимец Фахад, рожденный от любимой жены, дочери шейха арабского кочевого племени аджман [ал-‘аджман]». Шейх Мубарак отправил его на лечение в Бушир, на английском военном корабле «Помона», специально прибывшим в Кувейт за больным мальчиком. «Расходы по трехнедельному содержанию принца в больнице полковник Кэмбелл, предложил шейху оплатить за счет резидентуры» (38).

Шейх Мубарак, к слову, — это седьмой эмир Кувейта из династии Аль Сабах. Интересный факт: цифра семь у рабов Аравии считается «счастливой»; даже имя ребенку аравийцы дают на седьмой день после рождения.

После того как к власти в Кувейте после дворцового переворота пришел шейх Мубарак, доносил российский посол в Константинополе, спасшиеся от его руки члены семейств шейхов Мухаммада и Джарры «перебрались частью в Бассору и частью в Персию», и оттуда «стали интриговать против Мубарака». Англичане, судя по всему, не прочь «половить рыбу в мутной воде».

Главной опорой бежавших из Кувейта членов этих семейств «служит их дальний родственник, богач Юсуф Ибрагим [Йусуф ал-Ибрагим], …ведущий обширные торговые операции с Индией, где в полной безопасности и помещены все его капиталы. Между этими капиталами, как говорят, находятся и 12 млн. рупий, принадлежавших убиенному шейху Магомету [Мухаммаду]. Деньги эти он держит в распоряжении семейства убитого, отказываясь выдавать их Мубараку» (39).

В начале июля 1897 г., докладывал российский консул в Басре А. Адамов, Йусуф ал-Ибрагим, «человек весьма состоятельный,… завзятый англофил, приходящийся трем младшим сыновьям шейха Мохаммеда [Мухаммада] дядей по матери…», предпринял попытку отстранить от власти шейха Мубарака. Набрал наемников, вооружил их и на парусных судах организовал морской набег на Кувейт, но «был отбит». Потерпев неудачу, «укрылся на побережье Персидского залива». Заранее дав хороший бакшиш, то есть взятку, бассорскому валию (генерал-губернатору), дело это замял. «Два турецких военных судна, посланные за ним», отыскать беглеца, как водится в таких случаях, не смогли (40). На какое-то время он бежал в Бомбей, к брату ‘Абд Аллаху, который вел там «большую торговлю жемчугом» (41). По словам Йусуфа, «шейх Мубарак завладел наследственным имуществом и землями племянников на сумму в 60 000 турецких лир» (42).

Йусуф ал-Ибрагим, указывал в донесении по этому вопросу посол в Константинополе, набрал в Персии отряд наемников, «вооружил их ружьями и несколькими старыми … персидскими пушками, и на 21 барже направил в Кувейт. Целью вторжения было низвержение шейха Мубарака». Затея не удалась (43).

Йусуф ал-Ибрагим, сообщал генеральный консул в Багдаде А. Круглов (08.06.1900), «обладая достаточными денежными средствами, до сих пор еще не отказался от процесса против Мубарака Сабаха. И всеми силами старается добиться [поставленной им] цели — низвержения своего противника. Он не раз пытался науськать против Мубарака и генерал-губернатора Бассоры, и саму центральную турецкую власть, но положительных результатов добиться не смог». Отчаявшись от «безрезультативности своих сношений по этому вопросу с турками» и потерпев неудачу с первой попыткой физического устранения шейха Мубарака, «принялся за интриги в Эль-Катаре», надеясь на поддержку шейха Джасима, врага шейха Мубарака. Их договоренность напасть на Кувейт тоже «окончилась полнейшим неуспехом».

По дошедшим до меня слухам, писал А. Круглов, Йусуф «задумал новый план» — натравить против Кувейта … эмира Неджда, шейха джабаль шаммаров. Дело в том, что эмиры неджские из рода Рашидитов «таят злобу» на шейхов Кувейта, которые оказывали и оказывают «приют и защиту врагам их, бывшим властелинам Неджда из семейства Саудов [Са’удов]». Глава их до сих пор проживает в Кувейте. Шесть бежавших из плена других членов этого семейства тоже укрылись в Кувейте; там к ним присоединились и их семьи, выехав из Бурайды (44).

Йусуфу Ибрагиму, информировал посла в Константинополе А. Круглов (28.08.1900), «удалось убедить Ибн Рашида в правоте своего дела»; и последний, будто бы, даже направил в Константинополь письмо, высказываясь за то, чтобы «удовлетворить претензию» Йусуфа.

«На днях, — продолжает консул, — в Багдад прибыли его люди с целью склонить здешнего мушира [маршала, командующего войсками] Ахмеда Файзи-пашу вмешаться в это дело и настоять перед Константинополем на необходимости силой свергнуть непокорного Мубарака, отправив в Кувейт 6–7 таборов [батальонов] регулярных войск. За такую услугу ходатаи согласны уплатить ему 8–10 тыс. турецких лир» (45).

В октябре-ноябре 1900 г., говорится в информационно-справочном материале секретаря консульства в Багдаде Г. В. Овсеенко, имело место «острое противостояние» между шейхом Кувейта и Ибн Рашидом; причина — Йусуф ал-Ибрагим. Потерпев неудачу с набегом на Кувейт с моря, и поклявшись «продолжить борьбу с Мубараком», Йусуф обратился сначала за помощью и поддержкой к правителю Катара. «Послав из Бомбея подарки богатые шейху Джасиму II, а впоследствии явившись к нему и сам, он старался разбудить в этом арабе старую и уже почти угасшую вражду к Сабахам».

Заручившись поддержкой шейха Катара, рассказывает Г. Овсеенко, Йусуф «со старшим племянником Хамидом весной 1900 г. отправился через Катар и Рийад [Эр-Рияд] к Абдель Азизу [‘Абд ал-‘Азизу] Ибн Рашиду просить о том же». В свое время Рашидиты «изгнали из Рийада [Эр-Рияда], столицы Неджда, главного потомка Дома Саудов, Абдулрахмана [‘Абд ал-Рахмана], сына Фейсала [Файсала], нашедшего приют в Кувейте и действующего теперь вместе с Мубараком против Абдель Азиза [‘Абд ал-‘Азиза] Ибн Рашида, не переставая заявлять о своих права на владение Недждом».

По словам Мохсина-паши, продолжает дипломат, Рашидиты являются сторонниками Порты в Аравии и «в высшей степени корректны в ежегодной посылке в Стамбул богатых подарков, лошадьми и деньгами».

Ибн Рашид принял Йусуфа и его племянника тепло. «Оказал им полное гостеприимство; обещал помощь и содействие в борьбе против шейха кувейтского Мубарака».

Ибн Рашид, отмечает Г. Овсеенко, «имеет зуб на Мубарака за грабежи его племен, убытки которых он исчисляет в 10 тысяч турецких лир, и за кровь, пролитую в разных стычках, но главное — за тот хороший прием и покровительство, что оказаны в Кувейте бежавшему туда Абдулрахману [‘Абд ал-Рахману]».

Питая злобу к Мубараку, замечает Г. Овсеенко, «Ибн Рашид в сообществе с Юсуфом [Йусуфом] стал обдумывать поход против Кувейта». Однако от «проницательного и хорошо осведомленного о делах в крае» шейха Мубарака Аль Сабаха «не укрылись замыслы Ибн Рашида, и поэтому еще с начала текущего лета он стал готовиться и собирать племена». Поставил под ружье кочевников племен бану ‘аджман, ал-мутайр, ал-авзим, бану сбей, ал-рашайда и др. Помогали ему в этом брат его, шейх Хамуд, и шейх ‘Абд ал-Рахман Аль Са’уд. Получил шейх Мубарак поддержку и от «друга своего, шейха Мохаммеры, — около 2 тысяч вооруженных всадников».

Готовясь к вооруженному противостоянию с Ибн Рашидом, шейх Мубарак, согласно информации, полученной Г. Овсеенко, «посылал своих людей ко всем мунтафикским шейхам, приглашая их на совместную борьбу с общим врагом — Ибн Рашидом». Вражда между джабаль шаммарами и мунтафикскими шейхами из рода Са’адун, уведомлял Г. Овсеенко, «существует с давних пор, и объясняется старыми счетами за кровь». Другая причина вражды — это оспаривание Са’адунами, род которых, по слухам, происходит из Мекки, у Рашидитов права на покровительство паломникам, отправляющимся из Неджда в Мекку (46).

Начав поход на Кувейт, сообщает Г. Овсеенко, Ибн Рашид «двинул часть своих арабов к Евфрату, а сам с 1500 всадниками поспешил занять позицию между кувейтцами и мунтафиками». Намерение его состояло в том, чтобы «воспрепятствовать их соединению». Он решил «разбить их поодиночке», стянув к месту предстоящего броска на Кувейт «главные свои силы».

Неожиданно напав на мунтафиков, захватил в районе Сук-аш-Шуйух стадо их верблюдов «в количестве 12 000 голов». Узнав о набеге и грабеже, учиненном Ибн Рашидом, повествует Г. Овсеенко, шейх Са’адун «сорвал, как говорят, с себя головной убор, ударил им о землю и поклялся в присутствии соплеменников отомстить Ибн Рашиду, во что бы то ни стало».

Практически сразу же после этого, «с 500 всадниками, набранными главным образом из племени ал-зафир, и пешими воинами, численностью до 1 тысячи человек, устремился на передовой отряд Ибн Рашида». Во время преследования джабаль шаммаров «произошло до пяти малых столкновений; было убито 50 воинов Ибн Рашида, среди которых пало и трое его родственников». Вглубь Неджда шейх Са’адун за джабаль шаммарами не проследовал (47).

Шейх Мубарак, со своей стороны, как явствует из справки Г. Овсеенко, «направил в тыл Ибн Рашида … отряд в 1 тысячу кувейтских всадников», а также «15 тысяч собранных им, хорошо вооруженных воинов-бедуинов с 4-мя пушками». Во время газу на племена джабаль шаммаров им удалось «захватить и увести с собой 7000 верблюдов».

Ибн Рашид, узнав об этом, «собрал 20 тыс. воинов и решил повторить набег» на шейха Са’адуна. Но подоспевший к тому времени отряд турецких войск «под предводительством Мухаммеда-паши Дагестани, пользовавшегося большим именем среди арабов», охладил воинственный пыл обеих сторон.

Басрийский генерал-губернатор Мохсин-паша, «понимая, что столкновение Ибн Рашида с Мубараком чревато для турок плохими последствиями, настоятельно ходатайствовал … о том, чтобы воспрепятствовать, тем или другим способом, джабаль шаммарам начать планируемую ими схватку с Кувейтом, хотя бы даже посылкой турецких войск». Однако ходатайство это, по его словам, «не нашло одобрения со стороны враждебного ему и завистливого багдадского мушира [маршала]» (48).

Характеризуя отношения шейха Мубарака с турецкими властями Басрийского вилайета, Г. Овсенко подчеркивает, что, несмотря на дружбу правителя Кувейта с Мохсином-пашой, «шейх Мубарак едва ли согласится уступить туркам хоть малейшую долю самостоятельности Кувейта», и турецкий булюк (военный гарнизон) в Кувейт, как того хотят турки, не допустит (49).

Четко следуя поставленной им цели, докладывал Г. Овсеенко, состоявшей в том, чтобы «опрокинуть Мубарака», Ибн Рашид, «собрав до 30 000 вооруженных воинов, 23 ноября встал лагерем в 5 днях к северо-западу от Кувейта», готовясь к броску на него (50). Набег все же удалось предотвратить. Обошлось это шейху Мубараку, судя по всему, недешево.

Когда очередная затея Йусуфа ал-Ибрагима с использованием военной силы против Кувейта не удалась, он решил на время изменить тактику и потрепать нервы шейха Мубарака, инициировав судебные разбирательства по вопросу о недвижимой собственности семейства Аль Сабах в турецких владениях в Южной Месопотамии. Шейх Мубарак, извещал А. Адамов (09.06.1902) директора Азиатского департамента МИД Николая Генриховича Гартвига, считает Йсуфа ал-Ибрагима «виновником новой кампании, начатой против него турками». Судя по всему, они собираются «переписать все родовые имения кувейтских шейхов, находящиеся в пределах турецкой территории и считающиеся собственностью Мубарака, на имя его племянников, сыновей убитого им брата», шейха Мухаммада, бывшего правителя Кувейта (51). Если это и не случится, то таким путем турки имеют в виду оказать давление на шейха Мубарака, и сделать его более покладистым в отношении их требований насчет турецкого таможенного и военного присутствия в Кувейте.

1902 год ознаменовался для шейха Мубарака еще одной враждебной акцией в отношении него, предпринятой Йусуфом ал-Ибрагимом. «Во второй половине августа 1902 г., — говорится в донесении А. Адамова (07.09.1902), имел место следующий случай, показавший, что Юсуф [Йусуф] Ибрагим, неутомимый враг кувейтского шейха, далеко не отказался от своего намерения, так или иначе, отделаться от Мубарака Сабаха». На пути из Кувейта в Басру английская канонерка «Lapwing» повстречала пять небольших парусных судов, направлявшихся в Кувейт. Произошло это «у бухты Хор Абдалла [Хор ‘Абд Аллах], отделяющей остров Бубиян [Бубийан] от материка». Командир канонерки, увидевший вооруженных людей на борту арабских парусников, «сигналом приказал им остановиться. В то время как три судна последовали его распоряжению, два других обратились в бегство, держа курс на Бахмашир, старое русло реки Карун, с явной целью там укрыться». Командир английской канонерки «немедленно же послал за ними в погоню две шлюпки с вооруженными матросами при двух офицерах. Как только шлюпки приблизились к парусникам, экипажи последних встретили их оружейным огнем». Один английский матрос, как утверждают британцы, «был убит, двое других — ранены». Англичане, в свою очередь, тоже открыли огонь — «и арабы потеряли до семи человек убитыми». Остальные члены экипажей этих двух арабских парусников, спасаясь, вплавь, «укрылись на персидской территории», бросив свои суда … (52).

После происшедшего инцидента, отмечал А. Адамов, командир английского корабля прибыл в Басру, «ведя на буксире два парусника». Местный английский консул, г-н Вратислав, тотчас же поспешил предъявить здешнему генерал-губернатору, Мустафе Нури-паше, «требование об аресте Юсуфа [Йусуфа] Ибрагима», обвинив последнего в том, что вышеуказанные пять судов с вооруженными на них людьми были отправлены им в Кувейт с целью напасть на шейха Мубарака.

По сведениям российского консульства, сообщал А. Адамов, действительно, Йусуф Ибрагим, «заручившись согласием» нескольких человек из свиты шейха Мубарака, которые «тяготились его правлением», задумал умертвить эмира Кувейта. С этой целью «завербовал до 120 вооруженных арабов», и отправил в Кувейт на означенных пяти парусниках со всеми необходимыми для ночного нападения на дворец Мубарака принадлежностями, включая веревочные лестницы для преодоления оградных стен. К счастью последнего, один из заговорщиков проговорился, и кувейтский шейх имел время предупредить обо всем английского консула в Бушире. Оттуда немедленно же последовало предписание командиру канонерки «Lapwing» крейсировать в окружающих Кувейт водах для розыска судов Йусуфа Ибрагима (53).

Из наемников, «укрывшихся на персидской территории, 12 человек были схвачены местными арабами, и связанными отправлены к мохаммерскому шейху Хазаалю [Хаз’алю]. Говорят, что пленники, несмотря на примененные к ним пытки, ни цели своего путешествия, ни сообщников своих не выдали». Йусуф ал-Ибрагим, вызванный турками из Зубайра в Басру, «на допросе у валия отрицал свое участие в этом предприятии, сваливая всю вину на племянников, несовершеннолетних еще Халида и Хамуда», сыновей убитого шейхом Мубараком бывшего правителя Кувейта шейха Мухаммада.

«В разговоре со мной по этому вопросу, — писал А. Адамов, — генерал-губернатор упомянул о том, что он пригрозил Юсуфу [Йсусуфу ал-Ибрагиму] выслать его из пределов Турции, если тот будет продолжать своей враждебной деятельностью, направленной против шейха Мубарака, по-прежнему нарушать мирные отношения, установившиеся в здешних краях между Великобританией и Турцией».

В ответ на это Йусуф, со слов генерал-губернатора Басры, заверил его в том, что «знает отличное средство, как успокоить англичан, и снова стать их другом, но пояснить свои слова отказался». Дело это генерал-губернатор передал на рассмотрение в Константинополь (54).

Имелись у Йусуфа ал-Ибрагима, рассказывают документы АВПРИ, кое-какие виды и на Россию в его планах против шейха Мубарака. Из донесения русского консула в Басре А. Адамова (10.07.1902) следует, что Йусуф, «местный богач», как он его называет, обращался в российское консульство («через халдея-католика Насра Исайю»), чтобы выяснить «при каких условиях, по русским законам, выдаются иностранным пароходным компаниям патенты на поднятие русского флага». Сведения эти, оповещал А. Адамов, понадобились Йусуфу Ибрагиму в связи с тем, что он «задумал основать пароходство». Будучи же сам турецкоподданным, «хотел бы поставить это пароходство под покровительство какой-нибудь иностранной державы, чтобы, таким образом, оградить себя от поборов и притеснений турецкой администрации в Месопотамии» (55).

«Не встретив русских купцов на пароходе „Корнилов“, прибывшим сюда [в Басру] в феврале 1902 г., — докладывал А. Адамов, — Исайа сошелся там с лейтенантом Анастасьевым, единственным помощником капитана, говорившим по-французски, который согласился встать во главе пароходства», задуманного Йусуфом ал-Ибрагимом. В беседе с Афанасьевым Исайа давал понять, что Йусуф помышлял о том, чтобы его пароходство обслуживало торговое сообщение между портами Персидского залива, Индии и Англии. Но потом от своих планов насчет постановки судов под русский флаг отказался (56).

Аналогичные переговоры, замечает А. Адамов, «Исайа вел параллельно, через своего брата, и с Лондоном», имея в виду выяснить, «какое из двух покровительств будет легче и выгоднее добыть — русское или английское» (57).

Представляется, что учреждением новой пароходной компании в Персидском заливе Йусуф ал-Ибрагим планировал уменьшить товарный поток через кувейтский порт, что негативно отразилось бы на объемах портовых и таможенных сборов Кувейта, то есть хотел создать дополнительный рычаг давления на шейха Мубарака. Как бы то ни было, но из этой затеи «неугомонного Йусуфа», как о нем отзывались русские дипломаты, тоже ничего не вышло.

Британская империя и Кувейт

Ставя своей целью утвердиться в Кувейте и подчинить его себе, целиком и полностью, англичане действовали осторожно, обдуманно и целеустремленно. Использовали всякую возможность, как сообщал российский посол в Константинополе, чтобы «подчеркнуть признание ими независимого характера владетеля Кувейта». Так, в 1893 г., по случаю смерти одного из родственников шейха Кувейта Мухаммада ибн Джабира Аль Сабаха, не преминули послать в Кувейт находившийся в распоряжении политического резидента Англии в Персидском заливе стационер «Сфинкс» — «для передачи шейху письма вице-короля Индии с выражением соболезнований».

Смысл поведения британцев в отношении Кувейта вполне понятен, резюмировал посол. «Ими осторожно, но настойчиво подготавливается почва для закрепления Кувейта за Англией» (58).

Посмотрите, почему англичане сосредоточили свое внимание на Кувейте, писал (19.02.1896) из Багдада В. Ф. Машков в депеше послу в Константинополе А. И. Нелидову. «На многих из виденных мною карт, как английских, так и даже немецких, значительный район на Западном берегу и у устья Шатт-эль-Араб ограничен пунктиром и окрашен в иной, чем владения Турции, цвет. Район этот включает в себя местность Кувейт и самое Фао, служащее ключом к Тигру и Евфрату, а, следовательно, — и всей Месопотамии. …Стоящий во главе незначительного (50 тыс.) племени … шейх Кувейта Магомет ибн Джаббар Саббах [шейх Мухаммад Аль Сабах] пользуется правом взимать в свою пользу доходы кувейтской таможни. Получает ежегодно от Бассорского велайята [вилайета] субсидию в 500 корзин фиников. Имеет титул каймакама [вице-губернатора]. Располагает ценным недвижимым имуществом в Бассоре и ее окрестностях, и, по требованию турецких властей, выставляет определенное число всадников». Иными словами, В. Машков указывал на важное географическое положение Кувейта, обладающего к тому же глубоководной и удобной бухтой, связанной караванными торговыми маршрутами с Верхней Аравией, Месопотамией и Сирией. Подчеркивал «полунезависимый», как он его называл, характер отношений Кувейта с Османской империей, тогдашней владычицей Месопотамии и Верхней Аравии.

Бриттами, отмечал В. Машков, «осторожно, но настойчиво подготавливается закрепление Кувейта, а, следовательно, и устья Шатт-эль-Араба, за Англией». Все указывает на то, что англичане рассчитывают, по-видимому, заключить с Кувейтом договор и «установить над ним протекторат Англии». Значение данного арабского удела, «командующего Шатт-эль-Арабом, едва ли нуждается в комментариях». Представляется, что англичане «не преминут … воспользоваться первым же подходящим случаем», чтобы завладеть уделом Сабахов (59).

Переход Кувейта под протекторат Англии, полагали российские дипломаты, предоставил бы британцам возможность «сделать важный шаг к расширению сферы своего влияния во владениях Турции в Аравии и Месопотамии» (60). Распространение британского влияния на Кувейт, говорится в депеше российского консула в Багдаде А. Круглова (май 1898 г.), «может послужить в будущем причиной немалых осложнений в Персидском заливе. В особенности, если принять во внимание тот живой интерес англичан к проекту о соединении Персидского залива с Сирийским побережьем железнодорожным путем, конечной станцией которого намечен Кувейт с его чудесной бухтой» (61).

Замыслы Великобритании в Кувейте, считал министр иностранных дел России граф В. Н. Ламздорф, как видно из его письма послу в Константинополе И. А. Зиновьеву (24.12.1901), «не могли не затронуть интересов России в случае их осуществления» (62). И потому инструктировал посла держать этот вопрос в сфере пристального внимания.

Начало отношений Англии с Кувейтом можно датировать 1776 годом. С того времени роль и миссия англичан в Кувейте менялась несколько раз. Так, придя в Кувейт в качестве заморских гостей-негоциантов, они добились того, что подвели Кувейт под протекторат Англии со всеми вытекавшими из этого возможностями и преимуществами для английской торговли в Верхней Аравии. Затем, скажем прямо, весьма выгодно для себя и довольно долго пользовались нефтяными богатствами Кувейта, пока, наконец, не сделались, хотя и привилегированными, но уже партнерами, и в бизнесе, и в политике. Кувейт, считавшийся «лучшим украшением британского колониализма в Персидском заливе» в его, так называемую стерлинговую эпоху, и сегодня — важный финансово-торговый партнер Англии. Интересно, что до открытия нефти в Аравии вообще и в Кувейте в частности, все шейхства на полуострове, находившиеся под протекторатом Англии, британцы высокомерно именовали своими «верблюжьими кантонами в Аравии».

Османская империя и Кувейт

В своих отношениях с Турцией правитель Кувейта, шейх Мубарак, старался избегать такого развития событий, когда, по выражению российского консула в Басре С. Тухолки, «оказался бы загнанным в угол» и «заставленным принять турецкое подданство». Был предельно осторожен и осмотрителен во всем. Даже в таком вопросе, как получение от генерал-губернатора Басры «именной купчей на громадное имение в Фиддахийи» (располагалось в двух часах езды к северу от Фао), приобретенного им у Ахмада Зухейра-паши за 50 тыс. турецких лир. Всячески старался уйти от уловок наместника султана, пытавшегося хитростью подвести его под турецкое подданство путем соответствующего оформления купчей. Шейх Мубарак, сообщал С. Тухолка, разгадал замысел генерал-губернатора, и «настойчиво добивался выдачи купчей на свое имя и имя своих детей-наследников без упоминания подданства».

«Располагая большими владениями на территории турок в Месопотамии, — докладывали российские дипломаты, — по берегам реки Шатт-эль-Араб», шейх Мубарак, казалось, был сильно стесненным в своих отношениях с Портой. Турки, конечно же, пытались использовать это для оказания давления на «непокорного Мубарака». Но, как не покажется странным, несмотря на все трудности и перипетии, связанные с этим вопросом, немалые дивиденды извлекал из него и шейх Мубарак. И в первую очередь, с точки зрения укрепления своего авторитета, престижа и влияния среди кочевых племен. Арабы смотрели на него как на «правителя ловкого и удачливого», умудрявшегося «сохранять независимость своего удела от Порты» и в то же время владеть недвижимой собственностью, дававшей доходы, в землях турок, официально «закрытых» для лиц, не имевших турецкого подданства (63).

После дворцового переворота и прихода к власти шейх Мубарак потратил немало сил и средств, чтобы удержать турок от военной кампании против Кувейта. И добился своей цели. «Турецкое правительство, — информировали МИД российские дипломатические посты в Басре и Багдаде, — примирилось со свершившимся фактом, и молчаливым признанием санкционировало власть за Мубараком» (64).

«Генерал-губернатор Бассоры Хамди-паша, — доносил из Багдада надворный советник А. Круглов (31.03. 1899), — предлагал центральным турецким властям воспользоваться силой бедуинов Неджда, чтобы … подчинить Кувейт Османской империи и назначить туда турецкого губернатора …». Намерения эти, писал А. Круглов, конечно же, «не могли ускользнуть от Мубарака Сабаха, нынешнего шейха Кувейта, повсюду имеющего свои глаза и уши. И, как говорят, благодаря сумме в 20 000 турецких лир, план этот не только не был одобрен в Константинополе, но и послужил причиной смещения Хамди-паши». Теперь же, будучи вновь назначенным на пост генерал-губернатора, он намерен, во что бы то ни стало, «вырвать Кувейт из рук англичан» (65).

Хамди-паша, указывал в очередном донесении А. Круглов (13.05.1899), готовит план действий против Кувейта. Ахмед Файзи-паша допускает, что в Константинополе может быть принято решение о направлении в Кувейт военной экспедиции. «Чтобы держать свои планы втайне, Хамди-паша сразу же по приезде в Бассору удалил из города накиба [религиозного авторитета] сейида Реджеба-эфенди. Женатый на родственнице Мубарака, он находился в наилучших дружеских отношениях и с шейхом кувейтским, и с шейхом Эль-Катара Джасимом Сани [Джасимом Аль Тани]». По свидетельствам «поверенного шейха Мубарака, — отмечал А. Круглов, — араба Сулеймана Салеха, шейх Кувейта, [почувствовав опасность], обратился к английскому генеральному консулу в Бушире за содействием на случай притеснений со стороны турецких властей», и получил официальное обещание в оказании поддержки (66).

Говорят, замечает А. Круглов, что ставил шейх Мубарак перед англичанами и вопрос «о гарантиях безопасности от имущественных потерь» в случае сближения с ними. Дело в том, поясняет А. Круглов, что финиковые сады Сабахов во владениях Турции в Южной Месопотамии представляют собой «самую главную доходную статью кувейтского шейха».

Судя по сведениям, располагаемым консульством, заключает А. Круглов, «можно с уверенностью констатировать, что если турки и решатся на что-нибудь серьезное, то ни Мубарак, ни англичане захвачены врасплох не будут» (67).

Хамди-паша, уведомлял посла в Константинополе А. Круглов (21.09.1899)., поставив во главу угла своей деятельности задачу по укреплению турецкой власти в крае, намеревался «установить более строгий надзор за всем Арабским побережьем Персидского залива от Бассоры до Эль-Катара». Планировал в этих целях «учреждение должностей [турецких] начальников портов» в Эль-Катаре, Катифе, Кувейте, Фао и в некоторых других.

Правитель Кувейта, шейх Мубарак, как можно понять из депеши А. Круглова, отреагировал на такое намерение Хамди-паши отрицательно. Несмотря на последовавшие вслед за этим угрозы, «переданные шейху через частных лиц, Мубарак, — по словам А. Круглова, — остался при своем мнении», проявил силу воли.

В тех же целях, докладывал А. Круглов, генерал-губернатор Басры намеревался направить в Кувейт и турецких таможенных чиновников. Не имея на этот счет никаких распоряжений из Константинополя, дал указание «санинспектору таможенных учреждений Бассоры, Хасану Хюсни-эфенди, послать в Кувейт особого чиновника».

Ходатайствовал также и об «увеличении турецкого флота в Персидском заливе» (68).

После перевода Хамди-паши на новое место службы, его преемник, Мохсин-паша, сообщал А. Круглов (04.05.1900), решил поменять тактику поведения во взаимоотношениях с шейхом Мубараком. По его представлению «шейх Мубарак награжден ныне орденом Меджидие 2-й степени и пожалован титулом паши». Этим шагом, судя по всему, генерал-губернатор «надеется приблизить к себе шейха», а также продемонстрировать англичанам, что, приняв титул паши, отказаться от которого правитель Кувейта по понятным причинам просто не мог, шейх Мубарак покажет, что все еще находится в сфере влияния Порты и ее интересов в Аравии.

Недавно в Кувейте побывали, извещал посла в Константинополе в той же депеше А. Круглов, «и сам накиб, сейид Реджеб-эфенди, и брат его, сейид Ахмед-паша, а потом и Талеб-паша, сын накиба». Цель их поездок состояла в том, чтобы «убедить шейха Мубарака приехать в Бассору», на поклон турецким властям. Но шейху Мубараку хорошо известно, что, «помимо страхов за свою свободу, такая поездка обойдется ему недешево. А между тем и без нее шейху приходится платить немало разным турецким чиновникам в Бассоре, не говоря уже о казенных податях и … налоге на финиковые сады его в Фао» (69).

Командир VI корпуса мушир [маршал] Реджеб-эфенди, писал двумя годами ранее А. Круглов, «назначенный сюда еще в 1891 г., в течение семи лет неустанно работает над вопросом оздоровления Бассорского вилайэта [вилайета]». Именно к нему, а не к кому-либо другому, когда возникает необходимость, «обращаются за содействием шейхи Джасим и Мубарак» для урегулирования тех или иных острых для Катара или Кувейта вопросов (70).

В 1890-х годах, говорится в документах АВПРИ, «Порта пробудилась от своей беспечности в отношении усиления английского престижа в Турецкой Аравии» (71). Усилившееся влияние англичан в Турецкой Аравии, отмечал А. Круглов, «побудило оттоманское правительство озаботиться принятием мер к тому, чтобы, по возможности, упрочив свою власть в здешнем крае, тем самым оградить себя от грозящей опасности». Запланирован был «целый ряд реформ»; «командированы сюда особые чиновники». Цель их миссии состояла в «наблюдении за правильным отправлением правосудия». Предусматривалось «производство преобразований по жандармерии и принятие мер к улучшению состояния войск VI корпуса». Рассматривался вопрос о ведении «религиозной пропаганды среди шиитов», в Месопотамии и в Турецкой Аравии.

Однако, несмотря на пребывание в крае инспекторов из Константинополя, оповещал российского посла в Турции А. Круглов, «подкупы и вымогательства в судах и полиции по-прежнему имеют место быть … Лишь состояние войск VI корпуса, благодаря усилиям командующего войсками, Реджеба-паши, стало понемногу улучшаться» (72).

«Престиж Порты среди арабов, — делится своими наблюдениями А. Адамов в отчете о командировке в 1897 г. в порты Персидского залива, — микроскопичен». И кое-как поддерживается ими только благодаря междоусобным распрям среди арабских племен и их «страсти к газу» (набегам друг на друга ради добычи), а также вследствие «уловок турецких чиновников», нацеленных на то, чтобы сеять среди племен вражду и раздоры. «Сдавая, например, в аренду одни и те же пастбища» в их владениях в Южной Месопотамии и в Аравии «двум разным племенам, они науськивают их потом друг на друга» (73).

«Почти весь юг Бассорского вилайета от Хаиля до Рияда [Эр-Рияда], — информировал из Багдада А. Круглов (18.12.1901), — лишь формально значится подчиненным турецкому султану. На деле же все племена там (в Кувейте, Неджде, Эль-Катаре) пользуются почти полной свободой, и признают лишь своих шейхов … Гибель всего турецкого гарнизона в Эль-Катаре и события в Кувейте — лишь подтверждение сказанному». Цель арабов — «вернуть себе свободу» (74). Одним словом, резюмирует А. Круглов, «население Бассорского и Багдадского вилайетов изнывает под тяжестью турецкого гнета». И только «личные счеты, жажда наживы» и некоторые другие факторы, которые «способствуют разъединению племен», мешают им объединиться и потеснить османов, принуждают их мириться с произволом турок (75).

При обсуждении вопроса об отношениях Кувейта с турками, пишет в отчете о командировке на встречу канонерской лодки «Гиляк» А. Круглов (17.04.1900), шейх Мубарак открыто давал понять, что «крайне недоволен ими», и прежде всего «управлением бассорских валиев, которые выжимают из него все соки». Поборы Арифа-паши называл «просто грабительскими». Лучшим из валиев считал Мохсина-пашу, человека, как он его характеризовал, хорошего и внимательного к просьбам и обращениям. Высказывался в том плане, что, верно служа турецкому султану, халифу правоверных и верховному вождю всех мусульман, он помогал туркам, чем мог, когда они обращались к нему от его имени … (76).

«Как человек, прекрасно осведомленный о положении дел среди арабов всего Аравийского побережья Персидского залива, — докладывал А. Круглов, — шейх Мубарак предлагает Мохсину-паше свои услуги даже по политическим вопросам. Притом касающимся не только пустыни, но также Бахрейна и других уделов, с шейхами коих он издавна знаком и неоднократно посещал их прежде для улаживания разных споров» (77).

Инициатором предложений со стороны шейха Мубарака о посредничестве выступала, сообщал А. Круглов, «родственная Мубараку семья накиба [религиозного авторитета, главы местного мусульманства] сейида Реджеба-эфенди». Богатая семья эта, рассказывает русский дипломат, приобрела такое влияние в Басре, что играла заметную роль и в торговой, и в политической жизни всего вилайета. Даже сам Хамди-паша, «не поладивший с семейством накиба и с шейхом Мубараком» и недооценивший потенциал имевшихся у них связей в Константинополе, был ими смещен. Новый генерал-губернатор, Мохсин-паша, получил назначение на эту должность также «не без их участия и советов».

Семья накиба, указывал в своих донесениях А. Круглов, владеет в Кувейте «большой недвижимой собственностью», и «связана с тамошним шейхом как интересами имущественными, так и племенными. Сверх того, она породнилась с Сабахами по женской линии. Через таких … влиятельных друзей и устраивает шейх Мубарак дела свои в Бассоре и Константинополе» (78).

«Родом такой же араб, как и прочие, — замечает А. Круглов, — накиб, сейид Реджеб-эфенди, пользуясь положением главного духовного лица в Бассоре и званием сейида, потомка Пророка Мухаммада, разбогател и снискал себе расположение сородичей в Константинополе. И теперь ни одно важное дело в Бассоре, ни частное, ни правительственное, не проходит без участия семьи накиба. Брат его, сейид Ахмед-паша, считается умнейшим человеком и лучшим дипломатом, а сын Реджеба, Талеб-паша, — ловким и удачливым дельцом во всей Бассоре (добился в Стамбуле назначения непременным [постоянным] членом Административного совета Бассорского вилайета)» (79). Теперешний план их «состоит, похоже, в том, чтобы хотя бы на время заставить турок забыть о Кувейте». Попытаться «переключить их внимание» на такие заманчивые для Порты политические проекты, как, например, присоединение к Османской империи — с помощью шейха Мубарака — Маската, Бахрейна и «Пиратского берега» (80).

Надо признать, что ходы эти давали результаты. Шейх Мубарак, по свидетельствам российских дипломатов, успешно «пускал пыль в глаза» и англичанам, и туркам. Первые подумывали о том, чтобы назначить его «верховным шейхом» над вождями племен Северо-Восточного побережья Аравии под протекторатом Англии, а последние прибегали к его услугам, как уже говорись выше, в урегулировании тех или иных острых для них вопросов во взаимоотношениях с арабскими племенами. Генерал-губернатор Басры намеревался даже подарить ему два орудия «для действий против англичан», когда потребуется (81).

Никаких «признаков подчинения Турции в Кувейте нет, если не считать турецкого флага, — докладывал А. Круглов, — который шейх Мубарак волен и не вывешивать» (82). Жители Кувейта «настолько привыкли к самостоятельности, что на вопрос, есть ли в городе иностранцы, отвечают: есть, человек 15 турецкоподданных, да несколько персиян» (83). Шейх Мубарак османов опасается. «И из боязни быть схваченным и увезенным никогда не посещает … турецкие военные суда. Богатства свои в целях безопасности перевез на Бахрейн [в 1900 г.]» (84).

В отношениях своих с турками, как следует из донесений российских дипломатов, шейх Мубарак соблюдал все приличия «лояльного вассала», отведенного ему Константинополем. И едва бы решился нарушить сложившиеся отношения с Портой, если бы последняя «не задалась мыслью» усилить воздействие Турции на Кувейт в целях превратить «свою номинальную власть там в реальную». Если бы не стала открыто вмешиваться в этих целях в межплеменные розни арабов Верхней Аравии и «подстрекать против шейха Мубарака племена Джабаль Шаммара». Когда же Порта предприняла попытку ввести в Кувейт небольшой турецкий гарнизон, а вслед за этим турки прислали в Кувейтскую бухту канонерскую лодку, «командир коей передал Мубараку распоряжение султана явиться в Константинополь», тогда-то шейх Мубарак и принял решение о переориентации на Англию (85).

Багдадская железная дорога

В ответ на соответствующее обращение турок, информировал российского посла в Константинополе А. Круглов (27.01.1900), шейх Мубарак принял у себя «железнодорожную комиссию во главе с генеральным консулом Штемрихом. По отзывам самого Штемриха, — любезно». Произвел на немцев впечатление человека умного и хорошо осведомленного о текущих делах в крае. Пробыв в Кувейте два дня, комиссия возвратилась в Константинополь (через Зубайр и Алеппо).

Англичане, заблаговременно предупрежденные шейхом Мубараком о визите немецкой железнодорожной комиссии, сообщал А. Круглов, выслали в Кувейт две канонерки, которые во время пребывания там комиссии неотлучно находились в Кувейтской бухте. «Третья английская канонерка крейсировала между Бассорой и Кувейтом» — на случай если появится необходимость в оперативной связи шейха Мубарака с тамошним английским консулом. Впечатление, произведенное на англичан «заездом немецкой железнодорожной комиссии в Кувейт, — очень сильное».

Во время встреч и бесед с шейхом Мубараком фон Капп, главный инженер Анатолийской железной дороги, недвусмысленно давал понять шейху, что если он будет противиться, то его «заставят покориться силой» (86).

Шейху Мубараку, отмечал А. Круглов, ссылаясь на беседу с «фактотумом [доверенным лицом] шейха», приезд немецкой делегации был «очень неприятен». Немцы «осмотрели всю местность, исследовали бухту, наметили пункт Казима, расположенный … на северо-западной стороне бухты, местом будущей железнодорожной станции и пристани, к которой вплотную могли бы подходить торговые пароходы самой большой осадки и грузиться там со всеми удобствами».

Шейх Мубарак, писал А. Круглов, понимает, что с проведением в Кувейт железнодорожной линии «самостоятельность свою в его уделе он утратит», и потому противится этому проекту, как может (87).

Кувейт и Неджд

Племя ‘утайба, докладывал из Багдада надворный советник А. Круглов (28.08.1900), отказавшись покориться власти ‘Абд ал-‘Азиза ибн Рашида, «решилось покинуть пределы владений эмира, и, ожидая военных действий с его стороны, двинулось к Евфрату. Племя это насчитывает до 4000 воинов».

Шейх ‘Абд ал-Рахман Файсал, глава семейно-родового клана Аль Са’уд, потесненного Рашидитами из Неджда, узнав об этом, решил «попытать счастья» — склонить на свою сторону и поднять против Рашидитов племена бану ‘аджман и ал-мурра, кочующие на западных границах Кувейта до пределов Эль-Катара, и «с согласия шейха Мубарака отправился в пустыню. Он надеется вернуть себе и имя, и власть …». Многое, однако, замечает консул, будет зависеть от тех денежных средств, которыми он располагает, ибо они в Аравийской пустыне являются «одним из самых главных орудий влияния на бедуинов» (88).

Торговцы, прибывающие из Кувейта, сообщал А. Круглов (19.10.1900), говорят, что шейх Мубарак, к отражению набега Ибн Рашида готовится, и «всеми силами будет защищать свои владения. В случае же разгрома … и бездействия турок, чтобы спасти Кувейт, решится поднять английский флаг, который, будто бы, давно уже приготовлен …». Возможно, делится своими соображениями А. Круглов, «шейх Мубарак, как человек хитрый, сам распускает подобного рода слухи, рассчитывая встревожить ими турецкое правительство и понудить на действия против Ибн Рашида и Юсуфа [Йусуфа] Ибрагима» (89).

«Несогласия, возникшие между эмиром Неджда и шейхом Кувейта, приняли весьма угрожающий оборот, — информировал посла в Константинополе А. Круглов (14.10.1900). — Почти все арабские племена, населяющие Аравийскую пустыню, разделились на два враждебных лагеря, примкнув к одному из вышеуказанных владетелей; и с обеих сторон явным образом готовятся к вооруженному столкновению» (90). Арабы Верхней Аравии «разделились на две партии». С одной стороны, — шейх Мубарак Аль Сабах с племенем ал-‘аджман, частью племени ал-мурра и некоторыми другими, поддерживаемый шейхом ‘Абд ал-Рахманом Файсалом и вставшими на его сторону несколькими племенами Южного Неджда, прежде всего Эль-Касима, а также мунтафиками Басрийского вилайета во главе с шейхом Са’адуном. С другой стороны, — Ибн Рашид с джабаль шаммарами, северной ветвью племени бану харб, шейхом Зубайра и еще несколькими племенами.

По получении в Константинополе сведений о готовящейся «сшибке арабов», уведомлял А. Круглов, оттуда тотчас же последовало указание в Багдад «послать особых посредников к обеим сторонам», к эмиру ‘Абд ал-‘Азизу ибн Рашиду и к шейху Мубараку, дабы «уговорить их сложить оружие» и «склонить к взаимному примирению». Но попытка эта, «по-видимому, не имела … успеха» (91). Что касается британского правительства, то оно «пока не принимает в этом деле активного участия». Англичане, конечно же, будут внимательно следить за всем происходящим в Неджде и в Кувейте, опираясь «на упорно присваиваемое себе право охранять спокойствие в областях, прилегающих к Персидскому заливу» (92).

После того как шейх ‘Абд ал-Рахман Файсал с «пятью тысячами воинов» совершил газу (набег) на племя ал-кахтан на юге Неджда, говорится в донесении из Багдада А. Круглова (19.10.1900), Ибн Рашид напал на мунтафиков и их союзника, племя ал-зафир. «Захватил около 4000 верблюдов и несколько тысяч овец. Не будучи в силах выдержать натиск 10-тысячного отряда Ибн Рашида», они рассеялись, оставив на поле боя «около 30 человек убитыми».

Узнав о происшедшем, шейх Мубарак тотчас же информировал мушира Басры, о «погроме мунтафиков во главе с шейхом Са’адуном, учиненном джабаль шаммарами», и о том, что «вынужден двинуться к границам своих владений, чтобы оружием остановить идущего на него врага» (93). Турки отреагировали незамедлительно. Убедили шейха Мубарака военных действий не предпринимать. Обещали утрясти дело миром.

Борьба с джабаль шаммарами

В первых числах декабря 1900 г., как следует из записки титулярного советника Г. Овсеенко (10.04.1901) о «Борьбе Кувейта с джабаль шаммарами», ‘Абд ал-‘Азиз ибн Рашид приблизился вплотную к кувейтским племенам и «внезапно … с трехтысячным отрядом вооруженной конницы» напал на бедуинов племени бану мутайр, охранявших рубежи Кувейта со стороны пустыни. Кочевники под предводительством шейха Хамуда, брата шейха Мубарака, «не в силах защититься от неожиданно вторгшегося неприятеля, принуждены были отступить под напором конных шаммаров, перерезавших несколько десятков человек и угнавших около 200 верблюдов и несколько сот голов мелкого скота».

Вскоре после этого, указывает в записке Г. Овсеенко, Ибн Рашид прислал в Кувейт гонца с письмом, в котором выдвинул несколько требований к шейху Мубараку в качестве предварительного условия для начала переговоров. Во-первых, «немедленной выдачи» укрывшегося в Кувейте ‘Абд ал-Рахмана Файсала Аль Са’уда, претендующего на власть в Неджде. Во-вторых, согласия шейха Мубарака с тем, что земли Кувейта простираются только до местности Джахра, расположенной всего в пяти часах пути к западу от Кувейта, то есть признания удела Сабахов в границах намного меньших, по сравнению с теми, что существовали на тот момент (94).

Принять такие требования шейх Мубарак не мог. И тогда, докладывал российский консул в Басре А. Адамов (08.01.1903), «шейх Ибн Рашид неожиданно появился близ Джахры, … и угнал немало скота» у нескольких подчиненных шейху Мубараку племен (95).

«Узнав о случившемся, — рассказывает Г. Овсеенко, — шейх Мубарак пришел в сильное негодование, и, не придавая уже более никакой цены… обещаниям турок остановить Ибн Рашида и решить их спор миром, выступил во второй половине декабря из Кувейта с твердым намерением отделаться, раз и навсегда, от надоевшего ему противника». На соответствующий запрос «бассорского валия ответил, что вызванный на то последним набегом шаммаров, он выступает на Неджд по принуждению, из опасения быть запертым Ибн Рашидом в самом городе Кувейте, чего тот и добивается». Уведомил генерал-губернатора о том, что действовать против «наскоков Ибн Рашида» ему приходится в одиночку, так как Мухаммад-паша Дагестани запретил вождю мунтафиков, шейху Са’адуну, «принимать участие в борьбе противников». Обратил внимание валия и на то, что «стада подвластных ему племен не могут прокормиться скудным, вследствие бездождия, — как он выразился, — подножным кормом в ближайших окрестностях Кувейта, и вынуждены массово перекочевывать», но встречают тому препятствия со стороны Ибн Рашида (96).

Выступив против Ибн Рашида, пишет Г. Овсеенко, шейх Мубарак взял с собой в поход брата своего, Хамуда и его сына Сабаха, второго своего племянника Халифу, а также ‘Абд ал-Рахмана Файсала с сыном, ‘Абд ал-‘Азизом. Управление Кувейтом на время похода поручил шейху Джабиру, старшему сыну. Вместе с ним в городе остались также два других сына шейха Мубарака — Салим и Сабах. Покидая город, он «наставлял их быть все время настороже».

«По словам знакомых кувейтских купцов, — извещал посла в Константинополе Г. Овсеенко, — город уже 3–4 месяца находится на военном положении. У каждого кувейтца … — наготове ружье и патроны». Каждую ночь отряд из 400 воинов во главе с один из оставшихся в городе сыновей шейха Мубарака, расположившись на дозорных постах вокруг города, «сторожит подходы к нему до утра, опасаясь неожиданного набега враждебных племен со стороны пустыни». Еженощно «по городским улицам ходит вооруженная стража в 100 человек, запрещая горожанам ночные собрания и сходки» (97).

«На повторную, письменную уже просьбу бассорского валия вернуться в Кувейт, — сообщал Г. Овсеенко, — шейх Мубарак ответил категорическим отказом. Сказал, что, поступив так раньше, сослужил прекрасную службу своему врагу, Ибн Рашиду, вероломно нарушившему слово, данное им туркам, — ждать мирного рассмотрения спора». Отметил, что «Ибн Рашид слова не держит», и что «настало время ему самому защищать свои права» (98).

В силу того, доносил Г. Овсеенко, что шейх ‘Абд ал-Рахман Файсал, бывший правитель Неджда, «пользовался симпатиями у большинства тамошнего населения», то «эмиссарам, посланным туда из Кувейта, не стоило большого труда поднять жителей Неджда против … Ибн Рашида». Первым отпало от Ибн Рашида «сильное племя бану савд, могущее, по словам бассорского генерал-губернатора, выставить до 10 тысяч вооруженных всадников; и начало действовать вместе с Мубараком. Вскоре к Мубараку присоединилось племя ал-харик, кочующее к югу от г. Риада [Эр-Рияда]. Затем он постарался привлечь на свою сторону племена Западного Неджда: ал-харб, и ал-‘утайба». К началу февраля шейх Мубарак, докладывал Г. Овсеенко, «командовал уже 18 племенами», в том числе: бану мутайр, ал-авазим, ал-рашайда, ал-мурра, бану давасир и бану сухул, бану халид и ал-‘утайба, бану хаджар, частично бану ‘аджман и др. Дольше всех держалось население городов Сакра, ‘Унайза и Бурайда (99).

Вручив шейху ‘Абд ал-Рахману «управление сдавшимися городами, — говорится в одном из донесений Г. Овсеенко, — и, оставив его в Риаде [Эр-Рияде] для окончательного умиротворения окрестных племен», шейх Мубарак с шейхом ‘Абд ал-‘Азизом, сыном шейха ‘Абд ал-Рахмана, «повел своих арабов» на не покорившиеся города. «Жители их разделились, образовав две партии, из которых только меньшинство отказывалось принять власть Саудов [Са’удов]» (100). 20 февраля шейху Мубараку сдались ‘Унайза и Бурайда.

Ибн Рашид, оповещал посла в Константинополе консул А. Круглов (Багдад, 26.03.1901), «узнав, что весь юг его владений взбунтовался», быстро двинул силы к ‘Унайзе и Бурайде, «жители которых с окрестными племенами отложились от него и перешли на сторону своего прежнего вождя [‘Абд ал-Рахмана], явившегося к ним с Мубараком» (101).

Дальше, согласно донесениям российских дипломатов, события развивались так. 5 марта в Кувейт «прибыл гонец с письмом шейха Мубарака», в котором эмир извещал об одержанной им победе. Новость эта «вызвала взрыв радости у … жителей города, шумно отпраздновавших покорение Неджда».

9 марта, в Басру доставили письмо от поверенного Ибн Рашида, некого Абдаллы ал-Бассама, в котором он «с горечью сообщал землякам, что население Неджда … без боя сдалось кувейтскому шейху Мубараку, пришедшему с многочисленными племенами».

10 марта генерал-губернатор Басры получил письмо от шейха Мубарака, «уведомившего его о том, что Неджд взят и вручен Абдуррахману Фейсалу [‘Абд ал-Рахману Файсалу]; что население Неджда сдалось без боя; и что он [Мубарак] готовится идти на Хаиль» (102).

Прошло какое-то время, информировал Азиатский департамент МИД Г. Овсеенко, и по приказу из Стамбула в ставку Ибн Рашида прибыл — для проведения посреднических переговоров и рассмотрения претензий сторон — кавалерийский дивизионный генерал Казим-паша. Показав ему «завещание своего отца, с наказом жить с турецким правительством в мире, Ибн Рашид повторил, еще раз, неоднократно высказываемую им и прежде надежду подчинить Высокой Порте строптивый Кувейт». Просил ходатайствовать перед султаном «о сдаче этой окраины его империи в аренду Юсуфу [Йусуфу] Ибрагиму и его племянникам, за 40 000 турецких лир в год», под поручительство богатого шейха Та’абана, пребывающего в Неджде (103).

После встречи и беседы с Ибн Рашидом Казим-паша «направил в стан шейха Мубарака гонца с письмом», призывая его «остановить наступление и возвратиться в Кувейт».

В ответном письме, как следует из донесения Г. Овсеенко, шейх Мубарак «подтвердил покорность» султану, главе мусульман. «Что же касается наступления, то отказывался прекратить его, объясняя это … непреодолимым желанием подвластных ему арабских племен вернуть захваченные Ибн Рашидом земли, стада и имущество, и обезопасить себя с севера». Подчеркивал, что «не в состоянии удержать от этого свои племена» (104).

Что касается посреднической миссии Казима-паши, то Г. Овсеенко рассказывает в своей депеше о слышанных им следующих отзывах жителей Кувейта об этом человеке. Казим-паша, прибывший в Неджд в сопровождении Йусуфа ал-Ибрагима, говорили они, «не может беспристрастно рассматривать наше дело. Этот паша ищет денег и высокого поста в Багдаде. Первое он найдет у богатого Юсуфа [Йусуфа], а второе — путем оправдания и защиты небезразличного Стамбулу Ибн Рашида» (105).

Покорив Неджд, шейх Мубарак встал лагерем на расстоянии 3 дней от Хаиля, столицы джабаль шаммаров, докладывал Г. Овсеенко. «Вступив оттуда в переговоры с Ибн Рашидом, требовал от него принятия следующих трех условий: 1) уплаты военных издержек за весь поход и полного вознаграждения за все учиненные им грабежи; 2) признания Неджда за Абдуррахманом Фейсалом [‘Абд ал-Рахманом Файсалом]; 3) немедленной выдачи всех старейшин из рода Сауд [Аль Са’уд], содержавшихся в заточении в г. Хайле [Хаиле]». Ибн Рашид «категорически отказался» удовлетворить эти требования, и шейх Мубарак стал готовиться к броску на Хаиль (106).

Союзник шейха Мубарака, мунтафикский шейх Са’адун-паша, «желая пробиться в стан Мубарака, — писал Г. Овсеенко, — но боясь быть перехваченным людьми Ибн Рашида, пошел на хитрость. Уведомил Ибн Рашида, что раскаялся и намерен сражаться против Мубарака в рядах шаммаров, и просит проводника». Ибн Рашид, «давно старавшийся разъединить двух союзников, с радостью принял это предложение; и послал к Са’адуну двух проводников с письмом, в котором просил его поспешить ему на помощь» (107). Тогда «ловкий, — по выражению Г. Овсеенко, — мунтафик, взяв с собой свою свиту, состоявшую из 200 конных воинов, а также брата своего, Абдаллу, отправился к шейху Мубараку», имея на руках письмо Ибн Рашида с его печатью на случай встречи с дозором джабаль шаммараров. Добравшись до шейха Мубарака и «показав ему собственноручное письмо Ибн Рашида, свидетельствовавшее о его слабости, уговорил Мубарака немедленно перейти к делу». Шейхи «обдумывали уже план похода на Хаиль, когда Ибн Рашид неожиданно атаковал их» (108).

В трех «легких схватках передовых отрядов, — как можно заключить из донесений и информационно-справочного материала Г. Овсеенко, — победителями оставались племена Мубарака». Успешно отбили они и «ночной набег нескольких сотен конных шаммаров, пытавшихся, по приказу Ибн Рашида, умертвить шейха Мубарака». Войско Ибн Рашида дрогнуло и стало отступать. Преследуя отходящего врага, шейх Мубарак разделил свои силы на 8 отрядов, поставив во главе каждого из них одного из родственников (109).

По сведениям, собранным Г. Овсеенко, которые он приводит в своей справке, «к концу февраля у Ибн Рашида оставалось не более 20 тыс. воинов. Число конницы не превышало 5–6 тысяч. Не более 10 тыс. воинов имели ружья Мартини». Остальные воины были вооружены «простыми охотничьими ружьями, а некоторые — только копьями и мечами». Имелось две пушки.

Что касается сил шейха Мубарака, то они «значительно превосходили силы противника»; и состояли из «35 тысяч пеших воинов и 10 тысяч всадников, вооруженных Маузерами и Мартини, при трех пушках» (110).

Шейх Мубарак, подчеркивал Г. Овсеенко, был решительно настроен на то, чтобы «схватить Ибн Рашида, или, по крайней мере, изгнать его из Хаиля». Столицу Джабаль Шаммара намеревался «передать под присмотр» шейху Са’адуну, как «он уже отдал г. Риад [Эр-Рияд] шейху Абдуррахману [‘Абд ал-Рахману Файсалу]». Такое намерение, по мнению Г. Овсеенко, ясно указывало на «искреннее желание шейха Мубарака восстановить попранные права рода Саудов [Са’удов]» и «обезопасить себя, раз и навсегда, от джабаль шаммаров, отдав управление ими своему верному союзнику, мунтафику Саадуну [Са’адуну]» (111).

14 марта, докладывал Г. Овсеенко, в Зубайр прискакал нарочный гонец с письмом от эмира Ибн Рашида. В нем тот извещал тамошнего шейха, его союзника, «о полной победе», одержанной им над шейхом Мубараком Аль Сабахом. Весть эта быстро разнеслась по Зубайру. «Не замедлила дойти она и до Бассоры». На следующий день генерал-губернатор получил копию этого наделавшего много шума письма от шейха Зубайра. В нем говорилось, что «в конце февраля произошла кровопролитная битва». Длилась она «четыре часа, и окончилась для шейха Мубарака печально». «Большая часть воинов его перебита» бедуинами-шаммарами, которые встретили противника «цепью в горной местности». Сообщалось, что брат шейха Мубарака, шейх Хамуд, сын его, Сабах, и племянник шейха кувейтского, Халифа, — пали; что сам шейх Мубарак Аль Сабах смертельно ранен; и что на поле битвы найдены были его пояс и именная печать (112).

О смерти шейха Мубарака Ибн Рашид поставил в известность и генерал-губернатора Багдада. «Думается, сделал это умышленно, — пишет русский дипломат, — с расчетом вызвать немедленный поход турецких войск на Кувейт», что являлось «давнишней мечтой» как его самого, так и проживавшего в Багдаде Йусуфа Ибрагима. Получив такое известие, генерал-губернатор Багдада велел «собирать и готовить, на всякий случай, парусные баржи — для перевозки турецких войск к Фао. Приказал увеличить турецкий гарнизон в Зубайре несколькими десятками солдат. Запросил Стамбул о присылке в Бассору нескольких канонерок» (113).

В разгар всех этих приготовлений, отмечал Г. Овсеенко, из Кувейта стали поступать вести о том, что шейх Мубарак жив, и 17 марта возвратился в Кувейт.

19 марта генерал-губернатор Басры подтвердил гулявшие по городу слухи «о неудачном для эмира Кувейта исходе битвы с Ибн Рашидом». Стало известно, что правитель Кувейта «потерпел поражение по той причине, что некоторые племена Неджда, примкнувшие к нему, особенно могущественное племя атаба [бану ‘утайба], давшее ему 6 тыс. вооруженной конницы, в решающую минуту боя отказалось в точности следовать указаниям кувейтского шейха. Решило не принимать участия в дальнейших наступательных действиях союзников. Этому заразительному примеру последовали и некоторые другие кочевые племена».

В битве, происшедшей между городами Кусайба и Хаиль, «и длившейся четыре часа, шейх Мубарак был разбит конницей шаммаров», неожиданно навалившейся «на его передовой отряд, состоявший преимущественно из кувейтцов. Большинство из них пало на поле боя, не получив поддержки со стороны распавшегося арьергарда». Ибн Рашид потерял в этой схватке своего преданного сподвижника, Сальмана ибн Рашида, «стоившего, по его словам, 1000 простых воинов» (114).

Одержав победу над шейхом Мубараком, докладывал Г. Овсеенко, Ибн Рашид, «сильно прежде удрученный быстрыми успехами противников, воспрянул духом, и собирается в скором времени проучить отпавшие от него племена Неджда» (115).

Перед сражением у Эль-Сарифа, в письме шейху Зубайра от 1 марта 1901 г., замечает Г. Овсеенко, Ибн Рашид признавался своему союзнику, что, был «поставлен сначала в трудное положение изменой всего Неджда и заявлением нейтральности сильным племенем бани харб. Получив же помощь всего лишь от арабов бани сахра, незначительной ветви племени аназа [бану ‘аназа], и ветви месопотамских шаммаров эн-джанбер, он выиграл битву совершенно неожиданно для себя, начав сражение в сильном отчаянии, с мыслью о неминуемой гибели своих слишком малочисленных воинов» (116). Сшибка эта, уведомлял он шейха Зубайра, «была очень кровопролитной; с обеих сторон в ней полегло до 6000 воинов и несколько сот верблюдов и лошадей» (А. Адамов сообщал, что «со стороны Кувейта в ней пало 3800 человек») (117).

Все последующие вести, как следует из записки Г. Овсеенко, приходившие с места событий, «подтверждали поражение Мубарака. Не лишены были они тревожных слухов касательно гибели и самого кувейтского шейха». 18 марта генерал-губернатор Басры получил приказ из Стамбула «проверить слухи о смерти Мубарака». В этих целях он отправил в Кувейт «своего адъютанта, Рауфа-бека, в сопровождении одного заптия [жандарма]».

Вернувшись 26 марта в Басру, они «донесли Мохсину-паше, что видели шейха Мубарака „собственными глазами“, но подробности происшедшего в последней битве не представили».

Только к концу марта в Басру поступили «более или менее верные сведения об исходе битвы. Измена Кувейту некоторых племен объяснялась, с одной стороны, не в меру … затянувшимся походом, а с другой — подкупом их Ибн Рашидом, посредством подосланных эмиссаров» (118).

«Настигнув шаммаров лишь в составе одного кувейтского отряда и не получив в критическую минуту боя поддержки изменившего ему арьергарда, шейх кувейтский Мубарак был разбит, наголову. Потерял в сражении своего брата Хамуда, его сына Сабаха, второго своего племянника Халифу, сына покойного брата Абдаллаха [‘Абд Аллаха]. Больше половины кувейтских воинов полегло на поле битвы. … Ранен был и сам шейх Мубарак, в бедро. Упав с лошади, но подхваченный свитой, он принужден был бежать». Воспользовался для этого наступившей ночью и общей суматохой, умышленно бросив на месте боя свой пояс и одежду «из боязни погони» (119).

В первой половине марта, говорится в депеше А. Круглова об этом событии (26.03.1901), «произошло решающее сражение». В критическую минуту боя, некоторые из арабов, отложившихся от Ибн Рашида и перешедших на сторону шейха Мубарака, изменили ему. «Мубарак был разбит, наголову, тяжело ранен, и скончался, по слухам, по дороге домой, в пустыне», на расстоянии двух дней пути от Кувейта. «Другие же утверждают, что он бежал и благополучно добрался до Кувейта». По рассказам арабов, «с обеих сторон в сражении погибло до шести тысяч человек». Ибн Рашиду «досталось около 2000 ружей, много скота и лошадей». Жители Кувейта, опасаясь последующего броска Ибн Рашида на город Эль-Кувейт, «ушли на судах в море», и укрылись на островах (120).

«За день до наступления байрама, — повествует Г. Овсеенко, — шейх Мубарак смог кое-как добраться до своего удела, в самом жалком, по словам очевидцев, виде. Усталый, голодный, изнуренный долгим бегством, не решаясь показаться в таком виде населению Эль-Кувейта, остановился в своем загородном доме. … Но кувейтские жители не оставили … в горе любимого шейха. Как только весть о его прибытии дошла до них, они тотчас … отправились к удрученному шейху с утешением, предлагая в его распоряжение свое имущество и жизни для продолжения борьбы с их общим врагом».

Стали возвращаться в Кувейт, «поодиночке, и оставшиеся в живых кувейтские воины. Прибыл и шейх мунтафиков Саадун [Са’адун]. Расположившись со своим отрядом в местечке Джагра [Эль-Джахра], он принял на себя обязанность сторожить Кувейт со стороны пустыни от неожиданных нападений шаммарских племен». Возвратился в Кувейт и шейх ‘Абд ал-Рахман Файсал Аль Са’уд, «бежавший из Риада [Эр-Рияда] при вести о неудаче, постигшей шейха Мубарака» (121).

Решающая битва, проигранная Ибн Рашиду, резюмирует Г. Овсеенко, «лишила кувейтского шейха всех плодов его долгих походов, снова отдав в распоряжение шейха шаммаров, Ибн Рашида, … весь сдавшийся, было, Мубараку Неджд, а вместе с ним — и дорогое ему право именоваться эмиром Неджда» (122).

Данное высказывание указывает на имевшиеся у шейха Мубарака, как полагал Г. Овсеенко, намерения собрать под своим верховенством племена Северо-Восточной Аравии.

В руки шаммаров, извещал Г. Овсеенко, «попала довольно богатая военная добыча в виде лошадей, скота и верблюдов, а также немалое количество оружия, брошенного кувейтцами на поле битвы».

Представляется, однако, заключает Г. Овсеенко, что «арабское понятие о чести не позволит шейху Мубараку долгое время оставаться в бездействии и медлить с отмщением врагу своему». Как ответить Ибн Рашиду, шейх Мубарак найдет. Уже теперь, едва возвратившись в Кувейт, он начал, как говорят, подумывать об этом (123).

Трудные времена

По получении сведений, что шейх Мубарак разбит, но жив и здоров, докладывал А. Круглов (18.04.1901), турки попытались, было, воспользоваться сложившейся ситуацией в своих интересах — подвести ослабленный Кувейт под власть Порты. В Басру прибыли командующий войсками и генерал Дагестани, и «вступили с Мубараком в переговоры, предлагая ему немедленно явиться к ним для примирения при их участии с эмиром Неджда. Отмечали, что в случае неповиновения они прибегнут к военной силе». Начатые турками «приготовления к походу на Кувейт продолжаются», — резюмировал А. Круглов (124).

Шейх Кувейта, говорится в следующем донесении А. Круглова, «отказался явиться в Бассору». Турки не знают, как быть дальше: идти на Кувейт или нет. Ждут приказа из Стамбула (125).

«Бассорский генерал-губернатор и командующий местными войсками фарик Мохсин-паша, — сообщал Г. Овсеенко (27.05.1901), — настоятельно советовал оставить … всякую мысль о насилии по отношению к шейху Мубараку, уверяя [центральные турецкие власти], что опасность потери Кувейта можно предотвратить только мирными и дружескими переговорами с шейхом. Указывал на неотложную необходимость воздействовать более энергичным образом на Ибн Рашида, дабы заставить его отказаться от мысли идти на Кувейт». Подчеркивал, что силовые действия в отношении Кувейта приведут лишь к тому, что «Кувейт перейдет в руки англичан» (126).

Прибывший же из Багдада командующий войсками VI корпуса Ахмед Файзи-паша, упорно, по выражению Г. Овсеенко, придерживался «совершенно другого мнения». Выставлял шейха Мубарак «единственным виновником всех происшедших [в крае] кровопролитий и беспорядков». Обвинял его в «систематической непокорности и неповиновении не только местным властям, но и непосредственным приказам из Стамбула». И «горячо настаивал на необходимости воспользоваться … тяжелым для разбитого шейха положением, и путем быстрой оккупации Кувейта покончить, раз и навсегда, с этим беспокойным вопросом» (127).

Пользуясь складывавшейся тяжелой для Кувейта ситуацией, информировал из Багдада А. Круглов (26.03.1901), «мушир Ахмед Файзи-паша запросил Константинополь о разрешении занять Кувейт. Солдаты в Бассоре держатся наготове» (128).

Стамбул, как следует из депеш А. Круглова, колебался. Твердого мнения насчет того, «как поступить с Мубараком» у центральных турецких властей не было. В конце концов, «воинственная партия одержала верх…, и … муширу пришло секретное разрешение начать наступательные действия под личным руководством» (129).

«Предложение командующего VI корпуса Ахмеда Файзи-паши, — доносил А. Круглов (08.04.1901), — по-видимому, одобрено Константинополем». 4 апреля он распорядился «готовить войска к походу, а 6 апреля лично выехал из Багдада в Бассору на турецком пароходе „Фрат“. Отдал приказ о направлении турецких солдат в Бассору из … гарнизонов, расквартированных в Хаиле и Насирие [Насирийи]. В Бассоре должно будет сосредоточиться 1800–2000 человек войска, при двух батареях полевой артиллерии» (130).

Ахмед Файзи-паша, уведомлял российского посла в Константинополе Г. Овсеенко, тайно покинул Багдад (в ночь на 6 апреля), и «в три часа ночи на 10 апреля неожиданно пожаловал в Бассору. Явился с 2 адъютантами, Ахмедом-беком и Кемаль-беком, и свитой в 20 человек. Три дня спустя в Бассору, также ночью, с турецким пароходом „Багдади“, прибыл бригадный генерал Мухаммад Фазим-паша Дагестани с отрядом в 3000 человек пехоты и 20 артиллеристами». В то же время по телеграфу «затребовано было в Бассору несколько таборов кавалерии из городов Хилла, Самава» и некоторых других. Доставляли войска «на баржах по Евфрату», но из-за безветрия произошла небольшая задержка.

Кофейни и базары в городе, оповещал посла в Константинополе Г. Овсеенко, «полны толков» о предстоящей военной экспедиции в Кувейт. «Турецкие солдаты, расхаживающие по улицам Бассоры в полной боевой амуниции, не прекращающиеся звуки военных труб, переход таборов в городе с одного места на другое, наконец, смотр войск муширом [маршалом] в сопровождении генералов, — все это совершенно изменило облик тихой Бассоры, придав ей вид военного лагеря» (131).

Бряцание турок оружием, замечает Г. Овсеенко, конечно же, не могло не обратить на себя внимания кувейтского шейха. По получении сведений о концентрации турецких войск для похода на Кувейт он «немедленно начал собирать своих арабов и снабжать их оружием. Приезжавшие из Кувейта почтовые гонцы рассказывали о сборах и военных приготовлениях кувейтских племен».

Не оставались «равнодушными зрителями происходившего, — по свидетельствам Г. Овсеенко, — и англичане. Уже через день по прибытии в Бассору мушира туда послана была — для наблюдения за турками — английская канонерская лодка „Лоуренс“, которая оставалась в Бассорском порту до самого ухода оттуда турецких войск». В Кувейтской бухте, со слов горожан, все это время «безвыходно стояли» другие английские канонерские лодки. Сверх того, Кувейт посетили, и попеременно находились там два больших английских крейсера, «Коссак» и «Марафон», до тех пор туда ни разу не заходившие. Поступил даже приказ, сообщал из Багдада А. Круглов (18.04.1901), привести в боевую готовность «всю английскую флотилию в Персидском заливе, состоящую из 7 судов, и собрать ее у берегов Кувейта» (132).

Узнав о нахождении в «Бассоре мушира, — докладывал Г. Овсеенко, — к нему немедленно прискакал Фахад Субхан ал-Мусаллам, поверенный Ибн Рашида, вместе с главным зубайрским шейхом, горячим приверженцем Ибн Рашида». Обвиняя «бассорского генерал-губернатора в потворстве шейху Мубарку», они «громко требовали удовлетворения претензий Ибн Рашида, и выдачи ему его врагов».

На письменное приглашение мушира, направленное шейху Мубараку 12 апреля, извещал Г. Овсеенко, «прибыть в 5-дневный срок в Бассору для рассмотрения жалоб сторон, шейх ответил отказом. Пусть сначала явятся в Бассору враги мои, писал он, Юсуф [Йусуф] Ибрагим и Ибн Рашид, а также бывший наш посредник, фарик Казим-паша, тогда и я явлюсь. Теперь же не имею на то времени. Но буду рад видеть у себя всякого, имеющего ко мне дело».

По получении столь «дерзкого», как заявил мушир, ответа, с «категорическим отказом» прибыть на свидание, говорится в донесении Г. Овсеенко, «турецкие генералы начали обсуждать план похода против строптивого, как они его называли, шейха». Военный бросок на Кувейт планировали предпринять с моря и с суши: «1) произвести десант пехоты со стороны моря, задействовав турецкий корвет „Зохаф“; 2) послать кавалерию сушей», призвав на подмогу арабов Ибн Рашида.

Из-за серьезных повреждений парового котла, доносил Г. Овсеенко, «корвет „Зохаф“ оказался непригодным к перевозке войск». При рассмотрении плана военного похода генералы обратили внимание «на трудности перевозки орудий и перехода кавалерии по безводной пустыне, полной к тому же союзных Кувейту племен». Обсудили вопрос о «заметно активизировавшихся — с прибытием в Бассору турецких войск — сношениях кувейтского шейха с англичанами»; о вставших на якорь в Кувейтской бухте английских канонерках; и о «возможности их вмешательства в дело». Именно это обстоятельство, замечает Г. Овсеенко, и явилось главной помехой походу; он «был признан рискованным». Такого же мнения, к слову, придерживался, и Мухаммад Дагестани. «Я не поручусь за конечный успех операции, — говорил он в беседе с Г. Овсеенко, — ибо не уверен, что из-за спины кувейтского шейха не появятся английские канонерки» (133).

В конце концов, отмечал Г. Овсеенко, «после неоднократных сношений со Стамбулом по телеграфу, благоразумие умеренных и предусмотрительных одержало там верх». И в соответствии с приказом султана, поступившим в Басру 17 апреля, «поход в Кувейт был отложен „до нового приказа“».

18 апреля турецких солдат «посадили на парусные баржи и перебросили из Бассоры в лежащую в двух часах от нее местность Кермет Али, где они 10 дней провели в карантине», а затем проследовали «вверх по Евфрату». Поверенный Ибн Рашида, «узнав, что поход не состоится, поспешно покинул Бассору, крайне недовольный таким поворотом дела». Прощаясь, сказал туркам, что «его доверитель, Ибн Рашид, сумеет и сам отстоять свои права» (134).

Оставшемуся же в Басре муширу Ахмеду Файзи-паше приказано было «совместно с бассорским валием заняться мирным улаживанием кувейтского вопроса вообще и претензий наследников убитого шейха Мухаммада Сабаха к шейху Мубараку в частности» (135).

Далее события вокруг Кувейта развивались следующим образом. 22 апреля генерал-губернатор Басры при встрече с Г. Овсеенко информировал его об указании из Константинополя «лично посетить Кувейт» и повстречаться с шейхом Мубараком. «Неожиданный и совершенно излишний приезд сюда мушира и отряда войск, — добавил он, — и наполнившие Бассору толки о походе на Кувейт сильно встревожили кувейтского шейха, весьма затруднив наши прежние с ним дружеские сношения. Мушир испортил все, — молвил он с досадой, — что я сделал до сих пор на пути мирной политики по отношению к Кувейту. Все это требуется снова поправить».

Мохсин-паша, рассказывает Г. Овсеенко, официально известил шейха Мубарака «о намерении посетить Кувейт по приказу Стамбула». В ответном письме шейх Мубарак выразил «полную готовность принять у себя Мохсина-пашу. Обещал облегчить ему, насколько возможно, трудный переход по безводной пустыне». При этом, однако, заметил, что «будет поставлен в большое затруднение прибытием в Кувейт кавалерийского отряда, который, как он слышал, будет сопровождать бассорского валия». Ссылаясь на то, что «его население не привыкло видеть у себя регулярных турецких войск, просил оставить упомянутый отряд, в крайнем случае, — в Эль-Джахре, в принадлежащей ему местности, что в 4–5 часах от Кувейта» (136).

Из-за установленного в то время «санитарного кордона вокруг Бассоры, — как следует из донесения Г. Овсеенко, — требовалось получить разрешение Санитарного совета в Константинополе, чтобы покинуть город без карантина. Санитарный инспектор в Бассоре, доктор Ахмед-бек, ходатайствовал перед Санитарным советом (27 апреля) насчет того, чтобы разрешить Мохсину-паше выехать из Бассоры со свитой (через Зубайр) в пустыню по весьма важному и срочному делу без карантина, но с дезинфекцией».

2 мая поступило разрешение Санитарного совета пропустить Мохсина-пашу со свитой при соблюдении трех следующих условий: «1) произвести за городом дезинфекцию всех путников; 2) командировать с генерал-губернатором одного доктора; 3) рекомендовать валию не особенно много общаться с населением Кувейта».

3 мая Мохсин-паша покинул Басру в сопровождении мактубчи (секретаря-писца) Али Саиб-бека; адъютантов Рауф-бека и Наджиб-бека; врача Амина-эфенди; поверенного шейха Мубарака в Басре ‘Абд ал-‘Азиза; личных слуг, 7 лиц гражданской свиты и конных заптиеев (жандармов). Что касается 55 кавалеристов, ожидавших, по сведениям Г. Овсеенко, Мохсина-пашу «вне города и взятых им под видом военной свиты», чтобы, если получится, по окончании поездки оставить в Кувейте в качестве турецкого гарнизона, то они присоединились к нему в дороге.

«Прибыв в коляске в деревушку Сафван, — сообщал Г. Овсеенко, — Мохсин-паша со свитой в течение двух дней добирался оттуда на лошадях и верблюдах до Джахры. На всем пути этого двухдневного перехода шейхом Кувейта были приготовлены запасы воды, съестные припасы и проч.».

Проведя ночь в Джахре, Мохсин-паша проследовал в Кувейт. На дороге его встретил шейх Джабир, старший сын шейха Мубарака. «Продолжили путь вместе, в присланной Мубараком коляске, в сопровождении эскорта заптиев [жандармов] и кавалеристов» (137).

У въездных ворот города гостей приветствовали старейшины именитых семейно-родовых кланов и знатные горожане. Сам же шейх Мубарак встретил генерал-губернатора Бассоры «лишь на лестнице своего дома, ведущей на второй этаж». По личной просьбе Мохсина-паши «шейх разрешил турецким кавалеристам, ввиду их малочисленности, вступить в Эль-Кувейт, отведя для них особый хан [постоялый двор] на краю города» (138).

«Во все время своего четырехдневного пребывания в доме кувейтского шейха, — докладывал Г. Овсеенко, — Мохсин-паша пользовался широким арабским гостеприимством». Побывал на базаре и в прибрежной полосе Кувейтской бухты. Шейх Мубарак, несмотря на проявленное им радушие, прямо заявил своему гостю, что «принимает его не как валия Бассоры, а как своего старого друга, много помогавшего ему в трудное для Кувейта время генерал-губернаторства Хамди-паши».

Находясь в гостях у шейха Мубарака, Мохсин-паша «вынужден был, скрепя сердце, — по выражению Г. Овсеенко, — принимать визиты английского капитана и офицеров со стоявшей в то время в Кувейтской бухте канонерки „Сфинкс“. …На вопрос валия, обращенный к шейху Мубараку, зачем прибыли к нему англичане, — отмечал в донесении Г. Овсеенко, — шейх, в присутствии английского капитана, как бы в шутку, ответил, что они, вероятно, намерены в случае его столкновения с турецким правительством взять Кувейт под свою защиту» (139).

Впоследствии, в одной из бесед с Г. Овсеенко, генерал-губернатор Мохсин-паша говорил, что ввиду того, что «с самого начала свидания шейх Мубарак обнаружил слишком мало склонности к … уступкам», то и он, со своей стороны, «не счел удобным и своевременным заводить с ним речь о турецких чиновниках или гарнизоне для Кувейта». Вместе с тем, ему «удалось, и при трудных условиях, взять у шейха Мубарака, в присутствии шейха Абдуррахмана [‘Абд ал-Рахмана Файсала Аль Са’уда], письменное обязательство не выпускать последнего из Кувейта и не начинать первому борьбу с Ибн Рашидом, если только со стороны его не будет на то вызова» (140).

Что же касается Ибн Рашида, то генерал-губернатор Басры, как следует из той же беседы с ним Г. Овсеенко, сказал буквально следую щее: «Он — не в моем владении; и пусть мушир Ахмед Файзи-паша постарается взять с него аналогичное обязательство» (141).

Не желая «скомпрометировать Мохсина-пашу в глазах мушира, и по его настоятельной просьбе, шейх Мубарак, — рассказывает Г. Овсеенко, — сопроводил валия до самого Фао». На бумах (парусниках), «под охраной 200 кувейтских воинов» и английской канонерки «Сфинкс» они пересекли Кувейтскую бухту и 12 мая прибыли в Фао. Когда проходили мимо «Сфинкса», слегка опередившего их, то с английского судна в их честь «был дан салют в 17 выстрелов» (142).

Сойдя в Фао на берег, шейх Мубарак, по просьбе Мохсина-паши, направился с ним на турецкую телеграфную станцию, откуда «и изъявил свою преданность повелителю правоверных». В отправленной им телеграмме указал, что «в течение веков предки его жили в согласии с турецкими султанами; и что он, Мубарак, охотно отдал бы себя в распоряжение султана, когда потребуется; что слухи о нем, распускаемые его врагами, — неправда. Он, прежде всего, — мусульманин, и считает себя покорным слугой повелителя правоверных. Споры же его с Ибн Рашидом не выходят за пределы обыкновенных распрей между арабами, и могут быть улажены им самим». Телеграмму эту, замечает Г. Овсеенко, «шейх подписал собственноручно, и поставил именную печать». После чего, увидев, что Мохсин-паша «вступил в переговоры со Стамбулом, поспешно с ним распрощался и отправился к своим баржам» (143).

Мохсин-паша «возвратился в Бассору 14 мая, утром». Взятые им с собой заптии (жандармы) и кавалеристы, покинувшие Кувейт одновременно с ним, «вернулись обратно сухим путем, … днем позже».

«В течение всего времени пребывания мушира и турецких войск в Бассоре, — отмечает Г. Овсеенко, — британские канонерки не покидали Кувейтскую бухту. Английские капитаны произвели ее промеры, поставили буи и мачту на мысе, желая иметь нечто вроде маяка».

В целом можно сказать, заключает Г. Овсеенко, что «поездка бассорского генерал-губернатора в Кувейт … положение дел поправила мало» (144). Действия турок в отношении Кувейта «ничего, кроме вреда для них самих же, не возымели, … и послужили сближению Кувейта с англичанами». Шейх Мубарак, разбитый джабаль шаммарами и «временно упавший духом, ввиду угрозы наступления на него турецких войск и за отсутствием под рукой других средств, стал искать помощи у англичан, даром, как известно, никогда и никому ни в чем не помогавших» (145).

Представляется уместным привести выдержки из донесений по данному вопросу и российского консула в Багдаде. Генерал-губернатор Мохсин-паша, докладывал А. Круглов (19.06.1901), побывавший в мае в Кувейте, «вернулся оттуда морем в Фао, в сопровождении самого Мубарака, который, держась своей постоянной тактики, обратился к султану по телеграфу, не в первый раз заявляя о своей покорности. После чего, немедленно же, покинул Фао, и вернулся к себе». 23 мая отряд Мухаммада-паши Дагестани, «назначенный для военной оккупации Кувейта, … вернулся в Багдад. Муширу приказано было … оставаться в Бассоре и ждать дальнейших указаний».

Таким образом, резюмирует А. Круглов, поход, предложенный Ахмедом Файзи-пашой, «окончился полной неудачей. Кувейтский вопрос временно замят, но не в пользу турецкого правительства. Военная угроза Кувейту привела лишь к тому, что шейх Мубарак вынужден был ближе сойтись с англичанами… Искусный интриган и неутомимый противник Мубарака Сабаха, Юсуф [Йусуф] Ибрагим, все время находившийся в доме дивизионного генерала Казима-паши, и своим богатством подстрекавший и турок, и Ибн Рашида на борьбу с Кувейтом, покинул Бассору» (146).

Вскоре последовала череда новых событий, для Кувейта определенно тревожных и опасных. В августе, сообщал А. Адамов, в Кувейт скую бухту вошел турецкий корвет «Зохаф». «Командир стоявшего там английского крейсера „Персей“, прямо заявил турецкому капитану, что если он попытается высадить войска или свезти на берег оружие, то английское судно откроет огонь».

Капитан доложил о случившемся в Константинополь. Турки отреагировали незамедлительно. Генерал-губернатор Багдадского вилайета получил приказ, краткий и лаконичный: «Двинуть к границам Кувейта войска». И вскоре «отряд в 10–12 тыс. чел. под началом Мухаммада-паши Дагестани был сосредоточен близ Самавы, на юге Бассорского вилайета». Выступил в поход на Кувейт и Ибн Рашид; встал лагерем в Субахиййи, в 6 часах от города Эль-Кувейта (147).

Англичане, получив сведения о концентрации турецких войск и отряда Ибн Рашида на рубежах Кувейта, сосредоточили в Кувейтской бухте 4 военных судна, что, по мнению российских дипломатов, и «заставило турок воздержаться от наступления». Не остались у них незамеченными и действия шейха Мубарака по укреплению обороны города. Из документов АВПРИ следует, что эмир Кувейта «доставил из Бомбея, на английском крейсере, несколько крупных орудий; смонтировал на 8 самых больших кувейтских парусных судах приспособления для их установки, и обучил с помощью англичан человек 50 кувейтцов обращаться с этими орудиями». Английские офицеры, информировал российское посольство в Константинополе А. Адамов, «деятельно обучают кувейтских арабов различным военным приемам и стрельбе из 6 орудий, доставленных в Кувейт на крейсере „Фокс“» (148).

Обсуждая данный инцидент с г-ном О’Коннором, английским послом в Константинополе, министр иностранных дел Турции высказывался в том плане, писал в донесении в МИД И. А. Зиновьев, ссылаясь на его беседу с министром, что Кувейт, дескать, «издревле составляет часть Османской империи; что шейх Мубарак Сабах в качестве каймакама состоит на турецкой службе», и потому действия английского капитана — неправомерны (149).

Несмотря на все заявления турок насчет подчиненности им Кувейта, докладывал И. А. Зиновьев (23.08.1901), «отношения между Кувейтом и Портой весьма неопределенны. Мубарак Сабах считается турецким каймакамом, но во всем, что касается внутренней администрации, он пользуется неограниченной самостоятельностью».

Анализируя события 1901 г., связанные с Кувейтом, И. А. Зиновьев отмечал, что после того, как «шейх Мубарак Сабах был наголову разбит шаммарами, коими предводительствовал Ибн Рашид, оттоманское правительство сочло обстоятельство это благоприятным для осуществления своего давнишнего замысла: закрепить зависимость Кувейта от Турции». В Константинополе решено было отправить отряд «для занятия Кувейта; и командующий турецким корпусом Ахмед Файзи-паша приступил даже к выполнению этого плана». Однако сведения, полученные Портой о том, что «кувейтский шейх готовит отпор туркам, и что в Кувейте появились английские военные суда, заставили султана отменить решенный, было уже, поход» (150). Генерал-губернатор Басры, Мохсин-паша, получил предписание «лично отправиться в Кувейт» и обстоятельно разобраться во всем, что там происходит. Шейх принял валия «весьма гостеприимно». Прощаясь с ним в Фао, «отправил на имя султана телеграмму, в коей заявил, что он по-прежнему остается „покорным слугой Повелителя правоверных“, что споры его с неджским эмиром не выходят за пределы обычных между арабами распрей, и могут быть улажены непосредственно им самим» (151).

Когда же турки после всех этих событий, желая подмять под себя Кувейт, посылают туда «военное судно и десант в 500 человек, — говорится в донесении российского генерального консула в Бомбее фон Клемма (14.10.1901), — то дело принимает другой оборот. Англичане сбрасывают маску» и жестко предупреждают турок о том, что не допустят высадки десанта в Кувейте. Турецкий корвет «Зохаф», пришедший в Кувейт с десантом, увидел стоящий на рейде в бухте «английский крейсер „Персей“, капитан коего под угрозой военных действий воспретил высадку турецкого войска в этом порту, и принудил турецкое судно вернуться в Фао». При этом «английский капитан Эдмунд Пирс действовал так дерзко и решительно, — замечает фон Клемм, — что едва ли можно сомневаться в том, что он не имел на этот счет конкретных инструкций» (152).

«12 ноября 1901 г., — уведомлял российского посла в Константинополе А. Адамов, — в Бассору прибыл новый генерал-губернатор Мустафа Нури-паша. Через три дня после его приезда турецкому корвету „Зохаф“ предписано было отвезти в Кувейт бассорского накиба, сейида Реджеба-эфенди, и молочного брата нового валия, полковника Неджиб-бея». Миссия их состояла в том, чтобы «передать Мубараку, по приказу султана, ультиматум». В соответствии с ним «шейху предлагалось на выбор: или отправиться в Константинополь для поступления [на службу] в Государственный совет, с жалованием в 150 турецких лир в месяц. Или получить в управление какую-нибудь провинцию в Османской империи, подальше от Кувейта. Или же допустить к себе Порту: позволить турками ввести в Кувейт гарнизон, установить там таможню, карантин и другие турецкие правительственные учреждения. В случае отказа — пригрозить Мубараку изгнанием из страны силой».

Едва «Зохаф» бросил якорь на Кувейтском рейде, как «на борт его явился офицер с находившегося там английского крейсера „Помона“, и предупредил турецкого офицера, что выгрузка оружия и боеприпасов допущена англичанами не будет. И лишь после того, как турки обязались не иметь при себе оружия, им дозволено было съехать на берег». Остановились они «в доме родственника накиба», где провели 3 дня, «дожидаясь аудиенции у шейха». В это самое время, как стало известно А. Адамову, другое английское военное судно, «Сфинкс», сходило в Бушир «за инструкциями для шейха Мубарака относительно приема султанских посланцев» (153). Как только накиб и его спутники, пришедшие на встречу с шейхом Мубараком, «вступили в его приемную туда же, следом за ними, вошли командир и офицеры английского крейсера, и оставались с шейхом в продолжение всей аудиенции».

Выслушав озвученное ему предложение султана, шейх Мубарак, со слов А. Адамова, дозволил «ответить за себя английскому капитану, который через переводчика своего, буширца Абдаллу, заявил накибу, что Кувейт — под протекторатом Великобритании. И как бы в подтверждение этих слов турецкий флаг, развивавшийся дотоле над домом Мубарака, был спущен, на глазах посланцев султана, и вместо него взвился красный флаг …», такой же, как у шейха Бахрейна, состоящего под протекторатом Англии. После спуска турецкого флага командир английского крейсера «посоветовал накибу и его спутникам как можно скоро покинуть Кувейт, где им решительно нечего делать, что те и поспешили исполнить, сопровождаемые „Сфинксом“ до Фао» (154).

Накибы, поясняет А. Адамов, то есть «представители религиозной общины или дервишеского ордена, происходят из рода сеидов [сейидов] Ахмеда Рефаи [Ахмада Рифаи], потомка Пророка и основателя дервишеского ордена того же толка. Как сеиды [сейиды] они пользуются известным уважением в народе». Накиб является «непременным членом [консультативного] совета валия».

«25 лет тому назад, — рассказывает А. Адамов, — семейство накиба не играло никакой роли, а самым именитым родом в Бассоре считалось семейство Зухейр, владевшее громадной недвижимой собственностью и находившееся во вражде с накибами». Со смертью Касима-паши, главы рода Зухейр, род этот «утратил свое прежнее значение», тогда как накибы поднялись. Особенно после того, как отец нынешнего накиба, сейид Мамед Са’ид, «человек весьма небогатый, ловко воспользовался частью сокровищ мохаммерского шейха Джабира, находившихся у него на сохранении».

Почти одновременно с «возвышением семейства накибов в Бассоре алеппский шейх Абуль Худа, принадлежащий к тому же дервишескому ордену Рифаи, успел так прогреметь в Константинополе своей набожностью и чудесами, что султан вскоре приблизил его к себе, и даже, как говорят, был посвящен Абуль Худой в члены ордена Рифаи. Влияние Абуль Худы возросло настолько, что он сделался настоящим вершителем судеб для искателей султанских милостей».

Прознав об этом, «бассорский накиб поспешил переслать Абуль Худе 1000 турецких лир, прося его защиты и покровительства». Маневр удался — и вскоре накибу «пожалован был султаном духовный титул „биляди хасисэ“, соответствующий чину полковника; а затем — и титул, равнявшийся генеральскому чину» (155).

Шло время, продолжает А. Адамов, и «постепенно семейство накиба забрало власть в Бассоре в свои руки. Накиб стал посредником в кувейтском вопросе, тем более что жена его — родом из Кувейта, с многочисленными родственными связями». Для накиба такое посредничество, — это «лишний случай легкой поживы, так как под видом устройства того или иного дела шейха Мубарака и якобы на подарки турецким властям ему уже удалось выманить у кувейтского шейха до 30 000 турецких лир».

Именно так поступил он и в середине декабря, пишет А. Адамов, когда «неджский эмир подошел со своим войском к Зубайру, и все заговорили о близкой войне его с Мубараком, при поддержке со стороны Турции, деньгами и оружием». Позже стало известно, что на предложение Ибн Рашида, сделанное накибу о посредничестве в этом деле (о получении разрешения на набег), из Константинополя последовал отрицательный ответ. Но при участии Абуль Худы, дабы не скомпрометировать накиба в глазах шейхов, ему «в виде отступного пожаловали 3000 турецких лир» из тех денег, что он получил от Ибн Рашида и передал в Константинополь. «В то же время местной таможне предписано было: зерно и другие съестные припасы в Кувейт не пропускать», что, естественно, отвечало интересам Ибн Рашида (156).

Турки, докладывал посол в Константинополе И. А. Зиновьев (12.01.1902), крайне обеспокоены ширящимся, день ото дня, английским присутствием в Кувейте. Англичане же «продолжают заявлять, что Ибн Рашид находится близ Кувейта, и принятые ими меры для охраны этой местности будут отменены, как только минует грозящая ей опасность». Турецкому послу в Лондоне поручено (телеграммой от 7 января), заявить британскому правительству, что Ибн Рашид вернулся в свои земли, и в связи с этим потребовать «удаления из Кувейта английской военной силы», в том числе и доставленных туда орудий (157).

В новых сложившихся реалиях, сообщал А. Адамов, мушир Ахмед Файзи-паша считает Кувейт «практически отошедшим от Турции». И полагает, что Турции «нужно поспешить занять все окружающие Кувейт территории», чтобы, таким образом, «урезать, сколько можно, границы владений Мубарака». Иными словами, горячо ратует за размещение турецких гарнизонов и военно-сторожевых постов «вдоль всей границы Кувейта с Бассорским вилайетом». Одновременно с этим «настаивает на необходимости расставить турецкие гарнизоны и в сторону Неджда». И сделать это, как можно быстрее, как в целях «закрепления за Турцией пути мусульманских пилигримов в Мекку, проходящих через Хаиль, так и для фактического занятия подвластной султану территории» (158).

Проектом, направленным в Константинополь командующим VI корпусом Ахмедом Файзи-пашой, извещал А. Адамов (20.03.1902), предусматривается «размещение турецких военных постов в сторону Кувейта» в следующих местах:

«— в Зубайре, в полутора часах верховой езды к югу от Бассоры, — 40 чел.;

— в Хамисие [Хамисийи], в 24 часах езды к северо-западу от Зубайра, — 320 чел.;

— в Сафване, в 6 часах к югу от Зубайра, — 250 чел.;

— в Умм-Касре, в 5 часах езды на восток от Сафвана, напротив острова Бубиян [Бубийан], на берегу бухты Хор Абдалла [Хор ‘Абд Аллах] — 400 чел.;

— на острове Бубиян [Бубийан] — 60 чел.;

— в Рафийэ [Рафийи], в 4 часах езды на запад от Зубайра, — 20 чел.

В Умм-Касре, на острове Бубиян [Бубийан] и в Сафване … строятся уже для солдат казармы, которые в случае надобности легко могут быть превращены в форты». Поддержание «сообщения между постами» возложено на «курдскую кавалерию, на мулах» (159).

Сохранилось в АВПРИ и донесение А. Адамова (от 15.09.1902), в котором дан политический портрет Ахмеда Файзи-паши, оставившего мрачный след в истории Кувейта и Аравии в целом. «Командир VI корпуса Ахмед Файзи-паша, — рассказывает дипломат, — с апреля 1901 г. пребывал в Бассоре в качестве главного руководителя турецкой политики в кувейтском вопросе. Он — старший по чину турецкий администратор в Южной Месопотамии. В Константинополе слывет, по-видимому, за знатока Аравии вследствие того, что несколько лет состоял губернатором Мекки, а в 1892–1893 гг. усмирял йеменское восстание, печально прославившись … необычной жестокостью». Выходец из России, «татарин, — отмечает А. Адамов, — Ахмед Файзи-паша представляет собой тип истого мусульманского ханжи и полуобразованного солдата… Отличается страшной нелюбовью к своему прежнему Отечеству и ко всему вообще русскому». Преклоняясь перед немцами, «вошедшими у турок в моду, он побаивается … англичан, и старательно избегает малейших поводов к жалобам с их стороны в Константинополь». Представляется, замечает А. Адамов, что «немцы могут найти в лице мушира деятельного помощника в их борьбе с англичанами, а вот агенты русского Императорского правительства вряд ли могут рассчитывать на симпатии этого турецкого генерала, удерживаемого от проявлений своей неприязни [к россиянам] лишь страхом перед русским влиянием в Константинополе». Ему «присущи жадность и корыстолюбие». Так же как и Мохсин-паша, он «не устоял перед обаянием золота кувейтского шейха», и обратил «кувейтский вопрос в средство наживы», получая от шейха Мубарака щедрые бакшиши (взятки) «за нужное решение» тех или иных дел. Даже «при расстановке военных постов вокруг Кувейта не обошлось, как говорят, без подкупа со стороны шейха Мубарака, сумевшего деньгами убедить мушира не слишком близко приближать турецкие посты к Кувейту» (160).

По мнению российских дипломатов, турки, «проводя политику бряцания оружием оказали величайшую услугу только того и ждавшим от них англичанам, окончательно оттолкнув от себя Мубарака Сабаха. … Шейх Кувейта видя, что одно только присутствие в Кувейтской бухте английских военных судов остановило как поход на него турок, так и набег их союзника Ибн Рашида, начал … смотреть на англичан, как на своих спасителей. И уже ни угрозы Константинополя, ни неудавшаяся высадка турецкого десанта с турецкого военного судна, ни мирная миссия к шейху друга его, бассорского накиба, не могли изменить решения шейха» относительно сближения с Британской империей (161).

В настоящее время, информировал из Константинополя внешнеполитическое ведомство России И. А. Зиновьев (28.01.1904), «связи Кувейта с Турцией порваны; шейх Кувейта подчиняется исключительно влиянию Англии. О том насколько шейх Мубарак дорожит покровительством англичан, наглядно свидетельствует прием, оказанный им лорду Керзону, вице-королю Индии» (162).

Влияние Англии в Кувейте теперь настолько сильно, писал И. А. Зиновьев, что даже «германский император, задумав учредить в Кувейте консульство, счел нужным предписать послу своему в Лондоне выведать взгляд английского правительства на этот вопрос» (163).

Англичане, как указывали в своих донесениях российские дипломаты, конечно же, не преминули воспользоваться «столь благоприятным для них оборотом вещей. Уже давно искавшие в Кувейте более твердой почвы для дальнейших действий, нацеленных на продвижение вглубь Аравии, они не замедлили приступить к приисканию для себя у шейха разного рода прав в награду за последовавшие уже и могущие последовать в будущем услуги». Им удалось, в частности, получить согласие шейха Мубарака на возобновление почтово-торговых рейсов пароходов компании «Бритиш Индия», субсидируемой английским правительством, и на назначение в Кувейт представителя этой компании «в лице преданного ей бассорского жителя Сальмана, пожалованного правом сигнализировать флагами с английскими судами непосредственно из своего дома. Для этой цели там поставили даже особый флагшток».

Затем англичане выхлопотали «разрешение на строительство в городе нескольких хлебопекарен для обеспечения потребностей экипажей их военных судов, вынужденных, дескать, оставаться в Кувейт ской бухте, для защиты шейха». Заведовать этим делом поставили «привезенного ими из Бушира хлебопека, персидскоподданного Неджера Хасана».

«Наконец, под предлогом незнания арабского языка и для получения возможности общаться с шейхом в любой момент, капитаны английских судов добились у шейха права держать в городе постоянного переводчика». В качестве такового доставили в удел Сабахов перса Абдаллу, «негласного, по сути, английского агента в Кувейте». Проживая в доме шейха, он незамедлительно доносил английскому политическому резиденту в Бушире о «всех происшествиях в Кувейте».

Пытались англичане убедить шейха Мубарака, как следует из донесения А. Круглова, (17.04.1900), «дать согласие на устройство в Кувейте английской пристани» для торговых пароходов английских компаний «Грей Маккензи» и «Бритиш Индия». Хотели заполучить в свое распоряжение мыс Арза, «занять и укрепить его», что «позволило бы им не только контролировать Кувейтскую бухту, но и, встав твердой ногой на побережье Кувейта, оказывать влияние на турецкую провинцию Эль-Хаса» (164).

В рамках мероприятий по дальнейшему упрочению своих позиций в Кувейте, сообщал русский консул в Басре А. Адамов (08.01.1903), англичане решили «связать Кувейт с главным центром своей деятельности в Персидском заливе, с Бендер-Буширом, телеграфным кабелем и правильными почтовыми рейсами»; открыли в Кувейте почтовое отделение (165).

Обратил внимание А. Адамов и на «стремление англичан приобрести расположение и симпатии укрывавшегося в Кувейте исконного эмира Неджда Абдуррахмана бен Сауда [‘Абд ал-Рахмана ибн Са’уда]», который хотел, как сам признался в том А. Адамову, «во что бы то ни стало, вернуть себе отнятую у него Ибн Рашидом провинцию Неджд». В беседах с русским консулом несколько раз повторял, что тот, кто поможет ему «вернуть утерянную Отчизну, приобретет его дружбу…», и будет иметь в нем «покорного слугу» (166).

Искусно используя для укрепления своих позиций в Кувейте ситуацию, складывавшуюся вокруг удела Сабахов, докладывали российские дипломаты, «умело играя в этих целях на страхе шейха Мубарака перед нашествием на Кувейт турок и Ибн Рашида», англичане в то же самое время делали все возможное, чтобы не допустить расширения в Кувейте деятельности русской дипломатии и русского купечества.

Есть все основания полагать, отмечал А. Адамов (03.11.1901), что после Кувейта в повестке дня деятельности Англии в Персидском заливе «встанет вскоре вопрос о Катаре и Эль-Хасе, не признаваемых Великобританией за бесспорные владения Турции, но все еще остающиеся в ее руках. Это не позволяет Англии закруглить свои владения, уже охватившие, как бы кольцом, весь Аравийский полуостров» (167).

Российская империя и Кувейт

Документы АВПРИ рассказывают, что, будучи разбитым Ибн Рашидом и ожидая, что тот предпримет набег на Кувейт, и что турки его поддержат, шейх Мубарак «активно искал помощи извне». Обращался за ней и к Российской империи.

«Алиев, посланец титулярного советника Овсеенко, — говорится в депеше консула в Багдаде А. Ф. Круглова, — вернувшийся из Кувейта, сообщает о пребывании в Кувейтской бухте 2 английских военных судов». Уведомляет также, что шейх Мубарак, обратился к нам насчет того, чтобы «принять его под русское покровительство. Трудно судить, насколько обращение это было искренним. Но при нынешнем тяжелом положении шейха Мубарака, — замечает А. Круглов, — оно представляется вполне понятным» (168).

Особого внимания заслуживают донесения по данному вопросу (от 13 и 20 апреля, и от 6 июня 1901 г.) титулярного советника Г. В. Овсеенко. «Касательно желания шейха кувейтского Мубарака Сабаха стать под русское покровительство, — писал он, — имею честь сообщить следующее. Прибыв в Бассору 20 февраля текущего года для сбора сведений о борьбе Кувейта с джабаль шаммарами, я воспользовался ежегодно совершаемой поездкой туда [в Кувейт], по торговым делам, известного консульству коммерсанта Аббаса Алиева, и поручил ему собрать на месте все данные касательно упомянутой борьбы» (169). Вернувшись из Кувейта, 10 марта, Аббас Алиев, доложил о том, что ему удалось узнать о походе шейха Мубарака в Неджд. На основании информации, полученной к настоящему времени, вырисовывается следующая картина. «Возвратившись в Кувейт из похода, окончившегося для него неудачно, — сообщал Г. Овсеенко (06.06.1901), — шейх Мубарак, прослышав о нашем пребывании в Бассоре, прислал (23 марта) к Аббасу Алиеву нарочного гонца с письмом, прося его сразу же по получении этого письма явиться к нему в Кувейт „для некоторых переговоров“» (170). «Сам же ты, — писал шейх Мубарак, — по получении нашего письма приезжай ко мне на один день для некоторых совещаний между нами. …Это очень необходимо». Текст письма был скреплен подписью правителя Кувейта (Мубарак Сабах), его именной печатью и проставленной датой (14 зиль-хиджра 1318 г.) (171).

26 марта Аббас Алиев повторно выехал в Кувейт (с письмом Г. Овсеенко к шейху Мубараку). «В Бассоре, — указывал Г. Овсеенко, — стали распространяться недобрые слухи на Ваш счет. Но я узнал, что Вы вернулись в Кувейт в полном здравии; и это меня обрадовало» (172). «Предвидя возможность ходатайств со стороны кувейтского шейха, — доводил до сведения русского посла в Константинополе А. Адамов, — он приказал Алиеву, что буде таковые последуют, посоветовать шейху, изложить таинства свои, подробно и письменно, в адрес русского генерального консула в Багдаде» (173).

Кувейтские торговцы, прибывшие в Басру в конце марта, обстоятельно, по словам Г. Овсеенко, поведали ему о «печальном для шейха Мубарака исходе битвы, потерях людьми и имуществом, и его поспешном возвращении в Кувейт». То же самое донес ему и «вернувшийся из Кувейта, 31 марта, Аббас Алиев». Привез он с собой из поездки в Кувейт «два письма», оповещал посла в Константинополе Г. Овсеенко. Одно из них было адресовано лично ему, а другое — русскому генеральному консулу в Багдаде. Устно же и сугубо конфиденциально Алиев довел до его сведения следующее. «Шейх кувейтский, Мубарак Сабах, желает выйти, наконец, из его нынешнего тревожного и беспокойного положения». Создают его ему, с одной стороны, «вероломные турки», которые «сговорились в последнее время, при посредстве Казима-паши, с врагом его, Ибн Рашидом, шейхом джабаль шаммаров». А с другой стороны — «навязчивые предложения» о покровительстве англичан, которые, как он сказал, «еще так недавно действовали заодно Юсуфом [Йусуфом] Ибрагимом». Имея в виду, оградить Кувейт от угроз извне, «он поручил ему, Алиеву, передать его, шейха, просьбу о русском покровительстве, а также о его готовности разрешить русским принять меры, необходимые для безопасности Кувейта. И, если нужно, водрузить даже русский флаг на территории Кувейта, искони принадлежащей роду Мубарака Сабаха, независимой и не связанной никакими договорами» (174).

Со слов Аббаса Алиева, резюмировал Г. Овсеенко, «шейх Кувейта будет ждать … ответа на его просьбу. …По общему настроению шейха, как считает Алиев, видно, что в случае нашего отказа, он обратиться … к англичанам» (175).

В кратком письме шейха от 21 зиль-худжра 1318 г., доставленном мне Аббасом Алиевым, сообщал Г. Овсеенко, правитель Кувейта писал: «Я Вам — друг, искренний, в большей степени даже, чем Вы предполагаете». Содержалась в нем и фраза о том, что Алиев «уполномочен им, шейхом Мубараком, информировать меня о его намерении устно» (176).

Вместе с тем, в полученном им письме, докладывал Г. Овсеенко, он не нашел ничего из того, что Алиев, по поручению шейха Мубарака, передал ему устно. Поэтому, воспользовавшись очередной поездкой Алиева в Кувейт, «рекомендовал ему посоветовать шейху Мубараку, если он сам заговорит об этом», поведать о своих нуждах «в новом письме более ясным и категорическим образом». И объяснить шейху, что просьба, изложенная им письменно, «может удостоиться большего внимания со стороны русского генерального консула [в Багдаде]», чем те поручения, что он передает устно через Алиева, «существенная часть коих может быть нечаянно изменена, или, по ошибке, опущена рассказчиком» (177).

«Вернувшись 10 апреля от шейха Мубарака, — информировал Г. Овсеенко, — Аббас Алиев подробно рассказал, как шейх Мубарак после долгого раздумья и колебаний согласился, наконец, принять его совет». Вместе с тем, в «полном успехе ходатайства уверен не был». И, «боясь, в случае отказа скомпрометировать своего друга, Мохсина-пашу, бассорского валия, … опять не решился изложить свою просьбу, открыто и подробно». Был убежден, впрочем, как говорил Алиеву, что она и так достаточно понятна — «из общего содержания и духа его нового письма» (на сей раз на имя русского генерального консула в Багдаде А. Круглова). В этом письме шейх Мубарак писал: «Мы поручили Аббасу передать устно, что у нас есть на уме» (178).

Спустя какое-то время А. Круглов получил еще одно письмо от шейха Мубарака. В нем он называл себя «самостоятельным и ни от кого не зависящим наследственным правителем Кувейта» (179). «Я в своей стране самостоятелен, — подчеркивал шейх, — от отца и деда, и ни одно государство не мешается в наши дела» (180). «Письменные же его сношения с турецким правительством, — отмечал А. Круглов, — шейх Мубарак объясняет лишь необходимостью, вытекающей из владения имуществом, расположенным на территории Турции, без признаков, однако, подчиненности. … С турецким государством, — говорит он, — у нас существует текущая переписка по причине владения нами имуществом на его стороне, без какого бы то ни было, однако, обязательства» (181).

Касаясь в этом письме положения дел в Кувейте, шейх Мубарак описывал его так. «И появился в нашей стороне, и из наших же подданных, неспокойный человек, злодей Юсуф [Йусуф] Ибрагим. Три года он оставался в Бассорском вилайете. Раздал много денег и в Бассоре, и в Константинополе с целью навредить нам. Однако ему это не удалось. После чего он скрылся, распустив слух …, что уехал в Индию. Сам же с 14 парусными баржами отправился в сторону Персии. … И, наняв там 2 тысячи воинов, снабдил их ружьями Мартини, и прибыл со всеми ими с целью совершить на нас набег, ночью, врасплох. Но, спасибо Аллаху, мы узнали днем раньше о прибытии упомянутого злодея. И когда пожаловал он, встретили его, и он ушел осрамленный» (182). Турецкое правительство расследовало это дело, и то, что организовал набег Йусуф, было доказано. Уголовный суд осудил его. По этой-то причине он и «скрывался два года в Катаре и в Индии».

В прошлом же году «упомянутый злодей отправился к Ибн Рашиду, и уговорился с ним производить смуты. Я сообщил обо всем валию Бассоры, Мохсину-паше. Человек он справедливый, и о положении дел доложил кому нужно». В это самое время и «был назначен посредником Казим-паша. И отправился он к Ибн Рашиду, чтобы помешать ему вредить нам», как известил нас об этом Мохсин-паша. Нам же было сказано, что, «если мы не вернемся в свои земли, если двинемся с нашими людьми дальше, то на нас падет ответственность за брошенный вызов». Как только мы получили такое уведомление, то «ушли к себе, не думая уже, что Ибн Рашид дерзнет напасть на нас». Однако Ибн Рашид все же «напал на наши племена … Мы находились на расстоянии 6 часов от него. Произошла битва. И нам стало ясно, что на дерзость эту Ибн Рашид пошел по внушению Казима-паши» (183).

В конце письма, вспоминая о посещении Кувейта первым русским военным кораблем, и о тех почестях, которые оказаны были гостям из России в его уделе, шейх Мубарак, обращаясь к А. Круглову, писал: «Когда в прошлом году Вы пожаловали к нам, то я оказал Вам полную услугу в честь Государства Вашего Высокого и во внимание к его прекрасному обхождению. И да будет милостей у Вашего Государства для всякого, кто практикует по отношению к Вам дружбу и почести. И тогда устно я оповещал Вас, что не могу обойтись без Вашего внимания. И вот теперь снова, этим письмом, умоляю Вас обратить на нас Ваше внимание».

Подписывая письмо, замечает русский дипломат, «шейх Мубарак счел нужным указать свой титул (правитель Кувейта), тогда как на других письмах ставил лишь имя и печать» (письмо, датированное 29 зиль-хиджры 1318 г., скреплено личной печатью шейха) (184).

«Круглов телеграфирует, — говорится в запросе МИД Российской империи (14.04.1901) послу в Константинополе И. А. Зиновьеву, — что шейх Кувейта просит нашего покровительства. Желательно знать Ваши соображения по этому вопросу» (185).

«Здесь, — докладывал из Багдада А. Круглов (10.05.1901), — поверенный шейха Мубарака спрашивал меня о поднятии русского флага над Кувейтом и о покровительстве» (186).

«Благоволите передать Круглову в ответ на его телеграммы от 10 и 11 мая, — гласит текст депеши графа В. Н. Ламздорфа действительному статскому советнику Ю. Н. Щербачеву в Константинополь (15.05.1901), — что какое бы то ни было вмешательство наше в кувейтское дело нежелательно ввиду неопределенности положения вещей на месте, грозящего осложнениями» (187).

Документы АВПРИ свидетельствуют, что указание это было незамедлительно исполнено, и в более обстоятельной форме доведено также до сведения русского консула в Басре.

«В апреле 1901 г., — отмечал посол в Константинополе, действительный тайный советник Иван Алексеевич Зиновьев, в инструкции (31.08.1901) коллежскому асессору А. Адамову, назначенному консулом в Басру, — шейх Кувейта адресовал нашему генеральному консулу в Багдаде письмо, коим просил „обратить на него внимание“. Согласно объяснению лица, через которого означенное письмо доставлено было коллежскому советнику Круглову, русского подданного Аббаса Алиева, шейх Мубарак Сабах желал бы быть принятым под наше покровительство, но из боязни себя скомпрометировать не решился вполне ясно высказать свое желание.

… За отсутствием точки опоры в бассейне Персидского залива мы лишены возможности принять деятельное участие в политической жизни края, … и удовлетворить такому ходатайству, к искренности коего нельзя отнестись с доверием. Но при всем том было бы нежелательно лишать шейха надежды на наше сочувствие. Ввиду этого и на тот случай, если бы шейх пожелал знать о результатах своего ходатайства, я предлагаю разъяснить ему, что, пользуясь нашим влиянием в Константинополе, мы всегда будем готовы защитить его законные интересы перед турецким правительством, и удерживать последнее от посягательств на самостоятельность, которой пользуется ныне Кувейт. …В то же время мы советуем ему в его собственных интересах не портить … отношений с Турцией, и не поддаваться внушениям англичан, ожидающих лишь благоприятного случая, чтобы наложить руку на все побережье Персидского залива. Слабая Турецкая империя менее опасна для независимости арабских владетелей, нежели Англия, честолюбивые замыслы которой могут принять под влиянием обстоятельств весьма широкие размеры» (188).

Получив такую директиву, А. Круглов все же еще раз направил в МИД Российской империи обстоятельную записку по данному вопросу (19.06.1901). «Шейх Мубарак Сабах, — писал он, — наслышанный о славе Великого Русского Царя и могучей Русской Державе, решает встать под Его высокое покровительство. Он просит об этом в Бассоре секретаря генерального консульства в Багдаде Овсеенко на словах; просит его затем собственноручным письмом; обращается с таким же письмом ко мне; и, наконец, через своего доверенного в Багдаде предлагает нам поднять в Кувейте русский флаг.

…Причины, которые побудили его решиться на этот важный шаг по отношению к России, слишком ясны и говорят сами за себя. Отмечу только, что перед нами — свершившийся факт; факт новый, исторический, требующий оценки и ответа. К нам обратился шейх Мубарак, этот удельный князь арабский, владетель бухточки Гарнейн [Карнейн], ключа к пустыне Аравийской, к долинам Тигра и Евфрата, князь, который с таким успехом до сих пор отстаивал свою страну и свою свободу от посягательств … и англичан, и турок, давно успевших оценить значение Кувейта» (189).

Занятие Кувейта турками, отмечал А. Круглов, «сомкнет разорванную цепь их владений от Эрзерума до Эль-Катара. Отдаст в их руки вход туда с Залива, вместе с Кувейтской бухтой. Запрет арабов всей пустыни внутри [полуострова], и подчинит их власти Порты».

Занятие же Кувейта англичанами может отрезать от Порты южные владения султана: Эль-Катар, Эль-Хасу и Эль-Катиф. «Создаст опорный пункт для действий англичан против турок, открыв весь Неджд и центр Аравии к услугам британцев; отдаст в их руки весь Арабский берег Персидского залива и обратит его в английский».

Англичане и турки, «две силы эти, ведут упорную и скрытую борьбу. Одни, англичане, умно и постепенно идут своей дорогой. Другие же, турки, действуют порывами, без плана, без системы».

До сих пор, однако, ни Англия, ни Турция «не смогли сломить» дух и волю шейха кувейтского. «Он, как змея, выскальзывает у них из рук», не давая возможности, ни англичанам, ни туркам, «подтвердить на деле претензии их на власть в его владении» (190).

«Роль наша в Персидском заливе, — подчеркивал А. Круглов, — изменилась. Пришел „Гиляк“ — и бросил жребий; роль наблюдателя прошла. У нас теперь есть судоходство по Заливу; есть консульства: в Бушире, Бассоре и Бомбее. Может быть, появится и пароходство русское по Тигру. Теперь Залив, а с ним и Кувейт, для нас уже не тот, что был лишь год тому назад. Его значение поднялось. Он … сделался предметом всеобщего внимания и требует от нас вступить в борьбу за наши нужды и права как в самом Заливе вообще, так и в Кувейте в частности.

…Кто бы мог мне поручиться, что где-нибудь, в одном из кабинетов Лондона или Берлина, вопрос о будущем Залива или бухточки Кувейта не изучен и не решен?! И вот когда придет час исполнения, что будем делать мы? Нам невозможно не принять участия в этом деле, и допустить, чтобы иностранцы, помимо нас, подняли флаг в Кувейте, будь то французы, англичане или даже турки». Нельзя не видеть, что за спиной турок «стоит наш новый грозный враг — германец, друг султана».

Зачем же «даром отдавать Кувейт другим, когда б мы и сами могли воспользоваться им; шейх Мубарак сам указал на это. И стоит нам себе представить, какой удар могли б мы туркам нанести оттуда, если бы Господь судил столкнуться с ними, чтобы оценить всю важность предложения этого для будущей войны, не говоря уже о прочих выгодах удобной бухты на Заливе».

Представляется, делится своими соображениями А. Круглов, что «необходимо немедленно же приступить к проверке мыслей шейха». Разведать, что и как. «Затем послать к нему суда», вступить с ним в переговоры и разузнать, «что может дать нам шейх кувейтский: аренду, землю, ловлю, бухту». Обстоятельно изучив данный вопрос, определиться: «или решать его самим, или быть наготове, чтобы в момент решения его другими явиться с веским словом, и выйти с пользой для себя» (191).

«Судьба же так капризна, — замечает А. Круглов, — и так скора на перемены, что, может быть, потом и шейх изменит образ мыслей… Пока же письма шейха — на лицо, и жалко было б упустить столь редкий в жизни случай. Река времени течет веками. Но раз волна прошла, ее уже не вернуть» (192).

О намерениях шейха Мубарака «сблизиться с Россией» сообщали, кстати, и работавшие в регионе русские военные разведчики. Так, офицер Генерального штаба, находившийся в то время в Месопотамии, в донесении от 11 апреля 1901 г. доводил до сведения своего руководства, что, по некоторым сведениям, шейх Мубарак рассматривал возможность «уступки русскому правительству части береговой полосы у города Кувейта для устройства угольной станции» (193).

Надо сказать, что англичане о контактах шейха Мубарака с русскими знали. Можно даже предположить, что шейх Мубарак преднамеренно допускал утечку информации о ведущейся им переписке с русскими консулами в Басре и Багдаде, чтобы получить большие дивиденды от англичан. Шейх Мубарак, докладывал английский консул в Басре, г-н Вратислав (15.05.1901), «ведет какую-то интригу с русским генеральным консулом в Багдаде. Контакты поддерживает через Аббаса Алиева, русскоподданного, мусульманина с Кавказа, посещающего Кувейт каждую весну для закупок овечьих шкур» (194).

Уместным представляется изложить здесь и содержание нескольких других донесений английских дипломатов, внимательно отслеживавших деятельность России в Персидском заливе. Так, 22 декабря 1897 г., то есть еще до описываемых нами событий, г-н Лох, генеральный консул Англии в Багдаде, ссылаясь на полученные им сведения о «деятельности русских агентов в Персидском заливе», высказывал предположение, что Россия, «положившая глаз на Кувейт», намеревается открыть там угольную станцию. Тему эту, как давал понять г-н Лох, активно продвигал в то время исполнявший обязанности русского консула в Багдаде В. Машков, «ярый, — как он его характеризует, — англофоб, неутомимый и чрезвычайно активный интриган». Есть основания полагать, писал г-н Лох, что «вопрос об угольной станции русских в течение ближайших месяцев встанет во весь свой рост» (195).

Данное сообщение, судя по всему, не осталось незамеченным в Лондоне. Уже 7 февраля 1898 г. государственный секретарь по делам Британской Индии лорд Гамильтон обратился с запросом по этому вопросу к британским властям в Индии. «Есть ли какое-либо подтверждение, — спрашивал он, — предполагаемым намерениям русских в отношении Кувейта?». Ответ, незамедлительно последовавший из Индии (09.02.1898), был кратким и лаконичным: «Подтверждений насчет означенных намерений России в отношении Кувейта нет» (196).

Такой же ответ, кстати, поступил и от главы английского флота адмирала Beaumont (18.02.1898), отметившего, что интересно, что «он вообще не может понять, зачем русским хотелось бы иметь там угольную станцию» (197).

Вместе с тем, депеши английских дипломатов о «скрытых намерениях русских в Заливе» продолжали поступать в английское внешнеполитическое ведомство. Посол Британской империи в Константинополе г-н О’Коннор в донесении от 25 февраля 1898 г. извещал маркиза Солсбери о том, что, согласно информации генерального консула в Багдаде, г-на Лоха, «еще один русский только что проследовал через Бассору в Кувейт с рекомендательным письмом от валия для закупок бараньих кож». Человек этот, армянин, торговец из Багдада, доносил О’Коннор, является доверенным лицом русского консула (198).

8 марта 1898 г. г-н О’Коннор информировал маркиза Солсбери о том, что «русский подданный, армянин», о котором он сообщал ранее, возвратился в Багдад. Двое же других русских, прибывших вместе с ним в Кувейт, «оба мусульманина», все еще там (199).

Сведения о посещении Кувейта тремя подданными России и их встречах с шейхом Мубараком поступили к г-ну О’Коннору от г-на Вратислова, английского консула в Басре. «Я беседовал с Ованесовым, русскоподданным армянином, — писал он, — который посетил Кувейт. Двое других русских, прибывших с ним в Кувейт, Аббас Алиев и ‘Абд Аллах, все еще находятся там». Эти двое — уроженцы Кавказа. Аббас — «человек образованный; говорит по-русски, по-турецки и по-арабски». Нанял лошадь в Кувейте. Намеревается пробыть там еще какое-то время для закупок кож. Лично у меня нет никаких сомнений в том, что «троица» эта занимается торговлей. Вполне возможно, однако, что, находясь в Кувейте, они выполняют и поручения русского консула в Багдаде. Ованесов — человек интеллигентный. С его слов следует, что «русский консул в Багдаде, предлагал ему пост вице-консула в Бассоре, но без денежного содержания». Ованесов ответил, что при наличии такового он готов был бы принять сделанное ему предложение (200).

Англичане знали о контактах русских дипломатов с шейхом Мубараком, но вот о конкретном их содержании, судя по всему, правитель Кувейта извещал их избирательно и в нужном ему свете.

Разыгрывая «русскую карту», шейх Мубарак, прозванный в народе Мубараком Мудрым, довольно удачно лавировал между турецкой Сциллой и английской Харибдой. План его, о чем свидетельствуют документы АВПРИ, состоял в том, чтобы реверансами в сторону турок сдерживать усиливавшийся аппетит англичан в отношении Кувейта, а заигрыванием с Лондоном и Санкт-Петербургом — оказывать соответствующее воздействие на Константинополь. Искусство выстраивания тонких политических комбинаций, которым шейх Мубарак владел блестяще, помогло ему выдержать пресс притязаний и со стороны Англии, и Турции, и в какой-то мере Германии, и сохранить свободу и независимость.

На кувейтском направлении, как видно из сказанного выше, у Российской империи в ее деятельности в зоне Персидского залива, действительно, имелись перспективы. С обеих сторон здесь отмечались взаимная симпатия и настроенность на конструктивное взаимодействие. Санкт-Петербург готов был, и открыто заявлял об этом, к тому, чтобы, используя свое влияние в Константинополе, помогать правителю Кувейта, шейху Мубараку, отстаивать его статус правителя независимого удела.

Помощь шейха Мубарака роду Са’удов в восстановлении их власти в Неджде

«При помощи кувейтских арабов», сообщал титулярный советник Гавриил Владимирович Овсеенко (22.01.1902), ‘Абд ал-‘Азиз, сын бывшего неджского шейха, ‘Абд ал-Рахмана Файсала ибн Са’уда, «прогнанного Ибн Рашидом и укрывающегося у Мубарака, занял Южный Неджд, разграбил и перебил тамошние гарнизоны Ибн Рашида» (201).

«В конце февраля с. г., — докладывал из Басры коллежский секретарь Савинов (12.03.1903), — состоялось в Кувейте свидание между Мубараком и Абдель Азизом ибн Саудом [‘Абд ал-‘Азизом ибн Сау’дом]. Свидание это, вызванное, главным образом, стремлением последнего заручиться помощью кувейтского шейха для борьбы с эмиром Неджда Ибн Рашидом, имело результатом согласие Мубарака поддержать Ибн Сауда». Но при условии, чтобы и он, со своей стороны, «принял меры к недопущению набегов неджского эмира на Кувейт». Шейх Мубарак, писал Савинов, «предоставил в распоряжение Ибн Сауда значительный отряд вооруженных кувейтцов».

Во встрече в Кувейте, как следует из депеши Савинова, «принимал также участие … сын бывшего шейха мунтафиков, пользовавшийся среди соплеменников огромным влиянием». Покинув Кувейт, он «оставил на границе владений Мубарака значительное количество арабов с целью предоставить их, в случае нужды, в распоряжение союзников» (202).

Летом 1904 г., указывал в донесении в МИД посол в Константинополе И. А. Зиновьев (26.07.1904), «для наказания» Ибн Са’уда за его военные действия в Южном Неджде, из Басры была направлена турецкая военная экспедиция. Командующий VI турецким корпусом Ахмед Файзи-паша «уведомил Константинополь, что отряд, выдвинувшийся к Эль-Касиму, очутился по пути туда в затруднительном положении. Вследствие жары и изнурительных переходов пало до 500 верблюдов. И что заготовленные съестные припасы подходят к концу» (203).

Характеризуя отношения Рашидитов, «владетелей Джабаль Шаммара», с Портой, И. А. Зиновьев отмечал, что ‘Абд ал-‘Азиз Ибн Рашид, правитель Джабаль Шаммара и Неджда, придя к власти, «признал над собой главенство султана». Отношения, сложившиеся между ними, замечает И. Зиновьев, «представляются выгодными для обеих сторон». В лице Ибн Рашида султан находит «опору» в деле распространения своего влияния на население Центральной Аравии, а Ибн Рашид, в свою очередь, «пользуется поддержкой турецких властей в хронических столкновениях его с соседними арабскими племенами, в особенности с теми, которые населяют окраины Багдадского и Бассорского вилайэтов [вилайетов]» (204)

«Целый ряд решительных побед Ибн Сауда, — информировал МИД управляющий консульством в Басре титулярный советник М. Попов (29.11. 1904), — негласно поддерживаемого кувейтским шейхом Мубараком, завершился окончательным поражением Ибн Рашида у местечка Коссейр [Куссайр], по дороге к Хаилю» (205).

С учетом новой ситуации в Неджде, характеризующейся расширением и укреплением там власти Ибн Са’уда, извещал М. Попов (02.03.1905), в Рафзие, близ Басры, «состоялось на днях свидание» Ибн Са’уда с валием. «На переданное ему султаном приглашение прибыть в Константинополь для объяснений Ибн Сауд ответил отказом». Отклонил он и предложение «жить в Бассоре» (206).

Шейх Джабаль Шаммара ‘Абд ал-‘Азиз ибн Рашид, доносил из Константинополя (27.04.1906) И. А. Зиновьев, «пал жертвой (март 1906 г.) заговора, составленного против него шейхом Мубараком и потомком ваххабитских султанов Ибн Саудом». Дело было так.

«Мубарк предложил Ибн Рашиду примирить его с Ибн Саудом, и, воспользовавшись его доверием, завлек Ибн Рашида в засаду. Часть конвоя, сопровождавшего Ибн Рашида, была истреблена, а остальная — бежала» (207).

Совместные турецко-германские действия против Англии в Аравии

В конце 1903 г., докладывал посол в Константинополе И. Зиновьев, в целях противодействия дальнейшему, вслед за Кувейтом, «надвижению Англии на Аравию» султан Османской империи «обратился к германскому правительству с предложением войти в обсуждение совместных мер, которые следовало бы предпринять в видах ограничения английского влияния в Персидском заливе» (208).

«Именно германское правительство, — говорилось в распоряжении из Йылдыза турецкому послу в Берлине (28.11.1903), — обратило внимание наше на тайные происки Англии, имеющие целью отвратить от нас население Арабского побережья Персидского залива, подорвать авторитет и обаяние Порты в этих краях. Равным образом германское правительство признало, что означенные происки усилились после разрешения вопроса о Багдадской железной дороге, и что интересы Германии пострадают вследствие затруднений, создаваемых Англией прокладке означенной дороги» с выходом ее к Персидскому заливу, на побережье Кувейта.

Принимая все это во внимание, «Его Величество Султан находит необходимым в интересах и Турции, и Германии, чтобы оба правительства вошли в соглашение в видах противодействия проискам Англии теми средствами, которых потребуют обстоятельства. Такое соглашение представляется лучшим способом достигнуть цели. Мы надеемся, что германский статс-секретарь не откажется снабдить германского посла в Константинополе инструкциями, коими ему разрешалось бы вступать в непосредственные переговоры с Дворцом Его Величества Султана по данному важному вопросу» (209).

Султан Турции, рассказывают документы АВПРИ, «просил германское правительство и самого императора Вильгельма» оказать ему поддержку «для противодействия замыслам Великобритании в Персидском заливе и для обеспечения там интересов Турции» путем направления в Персидский залив «германских броненосцев». Однако ходатайство это «было отклонено императором под тем предлогом, что появление германской эскадры в означенном заливе» могло «побудить и другие державы, и в особенности Россию, прибегнуть к такой же мере». Подчеркивалось, что «одновременное присутствие нескольких эскадр» в Персидском заливе могло повлечь за собой «последствия совершенно противные желаниям султана», и еще более «взволновать прибрежные населения, нежели появление одной английской эскадры» (210).

Султан, сообщал И. Зиновьев (16.08.1905), «обращался к германскому правительству с ходатайством о посредничестве в видах прекращения посягательств английского правительства на права Турции в бассейне Персидского залива». Ответ Лондона на запрос правительства Германии был следующим: «… Со стороны Англии никаких посягательств на права Турции в Персидском заливе не совершалось. Распространяемые по этому предмету слухи — не более как тенденциозная клевета. Вмешательство Англии в происходящее в этих краях ограничивается только теми случаями, когда правам ее или прямым интересам грозит какая-либо опасность».

Германия рассчитывала на то, отмечал И. Зиновьев, что после ее демарша «Лондон будет относиться к положению дел в Персидском заливе более корректно» (211).

«Германский флаг, — писал И. Зиновьев, — еще не появился в Персидском заливе. Там бывают только английские, французские и русские торговые и военные суда. Но настойчивое стремление Германии проникнуть туда, в частности в Кувейт, через Багдад, более озабочивает Англию, чем безобидное соревнование с ней Франции» (212).

Что касается положения дел в самом крае, то недовольство населения Месопотамии и Верхней Аравии деятельностью в тех краях Турции, судя по донесениям российских дипломатов, день ото дня нарастало, и не безучастия Англии. «Ввиду смут, возникших в пределах Бассорского вилайета, а также в прилегающих к нему краях Аравийского полуострова, — информировал Азиатский департамент МИД посол в Константинополе (01.10.1904), — оттоманское правительство признало необходимым позаботиться об улучшении состояния войск VI корпуса», в том числе «о снабжении их огнестрельным оружием новейшей системы и горными артиллерийскими орудиями».

Из упомянутой выше депеши следует также, что, «желая отправить оружие наиболее надежным способом, с недопущением огласки, Военное министерство Турции предложило главному агенту РОПиТ в Константинополе принять на себя доставку этого оружия в Бассору». Более того, «сам султан в то же самое время» обратился к русскому послу «через своего первого секретаря с просьбой оказать Порте содействие» в данном вопросе (213).

Поездка в Персидский залив лорда Керзона

Масштабные проекты России в Персии, успехи российской дипломатии и торговли в зоне Персидского залива, ставшие результатом проводимой там Санкт-Петербургом «политики дела», помноженные на эффективность акций ее военной дипломатии, встревожили англичан не на шутку. Вицекороль Индии лорд Керзон, главный теоретик, идеолог и проводник британской колониальной политики в зоне Персидского залива, призвал Лондон дать должный отпор русским. Деятельность Российской империи в этом районе мира, была, как шутили русские дипломаты, «бревном в глазу лорда Керзона». Чтобы вынуть его и при этом не повредить, как говорится, «роговицу английских интересов», лорд Керзон должен был действовать с полным знанием дела. Поэтому он счел необходимым лично посетить район Персидского залива во главе группы кораблей Ост-Индской эскадры Британского военно-морского флота (17 ноября-5 декабря 1903 г.), провести военно-политическую рекогносцировку, внести соответствующие коррективы в региональную политику Англии и сделать максимум возможного, чтобы не допустить дальнейшего усиления там обаяния России.

«Из секретной телеграммы генерального консула нашего в Бомбее от 15 сентября, — извещал Азиатский департамент МИД посланник Российской империи в Персии, действительный статский советник Петр Михайлович Власов (24.09.1903), — усматривается, что вице-король Индии в ноябре месяце собирается во главе эскадры посетить Маскат и порты Персидского залива» (214).

«Согласно дошедшим до меня сведениям, — доносил в Стамбул турецкий посол в Лондоне Муссурус-паша, — главная цель путешествия вице-короля Индии, который в сопровождении английского посланника в Тегеране посетит британские политические посты в Персидском заливе, заключается в том, чтобы укрепить там первенство Англии, ее контроль над морскими коммуникациями. …Не подлежит сомнению, что усилившееся влияние России в Персии, ее успехи, как в области политики, так и торговли в бассейне Персидского залива в целом, находятся в числе причин, побудивших лорда Керзона решиться на это путешествие» (215).

Экстренное, как его называл В. Н. Ламздорф, посещение лордом Керзоном Персидского залива «указывало на … важные политические и торгово-экономические задачи, которые стремилась и спешила, пока не поздно, осуществить там Англия» — с упором на то, чтобы одной ей «утвердиться в Персидском заливе, и отрезать России доступ к оному с суши» (216).

В ходе поездки в Персидский залив лорд Керзон рассчитывал на то, указывалось в записке МИД России от 04.10.1903 г., что количеством и мощью входивших в сопровождавшую его эскадру кораблей, «торжественностью приемов со стороны местных властей» ему удастся произвести должное впечатление на прибрежное население. И, таким образом, «восстановить пошатнувшийся в этих краях престиж Великобритании»(217). Иными словами, для того, чтобы ослабить усилившийся авторитет России в зоне Персидского залива, лорд Керзон, этот «знаток Азии», как его называли русские дипломаты, прибег к традиционному средству — к демонстрации военно-морского могущества Британской империи, силы и мощи ее королевского флота.

В последние годы, отмечалось в записке МИД, Россия довольно активно и результативно действовала и в Южной Персии, и в зоне Персидского залива в целом. «Были установлены правильные рейсы русских торговых пароходов в местные порты, и положено начало оживленному товарообмену с побережьями Залива». Русские товары стали появляться на рынках южных провинций Персии и в Прибрежной Аравии. Для охраны интересов России, торговых и политических, «были учреждены императорские консульства в Бассоре, Бушире и Исфахане». Правительство предприняло меры по усилению авторитета Государства Российского в тамошнем крае: ежегодно стало направлять в воды Персидского залива по одному или по два боевых корабля с миссией военной дипломатии.

Впечатление, произведенное на тамошнее население русскими кораблями, особенно «Варягом» и «Аскольдом», было настолько сильным, что вызвало «вполне обоснованную тревогу англичан», прекрасно понимавших как отрицательно деятельность русских отражается на их авторитете и престиже в том районе мира. Намереваясь «дать понять местному населению, что они внимательно следят за всеми действиями русских, и при первой же надобности готовы вступиться за попранные интересы Британской империи», англичане направили в Персидский залив свои новейшие корабли. Однако должного эффекта этот их шаг не возымел (218).

Крейсер «Хардинг», на котором находился лорд Керзон с супругой, сопровождали корабли «Аргонавт», «Персей», «Фокс» и «Помона», а также несколько судов поддержки. Руководил эскадрой вице-адмирал Аткинсон (219). Визит проходил с большой помпой. Путешествие вице-короля, докладывал генеральный консул в Бомбее фон Клемм, было «окружено восточной роскошью». Встречи лорда Керзона с шейхами обставлялись пышным церемониалом.

Во время стоянки в Маскате лорд Керзон принимал правителя Омана на своем судне. Наградил султана Файсала орденом Индийской короны и пожаловал ему «почетное звание в индийской армии». Настоятельно рекомендовал султану завещать своим потомкам поддерживать дружбу с Англией (220).

Пышно и торжественно проходил дурбар в Шардже, то есть встреча с шейхами княжеств, старейшинами родоплеменных кланов и знатными торговцами Договорного побережья (нынешние ОАЭ). Лица, приглашенные на дурбар, состоявшийся на крейсере «Аргонавт», сидели в креслах, расставленных рядами перед приподнятым помостом, на котором восседал лорд Керзон, вице-король Индии, на позолоченном троне. По бокам трона стояли офицеры в парадных мундирах, а из-за спины вице-короля на гостей взирали жерла орудий палубной артиллерии. Эта комбинация пышности и силы имела целью донести до собравшейся племенной знати мысль о величии и мощи Британской империи (221).

Вы знаете, сразу же и безапелляционно заявил лорд Керзон, что в прошлом Персидский залив кишмя кишел флибустьерами-мародерами. Здесь процветало пиратство. Любое судно, направляясь в Залив, подвергалось опасности разбойного нападения. Жемчужный промысел представлял собой арену кровопролитных распрей и междоусобиц. В общем, не было здесь, на морских торговых коммуникациях, до прихода Англии, подытожил свою речь лорд Керзон, обращаясь к оторопевшим от его слов шейхам и старейшинам родов, ни мира, ни спокойствия.

По лорду Керзону выходило, что Персидский залив до появления в нем англичан был ничем иным, как подобием ада. Навести порядок в этом приюте пиратов и мародеров волею судеб выпало ей, Британской империи. И она блестяще справилась с данной миссией, возложенной не нее, дескать, самой историей. Когда во все происходившее здесь, волею судеб, было вовлечено английское правительство, говорил вице-король Индии, и водах Залива появились корабли британского флота, то положение дел стало меняться к лучшему.

Были подписаны договоры о мире и прекращении пиратства — и наста ли спокойные времена.

Из речи лорда Керзона следовало, что поскольку Англия, дескать, установила в Персидском заливе долгожданный порядок, то именно ей и вверена судьбой миссия по поддержанию в его водах мира и безопасности. При этом, однако, он не сказал ни слова о карательных экспедициях британцев против местных племен, не пожелавших принять силой навязанный им «английский порядок». Не упомянул и о том, что Англия сама себя наделила «почетным правом защитника района Персидского залива». Цель речи лорда Керзона состояла в том, чтобы закрепить в сознании правителей аравийских княжеств и родоплеменной знати, притом в манере безапелляционной, не терпящей с их стороны ни малейших возражений, мысль о том, что без Англии им никуда не деться. Порядок, привнесенный в этот район Англией, как давал понять всем собравшимся на дурбар лорд Керзон, мог быть сохранен там только Англией, и никем другим (222).

Дальше — больше. Мы спасли вас от вымирания, заявил изумленным вконец шейхам лорд Керзон. Мы открыли воды Персидского залива для судов всех наций, добавил он, не памятую, очевидно, всуе, о легендарных мореплавателях Океанской Аравии во главе с блистательным мореходом Ахмадом ибн Маджидом, показавшим морской путь в Индию европейским первопроходцам, которыми были, как известно, не англичане, а португальцы.

Мы не захватывали ваши земли и не попирали вашу независимость, говорил лорд Керзон аравийским шейхам и старейшинам родоплеменных кланов, забывая при этом, что пресловутые договоры о «вечном мире» были подписаны ими с Англией не по своей воле, а под жерлами орудий британских военных кораблей.

Мир в этих водах, отметил он, заканчивая свою речь, должен быть обеспечен. Независимость шейхств, находящихся под британским протекторатом, — защищена. Это, в свою очередь, означает, что доминирующее влияние Британской империи в зоне Персидского залива должно быть сохранено (223).

В Бушире, в отличие от Маската и Шарджи, лорда Керзона постигла неудача. Хотя и готовились англичане к встрече там вице-короля Индии, как явствует из депеши П. М. Власова из Тегерана (06.11.1903), тщательно. Через военного атташе Великобритании в Персии, майора Дугласа, местной элите заблаговременно разослали приглашения на встречу с вице-королем, не забыв упомянуть и о ценных подарках, которые намеревался вручить гостям лорд Керзон, и о возможности полюбоваться на британский флот, и даже пройти на английских кораблях, в свите самого вице-короля, по Заливу(224). Однако завышенные протокольные требования его администрации сорвали встречу. Согласно донесению П. Власова (29.10.1903), лорд Керзон «не предполагал съезжать на берег, требуя, чтобы генерал-губернаторы южных провинций прибыли приветствовать его в Бендер-Аббас, более того, явились с поклоном к нему на судно, а затем сопровождали на английском броненосце в Линге и Бушир» (требование это персы отклонили) (225).

Фон Клемм, ссылаясь на беседу с секретарем по иностранным делам английских властей в Индии, сообщал из Бомбея, что лорд Керзон был просто «взбешен своей неудачей в Бушире». «Не без горечи, — писал фон Клемм, — его собеседник-англичанин отмечал и тот факт, что русского генерального консула в Бушире во время визита туда лорда Керзона на месте вообще не было, и что прибыл он в город только после отъезда вице-короля» (226). В неудаче, постигшей лорда Керзона в Бушире, англичане склонны были видеть не свои промахи, а опять-таки только интриги русских. Следует сказать, что в одном из документов МИД России того времени, действительно, говорится о «нежелательности участия нашего генерального консула в Бушире в приеме лорда Керзона». Отмечается, что «на время визита вице-короля в Бушир ему лучше бы было даже отправиться в Мохаммеру», что, судя по всему, и было исполнено (227).

Торжественно и пышно встречали лорда Керзона в Кувейте. Сразу же по прибытии английской эскадры в Кувейтскую бухту вице-короля посетил шейх Мубарак Аль Сабах, эмир Кувейта, в сопровождении старшего сына, шейха Джабира. Высоких гостей приветствовали салютом. Визит длился около часа. При их отъезде с корабля, вручая им памятные подарки (шейху Мубараку «золотую саблю и 10 ружей в футлярах, а шейху Джабиру — золотые часы»), лорд Керзон высказался в пользу дальнейшего упрочения связей с Кувейтом (228).

На следующий день вице-король Индии в сопровождении многочисленной свиты высадился на берег, в районе Шувайх, где его встречал шейх Мубарак. Принимали вице-короля в Кувейте по всем правилам аравийского гостеприимства. Почетный караул, выстроенный на берегу, состоял из 200 всадников-бедуинов, восседавших на лошадях чистой арабской породы, 20 гвардейцев на белошерстных верблюдах-скороходах и 400 пехотинцев, вооруженных винтовками Мартини. В одном экипаже с шейхом, в окружении конных кувейтцов, лорд Керзон проследовал по улицам города и торжественно въехал во дворец шейха. Здесь ему были представлены вожди подвластных шейху Мубараку племен. Карету, в которой лорд Керзон передвигался по городу с шейхом Мубараком, правитель Кувейта специально по случаю приема высокого гостя выписал из Бомбея.

Имея в виду стать твердой ногой на побережье Персидского залива в Верхней Аравии, англичане делали все возможное, чтобы основательно закрепиться в уделе шейха Мубарака. Именно под таким углом зрения и следует рассматривать планировавшуюся лордом Керзоном встречу в Кувейте с правителями шейхств Аравийского побережья Залива. С их согласия, извещал из Шираза Н. Пассек (08.11.1903), лорд Керзон собирался объявить правителя Кувейта «верховным шейхом над всеми ними под протекторатом Англии». Отрицательно отреагировал на такое намерение вице-короля Индии шейх Заид ибн Халифа, правитель Абу-Даби, которого российские дипломаты считали «одним из наиболее влиятельных шейхов Оманского берега», способного «собрать и выставить под седлом в течение суток, когда потребуется, до 50 тысяч вооруженных всадников». В знак несогласия с такого рода замыслами лорда Керзона шейх Заид на встречу в Кувейт не явился, и приглашение, направленное ему лордом Керзоном, — возвратил (229).

В ходе продолжительной беседы с шейхом Мубараком, состоявшейся после завтрака в его дворце, лорду Керзону удалось решить целый ряд вопросов, представлявших повышенный интерес для Англии. Можно полагать, указывал в донесении управляющий российским консульством в Басре (02.12.1903), что, «кроме важного для шейха вопроса об охране неприкосновенности его владений, были затронуты и все те, относительно которых англо-индийское правительство давно уже ведет переговоры с шейхом Мубараком, но еще не достигло результатов. Речь идет об учреждении в Кувейте англо-индийской почтовой конторы и об открытии английского консульства, а также о разрешении индийским купцам-банйанам селиться в Кувейте и заниматься торговлей в уделе Сабахов». Последнему, подчеркивается в донесении, шейх Мубарак противился особо, «опасаясь, как бы вся торговля Кувейта с Индией не сосредоточилась в руках индусов-банйанов, как это случилось уже в Катаре и на Бахрейне» (230).

После беседы с шейхом Мубараком лорд Керзон отбыл к себе на корабль. Из беседы с генерал-губернатором Басры следует, отмечал русский консул, что «в здешних турецких кругах бытует мнение, что ближайшим последствием поездки лорда Керзона в Кувейт явится официальное объявление над ним английского протектората» (231).

Впоследствии лорд Керзон не раз говорил, что шейх Мубарак был, пожалуй, «самой волевой и энергичной личностью», с которой ему довелось повстречаться в Заливе. Отзывался о нем, как о человеке «с проницательным умом и сильным характером». Главным результатом встречи и беседы лорда Керзона с шейхом Мубараком стало назначение в Кувейт английского политического агента, капитана Стюарта Джорджа Нокса, а поездки в Залив в целом — распоряжение английским колониальным властям в Индии вплотную заняться выбором места для английской военно-морской базы и угольной станции (232).

Надо сказать, что русские дипломаты заблаговременно акцентировали внимание МИД России на необходимости контрмер, чтобы сразу же «аннулировать впечатление», которое собирались произвести англичане на население обоих побережий миссией Керзона. Русский консул в Ширазе, например, Н. Пассек, ставил вопрос о направлении в Персидский залив «четырех крейсеров для обхода всех расположенных там портов» (233). Кроме этого, вносил предложение, чтобы одновременно с эскадрой английских боевых кораблей, сопровождавшей лорда Керзона, в Залив отправился, на торговом судне РОПиТ, русский генеральный консул в Бомбее, имея в виду, следуя по пятам эскадры, «оттенить преследуемые Россией в Персидском заливе исключительно торговые цели», в отличие от демонстрации Англией военной силы (234).

Министр иностранных дел России В. Н. Ламздорф поддержал предложение Н. Пассека насчет посылки в Залив отряда боевых кораблей. Предлагал военно-морскому ведомству рассмотреть вопрос о направлении в Персидский залив, вслед за миссией Керзона, нескольких русских военных судов большого тоннажа, дабы максимально «умалить результаты трудов Керзона» и «не допустить утери плодов долгих усилий», затраченных Россией на расширение своего влияния в данном районе (235).

Сделать это России не удалось. Причиной тому — осложнение обстановки на Дальнем Востоке. Англичане же шли к своей цели, к тому, чтобы стать твердой ногой в Кувейте, напористо и целеустремленно.

Во время встречи с лордом Керзоном, доносил из Бушира Н. Пассек (11.12.1903), шейх Мубарак «согласился на устройство англичанами в Кувейте консульства и почты». Британский генеральный консул в Бушире (политический резидент) «выехал сегодня в Кувейт с целью оформить соглашение» (236).

После того, как лорд Керзон побывал в Кувейте, докладывал из Басры коллежский секретарь Савинов (12.08.1904), «англичане проявляют там активную деятельность. …Снабжают шейха Мубарака значительными запасами оружия и снарядов. …Командировали в Кувейт из Бушира …. г-на Нокса в целях учреждения в Кувейте английского консульства» (237)

«Турецкое правительство, — указывал в донесениях из Константинополя Иван Алексеевич Зиновьев (28.08. -10.09.1904), — получило из Бассоры известие, что английское правительство назначило в Кувейт консула; что он уже прибыл туда на военном судне и …приступил к постройке консульского здания». По сведениям турок, «английский консул заключил с шейхом Мубараком секретный договор» по обеспечению безопасности его удела на случай внешней угрозы, и вслед за тем «передал ему, по поручению своего правительства, 100 000 рупий». Одновременно с этим в подарок шейху Мубараку англичане прислали из Индии «значительное количество риса» (238).

Английский консул в Кувейте, информировал из Багдада С. В. Тухолка, пользуется в уделе Сабахов большим влиянием, внимательно следит за всем, что там происходит, буквально за каждым шагом шейха Мубарака и его сыновей. Присутствует на всех их встречах с иностранными гостями. Так, «принимавший меня шейх Салим, сын шейха Мубарака, избегал видеться со мной иначе как в присутствии г-на Шекспира. …В салоне шейха, на самом видном месте висит портрет короля Эдуарда, а портрета султана и вовсе не имеется» (239).

По сведениям, поступающим из Кувейта, уведомлял русского посланника в Тегеране консул в Бушире, бритты чувствуют себя в Кувейте свободно и уверенно. Тамошний английский политический агент «пытается даже влиять на решения и распоряжения шейха Мубарака по тем или иным вопросам внутренней жизни шейхства» (240). Судя по всему, обосновались англичане в Кувейте прочно и надолго.

Английская торговая экспедиция.

Вслед за своей поездкой в Персидский залив, дабы еще раз напомнить арабам и персам, «кто в этом крае хозяин», лорд Керзон отправил в Персию торговую экспедицию (сентябрь 1904-май 1905 гг.). В состав ее входили, как сообщали «Биржевые ведомости» (№ 368, 20.07.1904), «специалисты по всем отраслям торговли и промышленности», представители торгово-промышленных палат Калькутты, Мадраса, Бомбея, Рангуна и Карачи. Цель экспедиции состояла в том, чтобы «тщательно исследовать все округи, города и местности Южной Персии», и внести на рассмотрение английского правительства соображения и рекомендации по недопущению дальнейшего ослабления в Южной Персии влияния Англии. Давая распоряжение о направлении этой экспедиции, лорд Керзон высказывался в том плане, что у Англии — «слишком крупные интересы в Южной Персии», и потому терять их или отдавать кому-либо другому — негоже. О значимости экспедиции говорит тот факт, что ее сопровождал Лоример, крупнейший английский знаток района Персидского залива, которого арабы Аравии и по сей день величают «летописцем Залива».

«Касательно торговой экспедиции, снаряженной англо-индийским правительством в Южную Персию, — указывал в письме к Н. Пассеку, русскому генеральному консулу в Бушире (11.08.1904), посланник в Тегеране, — имею честь просить Вас зорко следить и своевременно доносить о развитии этой новой затеи лорда Керзона, преследующей, по-видимому, не одни только торговые задачи» (241). Не приходится сомневаться в том, что назначение этой экспедиции, как и недавней миссии лорда Керзона, состоит в том, чтобы «остановить продвижение русских» в Южную Персию и в бассейн Персидского залива в целом.

Для сбора максимально достоверных сведений о результатах деятельности экспедиции поверенный в делах русской миссии в Тегеране предлагал, чтобы Министерство финансов России воспользовалось услугами агента русского Учетно-ссудного банка Персии, имевшего, по его словам, «обширные связи и знакомства» в местных деловых кругах. Человек этот, писал он, «легко мог бы войти в сношения с персидскими купцами в городах по пути следования экспедиции и получить от них полные и точные о ней сведения» (242).

Торговая экспедиция англичан, прибывшая из Бомбея в Маскат, где она пересела на пароход, следовавший до Бендер-Аббаса, извещал нашего посланника в Тегеране Н. П. Пассек, «хорошо снаряжена и богато снабжена на 8 месяцев».

Главная цель экспедиции, осведомлял из Кермана русскую миссию в Тегеране консул А. Адамов, — «изучение на месте причин заметного за последнее время падения англо-индийской торговли в Персии и изыскание мер к ее поднятию». По подсчетам начальника английской экспедиции А. Глэдо-Ньюкомена, «суммарный торговый оборот Персии по ввозу и вывозу за 1903–1904 финансовый год составил 9 млн. фунтов стерлингов. На долю России в нем приходится 4 млн. фунтов стерлингов, на долю Великобритании — 3 млн. фунтов стерлингов, и на остальные государства — 2 млн. фунтов стерлингов». Цифры за 1903–1904 финансовый год — еще более красноречивые. «Из общего торгового оборота Персии в 10 661 695 фунтов стерлингов Россия ввезла и вывезла товаров на 5 668 340 фунтов стерлингов, а Великобритания — всего на 2 490 009 фунтов стерлингов» (243).

Главную причину такого падения доли Англии в торговле с Персией, писал консул, «Глэдо-Ньюкомен видит в русской конкуренции». Впервые «она дала себя почувствовать в 1891 г., и с той поры успела сделать такие успехи, что в начале XX столетия русский фабрикант смог вступить в борьбу с англо-индийским мануфактуристом даже на южноперсидских рынках, считавшихся до того времени как бы монополизированными Великобританией».

Становлению и развитию русской торговли в Южной Персии, говорится в отчете Глэдо-Ньюкомена, всячески способствовало русское правительство. Оно предоставило своим коммерсантам и фабрикантам, вывозившим товары в Персию, всевозможные льготы, «начиная со специальных, уменьшенных тарифов на перевозки и фрахты субсидируемыми им железнодорожными и пароходными компаниями, и кончая возвратом таможенных пошлин». Все это давало возможность «русским фабрикантам и заводчикам делать своим персидским клиентам значительные скидки на товары» (из этого заключения английских специалистов следует, что правительственная программа поощрения русской торговли в Южной Персии и в бассейне Персидского залива возымела успех) (244).

Упомянул Глэдо-Ньюкомен в своем отчете и деятельную работу в Персии Учетно-ссудного банка. Банк этот, докладывал он, «будучи негласным отделением Государственного банка России, оказывал финансовое содействие персидским торговцам-партнерам российских купцов», служил «проводником русской торговли в Персии» (245).

Анализируя ситуацию со сбытом мануфактурных изделий на рынках Персии, Глэдо-Ньюкомен сообщал: «Русский мануфактурист тщательно изучает потребности персидского рынка и постоянно меняет модели и рисунки соответственно требованиям моды, тогда как индийский мануфактурист продолжает придерживаться образцов, бывших в ходу чуть ли 100 лет тому назад» (246). По мнению Глэдо-Ньюкомена, такой подход к делу индийских фабрикантов оборачивался для англичан тем, что «русский мануфактурист, внимательно отслеживавший потребности персидского рынка, все более и более расширял круг своих клиентов» (247). Англия же, напротив, их теряла.

В целях успешной борьбы с «русской конкуренцией» Глэдо-Ньюкомен предлагал «разить Россию ее же оружием». Иными словами, использовать ее же «стиль и методы ведения торговли», а именно: льготный фрахт и сниженные железнодорожные тарифы, субсидии торговым партнерам, «устройство складов запасных товаров во всех торговых центрах-распределителях» и т. п. (248). Методы русской торговли, как видим, резюмирует А. Адамов, Глэдо-Ньюкомен нашел «продуманными и эффективными» (249).

На должность британских консулов в Южной Персии Глэдо-Ньюкомен рекомендовал назначать «лишь тех лиц, которые, помимо отличного знания языков, персидского и арабского, были бы хорошо знакомы с торговлей, и в силу этого могли бы давать своему правительству … точные сведения о рынках и товарах».

Среди других соображений главы английской торговой экспедиции фигурируют и такие, как «открытие должности коммерческого атташе в Тегеране» (250).

Способствовало бы «борьбе с русской конкуренцией», считал он, и «искоренение грабежей на дорогах путем организации на юге Персии … жандармской бригады, которая, по примеру русской Казачьей бригады на севере, должна состоять под командой и управлением английских офицеров». В тех же целях, полагал он, можно было бы «предоставлять персидскому правительству ассигнования на содержание дорожных стражников», а также, опять-таки по примеру русских, «поощрять вождей кочевых племен, обязующихся охранять транспортные караваны и отвечать за пропажу товаров на своих территориях» (251).

В поездке по провинциям Южной Персии экспедицию сопровождал английский политический резидент в Персидском заливе, что также указывает на важность стоявших перед ней задач и целей. 9 мая в Бендер-Аббасе состоялась деловая встреча участников экспедиции с местными торговцами. По ее завершении экспедиция отбыла в Индию, на канонерке «Лоуренс» (252).

Вопрос об открытии русского консульства в Кувейте

«Ввиду согласия шейха Кувейта на учреждение английского консульства, — телеграфировал в МИД (12.12.1903) посланник в Тегеране Петр Михайлович Власов, — не признаете ли Вы, Ваше Сиятельство, целесообразным поручить нашему генеральному консулу в Бушире, собирающемуся посетить Мохаммеру, а заодно и Кувейт, попытаться добиться от шейха Кувейта и нам права иметь там своего агента» (253).

Реагируя на телеграмму П. М. Власова, МИД уже на следующий день (13.12.1903) направил соответствующий запрос И. А. Зиновьеву, российскому послу в Константинополе. «С учетом открытия в Кувейте английского консульства, — говорилось в ней, — не представляется ли и нам необходимым поторопится с усилением нашего консульского представительства в Персидском заливе, и, в частности, на Аравийском его побережье» (254).

Отвечая на запрос МИД, И. А. Зиновьев писал: «Что касается российского консульского агента в Кувейте, то вопрос этот представляется весьма щекотливым, … и потому я полагал бы не спешить с его разрешением. Англичане … давно обратили внимание на Персидский залив и, благодаря последовательным усилиям, успели создать себе весьма прочное положение на всем протяжении Аравийского побережья Залива. Они вошли в соглашения со всеми побережными шейхами, и весьма ревностно оберегают их от влияния других держав, … даже Турции, номинальная власть которой простирается на значительную часть означенного побережья». Сношениями с шейхами ведает английский резидент в Бушире, который, «опираясь на английские морские силы в Персидском заливе, держит шейхов в повиновении, разбирает возникающие между ними споры, оберегает их интересы и снабжает некоторых из них субсидиями» (255).

Что касается конкретно Кувейта, отмечал И. А. Зиновьев, то шейх Мубарак Аль Сабах «нуждается в покровительстве Англии». Притом «как для противодействия попыткам вмешательства турецкого правительства в его дела, так и в видах обеспечения защиты Кувейта от враждебных действий со стороны соседних арабских племен». Такое покровительство «не раз и с успехом было оказано ему в последнее время английским правительством». Данное обстоятельство «заставляет полагать, что во всех сколько-нибудь существенных вопросах, касающихся его удела, он принимает во внимание мнение этого правительства». По всей видимости, делится своими соображениями посол, и в случае постановки вопроса «об учреждении русского консульского агентства в Кувейте, он не возьмет на себя его решение, и обратится за советом к английским властям». Реакция англичан предсказуема.

Вообще, заключает посол, «кажется сомнительным, чтобы соперничество наше с Великобританией на поприще политического влияния на Аравийском побережье Персидского залива могло привести к благоприятным для нас результатам. … Наша деятельность в этих краях должна, по моему мнению, иметь целью наблюдение за действиями англичан и заботу о результатах нашей торговли» (256).

Шейх Мубарак Аль Сабах, докладывал в двух других депешах по данному вопросу И. А. Зиновьева (от 24 и 28 января 1904 г.), «плотно сблизился с англичанами», «вошел с ними в тайное соглашение» и «дорожит их покровительством». В случае решения «дать ход предложению об учреждении в Кувейте нашего консульства мы не в состоянии будем обойтись без участия Англии». А потому нельзя, как мне кажется, не задаться вопросом, «настолько ли значительны коммерческие выгоды России в Кувейте», чтобы побудить нас, апеллируя к англичанам относительно нашего консульства в Кувейте, «признать тем самым факт преобладающего влияния Англии в этой стране, или, скорее, ее протектората?!» (257).

Надо сказать, что, несмотря на соображения И. А. Зиновьева относительно «бесперспективности политического соперничества» с Англией в бассейне Персидского залива вообще и в Прибрежной Аравии в частности, министр иностранных дел России В. Н. Ламздорф, настаивал на расширении русской консульской сети в районе. Настоятельно рекомендовал И. А. Зиновьеву «ускорить подготовку заключения по вопросу об открытии российского консульского поста на Аравийском побережье Персидского залива» (258). В то же время поручил соответствующим департаментам МИД тщательно проработать вопрос об учреждении «консульского поста в Бендер-Аббасе, со штатом, достаточным для служебных командировок в Линге и Маскат» (259).

Необходимость этого, как считал граф В. Н. Ламздорф, с точки зрения отечественных интересов в данном районе мира, обосновывалась следующими, изложенными в соответствующей записке МИД, соображениями. Во-первых, местоположением и ролью Бендер-Аббаса и Маската, как «двух важных передовых пунктов Персидского и Оманского заливов» по отношению к представлявшему для России в то время повышенный интерес южному побережью Персии. Во-вторых, «наступательной деятельностью» там англичан, направленной на подготовку почвы для постепенного захвата в свои руки всего района Персидского залива. И, наконец, убежденностью в том, что Российской империи, как крупной мировой державе, «должно мирными средствами парализовать деятельность англичан» по превращению Персидского залива в «британское озеро», и сохранить воды этого залива открытыми для всех наций (260).

Цель политики России в зоне Персидского залива состояла в том, чтобы, с одной стороны, упрочить «экономическую связь с Южной Персией», а с другой — создать плацдарм для политико-дипломатической и торгово-коммерческой деятельности собственно на Аравийском побережье Персидского залива (261).

С точки зрения развития «русской торговли» в Прибрежной Аравии, российские дипломаты рекомендовали обратить внимание на Кувейт, его динамичные и тесные торговые связи с Персией, ключевыми портами Южной Аравии, Индией и Месопотамией. Согласно сведениям, содержавшимся в отчете, подготовленном капитаном Ноксом, английским политическим агентом в Кувейте, «торговый оборот Кувейта за период с 31 марта 1904 г. по 31 марта 1905 г. составил 1 539 525 фунтов стерлингов: ввоз — 997 637 фунтов стерлингов и вывоз 541 889 фунтов стерлингов» (261*).

Национальный вопрос в Аравии

Обострение соперничества Англии в Персидском заливе с Россией, Францией и Германией проходило на фоне усиливавшихся антитурецких настроений арабов Аравии, их тяги к независимости. «Национальный вопрос в Аравии», как он фигурирует в документах АВПРИ, его появление в повестке дня политической жизни Аравийского полуострова знаменовало собой «пробуждение нации», «нарождавшуюся тягу арабов Аравии к самостоятельности и независимости», к освобождению от ярма владычества Османской империи (262).

Изучение документов АВПРИ и специальных исследований, посвященных данному вопросу, дает основание говорить о глубоких и искренних симпатиях Российской империи к арабам вообще и арабам Аравии в частности. «В числе наших союзников и друзей, — отмечалось, к примеру, в двухтомном труде, посвященном анализу внешней политики России в контексте ее военно-морской деятельности в зоне Персидского залива, — мы называем арабов… Вопрос об арабах, составляющих одну из наиболее важных проблем „восточного вопроса“, требует величайшего внимания со стороны русской дипломатии» (263).

Всестороннее рассмотрение деятельности Российской империи в зоне Персидского залива, снятие четкого документального отпечатка с ее политико-дипломатического и торгово-коммерческого следа в Аравии в конце XIX-начале XX веков представляется неполным без отражения отношения России к «национальной идее арабов», к национально-патриотическому движению на Аравийском полуострове.

Среди главных событий-предвестников «пробуждения нации» на Аравийском полуострове со всем основанием, думается, можно было бы назвать выступление ‘Абд ал-‘Азиза Аль Са’уда, будущего основателя Королевства Саудовская Аравия, при поддержке правителя Кувейта шейха Мубарака Аль Сабаха, против эмира Неджда Ибн Рашида, союзника Турции и ее опоры в Аравии.

Документы Архива внешней политики Российской империи рассказывают, что в 1902 г. процесс «пробуждения национального сознания» затронул уже несколько крупных районов Аравийского полуострова и Месопотамии. Четыре области, информировал в июне 1902 г. российский МИД генеральный консул в Багдаде, Ирак Арабский, Неджд, Хиджаз и Йемен, «все более и более деятельно стараются подвизаться на исторической сцене, побуждаемые к тому пробудившимся сознанием своих сил» (264).

Принимая во внимание тот факт, докладывал И. А. Зиновьев (11.05.1906), что, «помимо Багдадского и Бассорского вилайетов, арабское восстание охватило и области, лежащие в центре Аравийского полуострова, и что турецкая армия не в состоянии подавить мятеж в Йемене», … можно прийти к заключению, что турок ожидают тяжелые времена. Для Турции ширящееся, день ото дня, национальное движение арабов чревато последствиями, «весьма прискорбными для ее положения в Азии» (265).

По сведениям российских дипломатов, «нить антитурецкой коалиции на севере и северо-востоке Аравии шла через шейха Мубарака дальше на юг, в племена мунтафиков, с шейхом которого у правителя Кувейта был уговор о взаимной поддержке в политических делах» (266).

Стремление арабов Аравии к приобретению национальной независимости старалась использовать в своих политических целях Англия. Поддерживая шейхов, стоявших в оппозиции турецким властям, деньгами и оружием, и ратуя, на словах, за самостоятельность их уделов, на деле она стремилась лишь к тому, чтобы, «обуздав национальное движение» арабов Аравии и «выдавив с полуострова» с их помощью Османскую империю, занять ее место.

Среди соображений и предложений наших дипломатов времен российской «политики дела» в Аравии по оказанию помощи арабам Аравии в их борьбе за национальную независимость обращает на себя внимание «План Машкова». В августе 1896 г. он был представлен на рассмотрение русского посла в Константинополе консулом в Багдаде Виктором Федоровичем Машковым. В нем предлагалось — с помощью России и под руководством влиятельного среди арабов Верхней Аравии и Месопотамии лица — объединить арабские племена. Подчеркивалось, что такой межплеменной союз, вооруженный и сплоченный, представлял бы собой силу, с которой, определенно, вынуждена была бы считаться и Англия, стремившаяся к тому, чтобы подмять под себя турецкие владения в Аравии и Месопотамии. Для осуществления этой задачи нужна была «сильная личность», одинаково уважаемая, как отмечал В. Машков, всеми арабскими племенами, способная «собрать бедуинов под свое знамя», и, взяв на себя инициативу, «направить их удары». Таким человеком, по мнению В. Машкова, мог бы стать бывший офицер «инородческого эскадрона Его Величества Государя Императора Российского конвоя» Магомет-паша Дагестани, племянник легендарного Шамиля. «Перейдя в турецкую службу», сообщал В. Машков, Дагестани дослужился до чина бригадного генерала, был дворцовым комендантом и командиром расформированного впоследствии знаменитого «черкесского конвоя султана». Турецкие царедворцы, «завидовавшие его близости к султану и влиянию на него», сумели, «с помощью интриг и наветов», удалить Дагестани из дворца и «отправить в почетную ссылку», в Багдад.

«Отличаясь, равно присущим черкесам и арабам, гостеприимством, щедростью, твердостью слова, удалью и отвагой, Дагестани снискал себе необычайную популярность в крае». Не к турецким властям, а к нему лично, по словам В. Машкова, «часто обращались арабы из отдаленных мест в Аравии за разрешением их споров». «Довольно было одних слухов, что Магомет-паша назначается начальником какой-нибудь военной экспедиции, чтобы волнение тут же улеглось». Его уважали и боялись. Магомет-паша, утверждал В. Машков, был именно тем человеком, который, сохраняя добрые чувства по отношению к России и с пониманием относясь к «свободолюбивым устремлениям арабов», мог бы, при поддержке со стороны России, «сплотить и двинуть арабов» к их цели — к обретению национальной независимости. Этот человек, писал В. Машков, «обладал, подобно своему знаменитому родственнику, нашему искусному противнику Шамилю, большими природными военными дарованиями» (267).

Примечания

Юрий Николаевич Щербачев (1851–1917) — российский дипломат, камер-юнкер Двора Его Императорского Величества (с 1876 г.), действительный тайный советник (с 1908 г.), представитель древнего дворянского рода, ведущего начало от Федора Салты, выходца из Золотой Орды.

По окончании юридического факультета Московского университета (1872) поступил в Министерство иностранных дел (1873). Служил секретарем консульства в Сараеве (1874), Сире (1874) и Константинополе (1875–1883); 1-м секретарем посольства в Копенгагене. В 1897 г. в чине действительного статского советника был назначен советником посольства в Константинополе, а в ноябре 1902 г. — чрезвычайным посланником и полномочным министром в Греции. В 1910 г. вышел в отставку.

Историк, действительный член Историко-родословного общества и Московского Археологического общества. Автор увлекательных записок «Поездка в Египет» (1883).

Убит бандитами в собственном имении Катрино Харьковского уезда. Матерью Ю. Н. Щербачева была Екатерина Михайловна Щербинина, дочь приятеля А. С. Пушкина, полковника Михаила Андреевича Щербинина (268).

Часть VII. Мохаммера

Качели судьбы

Пески истории

Шейх Мохаммеры, сообщал в 1897 г. посетивший это арабское княжество титулярный советник А. Адамов, — «полунезависимый от Персии правитель». До недавнего времени властвовал в Мохаммере шейх Маз’ал, «известный богач, … отличавшийся также непомерной скупостью». Рассказывают, что родню свою он «держал в черном теле», что и послужило одной из причин его убийства (23 мая 1897 г.). Произошло это, когда он «возвращался во дворец с загородной прогулки на лодке». Организовал убийство шейх Хаз’ал, его родной брат, который и стал властвовать в Мохаммере. Чтобы утвердиться в качестве правителя, новому шейху пришлось не только изъявить покорность шаху Персии и «послать в Тегеран богатые подарки, но и выдержать борьбу со сторонниками своего брата» (1).

В информационно-справочном материале о Мохаммере, подготовленном первым русским консулом в Басре Александром Алексеевичем Адамовым (24.02.1902), содержатся следующие сведения об этом княжестве.

«Мохаммера, отошедшая к Персии по Эрзерумскому трактату 1847 г. и расположенная на канале Хаффар, соединяющим Карун с Шатт-эль-Арабом, до настоящего времени остается в тесной связи с турецкой Бассорой». Население Мохаммеры «состоит в основном из арабов-шиитов».

Еще в XVII столетии арабское племя ал-ка’аб, «откочевавшее с Аравийского побережья Персидского залива, поселилось первоначально между реками Тигром и Евфратом, но вскоре, вытесненное мунтафиками, двинулось к юго-востоку и осело в устье реки Карун».

Анархия, «воцарившаяся в Персии со смертью Надир-шаха (1747), помогла ка’абам забрать в свои руки окружающие земли и стать вполне независимыми от Персии». Могущество их, вес и влияние в крае заметно усилились «во время правления шейха Сальмана из семейства Аль Бу Насир, который прославился не только как отважный пират, но и как искусный администратор». Он способствовал «росту благосостояния удела ка’абов». Активно занимался «проведением новых оросительных каналов; покровительствовал земледелию и торговле».

Со смертью этого шейха (1766), отмечает А. Адамов, племя бану ка’аб «начало терять свое влияние, хотя еще у правнука Сальмана, шейха Мубадира, правившего с 1828 по 1831 гг., насчитывалось до 15 тысяч человек пехоты и не менее 7 тысяч кавалеристов».

Сам город Мохаммера, к слову, был заложен в 1812 г., шейхом Йусуфом ал-Ка’аби. Арабское название свое, Кут-эль-Мохаммера, носил до 1925 г., когда Реза Пехлеви переименовал его в Хорремшехр.

Во времена правления шейха Самира, брата и преемника шейха Сальмана, продолжает А. Адамов, «племя мухасейн, жившее в окрестностях Мохаммеры, подчиненное племени бану ка’аб и входившее в его состав, начало, мало-помалу, усиливаться. Да и сама Мохаммера, находившаяся под управлением наместника шейха Самира, шейха Хаджи Джабира-хана из племени мухасейн, разрослась настолько, что стала конкурировать с соседней Бассорой». Это, замечает А. Адамов, «не могло не обеспокоить турок». В 1837 г. турецкие войска, «базировавшиеся в Бассоре», напали на Мохаммеру, разграбили город и захватили весь удел ка’абов. «Оккупация продолжалась недолго, и в 1841 г. Мохаммера отошла Персии».

В 1847 г. англо-русская разграничительная комиссия, «признала за Персией право не только на Мохаммеру, но и на весь левый берег Шатт-эль-Араба, от устья до местечка Дейеджи на канале Юсуф, расположенном милях в десяти ниже Бассоры». Утвердиться там Персии «помог шейх Джабир-хан, который, как истинный шиит, был враждебно настроен против суннитов-турок». За помощь, оказанную персам, шах назначил его «персидским губернатором Мохаммеры». Верховный же вождь племени бану ка’аб, шейх Самир, как следует из справки А. Адамова, за помощь «восставшему против персов бахтиярскому ильхану Мамед Таги-хану навлек на себя гнев шаха», вынужден был бежать и укрыться во владениях Турции. Так, пишет А. Адамов, и пало «могущество рода Аль Бу Насир, правившее арабами бану ка’аб». После этого «подняться они так и не смогли».

«Ловкий же Джабир, при поддержке персов и подпавшего с их помощью под его власть племени бану ка’аб сделался самым могущественным из всех тамошних шейхов, и распространил власть свою на большую часть прикарунской территории: к северу — до местечка Вейс, лежащего на р. Карун, выше Ахваза; и к юго-востоку — до Персидского залива».

В 1881 г. «сан Джабира-хана» наследовал его сын, шейх Миз’алхан. Он «искусно продолжил политику отца в отношении Персии, за что в 1889 г. был пожалован шахом почетным титулом. Собирал подати и повинности с подчиненных ему арабских племен, и являлся, по сути, … полунезависимым арабским шейхом».

В 1897 г. шейх Миз’ал-хан «был убит, во время загородной прогулки, слугой-негром Сувейидом», подосланным братом правителя, шейхом Хаз’алом. Главной причиной убийства явилось «желание бездетного Миз’ала назначить своим преемником, в обход брата Хаз’ала, племянника своего ‘Абуда ибн ‘Ису».

Благодаря «щедрым подаркам, направленным в Тегеран, и подкупам персидских чиновников в крае», информирует русский консул, шейху Хаз’алу «удалось оправдаться в глазах шахского правительства». Помог ему в этом и назначенный в Мохаммеру, в 1890 г., «английский вице-консул МакДоналл (MacDonall), бывший начальник английской телеграфной станции в Фао».

«Боязливого, подозрительного и недалекого шейха Хаз’ала, — как его характеризует А. Адамов, — немедленно же забрали в руки два его ближайших советника: Мирза Мамед Али и Мирза Хамза. Первый из них — хитрый пройдоха, который из приказчиков богатого бассорского купца, персиянина ‘Абду Неби, сам сделался, благодаря женитьбе на дочери своего хозяина, влиятельным торговцем. За услуги шейху Миз’алу получил от него титул вакиль ат-туджара [помощник по торговым делам]». Преуспел, и при шейхе Хаз’але «стал ра’ис ат-туджара [главой общины торговцев]». Вошел в тесные отношения с английской фирмой «Lynch Brothers». Действуя в ее и своих интересах, «убедил шейха Хаз’ала отказаться — взамен задатка в 7000 рупий и ежегодной, в течение пяти лет, уплаты 4000 кранов — от использования в торговых целях двух его пароходов „Карун“ и „Иран“». Во времена Миз’ал-хана, как явствует из справки А. Адамова, эти пароходы «создавали конкуренцию» пароходу «Маламир» братьев Линч. После соглашения с шейхом Хаз’алом «единственным представителем» речного пароходства по Каруну сделалась компания братьев Линч.

Мирза-хан, другой советник шейха Хаз’ала, «был турецким дезертиром. При содействии дяди, служившего писцом еще у шейха Джабира, пристроился к его дворне, и при шейхе Миз’але попал на место дяди». Когда шейх Хаз’ал пришел к власти, то Мирза Хамза «принес ему клятву, на Коране, и шейх стал использовать его в качестве своего поверенного в Бассоре». Проживая там, он сделался «закадычным другом и собутыльником сына накиба, сейида Талиба-паши».

Пережив несколько заговоров, заключает А. Адамов, шейх Хаз’ал «окружил себя 200 вооруженными телохранителями, набранными из темного люда и готовыми на всякое преступление» (2).

В донесении от 10.01.1902 г. А. Адамов прямо говорит о том, что шейх Хаз’ал, пришедший к власти в Мохаммере, убив своего брата, «следовал примеру, который преподал ему, в мае 1896 г., шейх Мубарак» (3).

Интересные заметки о шейхе Хаз’але оставил русский консул в Багдаде, надворный советник Алексей Федорович Круглов, в отчете о командировке на встречу канонерской лодки «Гиляк» (17.04.1900).

Правитель Мохаммеры, шейх Хаз’ал, указывал А. Круглов, «молодой человек, лет 35-ти-34-х», пришел к власти путем дворцового переворота. Добившись власти над «мохаммерскими арабами ценою смерти брата и до сих пор еще не до конца смиривший своих врагов», проявлял максимум осторожности, дабы «оградить себя от каких бы то ни было случайностей». Почти все время проживал «в своей резиденции в Фейлийе, … в получасе пути от Мохаммеры». Это — небольшое селение, расположенное при впадении в Шатт-эль-Араб пролегающего там канала. «Местечко выбрано с большим расчетом. С одной стороны — Шатт-эль-Араб, с другой — широкий канал, а с третьей — пустыня, соприкасающаяся с турецкими владениями». Дворец шейха расположен у воды, прямо на набережной. Перед ним, день и ночь, стоят наготове «два довольно больших парохода и два паровых катера», на всякий случай. Сзади дворца — «здание гарема», напоминающее собой по форме укрепление, а вокруг него — «хижины черных рабов-телохранителей и арабов-гвардейцев шейха», числом 500–600 человек, «готовых явиться по первому же его зову». Со стороны пустыни у дворца — «обширные конюшни», с несколькими всегда оседланными «на случай необходимости» лошадьми (4).

Чернокожие телохранители шейха, вооруженные ружьями, «не отходят от него ни на минуту. Беспокойные взгляды шейха, бросаемые, время от времени, по сторонам, ясно выдают боязнь его за свою жизнь». Когда нас угощали во дворце кофе, рассказывает А. Круглов, то «дворецкий сначала пробовал кофе сам, и затем уже подавал его мне и правителю с шейхами, приглашенными на нашу с ним встречу». Шейх Хаз’ал хорошо, по-видимому, помнит, как был убит брат его, шейх Миз’ал (5).

Та же боязнь — за свободу и жизнь — «проглядывает у него и по отношению к персам». Во время встречи он, то и дело, «точно по заученному, твердил мне о своей преданности и покорнейшем служении персидскому правительству».

Каждое прибытие в Мохаммеру персидского военного судна «Персиполис», замечает А. Круглов, «помимо расходов по его обслуживанию и содержанию экипажа, всякий раз связано для шейха с мыслью о грозящей ему опасности, о желании персов заманить его на корабль» и увезти в неволю.

Поскольку со сторонниками своего брата, шейха Миз’ала, он обошелся жестко и даже жестоко, то местные жители, по словам А. Круглова, пуще огня «боялись подпасть под его подозрение» и оказаться в «списке приверженцев» бывшего шейха.

Шейх Хаз’ал чувствует, что «с каждым появлением нового персидского официального лица в Мохаммере, которую он считает своей, почва все более и более ускользает из-под его ног. … И потому стремится искать подмоги извне. … Поддерживает хорошие отношения с соседями-турками, у которых, в Бассоре, держит … личного представителя, своего поверенного Мирзу Хамзу». Интересный человек этот, «умный и хитрый от природы, настолько хорошо знаком с положением дел в Мохаммере, что ни один вопрос не решается шейхом Хаз’алом без его участия и совета». В Бассоре Мирзу Хамзу зовут «ключом Мохаммеры». Действительно, он знает обо всем, что там происходит. «Ведет непосредственные сношения» и с турками, и с англичанами. Даже связи с персидским консулом в Бассоре и те шейх Хаз’ал поддерживает через него (6).

Во время его встречи и беседы с правителем Мохаммеры, отмечает А. Круглов, шейх «нелицеприятно высказывался по адресу англичан. У этих гордецов, — говорил он, — нет ни сердца, ни чувства благодарности». Все у них «завязано на деньгах», и потому «верить им нельзя».

Однако «я глубоко убежден в том, — делится своими соображениями А. Круглов, — что во всех этих изъявлениях расположения к нам и нерасположения к англичанам нет ни малейшей доли искренности». На деле шейх Хаз’ал «проявляет симпатии лишь в отношении того, от кого более всего может ожидать выгоды для себя, будут ли то деньги, власть или что другое». «В своих мечтах о независимости», резюмирует А. Круглов, ставку делает на англичан. Те же, в свою очередь, поддерживая его в этом, стараются укрепиться там. И в деле этом достигли успехов, и немалых (7).

Гостил у шейха Мохаммеры, летом 1900 г., и упоминавшийся уже в этой книге Сергей Николаевич Сыромятников.

«Покинув Кувейт, в ночь с 6 на 7 августа, С. Сыромятников вернулся в Бассору, — сообщал А. Круглов (19.10.1900). — Оттуда, 10 августа, отправился в Мохаммеру, где его уже несколько дней ожидал поручик Пальнберг, помощник Сыромятникова, который прошел сухим путем от Бушира до Мохаммеры, собирая торговые сведения и делая съемки».

Шейх Хаз’ал принял их тепло и радушно. «Показал свои владения. Подарил Пальнбергу лошадь — в знак благодарности за два чертежа, которые тот сделал ввиду желания шейха построить новый дом» (8).

17 августа С. Сыромятников выехал из Мохаммеры в Бушир. Затем побывал Линге, на Бахрейне, в Бендер-Аббасе и возвратился в Бушир. Во всех портах, которые посетил, «собирал таможенные сведения». Во второй половине сентября отправился в Бомбей (9).

Документы АВПРИ упоминают об одном забавном случае, имевшем место в Мохаммере во время рейса парохода «Корнилов» в порты Персидского залива в ноябре 1901 г.

Капитан «Корнилова», Копайтич Эрнест Османович, привез правителю Мохаммеры подарок от Министерства финансов и правления «Российского Общества Пароходства и Торговли». Пароход бросил якорь прямо напротив резиденции шейха Хаз’ала. На встречу с ним отправились Э. Копайтич, агент РОПиТ г-н Дервишан (армянин, турецкий подданный) и помощник контролера тегеранского отделения Учетно-ссудного банка Персии Л. И. Дмитриев. Поприветствовав шейха Хаз’ала, капитан «Корнилова» отдал приказ двум следовавшим с ним матросам «внести ящик с подарком в приемный зал…Но когда его открыли, он был пустым». Горе-ящик этот, как потом выяснилось, «взяли с парохода по ошибке, вместо ящика с подарком, каковой немедленно же после случившегося доставили в резиденцию шейха».

Казалось, инцидент исчерпан. Но не тут-то было. Лучше бы этот подарок и вовсе не дарили. «Состоял он из небольшого серебряного … подноса, кувшинчика и полдюжины маленьких кубков». Хотя и отличался «недурной работой, — как уведомлял русского посла в Константинополе консул в Басре А. Адамов, — но абсолютно никакого впечатления на богатого шейха Хаз’ала не произвел». Особенно с учетом того, что шейха торжественно известили, что «подарок ему подносят от русского Министерства финансов». Еще больше, со слов А. Адамова, шейх разочаровался, когда узнал, что, вопреки всем нормам и правилам протокола, «к подарку не приложено было даже письмо в его адрес».

Со своей стороны шейх одарил капитана кашемировой шалью, а на пароход, для экипажа, послал обычный у арабов гостинец — «несколько баранов и тельца».

«Принимая во внимание то представление, что сложилось у аравийских шейхов о мощи и богатствах России, — докладывал А. Адамов, — нельзя не признать, что присылка столь малоценного подарка одному из богатейших арабских шейхов, да еще от имени русского Министерства финансов, — это досадная ошибка. Едва ли подарок этот соответствует тому имиджу и тому высокому престижу, которым Отечество наше пользуется в глазах здешнего арабского населения» (10).

Документы АВПРИ свидетельствуют, что в рамках «новой политики» Российской империи в зоне Персидского залива, «политики дела», рассматривался вопрос об открытии в Арабистане, конкретно в Мохаммере, русского консульского поста.

«Взяв с собой разные подарки, исключительно русского происхождения, — информировал наш консул в Бушире главу российской миссии в Тегеране (20.05.1905), — я, воспользовавшись пароходом РОПиТ „Ростов“, шедшим в Бассору, прибыл в Мохаммеру». Сопровождали меня в этой поездке коллежский секретарь А. Миллер, и «частный переводчик арабского языка» при вверенном мне генеральном консульстве г-н Педрони. Узнав о моем приезде, «шейх Хаз’ал прислал ко мне раиса [начальника канцелярии] и свой паровой катер; и вместе с капитаном „Ростова“ я отправился к шейху с визитом, во дворец».

В тот же день, как следует из этого донесения, консул дал на пароходе «Ростов» обед, на который «были приглашены управляющий мохаммерской таможней и раис ал-туджар [глава местной общины торговцев]».

На следующий день русского консула и его сотрудников пригласил к себе на обед шейх Хаз’ал. Прислал за ними паровой катер. Встретил на набережной, у дворца, «с оркестром музыки, исполнившим „Боже царя храни“». По просьбе консула оркестр сыграл также и персидский гимн.

В ходе состоявшейся беседы, отмечал в донесении консул, при обсуждении вопроса о планах России по расширению числа консульских постов в регионе, «шейх очень настаивал на …точном определении сроков учреждения такого поста» в Арабистане, конкретно в его уделе, в Мохаммере. Не скрывал своей заинтересованности в этом.

Обменом мнениями и подарками нашими, замечает консул, правитель Мохаммеры остался доволен. «Самолюбие шейха было особенно польщено тем, что „Ростов“, проходя мимо его дворца, салютовал ему тремя выстрелами (ракетами), на которые был получен должный ответ» (11).

Несколько увлекательных страниц в своих записках о поездке в арабские княжества Персидского залива посвятил Мохаммере и русский ученый-путешественник Николай Васильевич Богоявленский (1870–1930).

Заметное место в морской торговле в зоне Персидского залива, повествует Н. Богоявленский, занимало княжество мохаммерское. Правитель Мохаммеры, шейх Хаз’ал, считался «наследственным правителем»; подчинялся персидскому шаху, и «имел право на сбор таможенных пошлин с ввозимых в его землю товаров». Роста шейх Хаз’ал, «взошедший на престол после брата своего», был громадного. Из-под черной чалмы его ниспадали на плечи «черные как смоль волосы». Охраняли шейха рослые молодцы, «вооруженные с головы до ног». Дворец шейха представлял собой настоящую крепость. Во дворе, в коридорах и в комнатах дворца, стояли вооруженные гвардейцы. Окна приемной, устланной коврами, «смотрели на роскошный сад, откуда шло благоухание роз».

Остановился Н. Богоявленский в Мохаммере в гостевых палатах дворцового комплекса шейха Хаз’ала. На следующий день по прибытии в Мохаммеру его посетил секретарь шейха, поведавший ему, что этот дворец правителя возвели по плану русских путешественников, гостивших у них г-на Сыромятникова и его помощника, и что «каждая вещь во дворце том выписана из России» (12). Затем, пишет Н. Богоявленский, его принял визирь шейха. В тот же день состоялась встреча и с самим шейхом, «просидевшим с ним около часа».

Отнесся шейх к россиянину приветливо и гостеприимно. Для сопровождения в Кувейт, куда Н. Богоявленский отправился из Мохаммеры, выделил охрану — пять рослых, крепкого телосложения арабов, оказавшихся, как выяснилось впоследствии, пиратами, занимавшимися разбоем на море. Они-то и поручились перед шейхом за «сохранность живого груза», за то, что доставят русина морем к месту назначения в целости и сохранности.

Находясь в Мохаммере, Н. Богоявленский посетил широко известную среди мореходов Персидского залива местную кофейню, с каменными лавками и столами, покрытыми циновками, сплетенными из пальмовых листьев. Полакомился крепким аравийским кофе с финиками, и понаблюдал за моряками, с интересом слушавшими рассказ профессионального сказателя легенд и преданий арабов (13).

Документы АВПРИ рассказывают, что шейх Хаз’ал, близкий друг шейха Мубарака, правителя Кувейта, следуя его примеру, также намеревался «встать под крыло Британской империи».

В Константинополь, сообщал И. А. Зиновьев (14.11.1906), поступают сведения относительно намерения мохаммерского шейха «порвать связь с Персией и объявить себя независимым правителем» под протекторатом Англии. Бассорский генерал-губернатор телеграфирует, что «все окружные племена вооружаются. Идет активный подвоз оружия. Только в течение одной последней недели на побережье, лежащем между Хор Абдалла и Фао, турками было зафиксировано два случая выгрузки оружия, помешать чему они не смогли». По словам генерал-губернатора, «часть доставленного оружия предназначалась для Мохаммеры», а другая — для арабских племен, населяющих земли в турецких владениях в Месопотамии и Аравии (14).

Часть VIII. Бахрейн

Жемчужный остров Персидского залива

Русские исследователи-портретисты Бахрейна

С легкой руки Алексея Федоровича Круглова, консула Российской империи в Ираке Арабском, земли шейхств Прибрежной Аравии, население которых занималось ловлей жемчуга (нынешние Бахрейн, Кувейт, Катар, ОАЭ), стали называть в России «жемчужным поясом Аравии». У древних народов «Острова арабов» бытовало поверье, что самые крупные жемчужины — это «слезы жителей Рая», упавшие с небес на землю.

В сезон лова жемчуга, вспоминали российские дипломаты, к островам Бахрейнского архипелага стекались жемчужные флотилии из всех шейхств Прибрежной Аравии. Большая часть улова «попадала в руки ростовщиков-индусов и перепродавалась ими в Бомбей» (1).

Бахрейн, пишет в своих заметках о посещении этого острова в мае 1889 г. русский консул в Багдаде Петр Егорович Панафидин, заслужил в мире «громкую известность» своим знаменитым жемчугом. Во время сезона «жемчужной охоты» (с половины мая по октябрь) все, без исключения, пароходы «British India», совершая рейсы в Персидский залив, непременно заходят и на Бахрейн. Манама, столица Бахрейна, что в переводе с арабского языка значит «Два моря», — это «крупнейший сборный пункт торговцев жемчугом» в Персидском заливе.

Бахрейн и другие острова архипелага принадлежат шейху. Слывет он человеком богатым, ибо «получает значительную плату с каждого откупщика, занимающегося ловлей жемчуга». Ежегодный вывоз перламутра и жемчуга только с Бахрейнского архипелага «составляет в среднем 500 000 фунтов стерлингов».

«Делами Бахрейна, — отмечает П. Панафидин, — всецело, можно сказать, заправляет в настоящее время английский генеральный консул в Бушире, полковник Росс» (2).

Интересные сведения о «Жемчужном острове», содержатся в отчетах и донесениях известного дипломата-востоковеда, титулярного советника А. Адамова.

Бахрейн, «номинально принадлежащий Турции, — говорится в его отчете о командировке в 1897 г. в порты Персидского залива, — а в действительности находящийся под английским протекторатом, славится своим жемчугом». В его ловле «ежегодно участвуют 4500 судов и до 30 000 человек… Жемчуг — важнейшая статья бахрейнского вывоза» (3).

Упоминая о Бахрейне в своем увлекательном исследовании «Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем», А. Адамов рассказывает, что на легендарном острове этом, сталкиваешься, лицом к лицу, с одним из «природных чудес» бассейна Персидского залива — с «ключами источников пресной воды, бьющими с самого дна морского».

Аравийский жемчуг, повествует А. Адамов, — самый крупный в мире. Жемчужные раковины вылавливают вдоль всего побережья, но больше всего — на жемчужных отмелях в районе Бахрейна. «Оттуда жемчуг идет в основном в Индию (в 1889 г. — на сумму в 4,3 млн. руб.; в 1901 г. — на 4,8 млн. руб.)». В промысле принимают участие все жители прибрежных деревень. В сезон лова море просто кишмя кишит ныряльщиками (4).

В 1901 г. на Бахрейне побывал Сергей Николаевич Сыромятников, один из первых русских исследователей Прибрежной Аравии, хорошо известный уже читателю по предыдущим главам этой книги.

В докладе, с которым он выступил на заседании Общества ревнителей военных знаний, С. Сыромятников привел собранные им данные по торговому обороту Бахрейна за 1899 г., который составил: «по ввозу — 4 250 800 руб., а по вывозу — 4 494 000 рублей». Численность населения «города Манамэ [Манамы]», как он называет столицу Бахрейна, не превышала в то время, по его словам, 8 тыс. чел., а Бахрейна в целом — 50 тыс. чел. (5).

Яркие зарисовки Бахрейна начала XX столетия оставил русский ученый Николай Васильевич Богоявленский.

Бахрейн, этот «небольшой островок, неподалеку от Аравийского побережья» Персидского залива, сообщает он, играл исключительно важную роль в жизни «всего населения» Прибрежной Аравии и бассейна Персидского залива. В сезон «жемчужной охоты», с мая по октябрь, там собирались «тысячи парусных лодок со всех уголков Залива».

Прибыл Н. Богоявленский на Бахрейн на английском почтовом судне «Simla», расположившись, по его выражению, «между палубой и каютами». Но, как водится у англичан, всегда готовых к тому, чтобы поживиться на всех и вся, — «с оплатой по тарифу первого класса».

На судне этом, хотя и почтовом, замечает Н. Богоявленский, имелись пушки — для защиты от пиратов. Ими судно «салютовало всякий раз, и когда останавливалось напротив дворцов шейхов Мохаммеры и Маската, что льстило их самолюбию» (6).

Княжества Прибрежной Аравии, в том числе и Бахрейн, Н. Богоявленский посещал, имея на руках рекомендательные письма российских консулов. Путешествовать на Востоке без таковых, утверждал он, а тем более в Персидском заливе, — «совершенно невозможно», так как рискуешь остаться без крова, а главное — без защиты и протекции.

Шейха Мухаммада, одного из крупнейших торговцев жемчугом, к которому у него имелось рекомендательное письмо, Н. Богоявленский разыскал в центральном караван-сарае Манамы, в здании, окруженном амбарами, у дверей которых, на лавочках, «сидела масса индусов». Войдя в контору, находившуюся на втором этаже, Н. Богоявленский увидел, в правом углу, расположившегося на ковре, пожилого человека в окружении слуг и грудой наваленных перед ним писем. В другом конце комнаты «примостились несколько индусов с сундуками, наполненными рупиями» (индийская монета, равнявшаяся тогда, в пересчете на русские деньги, 64 копейкам). Секретарь торговца, разместившийся рядом со своим господином, писал под его диктовку письма, «тростниковой палочкой». По их прочтении шейх «прикладывал к ним свою печать, вырезанную из камня и вставленную в кольцо, которое носил на пальце».

Принимал шейх гостя-россиянина радушно. Пригласил на обед в «свой летний загородный дом, верстах в трех от Манамы». Доставили туда Н. Богоявленского на присланной за ним «чудной арабской лошади», то есть по всем правилам аравийского гостеприимства. Обедали прямо на берегу моря, сидя «на разостланных коврах с мягкими подушками», в компании с приглашенным на встречу «начальником турецкого гарнизона из Катифа».

Вскоре подали угощения, делится впечатлениями Н. Богоявленский, притом все разом. И в таком количестве, что ими можно было бы накормить, пожалуй, «целую сотню народа». На громаднейшем блюде принесли «с пуд жареного в бараньем сале риса, целиком запеченного барана, арабскую похлебку из вареных кур и что-то вроде сладкого киселя. Ни вилок, ни ножей не полагалось». Ели руками. «Деятельное участие в истреблении пищи принимала разместившаяся неподалеку прислуга» (7).

Городок Манама, сообщает Н. Богоявленский, — «довольно невелик», с «узкими и кривыми улочками». Почти половина населения живет в окрестностях, в простых, сплетенных из пальмовых ветвей жилищах. По составу своему оно — чрезвычайно пестрое. «Здесь поселилось много всякого народа: индусов, персов, белуджей и арабов». Объяснением тому, конечно же, — жемчужный промысел. Финиковых рощ и источников пресной воды на острове — масса. Обращают на себя внимание веселые игры детишек, во дворах и на улицах. Уши у девочек «истыканы по краю дырочками, в которые вставлены кольца (в каждом ухе до восьми колец)». По такой же дырочке имеется и в обеих ноздрях, «с вдетыми в них жемчужинами ….» (8).

Бахрейнские торговцы, подчеркивает Н. Богоявленский, во время встреч и бесед с ним, выражали заинтересованность и готовность к развитию отношений с Россией; высказывали пожелания насчет заходов на Бахрейн русских торговых судов. Подметил русский ученый и такую «национальную черту бахрейнцев, как присущее им обостренное чувство собственного достоинства» (9).

О главном богатстве Персидского залива, жемчуге, Н. Богоявленский говорит, что «жемчуг Бахрейна ценился еще в далекой древности»; что у халдейских и финикийских купцов, которые вели обширную «транзитную торговлю» с Индией, Аравией и странами Средиземноморья, одним из наиболее востребованных товаров был жемчуг. На самом Бахрейне, во время сезона «жемчужной охоты», оставались «только женщины, дети и кули, то есть носильщики тяжестей …». Число ловцов на судне варьировалось «от 8 до 40 человек, смотря по величине парусника». Выручка от продажи жемчуга распределялась так: половина поступала владельцу судна; половину остававшейся части, то есть четверть, получал нахуда (капитан парусника); остальная сумма делилась между членами экипажа.

Главным посредником в торговле бахрейнским жемчугом с Европой выступала Индия. Прямых отношений с аравийскими торговцами-оптовиками жемчугом, таввашами, «европейские фирмы, завязать, как ни старались, не смогли». На всем побережье функционировала тогда «только одна немецкая контора». И та специализировалась на коммерческих операциях не с жемчугом, а с жемчужными раковинами, вывоз которых за 1901 г. «составил 15 тыс. тонн» (10).

Во времена португальского владычества в Персидском заливе, приводит интересные исторические факты профессор Н. Богоявленский, с «каждой лодки», занимавшейся ловлей жемчуга, португальцы ежесезонно взимали специальный платеж в размере «15 аббасов» (трех рублей в пересчете на русские деньги). Без документа об уплате этого налога, под коим подразумевалось официальное разрешение на жемчужный промысел, «парусник подлежал потоплению». Выловленный арабами жемчуг португальцы «силой заставляли продавать», притом по максимально низкой цене, «в их факторию в Гоа» (11).

Жемчужный промысел есть и в Красном море, пишет русский ученый-зоолог. Занимаются жемчужным промыслом и около Суэца, и у Джидды. Но именно Персидский залив можно, все же, считать «первым местом на всем земном шаре по богатству, красоте и ценности добываемого там жемчуга, а острова Бахрейна — первым жемчужным местом во всем Персидском заливе». Скупают бахрейнский жемчуг местные арабские купцы и индусы-банйаны.

Крупный торговец жемчугом, к которому у меня имелось рекомендательное письмо, и который всячески опекал меня на Бахрейне, рассказывает Н. Богоявленский, исполнил мою просьбу и показал мне все сорта вылавливаемого в Заливе жемчуга. Дело было так. Явился он ко мне часов, эдак, в девять вечера, в кафтане, «весь край которого был увязан в большие узелочки». Усевшись, стал их развязывать и высыпать передо мной «целые пригоршни жемчуга», разных размеров и цветов, «то черных, то золотистых, то белоснежных». Проговорив со мной часов до двенадцати, «снова завязал свои узелочки», и, нисколько не страшась наступившей темноты, отправился домой. Один, по безлюдным и темным улочкам города (12).

Интересные сведения о Бахрейне сообщает в своем «Историко-политическом обзоре северо-восточного побережья Аравийского полуострова» (1904) посол Российской империи в Константинополе Иван Алексеевич Зиновьев.

Острова Бахрейнского архипелага, указывает он, два из которых носят названия Бахрейн и Мухаррак, «образуют центр пользующихся всемирной известностью жемчужных ловель». Именно это служило, и не раз, «непосредственным поводом к посягательствам на Бахрейн» со стороны целого ряда государств, которые имели целью «упрочить свою власть в Персидском заливе». После «падения португальского владычества» в крае овладеть островами Бахрейнского архипелага «пытались поочередно персы, султаны Маската, ваххабиты и турки», пока Бахрейн не вошел в сферу влияния Англии (в 1861 г. Бахрейн, к сведению читателя, подпал под протекторат Англии де-факто, а в 1871 г. — де-юре).

Англичане, продолжает И. А. Зиновьев, предприняли три крупных военно-морских экспедиции против Бахрейна (в 1859, 1867 и 1869 гг.). В 1867 г., к примеру, обвинив шейха Мухаммада ибн Халифу в «поощрении пиратства» и укрытии у себя корсаров, «разрушили огнем палубной артиллерии своих судов» фортификационные укрепления Манамы, столицы Бахрейна. «Непокорных членов» правящего семейства сослали в Индию, а верховную власть в стране вверили 25-летнему шейху ‘Исе ибн ‘Али ибн Халифе.

Акцент в разделе, посвященном в его историко-политическом обзоре Бахрейнским островам, И. А. Зиновьев делает на их роли и месте в морской торговле края. Бахрейнские острова, отмечает он, — один из главных торговых центров Персидского залива. Численность населения островов «превышает 60 000 душ». Торговый оборот «по ввозу и вывозу достиг в 1902 г. полтора миллиона фунтов стерлингов». Главная промысловая отрасль, которой является ловля жемчуга, «дала в 1901 г. около полумиллиона фунтов стерлингов дохода». В жемчужную ловлю вовлечено до одной тысячи бахрейнских парусников, «и почти столько же прибывает для участия в ней с разных мест Аравийского полуострова».

Бахрейнские острова «изобилуют ключами пресной воды, недостаток коей на Аравийском побережье ощущается практически повсеместно».

Острова эти «намечены Лондоном как будущая станция для английской флотилии в Персидском заливе» (13).

Заслуживает внимания и информационно-справочный материал под названием «Краткое обозрение острова Бахрейн и его торговли», подготовленный в 1905 г. консулом Российской империи в Бушире Николаем Помпеевичем Пассеком.

В верхней части Персидского залива, говорится в нем, между двумя турецкими владениями в Прибрежной Аравии, Эль-Катифом и Эль-Хасой, «приютилась группа Бахрейнских островов, названная так по имени самого крупного из них — Бахрейна. Другие острова этой группы — в порядке их величины — следующие: Мухаррак, Ситра, Наби-Салих, Умм-Наасан, Сайс и другие».

Почва на Бахрейне «по большей части — плодородная». Произрастают на острове том овощи и фрукты, «из которых особенно славится крошечный зеленый лимон».

Прибрежные воды «изобилуют рыбой». Наряду с финиками она — «главный продукт потребления населения». Численность его «не превышает 70 тыс. чел.».

По своему внешнему виду «бахрейнцы хорошо сложены» и «известны в Персидском заливе своими выдающимися способностями к торговле и морским промыслам».

Главный город острова, в котором размещается резиденция правителя, шейха Ибн ‘Исы из рода Аль Халифа, — Манама. «Содержится в чистоте. В городе насчитывается 20 тыс. жителей».

На острове Бахрейн «разбросано несколько десятков густонаселенных деревень». В каждой из них — финиковые сады и обрабатываемые поля. И потому любая из них представляет собой «пышный оазис с сочной зеленью на фоне окружающей ее неприглядной пустыни».

На острове Мухаррак стоит одноименный город. «Как по величине, так и по численности населения он не уступает Манаме». Там у бахрейнского шейха тоже есть дворец.

«Своим благосостоянием и бурным ростом, — извещает Н. Пассек, — Бахрейн обязан, с одной стороны, географическому положению, а с другой — жемчужному промыслу, известному на всех ювелирных рынках мира». Бахрейн — это «главное складочное место» Северо-Восточной Аравии. Товары на Бахрейн идут «из всех стран света». И уже оттуда их поставляют и в Катар, и в Эль-Хасу, но «главным образом — внутрь Северной Аравии, в Неджд».

«Жемчужная охота» на отмелях «начинается в конце мая и оканчивается в конце сентября. В ней участвуют почти все жители прибрежных деревень». К началу жемчужного лова прибывают также парусники из Персии, Маската и с «Пиратского берега» (земли, входящие сегодня в состав ОАЭ). Число их доходит порой до четырех тысяч. Каждый парусник имеет на борту минимум 5–8 человек, Получается, что «ежегодно в промысле участвует не менее 25 тысяч человек». Ежегодно «только в водах Бахрейна жемчуга вылавливают на 350 тысяч рублей».

«Покупатели жемчуга или их поверенные съезжаются на Бахрейн по большей части из Бомбея и из Багдада; проживают на острове в продолжение всего сезона лова». Подавляющее большинство покупателей — «бомбейские купцы-парсы. Они закупают жемчуг для Европы; главным образом — для Лондона». Багдадские торговцы доставляют его в Сирию, Турцию и Персию. «Бомбей требует жемчуг с желтизной»; Багдад же — исключительно белый.

Что касается жемчужных раковин, сообщает Н. Пассек, то прежде «они скупались французскими и немецкими торговыми домами, имевшими постоянных представителей в Манаме». В настоящее же время «почти единственным покупателем» раковин является одна лишь немецкая фирма — «Ванхаус и Компани». Товар этот она отправляет в Гамбург — для инкрустаций разного рода предметов, в том числе ручек ножей для столовых сервизов.

Неплохой доход шейх Бахрейна имеет и от таможни, «которую, как и султан Маската, он сдает в аренду». Так, в 1905 г. «права на аренду таможни в Манаме приобрело одно товарищество индусских купцов — за сумму в 108 800 рублей (170 000 рупий). Таможенная пошлина на товары варьируется от 4 % до 6 %».

Большая часть бахрейнской торговли «совершается в кредит». Рис, к примеру, «из расчета в 20–40 % годовых; срок кредита не превышает 9 месяцев». Все большим спросом у местного населения пользуется чай. Кофе потребляется много.

«В ходу на местном рынке турецкая лира (8 руб. 55 коп.), австрийский доллар (78 коп.) и индийская рупия (64 коп)».

Одна из местных «особенностей», по выражению Н. Пассека, — «подземные ключи пресной воды на островах Мухаррак и Бахрейн». В юго-западной части Бахрейна, ниже «пальмового пояса», — песчаная пустыня. В ней много высоких холмов. Археологи-путешественники Дюран и Джеймс Теодор Бент выяснили, что холмы эти — не что иное, как могильные курганы. «В них найдены склепы, состоящие из двух отделений, очень аккуратно выложенных большими известковыми плитами. В самих могилах обнаружены разные предметы и утварь с рисунками финикийской эпохи».

Извещая о торговой деятельности Бахрейна, Н. Пассек приводит следующие данные. В 1903–1904 финансовом году «Бахрейн посетило 787 парусных судов, а именно: арабских — 287, персидских — 221, турецких — 235, маскатских — 19, английских — 24, французских — 1; и 39 пароходов, в том числе 37 английских, 1 австро-венгерский и 1 греческий». Торговый оборот Бахрейна за этот год составил: «1) с Индией: ввоз — 5 563 546 руб., вывоз — 6 809 587 руб.; 2) с Турцией: ввоз — 3 326 822 руб., вывоз — 1 029 398 руб.» (14).

В донесении от 28 мая 1905 г. Н. Пассек приводит дополнительные интересные сведения о деятельности манамской таможни.

Центр бахрейнской торговли, уведомляет он, — город Манама. Здесь располагается главная таможня. Делами ее заведует «одно известное товарищество индусских купцов», арендующих эту таможню у шейха ‘Исы. «Право на аренду приобретается с торгов и оформляется контрактом». Пошлины, в зависимости от категории товара, «устанавливаются двоякие: 4 % и 1 %». Право на таможенные операции с грузами первой группы, облагаемыми 4 % таможенной пошлиной, «сдано в аренду» в начале текущего года (1905) «за 135 000 рупий в год, сроком на 2 года, до января 1907 г.; а на вторую — за 35 000 рупий, на период 6 месяцев, до июля 1905 г.».

Арендатором таможенных операций с обеими группами товаров, облагаемых этими двумя таможенными пошлинами, является индусское купеческое товарищество «Гангарам и Компания». Местные жители называют его «Бейт Ганг», то есть «Торговый дом Ганг». Состоит это товарищество из «четырех пайщиков» во главе с Гангарамом. За истекший арендный срок чистая прибыль товарищества от таможенных операций достигла «80 000 рупий или 51 200 руб. серебром».

Найдя аренду таможни делом для себя прибыльным, замечает Н. Пассек, и, желая сохранить за собой такую возможность и в дальнейшем, «товарищество ссудило шейху ‘Исе 150 000 рупий». Однако это не пришлось по вкусу англичанам, вынашивающим планы «установить на Бахрейне свой porto franco», то есть порт, обладающий правом беспошлинного ввоза и вывоза товаров. За такую уступку со стороны шейха они готовы выплачивать ему некую годовую субсидию и посредством ее «держать его в финансовом отношении в своих руках». Понимая это, шейх ‘Иса на предложение англичан не согласился. И тогда «англо-индийское правительство через своих консульских агентов» известило членов товарищества-арендатора таможни о том, что если по истечении сроков контракта на управление бахрейнской таможней они вздумают возобновить контракт, то «англо-индийское правительство откажет им в покровительстве и поддержке». Притом не только в землях бассейна Персидского залива, но где бы то ни было вообще.

«Статистика ввоза и вывоза на бахрейнской таможне не ведется», — докладывал Н. Пассек. Приводимые ниже цифры почерпнуты из бесед с таможенными служащими. В 1904 г. на Бахрейн было ввезено: «3000 ящиков головок сахара; 8000 мешков сахарного песка; 150 тысяч мешков риса; 5000 мешков муки; 19 000 ящиков керосина; 7000 ящиков кофе; 1000 ящиков чая; 4000 связок оманского табака (1 связка = 40 русским фунтам)». Вывезено же: «жемчуга: с Бахрейна — на 70 ланов (1 лан = 100 000 рупий) и из окрестностей Бахрейна — на 40 ланов; а также 3000 ман (1 бахрейнский ман равен 62 русским фунтам) фиников».

По пятницам (выходной день) и в дни мусульманских праздников, отмечает Н. Пассек, над зданием бахрейнской таможни вывешивают «красный шейхский флаг» (15).

Британская империя и Бахрейн

Англия зорко, по выражению русских дипломатов, оберегала свои интересы на Бахрейне. О том, как она поступала с теми, кто противился ее диктату, рассказывают документы АВПРИ.

Так, в столкновении Бахрейна с Катаром в 1896 г., писал в одном из донесений российский консул в Багдаде Алексей Федорович Круглов (май 1898 г.), британцы «выказали озлобленную жестокость». Имея в виду не допустить образования ушедшим с Бахрейна племенем ал-‘али поселения в местечке Зубара, что на побережье Катара, напротив их протектората, Бахрейна, они «направили туда свои военные суда». Приказ, отданный командирам, гласил: «Лодки и баржи племени ‘али, ушедшего с Бахрейна в Катар, — захватить! Племя назад вернуть!». Когда же оно «не пожелало покинуть Зубару», то английские канонерки открыли огонь по стоявшим у Зубары арабским парусникам. «Около 40 из них потопили; 120 других захватили» и увели в Линге. «Треть владельцев отведенных в Линге судов заплатила дорогую пеню за их возврат». Те же, кто оказался не в состоянии оплатить «наложенный англичанами штраф, лишились своих судов — их затопили» (16).

Или другой пример. Шейх ‘Али ибн Хамад, племянник шейха ‘Исы, сообщали из Константинополя И. Зиновьев (17.02.1905) и из Бушира Н. Пассек (18.02. и 30.05.1905), «этот популярный и влиятельный в народе противник англичан из правящего семейства», то и дело «вызывавший смуты», был «угрозой английскому влиянию на Бахрейне». Англичане опасались, что он может «узурпировать власть», и решили «отделаться от него». Британский политический резидент в Бушире, сэр Перси Кокс, прибывший на Бахрейн в сопровождении двух крейсеров, «Редбрест» и «Фокс», направил к шейху ‘Али посланца, дабы тот оповестил «смутьяна» о принятом англо-индийским правительством решении: «Сослать его, по примеру дяди, Мухаммада ибн Халифы, в Аден. На устройство частных дел дал 48 часов». Но шейх ‘Али воспротивился такому приказу, и скрылся. Бежал в Катар. Вместе с популярным в народе, придерживавшимся тех же взглядов, что и он сам, и также преследуемом англичанами, кади (религиозным судьей) Ахмадом ибн Махди. Укрылся в племени бану на’им, у родственника своего, шейха Насифа ибн Мубарака, вождя племени ал-на’им (17).

Узнав об этом, англичане арестовали несколько человек из свиты шейха ‘Али, но, не добившись от них никаких сведений о беглецах, отпустили, «взыскав, однако, 6 тысяч рупий штрафа». Затем сэр Перси Кокс распорядился конфисковать имущество шейха ‘Али, и потребовал от шейха ‘Исы «поимки племянника». Когда же правитель Бахрейна заявил, что это едва ли возможно, то, по приказу своего резидента, англичане «силой взяли в качестве заложников» шейха Ахмада ибн ‘Ису, старшего сына шейха ‘Исы, а также шейха Джасима ибн Махди, брата бежавшего кади Бахрейна. Объявили, что «будут удержать их на крейсере в качестве заложников до исполнения требования о выдаче им шейха ‘Али».

Конфискация имущества шейха ‘Али, как следует из донесений русских дипломатов, проходила следующим образом. Английские солдаты и сипаи окружили его дом. «Бесцеремонно выгнали из него женщин», в том числе дочь шейха ‘Исы, бывшую замужем за шейхом ‘Али. «Имущество, сколько-нибудь ценное, изъяли, а все остальное сожгли», в двух принадлежавших шейху ‘Али парусниках.

Конфискованный скот и изъятое имущество, погрузив на английские военные суда, «развезли по нескольким портам и продали с аукционов, устроенных в английских консульствах». Лошадей, быков и овец — в Бушире; ковры и финики — в Маскате. Кое-что из этого имущества, а также верблюдов, принадлежавших шейху ‘Али, отправили в Кувейт — «в подарок» шейху Мубараку. Принять такой, с позволения сказать, «подарок» он отказался, сразу и категорично; «и тогда имущество это распродали на кувейтском базаре». От продажи выставленных на аукцион в Бушире домашних животных, список которых был составлен, к слову, на официальном бланке английской дипломатической миссии, британцы «заработали 1200 туманов». В торгах участвовали «исключительно англичане и армяне, — информировал Н. Пассек. — Я же сделал все возможное, чтобы другие европейцы и персияне выказали англичанам хотя бы пассивный протест своим отсутствием на торгах» (18).

В доме шейха ‘Али расквартировали часть конвоя, состоявшего при английском политическом агентстве на Бахрейне, «насчитывавшего 50 сипаев».

«За поимку и доставку» шейха ‘Али, как официально объявил об этом британский политический резидент в Персидском заливе, англо-индийское правительство «назначило вознаграждение в 10 000 рупий» (19).

Во время всех этих событий английский политический агент на Бахрейне издал распоряжение (май 1905 г.) «о необходимости для бахрейнцев — в силу трактата шейха ‘Исы с королевой Викторией от 1892 г. — испрашивать у него разрешение в случае продажи или залога ими своих земель чужестранцам». Потребовал немедленно предоставить ему для проверки «все купчие и закладные по земельным делам, начиная с 1892 г.».

К сведению читателя, согласно упомянутому выше трактату, ни сам шейх ‘Иса, ни его потомки и наследники не имели права разрешать своим подданным ни продажу, ни залог их земель чужестранцам без соответствующего предварительного уведомления о заключении таких сделок английского политического агента (20).

Толчком к появлению данного распоряжения послужил, что интересно, опять-таки, фактор повсюду мерещившейся англичанам «русской угрозы». Дело в том, что практически вплотную к английскому политическому агентству примыкал «большой участок земли», принадлежавший известному уже читателю торговцу жемчугом, шейху Дарина, подданному Турции Мухаммаду ибн ‘Абд Аллаху. Все бы ничего, но вопреки воле английского политического агента на Бахрейне, он продемонстрировал, ярко и недвусмысленно, свое доброе отношение к нашему Отечеству во время посещения Бахрейна Н. Богоявленским: купил ему дом для проживания, сказав, что передает его в распоряжение русских, и организовал встречу с правителем Бахрейна. Британцы опасались, как бы этот участок земли не перепал русским. И потому, ссылаясь на трактат от 1892 г., «своевольно овладели им», пустив слух, что земля эта была куплена, дескать, шейхом «для русского правительства» без консультаций с ними (21).

Одновременно с этим политический агент «поручил образованным индусам» из числа состоявших при агентстве 50 сипаев «снять план острова и населенных пунктов, и провести перепись населения и его имущества» (22).

Докладывая о «репрессивных действиях англичан на Бахрейне», затронувших правящее семейство Аль Халифа, посол России в Константинополе доводил до сведения МИД, что мотивировали это бритты так. Поскольку остров Бахрейн, «находится под протекторатом Англии, — говорили они, — то королевское британское правительство имеет полное право принимать те меры, которые оно сочтет необходимыми в видах возмездия за совершенные на острове насилия, или для охраны покушений на него», извне или изнутри (23).

Население Бахрейна, согласно донесению Н. Пассека (30.05.1905), отреагировало на действия англичан крайне негативно. Некоторые семейно-родовые кланы заявили, что «не смогут жить на острове при таком обращении с ними англичан, покинут свои дома и земли, и переселятся на Аравийское побережье». Услышав такие слова из уст старейшин влиятельных кланов, англичане ретировались. Тут же отпустили на свободу и шейха Ахмада ибн ‘Ису, сына правителя Бахрейна, и шейха Джасима ибн Махди, и брата его, шейха Ахмада ибн Махди, вернувшегося на Бахрейн, узнав об аресте брата (24).

Шейх же ‘Али, этот «предмет постоянных брожений на Бахрейне, наскучившись, — по выражению Н. Пассека, — скитаниями, тайно возвратился в Манаму», имея в виду отправиться оттуда, повидавшись с родными, в Мекку. Но был схвачен англичанами и доставлен в Бушир, а оттуда — «сослан в Бомбей», куда его доставили на судне вице-короля Индии. «Будучи присужден к изгнанию, проживал в Бомбее, в доме одного перса; и получал от английского правительства 500 рупий в месяц» (25).

В разгар бахрейнских событий, сообщал Н. Пассек (22.01.1905), англичане попытались, было, отжать у шейха ‘Исы таможню. В ответ на этот ход инглизов «правитель Бахрейна запретил своим подданным … выгружать в порту английские пароходы». Простояв там дня два-три, они уходили в Бушир неразгруженными. И англичане от своих намерений отказались (26).

Все происшедшее на Бахрейне арабы Прибрежной Аравии восприняли, как можно понять из документов АВПРИ, крайне отрицательно. В последнее время, говорится в донесении Н. Пассека от 29 ноября 1905 г., в отношениях англичан с шейхами арабских уделов, разбросанных по всему Аравийскому побережью Персидского залива, «начиная от Кувейта и Бахрейна, и дальше по „Невольничьему“ берегу вплоть до Маската», отмечается некое охлаждение. Причиной тому — действия англичан, предпринятые ими в конце прошлого года «по отношению к представителю правящего на Бахрейне семейства». Речь идет об аресте и аукционной распродаже имущества шейха ‘Али, его поимке и высылке в Бомбей, где он проживает ныне под арестом. Дубай, по слухам, отреагировал на действия англичан на Бахрейне «отказом допустить у себя устройство английской почтовой конторы» (27). Шейх Мубарак, правитель Кувейта, не принявший «конфискационный подарок» англичан, повелел, чтобы «всякий иностранец, прибывающий в Кувейт без определенных занятий, останавливался — во избежание каких-либо недоразумений с англичанами — в его доме, дабы состоять под его личным наблюдением до отъезда из Кувейта» (28).

Документы АВПРИ рассказывают, что свой протекторат на Бахрейне англичане активно использовали для поставок оружия в племена, населявшие земли в турецких владениях в Аравии.

Снабжение племен Аравийского побережья Персидского залива «скорострельным оружием продолжается», доносил из Багдада коллежский советник Алексей Федорович Круглов (08.04.1901). «Англичане конфискуют оружие только там, где, как, например, в Маскате, оно может быть обращено против них самих». Главными оружейными рынками Персидского залива того времени выступали, по его словам, Кувейт, Бахрейн и «несколько отстоящий от них Линге». Можно с уверенностью констатировать, отмечал он, что существование этих оружейных рынков «не только не вызывает протестов со стороны английских политических агентов, но, наоборот, поощряется ими». И наглядный тому пример — Бахрейн. Оружие на Бахрейн «поступает на английских пароходах». Перегружается на местные парусники и переправляется в Эль-Катар — для передачи шейху Джасиму ибн Тани. Недавно турки изъяли там «20 ящиков ружей Генри Мартини и 50 ящиков патронов». Однако большую часть этой оружейной партии укрыть от турок арабы все же успели. Шейх Джасим, замечает консул, «питает недружелюбные чувства к туркам; и не раз уже имел с ними кровавые столкновения» (29).

Можно сказать, что правитель Бахрейна, шейх ‘Иса, уведомлял МИД России посол в Константинополе, действительный тайный советник Иван Алексеевич Зиновьев (17.02. 1905), «находится у Англии в полном подчинении. Он связал себя с нею трактатами, которые обязывают его не входить в соглашения с иностранными правительствами, не допускать к себе их консульских агентов без согласия на то Великобритании, не разрешать им обустраивать на Бахрейне угольные станции, не уступать иностранным державам никакой части бахрейнской территории».

Насколько Бахрейн важен для англичан, резюмирует И. А. Зиновьев, говорит тот факт, что он «намечен ими как будущая станция для военных судов Британской империи в Персидском заливе» (30).

Часть IX. Катар

Земля и люди, времена и судьбы

Взгляд из прошлого

Главным городом полуострова и резиденцией шейха Джасима Аль Тани, пишет в своем увлекательном информационно-справочном материале под названием «Заметки о местности Эль-Катр» (26.10.1892) управляющий генеральным консульством Российской империи в Багдаде Алексей Федорович Круглов, считается Да’айан, что неподалеку от пункта Эль-Бида’а, на юго-восточном побережье полуострова. Населяющие Катар арабы — «люди воинственные. Часто перехватывают караваны купцов» (1).

«В Эль-Катар есть дорога из Риада [Эр-Рияда], древней столицы Ваххабитского царства и резиденции эмиров Ибн Саудской династии [семейства Аль Са’уд]».

Население данной местности «отчасти — кочевое, отчасти — полукочевое и полуоседлое». Племена кочевников, «не имея определенных мест поселения», перемещаются по полуострову «со своими … жилищами» — шатрами. Из племен этих, «более или менее значимых», по выражению А. Круглова, он называет: сбей, ал-давасир, ал-мурра, ал-‘аджман и бану хаджр.

Племя сбей, пришедшее в Эль-Катар из Южного Неджда, характеризует как «истинных бедуинов», настоящих «сынов пустыни», с «презрением относящихся к земледелию». Сообщает, что они обладали «многочисленными стадами верблюдов», и что «жизнь свою проводили в газу», то есть в набегах на соседние племена.

Племя ал-давасир относит к тому же типу бедуинов. Указывает, вместе с тем, что, в отличие от племени сбей, у некоторых семейно-родовых кланов племени ал-давасир имелись финиковые сады. Об арабах племен ал-‘аджман и ал-мурра также отзывается как о кочевниках «внутренней части Эль-Катара». Обработкой земли они не занимались, рассказывает А. Круглов. «Владели довольно большим количеством породистых лошадей, и считались хорошими наездниками».

О племени бану хаджр, проживавшем «в северной части полуострова», говорит, что «лошадей у него было мало, зато много верблюдов». Славилось оно «разбоем и набегами», на соседние племена, города и торговые караваны. С наступлением весны некоторые семейно-родовые кланы этого племени, также, кстати, как и племен ал-мурра и ал-‘аджман, перебирались поближе к побережью, чтобы принять участие в «жемчужной охоте».

«Расселившись по побережью полуострова деревнями», повествует А. Круглов, арабы Катара гордо именовали свои земли Страной Эль-Катр (Биляд-эль-Катар), а места их оседлого обитания, включая прибрежные деревушки и села, — городами Страны Эль-Катар (2).

Одним из самых влиятельных родоплеменных кланов Катара А. Круглов называет семейство Аль Тани во главе с тогдашним правителем Катара шейхом Джасимом ибн Мухаммадом. Будучи «человеком практичным», отмечает русский дипломат, он активно занимался торговлей жемчугом, «сбывая его, по большей части, в Бомбей. Быстро обогатился, составив себе значительное состояние». В сезон лова жемчуга, когда у побережья Катара скапливалось «до одной тысячи парусных судов», с каждого из них шейх Джасим «взимал в свою пользу» установленную им «произвольную пошлину» (3).

Полуоседлые и кочевые племена Катара, как следует из заметок А. Круглова, которые обитали вдоль побережья, «занимались корсарством». Подобно своим сородичам в пустыне, нападали на морские торговые караваны и дерзко грабили их. С захваченной добычей уходили в прибрежные бухты, и молниеносно скрывались внутри полуострова, где отыскать их было практически невозможно.

Упоминает А. Круглов в своих заметках и о том времени в истории Катара, когда он входил в состав Ваххабитского царства под управлением эмиров из рода Аль Са’уд. Ваххабиты контролировали «почти всю центральную часть Аравийского полуострова». Подчинили себе как Неджд и Джабаль Шаммар, так и восточные земли Омана, весь Арабский берег Персидского залива от Ра’с-эль-Хаймы «и почти до Бассоры». Владели, в том числе, и Катаром. Походы египетских пашей в Аравию (Туссуна-паши и Ибрагима-паши) «на некоторое время ослабили власть ваххабитов, и эмиры их принуждены были платить дань Египту». Так продолжалось — с небольшими переменами — до 1865 г., до ухода из жизни тогдашнего ваххабитского эмира Файсала ибн Турки ибн Са’уда.

Раздор, возникший после смерти эмира Файсала между его сыновьями, Сау’дом и ‘Абд Аллахом позволил подвластным ваххабитам племенам Аравийского побережья «отказаться от уплаты дани, а потом и вовсе отложиться от ваххабитов». Принц ‘Абд Аллах, бежавший в Джабаль Шаммар, обратился оттуда за помощью к туркам; и они не заставили себя долго ждать. Генерал-губернатор Багдадского вилайета «направил ему в подмогу, морем, военный отряд под началом Нафиза-паши». Турки высадились у мыса Таннура, и в 1871 г. заняли всю провинцию Эль-Хаса (4). Оттуда распространили свое влияние и на Катар, потеснив на время с полуострова англичан.

Британцам, пишет А. Круглов, несмотря на все их старания, никак не удавалось прибрать к рукам семейство Аль Тани. Шейх Мухаммад ибн Аль Тани «долго оставался вне сферы влияния англичан». И только в 1868 г. английский политический резидент в Персидском заливе смог «склонить его к подписанию договора о мире» (5). Договора, заметим, не «вечного», как того хотели англичане, такого же, как они заключили ранее с шейхами Оманского побережья или с правителем Бахрейна, а временного. В соответствии с этим документом Англия признавала шейха Мухаммада независимым правителем Катара.

Османскую империю такой разворот дела нисколько не устраивал. Она стремилась не допустить «подпадания Катара под протекторат Англии». Делала все возможное, чтобы заставить шейха Мухаммада принять вассалитет Порты и разорвать все связи с Англией. Однако шейх Мухаммад, правитель мудрый и расчетливый, предпочитал «сохранять отношения с обеими силами», балансируя между ними и используя их в своих интересах.

Шейх Джасим ибн Мухаммад, говорится в заметках А. Круглова о Катаре, придя к власти после смерти отца, отношения с англичанами заморозил. Развернулся в сторону Константинополя. Обратился к туркам с изъявлением желания встать под опеку Порты (1872).

Цель демонстративных шагов шейха Джасима по сближению с турками состояла в том, чтобы с их помощью подавить оппозицию семейству Аль Тани в лице ряда катарских племен, тесно связанных с семейно-родовым кланом Аль Халифа, который управлял Бахрейном, находившимся уже в то время под протекторатом Англии. И, таким образом, раз и навсегда, пресечь претензии Бахрейна на Зубару. Дело в том, что, отодвинувшись из Кувейта, семейно-родовой клан Аль Халифа, заложивший правящую династию на Бахрейне, поселился вначале в Зубаре. Затем, перебравшись оттуда на Бахрейн, долго еще удерживал за собой основанный им удел в Зубаре.

Турки на обращение шейха Джасима о покровительстве отреагировали незамедлительно. «Взяв с собой два булюка (ок. 200 чел.) регулярных войск» Мидхат-паша выдвинулся в Эль-Бида’а, главный порт Катара, и занял его. С тех самых пор, рассказывает А. Круглов, Катар и стал «считаться вошедшим в сферу турецкого влияния» в Аравии. Шейху Катара турки пожаловали титул каймакама (вице-губернатора) и назначили жалование, а в город Эль-Бида’а, место постоянного пребывания шейха, направили своего кади (религиозного судью).

Несмотря на все это, отмечает А. Круглов, шейх Джасим ибн Мухаммад Аль Тани, «правитель ловкий и изворотливый», оставался «почти полновластным хозяином» своего удела, «распоряжаясь в нем по своему усмотрению». «Податей никаких не платил», обязанностей перед Портой почти никаких не нес, а турецких чиновников «попросту третировал».

Вел «постоянные войны с шейхом Заидом ибн Тахнуном ибн Халифой, вождем могущественного племени ясов [бану йас], обитающего на „Побережье пиратов“ [нынешние ОАЭ]», резиденция которого располагалась в «местечке Абу Дэби [Абу-Даби]». Убийство в одной из схваток с этим племенем «любимого сына шейха Джасима еще больше разожгло его неприязнь к шейху Заиду»; и вражда их вылилась в череду острых и кровопролитных стычек.

В силу сказанного выше, а также с учетом возросшего внимания к Катару англичан, турки в 1888 г. увеличили свой гарнизон в Эль-Бида’а до 250 человек регулярных войск, а также направили туда военное судно — для пребывания на постоянной основе.

Британцы, не на минуту не прекращавшие усилий по вычленению Катара из сферы влияния турок, не преминули воспользоваться данной ситуацией. Английский резидент в Бушире, полковник Росс, посетил шейха Джасима на канонерке «Сфинкс». Одним из результатов их встречи, как явствует из записки А. Круглова, явилось обещание шейха Джасима «уважать мир на море» и соблюдать нейтралитет в англо-турецких делах на Аравийском полуострове, что было особо важно для англичан (6).

В 1892 г. отношения семейства Аль Тани с турками резко обострились. Порта намеревалась даже арестовать шейха Джасима, и направила в Эль-Бида’а «военную силу». Формальным поводом для проведения этой показательной карательной акции явилось, по словам А. Круглова, то, что шейх Джасим не разрешил туркам открыть таможенный пост в Дохе и назначить турецких чиновников в администрации Зубары, Эль-Вакры, Дохи и Хор Эль-‘Удайда.

В ответ на демонстрацию турками силы, подчеркивается в «Отчете о деятельности Российского Императорского консульства в Багдаде» (за 1892 г.), сопровождавшуюся увеличением турецкого гарнизона в Катаре, «шейх Джасим поднял против них оружие». Восстание «приняло довольно значительные размеры». Перекинулось на провинцию Эль-Хаса, и «потребовало высылки войск из Багдада» (22 сентября). Руководил карательной экспедицией генерал-губернатор Басры Хафиз-паша. Имело место «военное соприкосновение, в 15 километрах от Дохи, в местечке Вабах (март 1893)». Турки, потерпевшие поражение, опрокинутые и осрамленные, ретировались, и Катар покинули. То, что бритты сыграли в этом восстании определенную роль, не подлежит сомнению уже по одному тому, что «границы Катара совершенно не определены». Следовательно, — дают англичанам возможность «широко толковать вопрос о пространстве, входящем в сферу их влияния».

В течение всего года, говорится в отчете, турецкое правительство занималось подавлением вспыхивавших, то и дело, в разных местностях «восстаний арабских племен». Турецкие власти провели расследование и выяснили, что «подвоз оружия» в Эль-Хасу и другие провинции Турецкой Аравии, «совершался на английских судах», в основном через Бахрейн и Кувейт. Оттуда «ружья расходились» по всей Верхней Аравии, «в громадном количестве». Англичане, якобы, даже открыли, в этих целях «специальные агентства» (7).

«Провинция Эль-Катар, — докладывал А. Круглов (21.05.1898), — не отличаясь спокойствием, почти постоянно служила предметом заботы турецких военных властей, как в Багдаде, так и в Константинополе». Англичане, «проявлявшие повышенный интерес к этой местности, не переставали посылать туда своих агентов». Открыто игнорировали права Порты на Катар, как бы ни замечая, что турки «являются фактическими владетелями этой территории; содержат там гарнизон войск; выстроили здание казармы в виде форта; и подняли там свой флаг».

Британцы, отмечал А. Круглов, «сносятся с шейхом Джасимом напрямую, и, по-видимому, небезуспешно… Ловкий шейх этот давно уже понял свое положение. И, сообразно обстоятельствам, несмотря на звание каймакама турецкой службы, заигрывает то с одним, то с другим правительством. …Свободно собирает подати с берегового населения, промышляющего прибыльной ловлей жемчуга. Сам занимается его сбытом в Индию, являясь … лицом непосредственно заинтересованным в хороших отношениях и с бомбейскими властями, и с английским генеральным консулом в Бушире». Англичане, конечно же, пользуются этим. Всячески науськивают его против турецких властей и подстрекают к антитурецким демаршам, имея в виду при первой же благоприятной для них ситуации поставить Катар под свой протекторат.

Поводом к последним беспорядкам в Катаре, информировал русского посла в Константинополе А. Круглов, «послужила ссора между солдатами турецкого гарнизона и местным населением, отрезавшим гарнизону доступ к единственному источнику пресной воды, находящемуся на некотором расстоянии от их форта. Произошло столкновение, жертвой которого стал один араб. Население взбунтовалось. Солдаты вынуждены были запереться в форте. Осада его продолжалась до прибытия турецкого военного судна из Бассоры. Обстрел берега из корабельных орудий подавить бунт не помог». И тогда в дело, как и в 1894 г., во время аналогичных протестных выступлений населения, вмешался накиб Бассоры (верховный религиозный авторитет мусульманской общины). Известно, что в прошлый раз он ездил к шейху Джасиму, «взял с него куш денег, и замял вопрос в Константинополе, а от турок получил за это орден» (8). Думается, что и на сей раз все обстояло точно также.

Упомянул о Катаре в своем сообщении «Мировое значение Персидского залива и Куэйта» (Кувейта) на заседании Общества ревнителей военных знаний (ноябрь 1901 г.) и Сергей Николаевич Сыромятников. «Численность населения Эль Бида [Эль-Бида’а], главного города полуострова Эль Гатр [Эль-Катар] — 4–5 тыс. чел.». В нем размещен турецкий гарнизон, «насчитывающий 250 чел. и располагающий несколькими пушками. Имеется турецкая канонерка» (9).

Небольшой раздел о Катаре содержится и в «Историко-политическом обзоре северо-восточного побережья Аравийского полуострова», подготовленном в 1904 г. послом Российской империи в Константинополе Иваном Алексеевичем Зиновьевым. «Во главе области Эль-Катр [Эль-Катар], — пишет посол, — стоит ныне шейх Джасим бен Мухаммад [шейх Джасим ибн Мухаммад Аль Тани, эмир Катара, правил до 1913 г.]». Отец его «вынужден был войти с английскими властями в соглашение, обязывавшее его, по примеру шейхов „Берега пиратов“, подчиняться правилам, ими установленным», в вопросах морского судоходства, а также борьбы с пиратством и работорговлей.

В 1872 г., сообщает И. А. Зиновьев, Катар подпал под протекторат Османской империи. Эмир Катара признал над собой власть султана, и поднял над своей резиденцией турецкий флаг. Правительство Турции пожаловало ему «звание каймакама [каиммакама, вице-губернатора], выслало в эту местность отряд в 250 человек, и отправило небольшое паровое судно» в Эль-Бида’а, в главный порт Катара.

О событиях, происшедших в Катаре в 1894 г., посол рассказывает следующее. Имея в виду предотвратить набег катарцев на Бахрейн, находившийся под протекторатом Британской империи, «два английских военных судна пришли в один из портов этой области, в Зубару, и уничтожили собранные там суда местных арабов» (10).

Интересные сведения о Катаре начала XX столетия приведены в работе русского дипломата-востоковеда, первого консула Российской империи в Басре А. А. Адамова «Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем» (СПб, 1912).

Поселки на полуострове Катар, повествует он, представляли собой «разбросанные на далеком друг от друга расстоянии небольшие группы убогих землянок и еще более жалких шалашей из пальмовых ветвей». Все они были обнесены глинобитными стенами — в целях «охраны от разбойничьих нападений бедуинов». На холмах вокруг каждого из этих поселков стояли «особо укрепленные башни, высотой до 30 футов», служившие «убежищами для поселян», застигнутых врасплох набегами бедуинов. Поднявшись «по веревочной лестнице до половины башни, где устроено входное отверстие», укрывавшиеся в ней люди лестницу сразу же убирали, отрезая, таким образом, доступ в свое убежище «хищным людям пустыни», как они называли бедуинов-разбойников. В добычу тем доставались домашний скот, вьючные животные и весь скарб, который жители поселков не успевали и не могли захватить с собой в башню.

Делясь впечатлениями о тогдашней столице Катарского полуострова, городе Эль-Бида’а, А. Адамов говорит, что выглядел он «одним из таких поселков, хотя и более значительным по своим размерам, …насчитывавшим до 6 тысяч жителей». Посреди города возвышался, «похожий на тюремную башню, замок правителя».

Население Катара, «ввиду исключительной бесплодности полуострова», жило в основном морем. Оно давало катарцам «пищу в виде рыбы и средства к безбедному существованию в виде заработка от жемчужной ловли». Одну половину года катарцы посвящали «жемчужной охоте», а в течение другой занимались «рыбной ловлей и морской торговлей». Так что, строго говоря, свидетельствует А. Адамов, катарцы-мужчины почти все время проводили в море; на берегу оставались только женщины, дети и старики (11).

Расквартированных в Эль-Бида’а турецких солдат, заболевавших малярией, отправляли на лечение в Багдад. После захода солнца находиться вне стен населенных пунктов было небезопасно.

Часть X. Эш-Шамал

(Объединенные Арабские Эмираты)

Странички из дневника времен

Самым загадочным уголком многоликого Аравийского полуострова, «прародины арабов» и «колыбели ислама», была для российских дипломатов конца XIX — начала XX столетия Юго-Восточная Аравия, земли Эш-Шамал, входящие сегодня в состав Объединенных Арабских Эмиратов. С подачи англичан их повсюду в мире долгое время именовали и «Побережьем пиратов», и «Невольничьим берегом», а потом и шейхствами Договорного Омана. Донесений российских дипломатов о располагавшихся там племенных уделах обнаружено в Архиве внешней политики Российской империи немного.

«На „Невольничьем или Пиратском берегу“, как называют некогда принадлежавшие Оману земли на юго-востоке Аравийского полуострова, — говорится в заметках, посвященных этой местности, российского консула в Бушире Петра Егоровича Панафидина, — расположено шесть самостоятельных владений, управляемых шейхами, не признающими власти маскатского султана и считающими себя независимыми друг от друга», а именно:

1) Рас-эль-Хайма [Ра’с-эль-Хайма], с проживающим там племенем эль-джавасим [ал-кавасим].

2) Умм-эль-Кавейн [Умм-эль-Кайвайн], с населяющим его племенем аль-бу-али [ал-‘али].

3) Аджиман [‘Аджман] — земли племени аль-бу-али [заложило этот эмират колено ал-на’им из племени ал-бу-харайбан].

4) Шарджа — удел племени эль-джавасим [ал-кавасим].

5) Дебей [Дубай] — место проживания племени аль-бу-фаласиль [это не племя, а род Аль Бу Фаласа из племени бану йас, отодвинувшийся из Абу-Даби и заложивший в 1833 г. эмират Дубай].

6) Абу-Таби [Абу-Даби] — земли обитания племени яс [бану йас].

Из всех «поименованных владений … наиболее обширным и густонаселенным, — отмечает дипломат, — является Абу-Таби [Абу-Даби], тянущееся по „Невольничьему берегу“ на расстояние 350 верст».

Центром «ввозной и вывозной торговли того побережья следует считать порт Дебей [Дубай]… со сравнительно глубокой гаванью для стоянки судов».

В недавнем прошлом, рассказывает консул, «ввозная и вывозная торговля „Невольничьего берега“ производилась посредством парусных судов через персидский порт Линге», который выступал транзитным центром и «главным складочным местом» для торговцев всего юго-восточного побережья Аравии. Начиная с 1904 г., «в порт Дебей [Дубай] стали часто заходить пароходы „British India Company“, совершающие рейсы между Бомбеем и Бассорой, и порт Линге утратил, можно сказать, свое прежнее торговое значение».

Первые четыре английских грузовых парохода, уточняет русский консул, «побывали в порту Дебей [Дубай] в 1899 г., в 80 тонн каждый». В 1900 г. его посетили «два английских парохода, с тем же тоннажем»; а в 1901 г. суммарный тоннаж грузов, доставленных в этот порт английскими пароходами, «составил уже 5220 тонн».

Упоминает консул и о денежных знаках, ходивших в то время на «Невольничьем берегу». Пишет, что расчеты на рынках производились в долларах (талерах) Марии Терезии (78 коп.); персидских кранах (16–18 коп.); индийских рупиях (64 коп.) и турецких лирах (8 руб. 55 коп.) (1).

Обитатели «Берега пиратов», сообщал в своем «Историко-политическом обзоре северо-восточного побережья Аравийского полуострова» посол Российской империи в Константинополе Иван Алексеевич Зиновьев (1904), «издавна отличались хищническими наклонностями». Они «грабили прибрежные поселения. Захватывали пленных». Нападали в море на суда.

В мае 1808 г. их пиратская флотилия в составе 50 парусников и 5 тыс. флибустьеров взяла в клещи несколько английских кораблей. На борту одного из них, «Минервы», находилась жена влиятельного в зоне Персидского залива британского чиновника, лейтенанта Тейлора, члена английской политической резидентуры в Бушире. Бой длился «двое суток». Корабли арабы захватили. Жену лейтенанта Тейлора, вместе с другими пленными, выставили на продажу на невольничьем рынке в Ра’с-эль-Хайме. Но она чудом, можно сказать, избежала рабства. Женщину купил знавший ее в лицо араб-торговец с Бахрейна, доставил в Бушир и за вознаграждение в 1 тыс. серебряных луидоров Марии Терезии передал лично английскому резиденту в Персидском заливе.

«Дерзость свою, — отмечал И. А. Зиновьев, — арабы „Пиратского берега“ простерли до того, что шейх их главного разбойничьего гнезда [Ра’с-эль-Хаймы] потребовал от английского правительства уплаты дани взамен обязательства не трогать британские суда». Англичане ответили тем, что направили к «Берегу пиратов» военно-морскую экспедицию под началом полковника Смита. Ра’сэль-Хайма была разрушена; 50 парусников, стоявших на якоре в ее порту, — сожжено.

Не обошел вниманием И. А. Зиновьев в своем информационно-справочном материале и карательную экспедицию англичан против племен кавасим, предпринятую в декабре 1819 — январе 1820 гг. под руководством генерал-майора сэра Уильяма Гранта Кейра. В ходе этой экспедиции, в которой участвовало «3500 сипаев», англичане сожгли «до 200 арабских судов», и, овладев Ра’с-эль-Хаймой, «оставили там гарнизон в 1300 сипаев». Впоследствии, однако, из-за «экстремальных климатических условий их пришлось отозвать».

Вслед за падением Ра’с-эль-Хаймы, подчеркивает И. А. Зиновьев, «изъявили покорность англичанам» и другие шейхи племенных уделов «Берега пиратов», в том числе «Умм-эль-Кайвайна, Дебаи [Дубая], Абу-Таби [Абу-Даби] и Шарги [Шарджи]».

В заключение краткого «политико-исторического обзора» шейхств «Пиратского берега», российский посол сказал несколько слов и о кабальном для арабов земель Эш-Шамал Генеральном договоре о мире, заключенном англичанами с шейхами эмиратов, входящих сегодня в состав ОАЭ. В соответствии с этим договором Англия признавалась всеми ими единственным арбитром при решении любого рода противоречий и разногласий, возникавших во взаимоотношениях племен; более того, — их защитником и консультантом-наставником в сношениях с внешним миром. Шейхи обязались не входить в сношения с другими державами, кроме Англии; не допускать к себе их агентов; и не уступать никому, кроме Англии, ни части своих владений (2).

Процедура подписания договора, проходила, к слову, на флагманском корабле сэра Уильяма Кейра, стоявшем на рейде спаленной им дотла Ра’с-эль-Хаймы. Знаменовал собой договор установление господства Британской империи над землями Эш-Шамал, то есть над важной в судоходно-портовом отношении прибрежной полосой «Океанской Аравии». В соответствии с этим документом англичане сами себя наделили не только полномочиями третейских судей в урегулировании междоусобиц среди «усмиренных арабов», но и закрепили за собой исключительные права по контролю над судоходством и морской торговлей в зоне Персидского залива в целом.

Генеральным договором о мире от 1820 г. Англия силой лишила шейхства в землях Эш-Шамал их национальных флагов. Отныне все «усмиренные арабы» должны были иметь стяг единого образца — «белый, пронизанный красным», с надписями или без них на нем по их усмотрению. Такой флаг, по задумке англичан, должен был «отличать в море» суда «арабов лояльных», то есть шейхств, находившихся в договорных отношениях с англичанами, от судов других, не состоявших с ними в таких отношениях, арабов Прибрежной Аравии, то есть не подпавших еще под их протекторат.

Для наблюдения за исполнением арабами «Пиратского берега» заключенных ими с Британской империей договоров и взятых на себя обязательств, в Шардже был учрежден пост английского политического агента (3).

«Пиратский берег», указывал в одном из своих донесений консул Российской империи в Басре, дипломат-востоковед А. Адамов, расположен ниже мыса Ра’с-эль-Мусандам. Там находится несколько небольших княжеств. Шарджа, к примеру, выделяется постоянным наличием в ней иностранных купцов, торгующих мануфактурными изделиями, золотыми и серебряными украшениями и шерстяными плащами. Дубай выступает в качестве одного из каналов контрабандных поставок оружия в Персию, Центральную Аравию и Месопотамию.

13 декабря 1910 г. Санкт-Петербургское телеграфное агентство сообщило (со ссылкой на агентство Рейтер), что в «шейхстве Добей [Дубай], что на Персидском заливе», имели место «волнения среди населения» в связи с действиями англичан по пресечению шедшей оттуда «торговли оружием с Персией». Десант, высадившийся с английского военного судна «Гиацинт» для обыска домов в Дубайской бухте, «встретил сопротивление местных жителей: 4 матроса убито, 9 ранено; потери арабов составили 40 человек» (4).

Та же информация содержится и в хранящемся АВПРИ донесении российского посла в Лондоне (10.01.1911) министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову (1861–1927).

«В порту Дебай [Дубай], на „Пиратском побережье“ Аравийского полуострова, напротив Линге, — говорится в ней, — произошла перестрелка между местными жителями и английским десантом, высаженным для преследования тайной торговли оружием». Десант потерял 5 человек убитыми и 9 ранеными; арабы — 40 человек.

Благодаря усилиям местного шейха, тому «покровительству, что он оказывает торговле, в маленький порт Дебай [Дубай] стала переходить часть торговли из Линге». Введение в персидском Линге «правильной таможни под управлением бельгийцев» обернулось для персов тем, что туда же, в Дубай «перебралась, как оказалось, и часть торговли огнестрельным оружием, стесненной на мекранском побережье действиями крейсирующей вдоль него британской эскадры». Оружие, предназначенное для переброски в Южную Персию, идет теперь транзитом через Дубай. Перегружается в тамошнем порту на быстроходные маневренные парусники, и переправляется на побережье Персии. Оружейные поставки «за один только 1908–1909 финансовый год, и только племенам на северо-западной границе Индии, составили 85 820 ружей» (5).

Крупной статьей коммерции Прибрежной Аравии прошлого, в том числе и земель Эш-Шамал, входящих сегодня в состав ОАЭ, была, как явствует из донесений российских дипломатов, работорговля. О формах и методах ее ведения докладывал в январе 1892 г., в специальном отчете «О работорговле на побережье», генеральный консул Российской империи в Багдаде Петр Егорович Панафидина послу в Константинополе Александру Ивановичу Нелидову.

Английский агент, извещал П. Панафидин, информировал его об имевшей место «попытке провезти 25 рабов на французском пароходе из Адена в Карачи». Отметил, что «крупной перевозкой невольников» занимались оманские суда, которые, «прикрываясь французским флагом и патентами», ускользали от досмотров и «производили торговлю беспрепятственно». Участвовали в доставке рабов и судовладельцы из земель Эш-Шамал.

«Образ действий самих англичан в том, что касается торга невольниками в этих краях», отмечал П. Панафидин, несмотря на их громкие заявления о борьбе с работорговлей, вызывает, однако, много вопросов. «Все их мероприятия ограничиваются только осмотром судов, вызывающих подозрение». Из рабства «освобождаются ежегодно лишь по нескольку человек». И те «в большинстве случаев разбираются семейными англичанами, находящимися на англо-индийской службе, под предлогом обращения их в христианство». Даже «британские агенты в Маскате, Бассоре, Багдаде и других местах не стесняются иметь прислугу из таких, с позволения сказать, „освобожденных“ невольников».

Отстаивая за собой (под благовидным предлогом борьбы с работорговлей) право на досмотр в Персидском заливе судов прибрежных арабов, и, желая добиться аналогичного права на досмотр судов под французским флагом, Великобритания, пишет П. Панафидин, в то же самое время «игнорирует факт наличия крупных невольничьих рынков на обоих побережьях Персидского залива, в местах где функционируют их политические агентства». Известно, что «главным невольничьим рынком служит Маскат». Торговля рабами проходит там «на глазах английского резидента». Открыто продают рабов на рынках Мекки и Джидды, Басры и Багдада, Ра’с-эль-Хаймы и Шарджи, «где мусульманину без затруднений всегда можно приобрести невольника или невольницу за сходную цену». Достойным упоминания представляется тот факт, замечает консул, что «в Багдаде, желая освободиться, невольники всего чаще прибегают к покровительству российского или французского консульств». Мне самому, заключает П. Панафидин, «выпало на долю» участие в освобождении трех рабов. «…Мероприятия англичан по уничтожению торга невольниками в этих краях носят больше показной характер» (6).

Отзываясь о бедуинах земель Эш-Шамал, будь то Абу-Даби, Шарджи или Ра’с-эль-Хаймы, русские путешественники и дипломаты, обращали внимание на такую, «общую для всех них черту характера», как «благородное сочетание решимости и мужества, чувства собственного достоинства и гордости за свой род и племя». Правилом их повседневной жизни было строгое следование обычаям, традициям и заветам предков. Самым драгоценным в ней они считали свободу. Превыше всего ставили честь — семьи, рода и племени.

Часть XI. Оман

Российская империя и Оман

Маскат глазами россиян

Первые официальные контакты России с Маскатом можно датировать 90-ми годами XIX столетия. Информационно-справочные материалы об этом уголке Аравии, подготовленные русскими консулами в Бендер-Бушире, Багдаде и Басре (1), позволяют проследить хронологию событий, разворачивавшихся в султанате Оман в конце XIX— начале XX столетий, связанных с действиями Англии по подчинению Маската короне Британской империи. Дают возможность рассказать о некоторых малоизвестных страницах колонизаторской деятельности Англии в Нижней Аравии в целом, как именовали южные земли полуострова сами аравийцы.

Используя широкую сеть соглядатаев, писал в «Рассказах о земле Аравийской» (1898) П. Деполович, Англия, утвердившись в Маскате и Адене (1839), внимательно следила за всем, что делалось на полуострове, чтобы «захватить, а где и удержать уже захваченную торговлю» (2). В делах Омана «путалась давно»; и страстно желала подмять под себя всю Аравию.

«Маскат, — рассказывал русский консул в Багдаде П. Панафидин в заметках о посещении им портов Аравийского и Персидского побережий Персидского залива, — это столица Оманского султаната, владения которого занимают прибрежную полосу Аравийского полуострова от бухты Мирбат в Индийском океане до Катарской бухты».

Действуя жестко и целеустремленно, «англичане, мало-помалу, подчинили владения эти своему политическому влиянию; и в настоящее время султан Омана является покорным вассалом Англии.

Подчинение это совершалось медленно, но последовательно, как и большинство „мирных“ завоеваний англичан на Востоке».

В первой четверти настоящего столетия (XIX) Ост-Индская компания отправила в те земли небольшой отряд — для пресечения пиратства. «Отряд этот был перебит оманцами, что и побудило англичан снарядить вторую экспедицию, в 3000 человек, довершившую дело усмирения оманцев».

С 50-х годов нынешнего столетия (XIX) «английское правительство стало уже назначать в Маскат, столицу Омана, своего резидента, возведя на престол Омана сейида Турки, получившего воспитание в Индии. Султан этот скончался в мае минувшего года [речь идет о Саййиде Турки бен Са’иде, султане Омана и Маската в 1871–1888 гг.]» (3).

По порядку престолонаследия, существовавшему тогда в Омане, повествует П. Панафидин, «власть должна была перейти к брату покойного, Джамаль ад-Дину, человеку, как говорят, энергичному» и влиятельному среди арабов. Но это никак не устраивало британцев; и «под их давлением на престол возвели второго по старшинству сына сейида Турки, сейида Файзула бен Турки, молодого человека 21 года, не обученного даже грамоте [речь идет о Саййиде Файсале бен Турки, правившим Маскатом и Оманом с 1888 по 1913 гг.]». Джамаль ад-Дин считал себя законным наследником, и потому «собрал арабов и поднял восстание».

«Политическое положение Маската, — продолжает П. Панафидин, — сейчас таково: англичане, предоставив внутреннее управление страной султану, назначают в Оман резидентов. В настоящее время им состоит полковник Эдвард Мокклер, получающий, независимо от расходов по представительству, 1600 фунтов стерлингов жалования в год. Резидент этот, собственно, и руководит султаном, направляя образ его действий согласно английским интересам» (4). Чтобы поддержать должный имидж резидента, англо-индийское правительство «предоставило в его распоряжение канонерку с экипажем в 150 человек». Вначале смена экипажа с судном проходила «каждые два года, но тяжелые климатические условия побудили англичан делать это каждые 3–4 месяца».

Порт Маскат, сообщает российский дипломат, — «невелик, но удобен. …Город построен у подножья скалы. Поскольку место то окружено скалами, то жара там… — невыносимая. На вершине скалы, что у порта, до сих пор прекрасно сохранились укрепления, возведенные португальцами, с башнями и бойницами, из амбразур которых выглядывают жерла пушек… того времени. С западной стороны города, на непреступной скале, высится еще одна крепость, новейшей постройки, сооруженная арабами».

Высадившись на берег, извещает П. Панафидин, он «счел уместным нанести визит английскому резиденту. За отсутствием полковника Мокклера делами миссии заведовал лейтенант Генерального штаба Строттон (Strotton)». Принял он русского дипломата любезно. «Изъявил готовность оказать содействие при осмотре города». Но от предложения лейтенанта, замечает П. Панафидин, он, «впрочем, уклонился».

По словам Строттона, отмечает П. Панафидин, «власть султана простирается только на побережье Омана. Внутри же страны она является чисто номинальной. Сами англичане не рискуют удаляться дальше 30 миль от берега» (5).

Посетил П. Панафидин и американского консула Арчибальда МакКерди, прожившего в Маскате к тому времени около 8 лет. Предшественник его, к слову, как следует из заметок русского дипломата, «покончил жизнь самоубийством уже после годичного жительства в Маскате». Странное, на первый взгляд, присутствие американца в этих землях, пишет П. Панафидин, объяснялось наличием между двумя странами торговых связей. Оман «славился своими финиками»; вывозили их и в Америку. До 1885 г. в этих целях в Маскат ежегодно «приходили три американских корабля. С означенного же года [1889] МакКерди нашел более выгодным законтрактовывать для перевозки фиников английские суда».

В течение минувшего (1888) года, информирует П. Панафидин, «вывоз Омана достиг 204 097 английских фунтов, а ввоз — 166 376 фунтов стерлингов». Доходы султана составили «30 000 фунтов стерлингов (вместе с субсидией, получаемой им от английского правительства)» (6)

Войска в Омане формируются «из белуджей, при содействии британцев, — указывает П. Панафидин. — И в этом нельзя не усмотреть цель Англии — снабдить султана войском иноземного происхождения», ибо, «будучи составленным из местных жителей», оно «скорее может стать на сторону законного претендента на престол», чем набранное извне.

«Численность населения Омана — 1 500 000 человек. В Маскате проживает около 35 000 жителей. В двух верстах от Маската находится порт Матра с населением в 12 000 человек». Среди других портовых городов особое место занимает Сухар.

С точки зрения удержания своего господства в Персидском заливе, заключает П. Панафидин, подпадание Омана под британский протекторат весьма выгодно для англичан. Протекторат этот уже предоставил им возможность, «с одной стороны, иметь лучший порт в Аравийском море — Маскат; а с другой — обладать Шарджахом, лежащем в Персидском заливе [речь идет о нынешнем эмирате Шарджа, входящем в состав ОАЭ]» (7).

Интересные заметки о Маскате содержатся в «Отчете временно командированного в 1897 г. в порты Персидского залива титулярного советника А. Адамова» (31. 10.1897).

В 1868 г., рассказывает А. Адамов, между Англией и Францией было достигнуто соглашение насчет того, чтобы «уважать независимость не только владений занзибарского султана, но и области султана маскатского». Соглашение это стороны, подписавшие его, подтвердили еще раз, в 1886 г. Однако в 1888 г. англичане, воспользовавшись смертью султана Маската и Омана Саййида Турки бен Са’ида (правил 1871–1888), «открыто вмешались в дела этого султаната, и при помощи интриг, подкупов и тому подобных средств возвели на престол — вместо Саййида Фахада, старшего сына умершего султана, человека энергичного и умного, — его среднего брата, Саййида Файсала бен Турки [правил 1888–1913], человека безграмотного и весьма ограниченного». С воцарением последнего, «негласное английское влияние в Маскате перешло в открытый протекторат».

Саййид Фахад, старший брат маскатского султана, «являвшийся в глазах англичан, в силу присущих ему ума и энергии, опасностью для их ставленника, погиб, насильственной смертью» (8).

Франция, тогдашний соперник Англии в зоне Персидского залива, ответила на действия англичан «открытием вице-консульства в Маскате [1893] и назначением на этот пост г-на Оттави». В настоящее время в Маскате, «кроме английского политического агента, капитана Berille, и г-на Оттави, находится еще и исполняющий обязанности американского консула г-н МакКерди (Mackirdy)» (9).

Французы ведут себя деятельно и инициативно. В порту Сур «большая часть судовладельцев состоит под французским покровительством». Суда эти занимаются перевозкой занзибарских невольников и контрабандой оружия (10).

Информационно-справочный материал о Маскате, подготовленный генеральным консулом Российской империи в Багдаде А. Ф. Кругловым, показывает, что интерес англо-индийских властей к Маскату определялся долгосрочными интересами Британской империи в данном районе мира. Цель Англии состояла в том, как указывал А. Круглов, чтобы, «подчинив себе Маскат, использовать обширные владения правителя Омана на Аравийском побережье для установления полного контроля Британской империи над морскими коммуникациями на подступах к Персидскому заливу, а также для проникновения в земли Прибрежной Аравии, а оттуда — в Центральную Аравию» (11).

До 1894–1895 гг., отмечал А. Круглов, англичане, реализуя свои цели и задачи «на оманском направлении», использовали, большей частью, политико-дипломатические методы и средства. Задабривая султана ценными подарками, выделяя ему денежные субсидии, вручая ордена и присваивая всевозможные титулы, планомерно «ограничивали власть султана как независимого правителя». Действуя осторожно и целеустремленно, превращали султана в послушное орудие своей политики в Аравии. Это время деятельности Британской империи в Омане А. Круглов называет этапом «мирного наступления» англичан на Маскат.

Кардинальные, по выражению А. Круглова, изменения в аравийской политике Англии произошли после широких антианглийских выступлений населения Оманского побережья, имевших место в 1895 г. Этап так называемого мирного наступления англичан на Прибрежную Аравию через Маскат закончился. Началась фаза ярко выраженной силовой политики, сориентированной на вытеснение с Аравийского полуострова Турции и подчинение его британской короне, во что бы то ни стало и любыми средствами (12).

«В поведении и поступках англичан, — сообщал А. Круглов, — проскальзывает какая-то нервная поспешность, будто они опасаются, как бы какой-нибудь неожиданный враг не отнял у них добычу» (13). Яркой иллюстрацией их нынешних действий может служить насильственное устранение шейха Фахада, «антианглийского претендента» на маскатский престол.

Вспыхнувшее же вскоре, «в пределах султаната, народное восстание, вызванное действиями самих же англичан, послужило предлогом для их вооруженного вмешательства в маскатские дела». Закончилось оно «наложением на султана тяжелой пени за убитых, будто бы, во время этих событий, нескольких английских подданных».

Надо сказать, что для Российской империи такое развитие событий не стало неожиданностью. Симптомы того, что Англия «может принять стойку кулачного бойца», отмечались российскими дипломатами еще в 1894 г., когда с назначением в Маскат французского консула «англичане будто бы сразу открыли глаза, и двинулись вперед, чтобы наверстать упущенное время». Пошли напролом, закусив, что называется, удила, демонстрируя «озлобленную жестокость» (14).

Об истории Омана до начала XVI столетия, говорится в «Историко-политическом обзоре северо-восточного побережья Аравийского полуострова», составленного послом Российской империи в Константинополе И. А. Зиновьевым, известно немного. «Не подлежит, однако, сомнению то, что арабское население этой области… издревле пользовалось самостоятельностью и управлялось племенными старшинами».

В 1506 г., повествует И. А. Зиновьев, португалец Афонсу д’Албукерки «опустошил Оман, овладел Маскатом и водрузил над ним португальское знамя. Владычество португальцев длилось около полутора столетий, и было ниспровергнуто арабами, в 1650 г.».

В начале XVIII столетия «Оман подпал под власть персидского шаха Надира» (Надир-шаха Афшара, основателя династии Афшаридов, правившего в Персии в 1736–1747 гг.). Известно, что он вел «непрерывные войны со своими восточными и западными соседями». Дабы «обезопасить южную окраину Персии от набегов приморских арабов», согласился «отдать Бендер-Аббас с прилегающей к нему прибрежной полосой и островами Кишм и Ормуз в аренду одному из оманских шейхов, который обязался уплачивать Персии … дань. Право на аренду эту стало впоследствии достоянием маскатских султанов» (15).

«Воспользовавшись смутами среди персов, возникшими после смерти Надир-шаха, — пишет И. А. Зиновьев, — оманские арабы отложились от Персии». Возглавил национальное движение проводник верблюжьих караванов из Сухара Ахмад бен Са’ид… «Соплеменники провозгласили его своим имамом. Он утвердился в Маскате, и стал родоначальником династии, и ныне правящей Оманом».

Ближайшими преемниками Ахмада бен Са’ида были два его сына — Саййид Са’ид бен Ахмад и Саййид Султан бен Ахмад. Некоторое время после смерти Султана бен Ахмада (1804) страной правили оба его сына, Са’ид и Салим (совместно, но при регентах). В 1806 г. единовластным владыкой земель Омана стал Са’ид бен Султан (Саййид Са’ид). Властвовал в Омане до 1856 г.; в 1840 г. Саййид Са’ид перенес столицу Омана на остров Занзибар (с 1784 по 1856 гг. Маскат и Занзибар управлялись султаном Маската).

В соответствии с распоряжением, сделанным Саййидом Са’идом незадолго до смерти (1856), рассказывает И. А. Зиновьев, «Маскат достался в удел его старшему сыну, Тувайни, а Занзибар — Маджиду бен Са’иду». Спор, возникший между братьями по данному вопросу, «был передан на суд вице-короля Индии», графа Чарльза Джона Каннинга (1812–1862), в ведении которого находились тогда подпавшие под влияние Англии территории Омана. Он «утвердил предсмертное распоряжение» Саййида Са’ида, и обязал «владетеля Занзибара» выплачивать старшему брату, властелину Маската, «7200 рупий в месяц (около 7000 фунтов стерлингов в год)» в качестве компенсации за «самостоятельность на Занзибаре».

Тувайни бен Са’ид, правивший Оманом с 1856 по 1866 г., был убит в Сухаре (1866), своим старшим сыном, Салимом бен Тувайни, чье двухлетнее правление (1866–1868), «ознаменовалось смутами, вынудившими его бежать в Индию, где он и умер».

Волнения продолжались и при преемнике Салима, Саййиде Турки, «по смерти коего (1888) на престол вступил его второй сын, Файсал бен Турки» (правил 1888–1913) (16).

Начало отношений Англии с Оманом, по мнению И. А. Зиновьева, можно датировать концом XVIII столетия, временем, «когда англичан тревожил проект Наполеона о походе в Индию».

В 1798 г. Султан бен Ахмад (правил 1792–1804), имам Омана, 3-ий правитель из династии Аль Бу Са’ид, и Английская Ост-Индская компания в лице ее представителя, перса Махди Али-хана, заключили договор, «в силу коего каждая из сторон обязалась признавать друзей друг друга своими друзьями, а врагов друг друга — своими врагами». По достигнутому тогда же соглашению султан обязался «не пускать на свою территорию» в военное время французские корабли, и содействовать Англии в борьбе с Францией. Но вот отстроить укрепленную факторию в Омане, чего компания особенно тогда добивалась, султан ей не разрешил.

Два года спустя, в 1800 г., генерал-губернатор Индии лорд Ричард Уэлсли «направил к персидскому двору» миссию во главе с майором Джоном Малкольмом (1769–1833). Во время ее пребывания в Персии Дж. Малкольм, ставший впоследствии сэром, посетил Маскат и «заключил новый договор с султаном». Одна из его статей «давала Английской Ост-Индской компании право назначать в Маскат агента». Задача его должна была состоять в том, говорилось в документе, чтобы «лишать лиц, готовых вызывать несогласия между сторонами, возможности достигать своих целей»; оберегать и сохранять установившуюся между сторонами дружбу, чтобы «оставалась она непоколебимой до конца веков, пока солнце и луна не прекратят сменяемого друг друга движения по небосклону» (17).

В благодарность за помощь, оказанную Англией в защите владений Омана от посягательств ваххабитов, отмечает И. А. Зиновьев, султан Саййид Са’ид принимал участие в морских карательных экспедициях англичан против арабских племен Оманского побережья в 1822, 1840 и 1845 гг.

В 1873 г. Сааййид Турки заключил с англичанами договор «о закрытии всех невольничьих рынков», существовавших на тот момент в его владениях, и о последующем «освобождении невольников, доставляемых в пределы Омана». Английское правительство, со своей стороны, обещало султану выплачивать по этому договору субсидию, в размере 9000 фунтов стерлингов в год (18).

Заканчивая краткий исторический обзор Омана, И. А. Зиновьев рассказывает о посещении Маската, в ноябре 1903 г., вице-королем Индии лордом Керзоном, предпринятом на крейсере «Harding», в сопровождении боевых кораблей «Hyacinth», «Argonaut», «Fox» и «Pomona». Упоминает, в частности о том, что на следующий день после прибытия в Маскат на крейсере «Аргонавт» был устроен пышный дурбар (прием) с церемонией возложения на султана Файсала знаков высочайшего отличия Британской империи — ордена Звезда Индии. Рыцарский орден этот, учрежденный в 1861 г. королевой Викторией, пожаловал султану король Эдуард VII (правил 1901–1910 гг.) (19).

В «аравийском фонде» Архива внешней политики Российской империи, хранится справочный материал под названием «Владения маскатского султана», подготовленный в 1905 г. русским генеральным консулом в Бендер-Бушире Николаем Помпеевичем Пассеком (20).

В части, касающейся истории Омана, в нем приводятся следующие сведения:

— 1507–1650 гг. — время португальского владычества в Маскате.

— 1737–1741 гг. — Оман подпадает под власть персидского шаха Надира. Маскат захвачен. Население подвергнуто репрессиям. Ширятся протестные выступления оманцев.

— 1741–1804 гг. — Ахмад бен Са’ид, «человек не царского и даже незнатного рода», проживавший в Рустаке, ставший в 1841 г. правителем Сухара, объединяет оманские племена и изгоняет персов из земель Омана (1749). Будучи провозглашенным имамом Омана (1749), правит страной с 1749 по 1783 гг. В царствование Ахмада бен Са’ида и его сыновей, Саййида Са’ида бен Ахмада и Султана бен Ахмада, «Оманское царство … достигло апогея расцвета, силы и влияния. В состав его земель входили или были подконтрольны ему: большая часть Юго-Восточной и Восточной Аравии; острова Бахрейн, Ларак, Кишм и др.; полуостров Катар; часть теперешней персидской провинции Фаристан с портами Линге и Бендер-Аббас (на договорной с персами основе). Имелись у Омана владения и в Восточной Африке, к югу от мыса Гвардафуй. Ему принадлежали острова Сокотра и Занзибар». И хотя ваххабиты Неджда на какое-то время и отобрали у Омана его северные и западные владения, и даже захватили Маскат, удержать за собой Оман они не смогли.

— 1856–1866 гг. — Англия, «стремясь раздвинуть границы своего влияния на Востоке», активно вмешивается во внутренние распри Омана, что приводит «к его расчленению». От Омана «отпадают занзибарские владения» (1861). Полуостров Катар отходит туркам (1871). «Шарджийский, или так называемый Пиратский берег, а также острова Бахрейнской группы» подпадают под протекторат Англии.

— 19 марта 1891 г. — подписание договора между султаном Маската и англо-индийским правительством.

— 1894–1898 гг. — приобретение Францией права «держать в Маскате своего представителя и иметь угольную станцию» (21).

«Земли Омана, — говорится в справке Н. Пассека, — изобилуют источниками пресной воды, и признаются наиболее плодородной частью Аравийского полуострова». Главные провинции владений маскатского султана — это Эль-Батина, Эль-Захира, Джабаль Ахдар и Биляд Сур.

В провинции Эль-Батина, лежащей вдоль Аравийского моря, «насчитывается 700 тыс. жителей (из арабов-ибадитов, исконных врагов неджских арабов); несколько городов и до 70 деревень». Самыми крупными из этих городов являются Маскат (там находится резиденция владыки Омана), Эль-Матра, Барка и Сухар.

«Численность населения провинции Эль-Захира составляет 80 тыс. чел.».

Провинция Джабаль Ахдар — это «срединная часть Омана; число жителей — 600 тыс. человек; племена отличаются воинственностью и храбростью».

Численность населения провинции Биляд Сур не превышает 100 тыс. человек.

Повествуя о Маскате, Н. Пассек пишет, что по своему географическому местоположению его смело можно считать «восточным ключом ко всей Внутренней Аравии». Сообщает, что там расположена «конечная станция индоевропейского телеграфа»; что кабель туда «проложен из персидского города Джаска»; что население Маската — 40 тыс. человек; что город «обладает подковообразной бухтой». Порт Маската Н. Пассек характеризует как «первоклассный», а о гавани отзывается как о «завидной морской стоянке для судов».

Обращает внимание на «прекрасный наружный вид города». Дома его передней линии, замечает Н. Пассек, «представленные дворцом султана (в три этажа), таможней, домом и конторой компании „Бритиш Индиа“, и зданием английского консульства, построены солидно, аккуратно и даже частью на европейский лад; содержатся в чистоте и порядке». Что же касается внутренней части города, то, «за исключением домов американского и французского консулов, она ничем не отличается … от обыкновенного грязного восточного городка, который можно встретить повсюду в Азиатской Турции, в Персии и в самой Аравии. Вместо улиц — … узкие проходы. Дома похожи на мазанки, частью построенные из необожженного кирпича, частью — из земли, смешанной с коровьим пометом и сеченой соломой».

Население города, «в этническом отношении, представляет собой смесь арабов с африканскими неграми и с индусами. Климат — дурной, нездоровый, с постоянными эпидемиями лихорадок».

В Маскате находится зимняя резиденция имама, а летняя располагается в городе Матра. «Водное сообщение, катерное и парусное, между Маскатом и Матрой в тихую погоду — удобно, и занимает не более полутора-двух часов времени. Жителей в Матре насчитывается около 25 тыс. человек».

Порт Сухар отличается активной торговлей и довольно развитыми промыслами. «Население не превышает 5 тыс. человек. Состоит почти исключительно из арабов-ибадитов, славящихся приветливостью и гостеприимством» (22).

Таможня в Маскате — «учреждение частное. Принадлежит маскатскому султану. Доход, получаемый от таможни, поступает в личную казну султана. До 1901 г. он сдавал ее на откуп, на годовой срок, с аукциона. Начиная с 1901 г. таможенные операции проводятся специально назначаемыми султаном доверенными людьми, под его личным контролем; и поступления … растут. Найдя такой способ ведения дел для себя выгодным, султан начал открывать в своих владениях новые таможни (в Барке, Маснаа, Сувайке и в Суре)».

Из справочного материала Н. Пассека следует, что при учреждении таможни в Суре «султан столкнулся с существенными затруднениями». Жители Сура «не пожелали подчиниться нововведению», и «сколотили шайки вооруженных контрабандистов». Чтобы «смирить непокорных оманцев, султан задумал, было, построить в этой местности высокую стену, тянущуюся от морского берега внутрь страны, вплоть до горных отрогов Джабаль Ахдар. И, проделав в ней, в местах прохождения караванных путей, ворота, поставить при них таможенный надзор при достаточной военной страже. Проект не удался. Взамен стены, по совету англичан, установили цепь таможенных кордонов; преимущественно на путях, идущих из центра страны к Маскату. … В каждом таможенном пункте поставили вооруженную охрану, сформированную исключительно из индусов-сипаев» (23).

Помимо поступлений от таможен, учрежденных на побережье, султан, со слов Н. Пассека, получал доход и от таможни в Гвадаре, что в Белуджистане. «Расположен он в 60–65 верстах от персидско-белуджистанской границы, — говорится в справке Н. Пассека, — и составляет лишь скудные остатки некогда обширных владений Оманского государства на Персидском побережье Аравийского моря». Пошлины, что взимали на той таможне, поступали в личное распоряжение султана. «Сама таможня ежегодно отдавалась им в аренду, с торгов; и арендовалась исключительно индусами. Средняя арендная плата колебалась от 25 до 30 тыс. талеров Марии Терезии в год (1 талер равнялся 78 коп.)».

В 1905 г., рассказывает Н. Пассек, султан прибыл в Гвадар, где держит своего наместника. «Собрал статистические данные, и поднял арендную плату до 50 тысяч талеров или до 39 тысяч рублей. Новый контракт заключил с одним хайдарабадским купцом».

«Пошлины на все товары ввоза и вывоза на султанских таможнях, — отмечает Н. Пассек, — взыскиваются в размере 5 %. Главными предметами вывоза являются финики, фрукты и некоторые другие товары. В течение 1902–1903 гг. Маскат ежегодно посещало по 142 парохода». Подавляющее большинство из них — под английским флагом, а под русским — всего восемь. «Общий тоннаж судов составил 324 421 тонну» (24).

В торговле Маската с Занзибаром, Бендер-Аббасом, Линге, Бахрейном и Бомбеем «было также занято, — согласно данным, содержащимся в справке Н. Пассека, — 577 парусников (1902 г. — 283; 1903 г. — 294). Из них 274 ходили под английским флагом; 23 — под французским; 62 — под турецким; 176 — под маскатским; и 42 — под персидским. Общий тоннаж их достиг 22 552 тонны».

Наиболее «ходкой денежной единицей в Маскате и вообще во владениях маскатского султана» Н. Пассек называет талер Марии Терезии, равнявшийся 78 копейкам серебром.

Информируя о ввозе в Маскат, Н. Пассек акцентирует внимание на поставках оружия и амуниции, которые, по его сведениям, составили:

а) Англией: 1902 г. — 380 078 руб.; 1903 г. — 187 762 руб.; за два года — 471 104 руб.;

б) Францией: 1902 г. — 91 026 руб.; 1903 г. — 110 749 руб.; за оба года — 298 511 руб.

Что касается вывоза, то приводит следующие данные:

а) жемчужных раковин в Индию продано: 1902 г. — 17 619 руб.; 1903 г. — 54 990 руб.;

б) жемчуга в Индию поставлено: 1902 г. — 19 500 руб.; 1903 г. — 40 560 руб.

Суммарный вывоз Маската Н. Пассек оценивал в 1 280 007 руб. за 1902 г., и в 1 954 980 руб. за 1903 г.; а суммарный ввоз — в 2 353 454 руб. и 2 460 238 руб. соответственно (25).

Маскат, докладывал в своем выступлении «Мировое значение Персидского залива и Куэйта» (Кувейта) на заседании Общества ревнителей военных знаний (ноябрь 1901 г.) действительный статский советник, один из первых русских открывателей-исследователей Аравии Сергей Николаевич Сыромятников (1864–1933), живет торговлей. Доходы от таможни в 1900 г. составили около 200 тысяч рублей; ввоз — 3 360 000 руб., вывоз — 1 340 000 рублей. Численность населения города Маскат — 30 тыс. чел., а Омана в целом — 1,6 млн. чел. (26).

Оставил воспоминания о Маскате в своих увлекательных заметках «По берегам Персидского залива» и упоминавшийся уже в этой книге русский ученый-путешественник Николай Васильевич Богоявленский.

Мы стояли в бухте на судне «среди громадных черных скал, — пишет он, — отвесной стеной поднимавшихся с трех сторон. На берегу виднелся небольшой ряд белых, мирно спящих домиков. Ни огонька, ни звука. …Это был Маскат».

Вид города, делится своими впечатлениями русский ученый, «не напоминал ничего восточного. Он, скорее, производил впечатление небольшого итальянского городка где-либо на Средиземном море».

Сторожевые башни, видневшиеся на вершинах скал, «да две крепости султана маскатского, возвышавшиеся над городом с … рядом пушек в амбразурах стен, придавали городу что-то средневековое» (27).

Повышенное внимание в рамках «новой политики» Российской империи в зоне Персидского залива, «политики дела», уделяла Маскату российская дипломатия.

В «Кратком резюме некоторых соображений в пользу учреждения русских консульств в Маскате и Бендер-Аббасе», подготовленном МИД Российской империи (12.03.1904), подчеркивалось, что необходимость открытия «штатных представительств» в этих портовых городах вытекает, если рассматривать вопрос с точки зрения интересов России в данном районе мира в целом, из совокупности нескольких факторов. Во-первых, их географического местоположения, «как двух важных передовых пунктов Персидского и Оманского заливов» по отношению ко всему побережью Южной Персии (одному из главных в то время направлений внешнеполитической деятельности Санкт-Петербурга в Азии). Во-вторых, необходимости постановки под плотный контроль действий Англии в зоне Персидского залива, «беззастенчиво своекорыстных», нацеленных на «завладение всем этим краем». В-третьих, — в силу политико-дипломатических и торгово-коммерческих координат России в рамках ее «политики дела», сфокусированной на упрочении торговых связей с Южной Персией и Месопотамией, и создании там базы для разворачивания торговой деятельности на Арабском побережье Персидского залива.

Отмечалось, что Маскат, как «передовой и важнейший пункт Оманского залива», обладал «прекрасной якорной стоянкой»; и служил в то время «одним из главных сборных мест мореплавателей всего Индийского океана». Проводилась мысль о том, что, «будучи столицей Маскатского имамата и крупным торговым центром, город Маскат притягивал к себе арабское население многочисленных оазисов юго-восточной оконечности Аравийского полуострова». «Со стороны моря» находился в динамичных торговых сношениях не только с обоими побережьями Персидского залива, с Индией, Персией, Белуджистаном, Аденом, Джиддой и другими портами Красного моря, но и с более отдаленными от него портовыми городами Египта, Восточного побережья Африки, Западной Европы, Америки и Юго-Восточной Азии. «Со стороны суши» поддерживал оживленные связи с племенами Центральной и Северной Аравии, земли которых были связаны с Маскатом многовековыми караванными путями. В силу всего сказанного выше имел чрезвычайно важное политическое, торговое и военно-стратегическое значение не только в масштабах Аравийского полуострова, но и зоны Персидского залива в целом. «Мог служить для русского представителя отличнейшим пунктом для наблюдения за текущими событиями как в смысле политическом, так и в отношении торговом» (28).

Пристальное внимание российской дипломатии к Маскату объяснялось еще и тем, как следует из цитируемого нами документа, что «с открытием русской торговой навигации в Персидский залив» Маскат становился «неизбежным этапным пунктом» для русских торговых судов и предпринимателей. В этом порту они крайне нуждались в «помощи и содействии отечественной власти», но получить ее за «отсутствием в Маскате штатного консульского представительства» не могли.

Представлял интерес Маскат и для кораблей Военно-морского флота России — как место загрузки углем по пути следования на Дальний Восток и в Персидский залив. «Командиры наших военных судов, — отмечал министр иностранных дел России В. Н. Ламздорф в депеше И. А. Зиновьеву, послу в Константинополе (21.01.1904), — неоднократно указывали на Маскат, как на пункт во всех отношениях наиболее удобный», по сравнению с другими портами Персидского залива, «для устройства в нем склада каменного угля». Необходимость в нем «испытывают все заходящие в Персидский залив русские военные и торговые суда».

Аналогичные соображения содержатся, кстати, и в ответе начальника Главного управления торгового мореплавания и портов России (12.02.1904) на запрос МИД относительно учреждения консульского поста в Маскате. «Вверенное мне управление, — говорится в нем, — обратило на Маскат внимание еще при совершении пароходами РОПиТ пробных рейсов в порты Персидского залива. … Предлагало устроить в Маскате склад русского угля, могущий служить как для надобностей пароходов РОПиТ, совершающих срочные рейсы в порты Персидского залива, так равно и … для кораблей русского военного флота. … Полагаю, что осуществление предложения об учреждении русского консульства в Маскате явилось бы весьма важной мерой в ряду совокупности мероприятий по Персидскому заливу, подготавливаемых … к осуществлению в ближайшем будущем» (29).

«Русское дипломатическое представительство, учрежденное в Маскате, — говорилось в записке МИД Российской империи, — правильно осведомленное на месте о событиях в крае, несомненно, могло бы … своевременно предвидеть и предупреждать нежелательные там, с точки зрения отечественных интересов, явления, … и служить проводником интересов России на всем юго-восточном побережье Аравийского полуострова» (30).

На необходимость тщательной проработки вопроса об открытии в Маскате консульства Российской империи граф В. Н. Ламздорф указывал послу в Константинополе И. А. Зиновьеву в письмах трижды (21 января, 11 марта и 2 апреля 1904 г.) (31). Находясь в Маскате и отстаивая интересы России, русский консул мог бы, как полагал граф В. Н. Ламздорф, оказывать также «нравственную поддержку султану», и сдерживать тем самым «беспрепятственное хозяйничанье» англичан в этом важном стратегическом пункте, лежащем на морских торговых коммуникациях, идущих в Персидский залив (32).

Соображения МИД Российской империи и лично графа Владимира Николаевича Ламздорфа относительно целесообразности учреждения консульского поста Государства Российского в Маскате посол И. А. Зиновьев, курировавший в то время деятельность российских дипломатических миссий в Персидском заливе, разделял. Вместе с тем к идее министра иностранных дел насчет «российского противовеса» сложившемуся в этом районе вообще и в Маскате в частности преобладающему политическому влиянию Англии относился критически. Считал претворение такой идеи в жизнь делом маловероятным (33). Обращал внимание на то, что договоры, заключенные англичанами и с Маскатом, и с шейхами целого ряда других аравийских княжеств, ставят их в зависимое от Англии положение. И что английский политический резидент в Бушире, имеющий в своем распоряжении отряд базирующихся в Персидском заливе военных судов и широкую сеть агентов, гласных и негласных, плотно контролирует ситуацию и в Маскате, и в шейхствах Договорного Омана, и в районе Персидского залива в целом. Внимательно следит за исполнением шейхами подписанных ими договоров и взятых на себя обязательств, и в первую очередь в части, касающейся их сношений с внешним миром (34).

Указывая на «не прошедшие бесследно» продолжительные связи правящего в Омане семейства с англичанами, напоминал, что султаны Маската «раньше других прибрежных арабских владетелей … вступили в дружественные сношения с англичанами, в покровительстве коих постоянно нуждались». Притом как для защиты своих земель «от посягательств ваххабитских эмиров, пытавшихся распространить их владычество на всю Аравию, так и для поддержания своей власти среди населения самого Омана». Не преминул упомянуть и о назначенном англичанами султану Маската (1873) и все еще выплачиваемом тогда ими ежегодном финансовом пособии в размере 9000 фунтов стерлингов (35).

С учетом всего сказанного выше, резюмировал посол, «приходится усомниться в возможности осуществления предложения Императорского министерства создать в Маскате противовес влиянию Англии», равно как и оградить султана Маската «от произвольных притязаний англичан» (36). «Мы не в состоянии будем доставить султану все те выгоды, которые он извлекает из тесных сношений с Англией. Но если бы даже и могли это сделать, то в таком случае англичане не поколебались бы, конечно, принять еще более решительные меры в видах закрепления влияния своего в Маскате…» (37).

«Еще менее благоприятных для России результатов», по мнению посла, можно было ожидать тогда «от попытки вступить в сношения с шейхами арабских племен „Берега пиратов“», связанных по рукам и ногам договорами с Англией (38). Что касается Бахрейна и Кувейта, то и там, отмечал посол, «влияние Англии равным образом прочно уже обеспечено». Одним словом, заключает И. Зиновьев, «все Аравийское побережье Персидского залива представляется пока почвой мало удобной для политического соперничества нашего с Англией. Соперничество это неизбежно приведет нас к одним отрицательным результатам».

В виду этого полагаю, делится своими соображениями посол, что консульство наше в Маскате может иметь для России значение «лишь с точки зрения наблюдения за деятельностью англичан и покровительства нашей торговле. … Нельзя, вместе с тем, не отнестись к этим двум интересам с полным вниманием». И потому представляется «необходимым безотлагательно обсудить те шаги, которые нам предстоит сделать в видах открытия консульства в Маскате» (39).

Россия, подчеркивает посол, «не связана с Маскатом никакими договорами», и на султана Маската «нельзя смотреть как на самостоятельного государя». Поскольку же «попытка наша учредить в Маскате консульство будет, без всякого сомнения, встречена англичанами с предубеждением, то необходимо позаботиться о том, чтобы предупредить отказ или даже дачу уклончивого ответа со стороны султана». Более того, «обеспечить нашему консулу в Маскате такой прием, который не поставил бы его на первых порах в неловкое положение, несовместимое с достоинством Великой Державы нашей, которую он будет представлять» (40).

Для того чтобы закрепиться в Маскате, посол считал целесообразным начать действовать через Францию. «Небесполезно было бы, — указывал он, — войти предварительно в переговоры с французским правительством, которое имеет в Маскате своего консульского представителя, и выведать, насколько оно … расположено оказать нам содействие в осуществлении нашего намерения». Может быть, русское правительство признает даже резонным «поручить защиту интересов России в Маскате, на первых порах, французскому консулу» (41).

Соображения, высказанные И. А. Зиновьевым, сочли в Санкт-Петербурге обоснованными и заслуживающими внимания.

Ознакомление с копиями документов МИД Франции, хранящимися в отделе исторических документов Культурного фонда Абу-Даби (ОАЭ), дает основания предполагать, что впервые вопрос о возможности политико-дипломатического утверждения себя Россией в Маскате, если так можно сказать, зондировался Санкт-Петербургом в 1901 году. Пионером российской политической разведки в Омане был, похоже, В. Леонтьев, брат представителя России в Абиссинии. В марте 1901 г. он посетил Маскат по пути из Европы в Джибути. Французский консул в Маскате доносил в Париж, что В. Леонтьев «проявлял повышенный интерес к персоне султана»; старался понять, «насколько реальны возможности России в плане налаживания с ним политического диалога». Неоднократно встречался и подолгу разговаривал с ним, «с глазу на глаз» (интересное замечание, указывающее на то, что В. Леонтьев мог знать арабский язык). При прощании с владыкой Омана в знак благодарности за оказанное ему гостеприимство В. Леонтьев подарил султану «богатый револьвер» (42).

Из депеши русского консула в Басре от 19.01.1912 г., ссылающегося на его беседу с французским вице-консулом в Маскате г-ном Jeannier, следует, что в столице Омана проживали в то время два русскоподданных. Один из них, «армянин Баграт Микиртичевич Гаракуюмчанц (загранпаспорт выдан в Тифлисе, 30 октября 1909 г.)», занимался торговлей оружием. Обвинялся маскатскими властями «в краже ружей у одного местного торговца».

С учетом сказанного французский дипломат предлагал «взять на себя защиту интересов русских подданных в Маскате, подобно тому, как русский консул в Бассоре [С. В. Тухолка] оказывал покровительство французским подданным».

В связи с запросом французского консула, уведомлял С. Тухолка, он лично находит, что данный вопрос — скорее в компетенции русского консула в Бушире, нежели в Басре, «хотя о наблюдении за положением дел в Маскате, упомянуто и в выданной ему инструкции» (43).

Из сказанного выше видно, что вопрос об учреждении русского консульского поста в Маскате, активно обсуждавшийся во внешнеполитическом, торговом, морском и военном ведомствах Российской империи, в практическом плане решен так и не был.

Маскат: «оружейное депо» Аравии

Значительное место в донесениях русских дипломатов о положении дел в Маскате и на Аравийском полуострове в целом, как видно из документов, хранящихся в АВПРИ, занимала информация о поставках оружия. Осуществлялась она главным образом через контролировавшийся англичанами Маскат, который они называли «оружейное депо Аравии».

«Главным центром торговли оружием в Персидском заливе, — докладывал (1910) послу в Константинополе Николаю Валерьевичу Чарыкову (1855–1930) консул в Басре Сергей Владимирович Тухолка, — является Маскат». Покровительствует «оружейной коммерции» сам султан. «С каждого ружья, ввозимого в Маскат, он взимает в свою пользу известную пошлину» (44).

В Маскат, сообщали русские дипломаты, оружие доставлялось британскими судами, из Англии и из Индии. Затем с торговыми караванами перевозилось в земли Внутренней Аравии, а судами перебрасывалось в Персию и порты Аравийского побережья Оманского и Персидского заливов. Часть оружия складировалась на Бахрейне и в Кувейте, откуда на парусных лодках (бутрах) оно ввозилось в Месопотамию. Через Маскат, Кувейт и Бахрейн оружие уходило также в Неджд и Хиджаз (45).

Одними из крупнейших посредников-оптовиков в торговле контрабандным оружием в Басре документы АВПРИ называют «агентов английского Торгового дома „Дерби и Эндрюс“, арестованных турецкими властями, и тамошнего французского консульского агента Асфаря» (46).

Англичане, «строго, — по выражению русского консула в Багдаде, — оберегавшие свои колониальные владения от ввоза огнестрельного оружия, хотя бы то было и безобидное охотничье, в то же время усердно снабжали им племена в интересовавших их провинциях» в Турецкой Аравии и в Месопотамии (47).

По оценке Н. Пассека, генерального консула Российской империи в Бендер-Бушире, «в 1902 г. ввоз оружия и амуниции в Маскат составил 471 104 руб., в том числе Англией — 380 078 руб.». Вторым по величине поставщиком оружия в Аравию была Франция (48).

В период с 1898 по 1904 гг., информировал консул Российской империи в Джидде Владимир Владимирович фон Циммерман (21.07.1904), через Джидду, в том числе транзитом из Маската, «прошло более 70 тыс. скорострельных ружей». Посредником в контрабанде оружия выступал тесно сотрудничавший со старейшиной местных лодочников английский торговый дом «Gellatly Hankey & Co». Ружья индийской работы продавались «по баснословно низкой цене — от 3 до 5 серебряных меджидие (4 руб. 80 коп. — 8 кредитных руб.)» (49).

По мнению российских дипломатов, Англия, вооружая племена Прибрежной и Внутренней Аравии, «как раньше племена Йемена», преследовала одну конкретную цель — «подготовку арабского населения к восстанию против турецкой власти» (50). «Значение систематического, находящегося под особым покровительством английских консульских властей снабжения прилегающих к Персидскому заливу турецких и персидских провинций усовершенствованным огнестрельным оружием, — говорится в документах МИД Российской империи за 1896 г., — определить нетрудно. Если и при нынешнем вооружении пребывающих в постоянном брожении арабских племен авторитет турецкого и персидского правительств нельзя признать удовлетворительным, то с улучшением вооружения кочевников положение названных правительств в этих краях станет еще более затруднительным, что, несомненно, согласуется с видами англичан» (51).

Повышенное внимание русских дипломатов к оружейной торговле в Маскате объяснялось еще и тем, что из Маската (через Персию и Афганистан) контрабандное оружие попадало в среднеазиатские владения Российской империи.

«В Маскате, — извещал консул в Бушире Н. Пассек (02.12.1905), — недавно поселились три афганца, которые систематически получают» через одного тамошнего мусульманина «большие партии ружей Мартини, уплачивая за таковые русскими золотыми». Оплата ружей «русским золотом наводит на мысль, что ружья эти скупаются через посредство афганцев для пограничных с ними мусульманских племен нашего Южного Туркестана» (52).

Вскоре, как бы в подтверждение обоснованности такого предположения, в Санкт-Петербург поступила телеграмма следующего содержания: «Только что получено известие, — сообщал из Новой Бухары (24.12.1905) статский советник Яков Яковлевич Лютш (1854–?), — о перевозке караваном из Афганистана партии оружия» (53).

«Систематические закупки афганцами оружия в Маскате продолжаются, — говорится в донесении Н. Пассека от 5 января 1906 г. — Расчеты производятся: большей частью — российской пятирублевой монетой нового чекана и трехрублевыми кредитными; меньшей частью — английскими банкнотами». Оружие, ввозимое в Маскат, — в основном английского и французского производства (54).

«По словам Бапста [чиновника МИД Франции], — докладывал из Парижа (23.12.1909) барон Маврикий Фабианович Шиллинг (1872–1934), — торговля оружием, идущим из Джибути в Маскат, дает французским подданным до 3 млн. франков, а французской казне — около 300 тысяч франков дохода ежегодно» (55).

В депеше от 10.01.1906 г. статский советник Н. Пассека указывает, что для сбора сведений о «тамошней оружейной торговле» он специально направлял в Маскат агента российского генерального консульства в Бушире. По возвращении тот рассказал ему, что «ружья и патроны афганцы закупают в Маскате регулярно, и контрабандным путем перевозят в Афганистан».

Афганцы, отмечает Н. Пассек, и прежде, время от времени, «появлялись в Бендер-Аббас, и оттуда посылали в Маскат доверенных лиц». Они «закупали там ружья, грузили их на парусники и тайно подвозили к персидским берегам. Прятали оружие в наскоро устроенных погребах, и затем, караванами, переправляли в Афганистан». Покупку ружей в Маскате осуществляли через некого Али-хана, «белуджа, ставшего подданным маскатского султана». Продавал он им ружья по цене «на треть более существовавшей в Маскате». Но работал ловко. Быстро решал любые возникавшие вопросы. И потому они за него держались. «Обнадеженный, — по выражению Н. Пассека, — хорошими барышами, Али-хан выстроил в Маскате, специально для прибывавших туда афганцев, караван-сарай в два этажа» (56).

«Главным складочным пунктом контрабандного оружия, вывозимого из Маската афганцами, — сообщал в донесении из Кермана надворный советник А. Адамов (10.06.1906), — является небольшое селение Шемак, расположенное в трех переходах от порта Чахбар» (57).

«Из журнала русского разведчика, — извещал Азиатский департамент МИД Российской империи титулярный советник Владимир Иванович Некрасов (Хусейнабад, Индия, 26.08.1906), — которому поручено было выяснить точное количество доставляемых из Персидского залива ружей в Бендер-Кемаль-Хан, следует, что туда в текущем году пришло два каравана. Один — из Бендер-Аббаса, в 180 верблюдов, навьюченных тюками с зарядными ружьями (в количестве 7500) и патронами к ним. Везли их из владений султана маскатского. С другим караваном, в 150 верблюдов, доставили 6000 ружей». Во время командировки, замечает дипломат, наш разведчик «обнаружил неточность и неполноту секретных английских карт персидской местности» (58).

«Большинство ружей Мартини, ввозимых в Персию, Белуджистан и Афганистан, — информировал русский генеральный консул в Бушире (02.11.1906), — поступают из Маската, где на их стволы наносят иногда инициалы маскатского имама „SIF“ (Саййид имам Файсал)» (59).

«В конце марта 1908 г., — писал в донесении из Кермана А. Адамов (27.05.1908), — в одну из бухт Мекранского берега прибыли две шхуны с контрабандным оружием. Одна из них, с грузом в 1500 ружей и 500 000 патронов, бала захвачена английским крейсером „Прозерпина“. Попытка задержать другую шхуну оказалась неудачной. Афганцам удалось свезти груз на берег». И затем, снарядив караван, уйти с оружием в Афганистан. Караван этот «состоял из 800 верблюдов»; сопровождали его «400 вооруженных афганцев» (60).

«Со второй половины марта 1908 г., — доносил русский консул в Бендер-Аббасе Г. В. Овсеенко, — английские военные с особым рвением начали преследовать контрабандный ввоз оружия на персидское побережье, к которому пристают шхуны с оружием, предназначенным для Афганистана. Крейсер „Прозерпина“ захватил и сжег в водах Джаска белуджскую шхуну, команда которой успела выбросить оружие за борт».

В ответ на эти действия англичан, уведомлял консул, спустя какое-то время, близ Джаска появилась группа вооруженных афганцев «с намерением, по слухам, разгромить английскую телеграфную станцию в отместку за убитых соплеменников». По получении этой информации англичане сразу же направили к побережью Джаска военные суда из Бомбея, Маската и Бушира («Proserpine», «Lapwing», «Sphinx», «Redbreast», «Hyacinth»). Десант, высаженный с них, «состоявший из 200 матросов, при нескольких орудиях, занял персидский форт Насири, находящийся в двухстах шагах от участка английской телеграфной станции». Отлично оборудованная и хорошо укрепленная, станция эта сама себе присвоила «полную экстерриториальность», включая право на «беспошлинный ввоз провизии и всего необходимого для служащих» (61).

К концу 1909 г., как явствует из донесений российского посольства в Тегеране, «в целях борьбы с провозом оружия из Персидского залива в Афганистан конвой английского консульства в Бендер-Аббасе был увеличен с 15 до 30 чел.», а в феврале 1910 г. «доведен до 80 чел.» (62).

21 декабря 1910 г. «Санкт-Петербургские ведомости» опубликовали статью, в которой, со ссылкой «Morning Post», говорилось о том, что в апреле 1910 г. английская канонерка перехватила у Оманского побережья судно, на борту которого было обнаружено «2000 ружей, 2000 пистолетов и 250 000 зарядов». В мае того же года там же английский корабль «Perseus» задержал контрабандный груз, состоявший из «2350 ружей и 250 000 зарядов» (63).

Согласно статье, опубликованной 22.12.1910 г. в «Московских ведомостях», в Персию ежегодно ввозилось «более 50 000 ружей» из портов Аравийского побережья. Из Маската и Дубая оружие шло не только в Персию, но и в «Афганистан, Белуджистан, Северо-Западную Индию, в Русский Туркестан и даже в Тибет». Доставляли его на побережье Персии «на легких парусных лодках», которые, «благодаря неглубокой посадке», могли укрываться и разгружаться в недоступных для английских канонерок мелководных бухтах.

«Главная трудность перехвата контрабанды», заключалось в том, указывалось в статье, что «в силу старинной конвенции с султаном Маската англичане не имели права осматривать арабские суда ближе, чем в трех милях от маскатского порта», куда и шло оружие из Европы, Англии, Франции и Бельгии. И уже оттуда «развозилось во все пункты» района Персидского залива.

В течение 1910 г., отмечалось в статье, англичане перехватили в море несколько тысяч контрабандных ружей, что было «лишь каплей в море». Большая часть контрабанды от них ускользала и доставлялась по назначению (64).

15 марта 1911 г. Санкт-Петербургское телеграфное агентство сообщило о том, что «в Бомбее спешно снаряжено несколько пароходов» для доставки войск в Персидский залив, где «контрабандный ввоз оружия принял очень большие размеры» (65). «В состав экспедиции для борьбы с контрабандным провозом оружия в Персидский залив» власти в Британской Индии намеревались включить «матросов с крейсеров „Фокс“ и „Гиацинт“, батальон пехоты, дивизион горной артиллерии, отряд саперов и полевой лазарет» (66).

«Правительство Англии, — докладывал (12.04.1911) из Лондона граф Александр Константинович Бенкендорф (1849–1917), — вынуждено принять решительные меры против туземцев, занимающихся торговлей огнестрельным оружием в Персидском заливе.

Начальником сформированной против них экспедиции назначен опытный в этом деле адмирал Слейд (Slade)… Вверенная ему небольшая эскадра отбыла из Бомбея 7 апреля» (67). Действия англичан вызваны тем, что «тайный ввоз оружия из Персидского залива в Афганистан и Белуджистан заметно усилился». Англичане высказывают сожаление, что «Франция, несмотря на ее конвенцию с Оманом от 1862 г.», не оказывает никакого воздействия на Маскат, «этот центральный склад оружия», откуда оно уходит в Южную Персию и Афганистан. Но вот что интересно, замечает А. К. Бенкендорф, «за последние годы ввоз в Маскат оружия английского производства (22 %) превышает таковой же французского (14 %)» (68).

На днях, телеграфировал русский посол в Тегеране (18.04.1911), «на Мекранском побережье, между Джаском и Чахбаром, был высажен английский десант» — для захвата двух схоронов с оружием, обустроенных недалеко от берега (69).

Помощник статс-секретаря по делам Индии, г-н Монтегю, извещало Санкт-Петербургское телеграфное агентство (29.04. 1911), заявил, что «британская экспедиция, посылавшаяся в Персидский залив для прекращения контрабандного провоза оружия, конфисковала значительное его количество, и вообще достигла поставленной перед ней цели — удаления с берегов Залива афганских контрабандистов, занимавшихся провозом оружия. Экспедиционный отряд возвратился в Бомбей» (70).

Документы АВПРИ рассказывают, что действовавшие в Маскате «бароны оружейной контрабанды», в целях обеспечения безопасности транспортировки оружия, предпринимали попытки приобрести у правительства России права на грузовые морские перевозки в этом районе мира под русским флагом.

Агент РОПиТ в Маскате, французский подданный Гогуйер, ставил в известность МИД Российской империи управляющий консульством в Басре Михаил Михайлович Попов (13.12.1903), «ходатайствует о принятии его под покровительство России и о разрешении иметь в Кувейте парусные суда под русским флагом».

На это обращение был дан отказ. Располагаемые нами сведения о г-не Гогуйере, говорится в ответе Главного управления торгового мореплавания и портов на соответствующий запрос Первого департамента МИД Российской империи, не могут служить «верным ручательством» тому, что г-н Гогуйер «не будет пользоваться русским флагом для перевозки и продажи оружия».

По имеющимся в консульстве сведениям, доносил М. Попов, «г-н Гогуйер не собирается сам жить в Кувейте, но намерен иметь там своего представителя».

Следует сказать, что, имея в виду избежать нежелательных для авторитета и имиджа России, каких бы то ни было, недоразумений, связанных с предоставлением иностранцам права на использование на своих судах русского флага, правительство России инициировало принятие закона, гласившего, что «плавание под русским флагом предоставляется исключительно русским судам». Закон вступил в силу 27.02.1905 (71).

Ознакомление с донесениями российских дипломатов, хранящимися в АВПРИ, показывает, что Маскат играл весомую роль и в поставках оружия в Африку. Во время конференции в Брюсселе, посвященной теме «ввоза оружия в Африку», информировал МИД (09.06.1906) тайный советник Михаил Николаевич Гирс (1856–1932), вопрос об «оружейном трафике из Маската в Африку» подняли голландцы. Торговые договоры с султаном Маската имели на тот момент пять держав: Англия, Франция, США, Голландия и Португалия. Но ни Англия, ни Франция, то есть ни один из главных поставщиков оружия в Маскат из числа этих стран не изъявил желания хоть как-то урезать оружейные сделки с Маскатом, приносившие всем им неплохие доходы. США вообще заявили о готовности предоставить султану Маската монополию на сбыт их огнестрельного оружия и боеприпасов в Африку (72).

Оман и англо-французское соперничество в зоне Персидского залива

Изучение документов АВПРИ дает основания говорить о том, что в конце XIX — начале XX столетий именно Маскат являлся ареной острого соперничества между Англией и Францией в зоне Персидского залива.

«Получая из Бомбея регулярно выплачиваемую англичанами годовую субсидию, — сообщал русский генеральный консул в Багдаде А. Круглов (11.02.1899), — султан маскатский чувствует себя в отношениях с ними …связанным. Фактическим правителем тамошнего края сделался английский резидент в Маскате».

С назначением в Маскат в 1894 г. французского вице-консула, недовольство султана диктатом англичан, отмечал А. Круглов, «стало заметно расти», как и раздражение англичан в связи с работой французского представителя, «свидетеля и помехи» их бурной и бесконтрольной деятельности в Маскате.

Благодаря усилиям, предпринятым в Маскате французским вице-консулом, г-ном Оттави, «султан уступил французам небольшой участок земли в своих владениях для устройства там угольного депо, получив взамен известную сумму денег». Сделано это было, писал А. Круглов, «против воли тамошнего английского резидента». Реакция британцев не заставила себя долго ждать. «Из Бомбея последовал приказ английскому генеральному консулу в Бушире незамедлительно же отправиться в Маскат, в сопровождении канонерок „Лоуренс“ и „Редбрест“ („Lowrence“ & „Redbreast“), и, совместно с капитаном третьего военного судна, „Sphinx“, стоящего в Маскатской гавани, воздействовать на султана — заставить его аннулировать совершенную с французами сделку. В противном случае — лишить его власти» (73).

«Ультиматум, предъявленный англичанами оманскому султану, — уведомлял графа Михаила Николаевича Муравьева русский консул в Багдаде, — и объезд портов маскатских английской эскадрой, прибывшей из Бомбея при первом же слухе об уступке Франции земли под угольную станцию близ Маската», не оставляют никаких сомнений относительно намерений британского правительства. Состоят они в том, чтобы «присвоить себе все Аравийское побережье Персидского залива» (74).

В октябре 1904 г. Париж и Лондон договорились насчет передачи их разногласий на рассмотрение Гаагского третейского суда.

Англо-французские противоречия в зоне Персидского залива, докладывал из Константинополя И. А. Зиновьев, появились из-за того, что французы стали выдавать владельцам маскатских парусных судов разрешения на поднятие французского флага, сразу же вслед за заключением франко-маскатского договора от 17 ноября 1844 года. Получая такие разрешения, «маскатские суда приравнивались к французским судам», и в силу этого выводились из-под английского полицейского надзора, установленного в маскатских территориальных водах, «каковой, вследствие соглашения, состоявшегося между маскатским султаном и англо-индийским властями в апреле 1873 г., был возложен исключительно на английские военные суда». Англия утверждала, что «присвоенное Францией право покровительствовать маскатским судовладельцам» находилось в противоречии с подписанной 10 марта 1862 г. в Париже франко-английской декларацией, а также с «постановлениями Брюссельской конвенции от 2 июля 1890 г. относительно прекращения торга невольниками» (75).

Приговор Гаагского третейского суда от 8 августа 1905 г., информировал (14.08.1905) графа Владимира Николаевича Ламздорфа российский посланник в Гааге Николай Валерьевич Чарыков (1855–1930), «признал за Францией, впрочем, с некоторыми ограничениями, право предоставлять свой флаг туземцам, со всеми проистекающими из этого преимуществами на море для местных судовладельцев в маскатских водах». Этим признанием, резюмировал Н. В. Чарыков, «предотвращено осуществление вожделений Англии относительно исключительного господства британского флага в водах района Персидского залива» (76).

Началом проникновения Франции в Месопотамию, а оттуда — на юг Аравии и Аравийское побережье Персидского залива можно считать 40-е годы XVII столетия, время появления в Багдаде французских монахов.

В 1638 г. было учреждено епископство Вавилонское, а спустя сто лет, в 1740 г., — генеральное консульство. Пост генерального консула занял епископ Балейя, ставший первым дипломатическим представителем Франции в Месопотамии и прилегающих к ней областях Аравии. Непосредственно на Аравийском полуострове французский консульский пост появился в 1894 г., в Маскате (77).

В Париже понимали, что упрочение авторитета и престижа Франции на Аравийском побережье и в зоне Персидского залива в целом возможно только в случае расширения там позиций французского торгово-промышленного капитала. И тогда в повестке дня французской деятельности в этом районе мира встал вопрос об открытии прямого пароходного сообщения между Францией и портами Персидского залива. Впервые эта идея была озвучена представителями французского капитала на специальном заседании правительства Франции в начале 1901 г., сразу же после образования в Париже Франко-азиатского комитета. Цель его состояла в том, чтобы содействовать «оживлению торгово-коммерческой деятельности Франции в Азии», в том числе в бассейне Персидского залива (78).

В отличие от Российской империи, за деятельностью которой в этом районе мира Франция наблюдала внимательно и многое, надо сказать, копировала, наладить регулярное пароходное сообщение и расширить там свою торговлю ей не удалось. Успехам России французы завидовали и воспринимали их настороженно и болезненно.

Из рапорта г-на Венгржиновского, капитана парохода РОПиТ «Трувор», от 26 сентября 1902 г. следует, что во время захода судна в Маскат он передал г-ну Гогуйеру, тамошнему агенту РОПиТ, «два флага со знаками, присвоенными РОПиТ; один из них — для поднятия на флагштоке агентства». Принимая эти флаги, г-н Гогуйер, по словам русского капитана, выражал сомнение насчет того, «разрешат ли ему маскатский султан и французский консул Larance водружать над агентством российский флаг; жаловался, что г-н Larance … сильно противодействует нашим [российским] интересам» в Маскате (79).

Прибыв в порт Маскат, сообщал русский консул в Бендер-Бушире (14.08.1903), он «был удивлен, что ни на здании агентства РОПиТ, ни на шлюпке, приставшей к „Корнилову“ с агентом Общества, французским подданным, … не развивался флаг РОПиТ». Поинтересовавшись у агента, в чем дело, получил следующий ответ. «Вопрос о поднятии флага РОПиТ над агентством, — сказал он, — ставился им и в 1901, и в 1902 гг., но из-за противодействия французского консула в Маскате он был не в силах добиться разрешения на водружение флага Общества ни на здании, ни на шлюпке агентства» (80).

С течением времени руководству РОПиТ стало известно, что агент их общества в Маскате, г-н Гогуйер, активно вовлечен в торговлю оружием. Встал вопрос о его замене. Рассматривалась кандидатура одного армянина, турецкого подданного Бедевиана, представлявшего в Маскате интересы торгового дома «М. Кеворков и Ко.». Однако выяснилось, доносил из Бушира статский советник Н. Пассек (01.05.1904), что и он «торгует оружием». Более того, «принят был под покровительство Франции». С учетом сказанного вопрос об утверждении кандидатуры Бедевиана консул рекомендовал «оставить пока открытым». Информировал, что его «негласный агент в Маскате» проработкой вопроса о кандидате на должность агента РОПиТ в Маскате занимается, и что во время планируемой им осенью поездки туда он внимательно рассмотрит подготовленный для него список кандидатов (81).

На основании этой информации Первый департамент МИД Российской империи уведомил (11.05.1904) Главное управление торгового мореплавания о необходимости «отложить окончательное решение о поручении обязанностей агента РОПиТ как г-ну Бедевиану, так и другому кандидату, г-ну Эльбазу [племяннику г-на Гогуйера], до открытия российского консульства в Маскате» (82). Этот документ — еще одно свидетельство серьезности намерений внешнеполитического ведомства Российской империи относительно учреждения дипломатического представительства в Маскате.

При рассмотрении вопроса о деятельности РОПиТ в Маскате нелишним представляется отметить, что рейсы пароходов РОПиТ в порты Персидского залива и Красного моря, пользовались широкой популярностью среди тамошнего населения. «Маскатский султан, — телеграфировал из Бушира русский консул Н. Пассек (22.01.1905), — желая отправить в подарок в Мекку шесть верблюдов с проводниками», просит дать распоряжение капитану «парохода РОПиТ „Трувор“, находящемуся теперь в Бассоре, зайти на обратном пути в Маскат, чтобы взять его верблюдов и доставить в Джидду».

Направив соответствующий запрос в дирекцию РОПиТ в Одессе, и, рекомендовав «оказать любезность» султану и «даром перевезти верблюдов султана с их провожатыми», консул, на свой страх и риск, до поступления официального ответа руководства РОПиТ, отдал распоряжение капитану «Трувора» сделать это.

Разрешение дирекции РОПиТ, что интересно, вскоре было получено. Но «с постановкой на вид консулу», что он не может по своей воле делать распоряжения, касающиеся коммерческих аспектов деятельности Общества (83).

Интересная страничка в истории отношений Маската с Российской империей связана с пребыванием в Джидде, во время хаджжа 1905 г., жены и сына султана.

По получении сведений о приезде в Джидду для совершения паломничества «старшей супруги султана маскатского и его малолетнего сына, — докладывал Михаил Эрастович Никольский, управляющий российским консульством в Джидде (05.11.1905), — мы с английским консулом Девери (Devery) договорились не делать им визитов ввиду того, что в свите, сопровождавшей гарем, не было важных лиц». Однако британец «пошел на прямой обман» — отправил «к свите сына султана» своего человека, чтобы тот согласовал вопрос о времени его визита. «Но ему отказали, ввиду их отъезда на следующий день в Мекку». Тогда английский консул «устроил им проводы, взяв с собой вице-консула и двух кавасов».

«…Собственно говоря, — пишет М. Никольский, — это форменный обман». Но придется сделать «приятную мину при дурной игре, смолчать и остерегаться обмана в будущем». Никак не ожидал, что «английский консул будет так беззастенчиво хитрить, тем более, что разговор наш проходил в присутствии австрийского консула» (84).

Уместным представляется отметить, что «супруга султана Маската с его малолетним сыном и свитой в 50 человек из женщин гарема и купцов», как явствует из другого донесения М. Никольского (01.11.1905), прибыла в Джидду для совершения паломничества к Святым местам на русском пароходе «Трувор» (85).

Примечания

Николай Валерьевич Чарыков (1855–1930) — русский дипломат, дворянин, уроженец Екатеринославской губернии, действительный статский советник (с 1895 г.), гофмейстер Двора Его Императорского Величества (с 1908 г.), сенатор (1912–1917), историк, действительный член Русского исторического общества.

Начальное образование получил в Шотландии, в совершенстве владел английским языком. Затем обучался в Александровском Императорском лицее. После окончания лицея (1875) шесть лет проработал в Главном московском архиве Министерства иностранных дел Российской империи. Служил дипломатическим чиновником при туркестанском генерал-губернаторе (1883–1886). Занимал должности: политического агента в Бухаре (с 1886 г.); дипломатического агента в Болгарии (с 1896 г.); советника российского посольства в Берлине; министра-резидента при Святейшем Престоле (1897–1900); полномочного министра в Сербии (1900–1905); посланника в Голландии (1905–1907); чрезвычайного и полномочного посла в Турции (1909–1912); товарища министра иностранных дел Российской империи (1908–1909).

После прихода к власти большевиков состоял министром в Крымском краевом правительстве М. А. Сулькевича (создано 25.06.1918 г. в Симферополе под эгидой немецких оккупационных войск, захвативших территорию Крыма в нарушение условий Брестского мира 1918 г.).

Известный исследователь российско-турецких отношений XVII–XX вв.

Отец Н. В. Чарыкова, Валерий Иванович Чарыков (1818–1884), занимал должности губернатора Вятской (1869–1875), а потом и Минской (1875–1879) губерний.

Н. В. Чарыков скончался в эмиграции, в Стамбуле (86).

Маврикий Фабианович Шиллинг (1872–1934) — российский дипломат, барон, камергер Высочайшего Двора, сенатор (с 1912 г.), гофмейстер (с 1916 г.).

Род Шиллинга, ведущий свое начало от Каспара Вильгельма (род. 1470), имел две ветви: лифляндскую, которая угасла в XVI в., и курляндскую (эстонскую), многие представители которой находились на русской военной службе. Прадед Маврикия Фабиановича, Фабиан Вильгельм, служить не захотел; был помещиком; владел тремя крупными поместьями (мызами): Оргены, Сейнигаля и Пегго. От наименований этих поместий произошли названия «трех домов» Шиллингов. Маврикий Фабианович принадлежал к «дому Оргена». Его отец закончил Санкт-Петербургский кадетский корпус; участвовал в Венгерской кампании 1849 г. и в Крымской войне 1853–1856 гг.

После окончания в 1891 г. Московской гимназии Л. И. Поливанова Маврикий Фабианович поступил на юридический факультет Московского университета.

28 мая 1894 г. был зачислен в МИД Российской империи. Служил вторым секретарем посольства в Вене (с 1898 г.; участвовал в заседаниях Гаагской мирной конференции 1899 г.); представителем российского консульства в Ватикане (1902–1908); первым секретарем посольства в Париже (1908–1910). В 1910 г. был назначен директором канцелярии 1-го политического отдела МИД, а спустя какое-то время — начальником канцелярии министра иностранных дел (1910–1916). В 1916 г. вышел в отставку, в чине гофмейстера.

В 1917 г. эмигрировал из России; сначала в Лондон (через Стокгольм), а потом — в Париж, где и умер (1934). Похоронен на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа (87).

Владимир Иванович Некрасов (1873–1923) — русский дипломат, титулярный советник.

На службе в МИД с 1898 г. Занимал должности драгомана генерального консульства в Тавризе (Персия, с 1901 г.); секретаря генерального консульства в Бомбее (с 1903 г.); консула в Хусейнабаде (Индия, с 1906 г.); консула в Реште (Персия, 1910–1913).

Скончался в эмиграции, в Турции (88).

Александр Константинович Бенкендорф (1849–1916) — российский дипломат из известного остзейского рода Бенкендорфов; граф; действительный статский советник (с 1897 г.); камер-юнкер (с 1871 г.); церемониймейстер Двора Его Императорского Величества (с 1883 г.); гофмейстер (с 1902 г.); сын генерала Константина Константиновича Бенкендорфа и принцессы Луизы де Круа, брат П. К. Бенкендорфа.

На службе в МИД с 1868 г. Состоял при миссии России во Флоренции и в Риме. Исполнял обязанности временного поверенного в делах в Вене (1895). Являлся чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Дании (1897–1902); чрезвычайным и полномочным послом России в Великобритании (1902–1916).

Во время 1-ой мировой войны заключал от имени Российской империи многосторонние соглашения и декларации с воюющими сторонами. Среди них следует назвать: 1) Соглашение между Россией, Францией, Великобританией и Италией об условиях вступления в войну Италии (1915); 2) Декларацию между Россией, Францией, Великобританией, Италией и Японией о незаключении сепаратного мира (1915); 3) Двусторонние акты с Англией.

Был женат на графине Софье Петровне Шуваловой, дочери камергера П. П. Шувалова и внучке генерала Л. А. Нарышкина. Имел трех детей: двоих сыновей и дочь, Наталью Александровну (1886–1968), вышедшую замуж за сына министра внутренних дел Англии виконта Ридли.

Умер и был похоронен в Лондоне (в крипте католического Вестминстерского собора) (89).

Яков Яковлевич Лютш (1854–?) — российский дипломат-востоковед, действительный статский советник. После окончания факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета был направлен (1878) в распоряжение Туркестанского генерал-губернатора на должность младшего помощника делопроизводителя его канцелярии. Преподавал в Ташкентской учительской семинарии (с 1879 г.). Затем служил секретарем консульства в Кашгаре (1883–1894); секретарем русского политического агентства в Бухаре; дипломатическим чиновником при Туркестанском генерал-губернаторе (1899–1902) и политическим агентом в Бухаре (1902–1911). Состоял в свите сопровождения Эмира Бухарского Сеида Абдул Ахада во время его поездки в Санкт-Петербург (1902). В 1911–1921 гг. был генеральным консулом в Сеуле.

Участник нескольких экспедиций в Китай. Составил первый учебник киргизского языка. Собрал богатую коллекцию восточных рукописей. Перевел на русский язык ряд сочинений среднеазиатских авторов (90).

Часть XII. Йемен

На ветрах истории

Историко-этнографические зарисовки

В 1815 г. популярный в России журнал «Вестник Европы» информировал своих читателей о том, что все хмельные напитки у мусульман строго-настрого запрещены. И если в приграничных с Аравией землях, в местах, где живут христиане, вино достать еще можно, то вот в самой Аравии найти его, «кроме как у жидов санских», никак нельзя. Изготовляли они хмельные напитки «в большом количестве и доброты отменной», сообщал «Вестник Европы»; снабжали им еврейские коммуны, проживавшие в других частях Аравии; продавали матросам, заходившим в йеменские порты, где можно было купить также и арак (крепкий алкогольный напиток) (1).

Маленький йеменский городок Мокку [Моху], центр мировой торговли кофе, и «рынок пряностей и благовоний в Адене» кратко, но ярко описал в своих «Письмах об Индии» посещавший те края (в 1841 г., по пути в Индию) князь Алексей Дмитриевич Салтыков (1806–1859), по прозвищу Индиец. Человеком он был обеспеченным (имел 3500 душ во Владимирской губернии), широко образованным и необыкновенно интересным, как о нем отзывались современники. Служил в Коллегии иностранных дел. Увлекался Востоком. Дружил с поэтом П. А. Вяземским и композитором М. М. Глинкой. В возрасте 34 лет, в чине надворного советника, вышел в отставку, поселился в Париже, и стал путешествовать по миру (2). Повествуя о своей «красноморской эпопее» и «хождении на корабле вдоль берегов йеменских», отмечал, что наслаждаться путешествием по этому краю, окутанному легендами и преданиями, мешала жара. «Жар там, — вспоминал он, — стоял невыносимый, до удушья»; и дамы, находившиеся на палубе их корабля, падали, то и дело, в обморок, «одна за другой». И это при том, замечает князь, что были они «англичанками, женщинами выносливыми».

Бывал в Адене (в 1900 г., по пути из Калькутты в Одессу) известный русский востоковед, офицер российской армии Андрей Евгеньевич Снесарев (1865–1937). В «аравийской части» его отчета о командировке на Восток, упоминая об Адене, характеризует его как порт, «идеально, можно сказать, с географической точки зрения, расположенный» на пути российских кораблей, идущих на Дальний Восток через Суэцкий канал и Баб-эль-Мандебский пролив. И прежде всего для обустройства там угольного склада и пункта по техническому обслуживанию военных и торговых судов.

Рассказывая в своих «Путевых впечатлениях» (1873) об Адене, русский горный инженер-путешественник, директор Горного департамента, балетоман Константин Аполлонович Скальковский (1843–1906), сообщает следующее. Аден, лежащий «ровно на половине пути из Египта в Индию», занимал важное место на морских торговых магистралях, пролегавших у побережья Южной Аравии и шедших в бассейны Персидского залива и Красного моря. Понимая роль и место Адена в морской торговле в данном районе мира, англичане с момента захвата Адена (1839) «не жалели средств» на обустройство этого портового города.

Делясь впечатлениями о самом Адене, К. Скальковский пишет о посещении им «расчищенных англичанами древних каменных водосборников», а также широко известной среди мореходов портовой кофейни и, конечно же, городского рынка, при входе на который оружие у бедуинов, прибывавших туда для торговли скотом, «изымали и складировали у входных ворот».

Обратил внимание К. Скальковский и на наличие в Адене крупной еврейской колонии, членов которой, «по костюму похожих на арабов», отличали от них «рыжеватые пейсы и свойственная всем евреям живость в разговорах и телодвижениях». Познакомившись с торговлей города, К. Скальковский делает вывод, что в Адене «в руках евреев» находилась, по-видимому, в то время «значительная часть мелочной торговли». На рынке и на узких улочках, прилегавших к порту, евреи, с его слов, «буквально атаковали» попадавшихся им на глаза европейцев «с предложением купить в качестве сувениров перья страусов и марабу» (птица из семейства аистовых, марабу, почиталась в Южной Аравии как предвестник добрых вестей и хороших перемен в жизни человека).

Ссылаясь на сведения, полученные им от тамошнего агента РОПиТ г-на Пирхера, К. Скальковский дает краткую справку о торговле в Адене. «Из местных произведений», согласно содержащейся в ней информации, вывозили тогда, и в довольно значительном количестве, «только кофе, торговля которым перешла в Аден из Мокки [Мохи]». Кроме кофе торговали в Адене «медом, воском, шерстью, кожами и гуммой из Сенегала», то есть соком сенегальской акации (применялся в косметике).

Что же касается портовых служб Адена, прежде всего таможни, говорит он, то порт этот был широко известен среди мореплавателей и торговцев чинимыми там «всяческими поборами».

Аден, приводит интересный факт К. Скальковский, служил в то время «исходным пунктом» для миссионеров, «преимущественно иезуитов». Оттуда они направлялись в Африку «для обращения абиссинцев, сомалисов [сомалицев] и других африканских народов в католицизм» (3).

В 1883 г. в Адене и Ходейде побывал известный русский врач-путешественник Александр Васильевич Елисеев (1858–1898). Рассказывая в своих путевых заметках о бойкой торговле в Адене товарами из Индии и Абиссинии, упомянул он и о поразившей его, судя по всему, «торговле невольниками». Одну из хорошеньких рабынь, которую ему предлагали купить, звали Розой пустыни. Была она, по словам путешественника, женщиной необыкновенно красивой. Мечтала избавиться от рабства, и поскорее забыть о работорговцах из «арабов Красного моря». Умоляла А. Елисеева «выкупить ее для своего гарема» (4).

Довольно часто посещали Аден корабли Военно-морского флота Российской империи. Во время 1-ой мировой войны, в 1916 г., крейсер «Варяг» и линейный корабль «Чесма» спасли Аден от осаждавших его турок. Обстрел турецких позиций с моря орудиями палубной артиллерии русских кораблей, как указывали в своих рапортах английские офицеры, руководившие обороной Адена, заставил турок снять осаду и отойти от города. Помощь, оказанная осажденным защитникам Адена контр-адмиралом Бестужевым-Рюминым и его отрядом, была по достоинству оценена и жителями города. Рассказы о «больших и сильных кораблях руссов, опрокинувших турок», как вспоминали бывавшие в Адене российские дипломаты, долго потом можно было слышать и в самом Адене, и далеко за его пределами.

Сохранили жители Адена воспоминания и о многих других посещавших их порт боевых кораблях Российской империи — об эскадренном миноносце «Пересвет», к примеру, и канонерской лодке «Гиляк». Бросал в Адене якорь и корвет «Витязь», совершавший кругосветное плавание (1886–1889) под командованием Степана Осиповича Макарова (1849–1904), выдающегося деятеля русского флота.

Наблюдал Аден и цесаревич Николай Александрович Романов, будущий император России Николай II. В декабре 1890 г. через Аден из Суэца по пути в Индию проследовал отряд русских кораблей, сопровождавший цесаревича в его зарубежном путешествии. Дело в том, что, по сложившейся традиции, наследники престола Государства Российского, начиная с Павла I, «завершив курс наук», как тогда говорили, предпринимали путешествия за границу. Надо сказать, что зарубежный вояж цесаревича Николая Александровича был первой в истории России поездкой сына императора, наследника престола российского, в страны Востока. Маршрут зарубежного турне престолонаследника пролегал, в том числе, через Красное море, Баб-эль-Мандебский пролив и Аден. На этом отрезке пути цесаревича сопровождали фрегат «Память Азова», флагманский крейсер «Владимир Мономах» и канонерка «Запорожец». Вместе с престолонаследником на борту корабля «Память Азова» (командир — адмирал Басоргин) находились младший брат Николая Александровича, 18-летний Великий князь Георгий Александрович, служивший на этом корабле мичманом, а также сын греческих монархов, принц Георг, правнук императора Николая I, кузен цесаревича. Свита наследника состояла из семи человек. В нее входили: генерал-майор князь Барятинский; штабс-ротмистр Волков; штабс-ротмистр князь Кочубей; флигель-адъютант, поручик, князь Оболенский; коллежский асессор князь Ухтомский; доктор Смирнов и художник Гриценко. Планом путешествия предусматривались: 10-дневная поездка в Иерусалим; 12-дневное ознакомление с достопримечательностями Египта; месячное пребывание в Индии (с посещением Бомбея, Калькутты и нескольких других городов, в том числе Агры, Джайпура и Дели). Дальнейший маршрут восточного турне престолонаследника пролегал из Мадраса через Коломбо, Батавию, Сингапур, Бангкок, Сайгон, Манилу, Китай и Японию во Владивосток (с заходом в порт Лазарева в Корее). В Иерусалиме наследник планировал остановиться «в новом здании подворья Православного Палестинского Общества» и посетить в Хевроне «гробницы патриархов Авраама, Исаака и Иакова».

В Адене, где консульским агентом России состоял в то время П. Бонненблуст, к отряду кораблей присоединился крейсер «Адмирал Корнилов» (5).

Согласно донесению князя Аристида Михайловича Дабижа из Каира (15.10.1890), в октябре 1890 г., до посещения цесаревичем Египта, там побывал, с последующим заходом в Аден по пути в Коломбо, на Цейлон и в Сингапур, Великий князь Александр Михайлович. «Собственная Его Императорского Высочества Великого князя Александра Михайловича яхта „Тамара“, — докладывал А. Дабижа, — под флагом Императорского Санкт-Петербургского речного яхт-клуба прибыла в Порт-Саид. Его Высочество с братом своим, Великим князем Сергеем Михайловичем, в сопровождении состоявшего при нем поручика графа Граббе, действительного статского советника Г. И. Радде и доктора Зендера 13 октября проследовал с почтовым пароходом по Суэцкому каналу и затем по железной дороге в Каир, где изволил провести инкогнито трое суток. Высокие путешественники не сочли удобным посетить хедива, не нанеся визита султану при проезде через Константинополь». Во время пребывания в Каире «осмотрели город, каирский музей, цитадель, главные каирские мечети и окрестности Каира»; наблюдали за празднествами по случаю дня рождения Пророка; «совершили поездку к пирамидам в Гизе и в Мемфис, к пирамидам Саккары». Покинув Египет, пройдя по Красному морю и зайдя в Аден, отправились в Коломбо. Намеревались провести «недель шесть на Цейлоне» и оттуда проследовать в Сингапур (5*).

Один из интереснейших, на взгляд автора этой книги, информационно-справочных материалов о Йемене («Описание Йемена»), хранящийся в АВПРИ (6), принадлежит корреспонденту «Нового времени» А. А. Березовскому (13.01.1910). В 1909 г. при поддержке дипломатической миссии Российской империи в Константинополе он предпринял путешествие в Йемен. Прибыв на пароходе в Ходейду, посетил Сана’а, ‘Амран, Кефель Шамар и Раду.

Йемен или «Счастливая Аравия», как называли эти земли в Древнем мире, пишет А. Березовский, где «уже более 3000 лет тому назад была высокая культура», до сих пор остается для нас «страной таинственной и мало изученной». Если йеменская пустыня, Тихама, по которой «арабы совершают переходы только по ночам», — это край раскаленных безжизненных песков, то Горный Йемен есть «край никогда не проходящей весны».

Всего несколько дорог, «доступных для ног человека», ведут из Прибрежного Йемена внутрь страны: из Ходейды — в Сана’а, и из Мокки (Мохи) и Адена — в Та’из.

Йеменцы утверждают, сообщает А. Березовский, что во внутренних районах страны «часто находят рубины и аметисты». На основании же собственных наблюдений во время путешествия по Йемену с уверенностью могу говорить о наличии в этой стране полудрагоценных камней: агата, корпалина (сердолика), ляпис-лазуря (лазурита). Встречаются также нефрит, малахит и черный гранит. Вероятно наличие меди, свинца, серебра и железа, а также: в юго-восточной части — нефти, а в горах — мела. В небольшом местечке к востоку от Сана’а «добывают так называемые йеменские камни, с отложениями в них животных организмов». В восьми часах к югу от Сана’а находится источник минеральных вод Рада, куда «стекаются ревматики со всего Йемена».

Горный Йемен «покрыт богатой растительностью». Там много плодовых деревьев и кофейных кустов. Произрастают миндаль, лимоны и виноград. Но вот огурцов, в огородах, что интересно, — мало; местным арабам, живущим не в Горном Йемене, они, можно сказать, «совершенно не известны».

Лучшие кофейные плантации Йемена — в окрестностях городов Мокка (Моха) и Та’из. Там «кофейные уступы-террасы покрывают склоны всех окрестных гор, …придавая им вид гигантской лестницы в несколько сот ступеней» (7).

Фауна Йемена богата и разнообразна. В этих землях водятся обезьяны, горные козы и бараны, гиены и дикие кабаны, цесарки и куропатки. По словам местных жителей, в окрестностях Та’иза «встречаются даже львы». Очень много бабочек и змей, скорпионов и тарантулов, горных пауков и ящериц.

Йемен, отмечает А. Березовский, «не знает времен года, в особенности осени и зимы с их увяданием зелени, опаданием листьев, непогодами и холодами. В Йемене — вечная весна. … Благодаря этому, даже в зимние месяцы во многих местах Йемена можно встретить цветущие миндальные и другие фруктовые деревья».

В Йемене нет «строго определенного времени для посева и жатвы. Когда кто хочет, тогда и сеет. Земледелец собирает урожай дватри раза в год».

Резкие климатические и природные различия между Тихамой и Горным Йеменом «сказались на их обитателях. Тип, характер, обычаи и нравы … арабов Тихамы и арабов Горного Йемена … контрастно разнятся друг от друга». Арабы Горного Йемена — «прямые потомки древнейших обитателей этой земли. Сохранили свой тип почти в неприкосновенной чистоте». Черты лиц у них — «правильные и красивые». Люди они «смелые, дерзкие и полные достоинства». Арабы Тихамы походят на абиссинцев и суданцев, с которыми они «смешались в глубоко исторические времена».

Арабы Горного Йемена «наделены многими способностями». Питают «пристрастие к торговле и деньгам». Им присуща «коммерческая сметливость семитов». Выделяются «непомерно развитым самолюбием и тщеславием». У араба Тихамы нет тех врожденных способностей и «природного ума», как у жителя Горного Йемена. «Интеллектуально он чрезвычайно туп, животно жаден и животно злобен» (8).

Костюм йеменских арабов-горцев — это отличительный знак, если так можно сказать, их социального статуса в местной общине, их принадлежности к касте «благородных», либо же к «простому люду».

Представителей богатых «благородных семейств» из «арабов чистокровных» выделяет широкий кожаный пояс, расшитый серебряными нитями, — «место хранения и кошелька, и табакерки». А также помещенный за поясом «очень широкий», изогнутый кинжал в форме полумесяца, в «серебряной оправе».

Жилище араба-тихамца представляет собой шалаш, «внутри обмазанный глиной. Ни окон, ни очага в нем нет. Пищу готовят во дворе». Окружено такое жилище высоким плетнем, а «небольшой дворик, создаваемый им, служит загоном для скота».

Дома горных арабов — живописны. «Строят их на высоких и труднодоступных вершинах… Стоящие на обрывистых утесах, на высоте орлиных гнезд, они издали напоминают собой генуэзские башни или замки древних городов Италии. Нижний этаж в них служит помещением для скота».

Арабы-йеменцы — многоженцы. Чем богаче йеменец, «чем больше у него земли и скота», тем больше у него и жен. Горец-йеменец смотрит на свою женщину «либо как на любовницу, если она молода и способна удовлетворить его страсть; либо как на рабыню-работницу», если она «состарилась и угасла».

В обычае у йеменцев — жевание листьев ката. «Кат и наргиле — неотъемлемая принадлежность каждого йеменского дома». Пришел кат в Йемен из Абиссинии.

Среди других интересных обычаев йеменских арабов можно назвать покраску ими в праздник разговения «всех домашних животных белой масти — баранов, коров, мулов, лошадей и верблюдов — в ярко красный цвет».

«Йеменские арабы довольно музыкальны, но вот музыкальных инструментов у них мало».

Широко распространены среди йеменцев амулеты-обереги, представляющие собой «небольшие, запаянные с обоих концов, серебряные цилиндры». В детском возрасте их носят на шее, и девочки, и мальчики. Мужчина же прикрепляет свой оберег к поясу, к которому подвешивает саблю (9).

Йеменские арабы-горцы, в большинстве своем, рассказывает А. Березовский, «умеют читать» и знают цифирь.

Христианин «не является для йеменца существом нечистым; он готов разделить с ним хлеб и кров, принимать пищу и пить из одной посуды. Единственно к кому арабы Йемена питают брезгливость, доходящую до гадливости и презрения, — так это к … евреям».

Йеменцы-сунниты, притом всех, без исключения, толков (шафииты, ханафиты, ханбалиты и маликиты), «испытывают острую неприязнь к йеменским шиитам-зайдитам», принявшим шиизм во времена владычества в Йемене персов.

Считая, что имам должен быть из рода ‘Али, четвертого «праведного» халифа, зайдиты рассматривают турецких султанов не как халифов, а как «узурпаторов, которым должно оказывать неповиновение… Они скорее будут готовы умереть, чем признать духовную власть турецкого султана». Поэтому Горный Йемен, где сосредоточена большая часть зайдитов-йеменцев, «не успокоится» до тех пор, пока Йемен будет оставаться вилайетом Османской империи. Чтобы «разрешить йеменский вопрос», пишет А. Березовский, туркам, как верно сказал в беседе с ним итальянский консул в Ходейде, «надо или … раздавить всех зайдитов, или же согласиться на свое номинальное господство в этой стране». В глазах йеменских горцев светская власть имама есть отражение его власти духовной, и здесь они «не пойдут ни на какие уступки».

Среди арабов Йемена, особенно среди зайдитов, достаточно много фамилий, считающих себя потомками Пророка Мухаммада по линии Его внука Хусейна ибн ‘Али. «Люди эти, саййиды [сейиды], как их называют сами арабы, пользуются большим уважением среди народа. … От своих персидских и других сородичей саййиды Йемена отличаются тем, что носят не зеленую чалму, а обыкновенную» (10).

Информируя о местных промыслах, А. Березовский акцентирует внимание на работе дубильных и кожевенных мастерских в окрестностях Ходейды.

Повествуя о Мокке (Мохе), где «около 30 тысяч душ населения, располагающего 30 тыс. голов крупного рогатого скота и 125 тысячами овец», А. Березовский отмечает, что портовый городок этот древний центр кофейной торговли Йемена. Кофейными плантациями в горных окрестностях, «дающих весьма крупный доход», владеют шейхи. Местные жители, покуривая наргиле, пьют «горячую настойку из кофейной шелухи».

Упоминает в своем «Описании Йемена» А. Березовский и о местных евреях, численность которых, по полученным им сведениям, составляла в то время «до 50 тыс. человек». Большинство из них проживало «в северной и восточной частях Йемена», то есть в землях зайдитов, а также в окрестностях города Та’из. «Небольшой процент еврейского населения» приходился, по словам, А. Березовского, на города Сана’а (3000 чел.) и ‘Амран.

«Йеменские евреи, — сообщает А. Березовский, — прямые потомки древних иудеев… Их материнский язык, древнееврейский, с течением времени… был вытеснен арабским. Но этим и окончилась ассимиляция евреев с арабами Йемена. … Коренные йеменцы относятся к ним с гадливостью и презрением».

До прихода к власти в Османской империи младотурок, продолжает он, «все евреи в Йемене обязаны были носить красный кушак [широкий матерчатый пояс], по которому их и отличали». Теперь этот обычай упразднен, «но остались другие, не менее оскорбительные». Еврей не может, к примеру, передвигаться в экипаже, а также верхом на лошади и на верблюде, только на осле. Нарушив запрет, «рискует быть забросанным камнями».

Жить евреи обязаны в особых резервациях, «за городской чертой». Ни один еврей «не может остаться в городе после захода солнца. В судах показания евреев-свидетелей не принимаются. …Нет их представителей и в городских советах». Словом, евреи Йемена, заключает А. Березовский, — «люди совершенно бесправные». Турецкие власти в Йемене «евреями не гнушаются». Многие турецкие «офицеры… имеют еврейскую прислугу. Дворец генерал-губернатора в городе Сана’а построен в еврейском квартале». Однако «по политическим соображениям турки потакают арабам в их преследовании евреев» (11). Ни благотворительных обществ, «ни общественных касс, которых всегда так много среди евреев в других странах, в Йемене нет».

Арабы и не желающие перечить им в этом местные турецкие власти не позволяют евреям, даже в г. Сана’а, «иметь общую для всех евреев города синагогу»; у каждого еврейского квартала — своя небольшая синагога, свой молитвенный дом. У проживающей в г. Сана’а трехтысячной еврейской коммуны насчитывается 22 синагоги. При 10 из них младотурки разрешили евреям открыть школы; до этого такова права у них не было.

В 1905 г., когда восставшие арабы захватили г. Сана’а и, со слов евреев, предали смерти тысячи иудеев, йеменские евреи «направили депутацию в Париж, с обращением к Великому еврейскому совету с мольбой о помощи и защите, и с просьбой о присылке им учителей. … После этого выезд евреям из Йемена был запрещен».

Занимаются йеменские евреи «исключительно торговлей и ремеслами (преимущественно часовым и ювелирным делом в городах)», а также контрабандой, притом «в крупных размерах», виноделием и изготовлением водки. Продают хмельные напитки, тайком, расквартированным в Йемене турецким солдатам и офицерам, и «наживают на этом большие деньги». Встречаются среди евреев Йемена, что интересно, и «владельцы крупных земельных участков, которые они сами не обрабатывают, а сдают в аренду».

Чисто внешне евреи «резко разнятся от арабов-йеменцев. Все они — высокого роста, очень плотного телосложения, широкоплечие, с красивыми чертами лица… Особенно хороши их женщины; многие из них — прямо-таки поразительной красоты».

Постоянные гонения со стороны арабов «превратили евреев Йемена в фанатиков их веры и в затворников в их домашней жизни». Жилища йеменских евреев, «окруженные … рядом высоких стен, напоминают собой форты». Проникнуть в них можно только «преодолев цепь препятствий и преград». Внутри жилища их — «весьма неопрятны, … и вполне соответствуют внешнему виду своих хозяев» (12).

Йеменский еврей, делится своими впечатлениями А. Березовский, ходит «в синей, надетой поверх коротких штанов длинной рубахе, которую снимает, похоже, только тогда, когда она совершенно износится». В неприглядной одежде, в «засаленной черной ермолке, надетой на самое темя, с длинными локонами-колокольчиками от висков до плеч, он представляет собой — и для глаза, и в особенности для обоняния — весьма неприятного собеседника».

Существует у йеменских евреев, пишет А. Березовский, и «весьма оригинальный обычай», смысл которого ему узнать не удалось. Состоит он в том, что когда еврейские дети «уже могут ходить, вокруг шей их заковывают тонкие стальные обручи» (13).

Рассказывая об истории Древнего Йемена, А. Березовский говорит, что «праотцом йеменских племен» был Кахтан, потомок Сима, сына Ноя. Кахтан сделался родоначальником кочевых племен, а его брат Химйар — оседлых. Химйар, замечает А. Березовский, — это не имя, а прозвище, что значит Красный. И прозвали его арабы так, дескать, потому, что носил он одежду пурпурного цвета. Внук Йараба, сына Кахтана, прозванный Сабой, «установил власть свою» над всеми землями Южной Аравии.

Упоминает А. Березовский в своем «Описании Йемена» и об Ираме, ушедшем в предания и легенды арабов Южной Аравии городе-саде, заложенном Шаддадом, потомком ‘Ада, сына ‘Уза, отцом которого был ‘Арим, внук Ноя. Не забывает сказать несколько слов о царице Билкис, владычице Савской, о ее поездке в Иерусалим и о браке с царем Соломоном. Не обходит вниманием и г. Ма’риб с его знаменитой плотиной, и «пролегавшим между гор акведуком в 30 километров длиной». Рассказывает о великих походах йеменского владыки Шамира в Персию и Афганистан, Индию, Китай и Туркестан, где он заложил город Шамирканд (Самарканд). Повествует о гонениях на христиан йеменского царя Зу Нуваса, принявшего иудаизм; о вторжении в Йемен абиссинцев; о возведении Абрахой, наместником негуса Абиссинии в Йемене, великолепного христианского храма, его осквернении идолопоклонником и о походе Абрахи со слонами на Мекку. Приводит некоторые сведения из истории освобождения Йемена от абиссинцев. Сообщает, что сделал это принц Сайф ибн Зу Йазан, один из потомков царей славной династии химйаритов, при содействии персов. Рисует портрет персидского военачальника Вахриза, помогавшего принцу Сайфу в изгнании абиссинцев. Отмечает, что годы их правления в Йемене также закончились бесславно, и что Базан, один из сыновей Вахриза, принял ислам (14).

О «турецкой страничке» в истории Йемена, А. Березовский пишет, что «косвенной причиной» вторжения турок в Йемен, властвовавших в этой стране в течение двух столетий, стало занятие португальцами Маската (1508) и их появление (1516) у берегов Мохи, центра мировой торговли кофе. Дело было так. Узнав о действиях португальцев в Красном море, турецкий султан Сулейман Великолепный направил туда эскадру кораблей, несколько из которых буря занесла в прибрежные воды Мохи. Вот тогда-то командир эскадры, нахуда Мамет-бей, и принял решение «войти в Йемен», и положить его к стопам султана.

В 1872 г. вспыхнуло антитурецкое восстание в Асире. Подавив его, турки двинулись к Сана’а, захватили город и удерживали его в своих руках в течение 30 лет.

В 1904 г. имам зайдитов Яхья [Йахйа] Шараф ад-Дин Аль Мутаваккиль, «человек недюжинного ума», как о нем отзывается А. Березовский, осадил г. Сана’а и принудил расквартированный в нем двухтысячный военный гарнизон турок сдаться. Чтобы подавить мятеж йеменцев и восстановить свою власть в г. Сана’а турки направили туда 20 батальонов регулярных войск. Арабы пропустили их в город и взяли его в плотное кольцо, «отрезав все пути сообщения». После двух месяцев осады измученный голодом гарнизон вынужден был сдаться. Сана’а опять перешла к имаму (апрель 1905 г.). Среди военных трофеев, захваченных им у турок, «значились 64 пушки, ружья и огромное количество огнестрельных припасов». Сдавшимся османам имам позволил покинуть город и проследовать в Ходейду.

Этот разгром, учиненный туркам йеменскими повстанцами, «сильно встревожил Порту и лично султана Абдул-Хамида II», пишет А. Березовский. Был отдан приказ направить в Йемен экспедиционный корпус, численностью в 100 батальонов, во главе с маршалом Ахмедом Файзи-пашой. В начале 1906 г. турки подошли к г. Сана’а. Никакого сопротивления им имам не оказал. Причина — внутренние раздоры и племенные междоусобицы. Успех опьянил турецкого маршала; и он решил «преследовать имама Яхью [Йахйу]», непременно добраться до «горного гнезда имама в деревушке Шахара и разорить его». Выступил в поход с 20 батальонами, «не позаботившись обеспечить тыловые сообщения». Задумка не удалась. Через шесть месяцев в Сана’а вернулась «лишь треть отправившегося в поход войска, не достигнув никакого результата. Остальные были перебиты арабами или умерли от истощения. Орудия и снаряды к ним, брошенные турками, очутились в руках имама» (15).

Первым европейцем, посетившим Йемен, сообщает А. Березовский, был итальянец Лодовико ди Вартема (1510). Следуя из Джидды, вдоль побережья Красного моря, он побывал на Камаране, в Мокке (Мохе), Та’изе, где видел христианский храм, обращенный в мечеть, и в Забиде. Аден, куда затем проследовал путешественник, «представлял собой в его время 5 небольших деревушек», плотно прижавшихся друг к другу, «с 500 жителями».

Рассказывает А. Березовский и о других исследователях-открывателях Йемена. Упоминает имена:

— К. Нибура (1762–1763), описавшего города Бейт-эль-Факих, Моху, Дамар, Та’из и Сана’а;

— английского миссионера Стерна (1856), оставившего воспоминания о городе Сана’а, «с населением около 40 тыс. жителей, из которых 20 тысяч — мусульмане и 18 тысяч — евреи»;

— итальянца Маццони, прошедшего путем из Адена до Сана’а;

— француза Ж. Гелеви, австрийца Э. Глазера, американского миссионера С. Цвемера и француза де Флера;

— Германа Бурхардта, посещавшего Йемен в 1902, 1907 и 1909 гг. и снявшего серию фотографий о жизни и быте еврейских общин. В период с декабря 1903 г. по март 1904 г. он побывал в Кувейте, на Бахрейне, в Катаре, Абу-Даби, Дубае и Маскате. В декабре 1909 г. во время путешествия в Маскат был убит;

— господина Кокали, инспектора Дирекции маяков в Красном море, автора увлекательных заметок о Мохе и ее окрестностях (16).

Отдельный раздел «Описания Йемена» посвящен проживавшим в стране иностранцам. В настоящее время, извещает А. Березовский, когда «вся экспортная и импортная торговля Йемена идет через порт Ходейда, практически все европейцы-коммерсанты (около 12–15 тыс. чел., большей частью греки, итальянцы и французы) живут в этом городе»; там же находятся английский и итальянский консульские представители.

Английский вице-консул в Ходейде, врач Ричардсон, «часто предпринимает поездки внутрь страны. Весьма образованный человек; прекрасно владеет арабским языком. Имеет влияние среди местного населения. Денежные средства ему доставляют заходящие в Ходейду английские военные суда».

Итальянцы «имеют в Ходейде генеральное консульство и сеть нештатных консульских агентов внутри страны, из итальянцев же. Генеральный консул, г-н Sola, здесь уже шесть лет; человек работящий, хорошо знающий страну».

«У России, к сожалению, — отмечает А. Березовский, — нет в Йемене никого. Говорю, к сожалению, потому что и нам было бы весьма полезно иметь здесь наблюдение», чтобы располагать точными сведениями обо всем происходящем в этом крае. «Нашим консульским агентом в Ходейде, — подчеркивает А. Березовский, — должен быть отнюдь не англичанин и не итальянец (эти нации наиболее заинтересованы в делах в Йемене). В качестве кандидата на пост консульского агента можно было бы рассматривать или резидента торгового дома „Леверато“, греческой компании, выполняющей в Ходейде функции вице-консульства Франции; или агента торгового дома „Morice Ries“, бельгийской фирмы, представляющей консульские интересы России в Адене».

«Санитарный врач на Камаране — русский». Служащие Управления маяков (4–6 человек) «жительствуют в Мокке [Мохе]».

В г. Сана’а проживает, вот уже в течение 20 лет, итальянский еврей Капротти. «Главное его занятие — контрабанда оружия и серебряных талеров Марии Терезии». Поддерживает отношения с имамом Яхьей [Йахйей]; часто видится с ним. «Ведет, в широких размерах, скупку и перепродажу в Европу разных древностей; и успел составить приличное состояние. Занимается ростовщичеством, ссужая арабам деньги под залог драгоценностей или старинных вещей».

«Не менее загадочной личностью, — по словам А. Березовского, — был и проживавший в г. Мокка [Моха], недавно убитый (одновременно с Германом Бурхардтом) итальянец Бензони, не то нештатный консульский агент или вице-консул Италии, не то авантюрист, занимавшийся контрабандой оружия и серебра, не то провокатор волнений среди арабов против турок».

Когда А. Березовский находился в г. Сана’а, то арабы-старожилы поведали ему о том, что около 35–30 лет тому назад приехал в Сана’а один русский. Знали о нем только то, что «был он врачом и бежал из Сибири». Проживая в Сана’а, принял мусульманство и женился на арабке. «…Умер, бездетным, оставив у арабов добрую по себе память, и как хорошего врача, и как прекрасного человека» (17).

Что касается упомянутых выше Германа Бурхардта и г-на Бензони, погибших 8 декабря 1909 г., то А. Березовский рассказывает о них следующее. В течение десяти прошедших лет, пишет он, г. Бурхардт «трижды приезжал в Йемен. Последний раз оставался в Сана’а в течение двух с лишком лет; собирал древности и старинные рукописи». О Бензони, бывшем кавалерийском офицере ему говорили, что в Мохе итальянец этот «вел распутный образ жизни; … находился в одновременной связи с несколькими арабскими и турецкими женщинами».

Покидая Сана’а, г. Бурхардт уведомил генерал-губернатора Йемена, что хочет посетить Та’из и Моху. Благополучно добрался до Та’иза, и оттуда отправился в Моху, где к нему присоединился Бензони. «Не доезжая до г. Ибб, они свернули к одному небольшому местечку, чтобы осмотреть его древности, где и были убиты, в получасе езды от города».

На совести банды, напавшей на путешественников, «хорошо известной туркам», как давали понять А. Березовскому местные арабы, числилось уже не одно убийство. Причем именно тех лиц, которые были туркам «почему то вредны или чем то мешали». Йеменцы открыто обвиняли турок в убийстве путешественников, желавших, как они говорили, «избавиться от Бензони. Бурхардт же стал при этом случайной жертвой».

Согласно другой версии, пишет А. Березовский, среди йеменских арабов «имелись группы организованных националистов», которые, «независимо от имама», хотели освободиться от турецкого ига. На службе у одной из них «состояла банда под началом сына одного некогда знаменитого шейха …» Набрана она была «из головорезов» одного из самых воинственных йеменских племен. Смысл убийства двух известных европейцев состоял в том, чтобы «вызвать вмешательство» иностранных держав в дела Йеменского вилайета Османской империи (18).

Давая краткую справку о древних памятниках Йемена, А. Березовский отмечает, что больше всего их было в тех местах, где стояли столицы царств Саба’, Ма’ин, Катабан, Химйар и Хадрамаут. Там сохранились остатки величественных некогда храмов и дворцов, и плиты с древними текстами (оттиски с них сняли Гелеви, Глазер и Капротти). Местные евреи, по словам А. Березовского, в беседах с ним утверждали, что на некоторых из них имеются «письмена древнееврейского начертания». Встречаются в тех местах, замечает он, и «каменные статуи с химйаритскими надписями. Представляют они собой человека, в сидячем положении, с руками положенными на колено, или с обращенными к верху ладонями». Один такой, вставленный в кольцо, миниатюрный резной камень, привезенный оттуда, «с выгравированной на нем женской головкой в царском уборе», А. Березовский, как следует из его заметок, видел лично, на одном из йеменских рынков. В ювелирных лавках на этих рынках, добавляет он, — много древних монет — медных, серебряных и золотых; каменной и медной посуды; старинного оружия и манускриптов.

В Та’изе и Сана’а, сообщает А. Березовский, местные жители, указывая на развалины строений в разных частях городов, сказывали, что это — места поклонения древних христиан, где стояли их церкви. Упоминая в разговорах с путешественниками о древних обитателях Йемена, утверждали, что в древних захоронениях в Ма’рибе и Саба’ «погребены огромного роста люди», «арабы первородные», «черепа которых вдвое больше, чем у современных людей» (19).

В 1910 г., говорится в заметках А. Березовского, вилайет Йемен во владениях Османской империи в Аравии состоял из трех санджаков, то есть административных округов (Сана’а, Ходейда, Та’из). Они в свою очередь были представлены 21 казой (уездами), разделенными на 63 нахие (волости). Санджак Сана’а, к примеру, заключал в себе 8 каз.

После 1908 г., при генерал-губернаторе Йемена Хасане Тахсине-паше (руководил вилайетом в 1908–1910 гг.), в самостоятельный санджак был выделен Асир. Дело в том, что ни телеграфной связи, ни путей сообщения тогда между Асиром и Сана’а не было; и для доставки любого распоряжения в один конец требовалось около 20 дней.

Возглавлял Йеменский вилайет генерал-губернатор; он же командовал и расквартированным в Йемене VII корпусом.

Что касается собственно йеменской системы административного деления, то «издревле каждая деревня там имела своего выбираемого старшину (‘акиля). Группа деревень (от 5 до 40) образовывала удел (шейхство), во главе с шейхом. Три-четыре таких шейхства, связанных родовым началом, формировали ‘узлу или михлю (территорию проживания группы племен), во главе которой стоял старший шейх (машаих)». В Йемене в то время насчитывалось «8159 деревень и 258 племен».

Судопроизводство велось в соответствии с нормами шариата. При этом действовала одна «непреложная аксиома», как ее называет А. Березовский, а именно: «в споре турка с арабом всегда выигрывает турок, а в деле араба с евреем — араб».

Собственно в племенах суд вершили шейхи — на основании обычаев. «За воровство виновнику отсекали руку. Женщину, уличенную в прелюбодеянии, зашивали в мешок вместе с ее соблазнителем, и сбрасывали с самой высокой скалы в пропасть».

Сохранялся обычай кровной мести. Существовало рабство (20).

В 1909 г. в Йемене было расквартировано «45 000 турецких военнослужащих: 3 дивизии пехоты, 2 бригады артиллерии и 1 кавалерийский полк».

Доходы бюджета Йеменского вилайета за 1908 г. составили 39 239 600 пиастров, а расходы — 54 960 805 пиастров. Главной статьей дохода являлась десятинная подать (на нее приходилось 82 % доходной части бюджета) (21).

Главными болезнями того времени среди жителей Тихамы были «оспа, глазные заболевания, камни мочевого пузыря и сифилис», а среди племен Горного Йемена — «сифилис, тиф и чахотка» (22).

В разделе своих заметок, посвященных торговле Йемена, А. Березовский приводит следующие данные. В 1908 г. в страну «было ввезено грузов общим весом в 9 853 228 килограммов, на сумму в 23 070 228 пиастров, а вывезено — 5 739 804 килограмма, на сумму в 17 877 384 пиастра».

Среди главных предметов вывоза указывает: 1) кофе: 41 171 мешков на сумму в 458 500 франков; «много кофе уходит контрабандой, — замечает А. Березовский, — минуя таможню, до 350 000 лир ежегодно»; 2) невыделанные кожи: «4326 тюков ценою в 1 730 400 франков»; 3) гумми: «128 ящиков на 7040 франков»; 4) масло пахучее: «736 бочек на 36 800 франков».

Что касается основных статей ввоза, то таковыми, со слов А. Березовского, являлись «хлопчатобумажные материи и керосин». Причем до 1907 г. «керосин завозился в основном русский, из Батума (поставщик — Манташев)»; в 1907 г. русский керосин потеснил с рынка керосин американской компании «Ойл Стандарт».

Крупнейшие торговые дома Йемена, занимавшиеся оптовой торговлей, располагались в Ходейде. Среди них А. Березовский выделяет торговый дом «Леверато» — крупнейшего экспортера кофе и единственного импортера керосина.

В 1908 г. Ходейду, по полученным им сведениям, посетило: «152 парохода с общим тоннажем в 69 584 тонны (в том числе английских — 114, итальянских — 27, русских — 5); и 686 парусных судов с суммарным тоннажем в 13 532 тонны».

В 1909 г. общее число пароходов, доставивших грузы в Ходейду, составило 208. Что касается русских судов, отмечает А. Березовский, то «четыре раза в году в Ходейду приходят — по пути в Персидский залив — пароходы РОПиТ; и раз в месяц — по пути из Константинополя на Восток — суда „Добровольного флота“».

Если Ходейду, пишет он, можно назвать «оптовым складом страны», то города Сана’а и Та’из — «распределительными центрами товаров» для ее внутреннего рынка. «Крупные партии товаров прибывают в эти города, и отсюда уже расходятся по всему Йемену. Транспортировка товаров производится посредством верблюдов». За груз не более 250 килограммов от Ходейды до Сана’а «взимают от 15 до 20 талеров» (23).

Средняя «покупательная цена на верблюда колеблется от 120 до 150 талеров. Бык или корова стоят от 12 до 30 талеров; овцы и бараны — от 2 до 5 талеров».

Процветает контрабанда. Главные контрабандные товары — это «огнестрельное оружие и патроны к ним, серебряные талеры и табак», и некоторые другие. В 1908 г. контрабандой было ввезено в Йемен «серебряной монеты на сумму более чем миллион франков… Сильная контрабанда серебряных талеров идет из Адена».

Оружие в страну завозится «исключительно морским путем — из Джибути. За ружье системы Гра платят 25 талеров (сотня патронов к нему стоит 10 талеров); за карабин Маузер, восьмизарядный, нового образца, — 50 талеров (за сотню патронов к нему — 12 талеров); за ружье системы Мартини — 25–30 талеров» (24).

Есть «мелкое кустарное производство». Медные изделия изготавливаются в Сана’а; хлопчатобумажные материи — в Забиде. «В местах, где проживают евреи, процветает виноделие. Одновременно с вином евреи курят и виноградную водку, приятную на вкус и крепкую». В землях зайдитов добывают разноцветные камни, «отшлифовкой которых живет в Сана’а целый квартал». Камни эти, «в большом количестве, вывозятся в Константинополь».

На перекрестках караванных путей располагаются рынки. Некоторые из них представляют собой «целые пещерные города». «Один раз в две недели» на эти рынки стекается население из всех прилегающих к ним окрестностей. «Один-два раза в году на нескольких из них устраивают многолюдные ярмарки, на которые приезжают торговцы из Индии и Персии» (25).

Регулярное почтовое сообщение, «на мулах и верблюдах», поддерживается между Ходейдой и Сана’а, и нерегулярное — между прочими городами Южного Йемена и Сана’а. Почтовый караван обязательно «сопровождается эскортом из 5–6 человек конных жандармов; если перевозятся деньги и драгоценности, — то большим эскортом». Имеется телеграфное сообщение с Константинополем — «по кабелю через Аден».

Дорог как таковых в Йемене нет, а только «протоптанные караванами тропы». Путь от Ходейды до Сана’а занимает «40–45 часов марша; весь переход совершается за 5–6 суток». Та часть пути, что пролегает в горной местности, охраняется. «Все вершины вдоль него заняты наблюдательными постами, которые дают знать друг другу о движении караванов особыми звуковыми сигналами», с помощью рожков. «От поста до поста караваны сопровождают конвои». Вдоль пути разбросаны постоялые дворы, где предлагают «кофейные настойки, арбузы и яйца».

Путь от Сана’а до Та’иза «проделывается за 62–65 часов марша; переход совершается за 12–13 суток». На дорогу из Та’иза в Мокку (Моху) «уходит 24 часа марша» и требуется от 3 до 4 суток.

Для перехода из Ходейды в Сана’а путешественники нанимают мулов и ослов. «Средняя цена мула за переход — 25–28 талеров. Погонщики, они же проводники, — всегда арабы-зайдиты. Отличаются … выносливостью, честностью и услужливостью». В дороге, замечает А. Березовский, приходится довольно часто давать бакшиш: «конвою каравана, жандармам на постоялых дворах и т. д., что в общей сложности составляет … приличную сумму».

У йеменских арабов, рассказывает А. Березовский, бытовал один интересный обычай. Когда путешественник прибывал в какой-нибудь город и селился в доме йеменца, то его «долго и весьма искусно» там массировали, «освобождали от тяжестей пути», как говорили арабы. Иногда такой массаж, кабс по-арабски, длился в течение полутора часов (26).

Йемен, заключает А. Березовский, фактически разделен на две части: «западную, так называемый Турецкий Йемен; и восточную — Страну Зайди [зайдитов], главой которой является имам Яхья [Йахйа]».

«Положение турок в стране — тяжелое. Господство их в Йемене — чисто номинальное, и, думается, временное, — до первого всенародного взрыва. Поддерживается исключительно военной силой, которая к тому же — недостаточна. …Турки понимают, что живут на вулкане» (27).

Антитурецкое восстание в Йемене

Документы АВПРИ свидетельствуют, что русские дипломаты, работавшие в Джидде, Багдаде, Басре, Бендер-Бушире и Константинополе уделяли пристальное внимание в своих донесениях антитурецкому восстанию в Йемене.

«С 1896 г., — докладывал консул Российской империи в Джидде Владимир Владимирович фон Циммерман, — население Йемена проявляет крайне мятежные настроения. …Такое состояние умов в Йемене объясняется несправедливостями и вымогательствами всякого рода, чинимыми турецкими гражданскими и военными чинами, … которые предаются полному произволу».

Немалую роль во всем происходящем в Йемене играют англичане, преследующие там свои цели. «Исподволь и всячески они стараются поддерживать мятежный дух среди йеменского населения». Говорят, что британские власти в Адене «уже давно завязали тайные сношения со старшинами арабских племен Йемена и Хадрамаута; и не пренебрегают ничем, чтобы снискать среди них симпатии и доверие». Стоит шейху какого-нибудь самого небольшого племени «из упомянутых местностей только показаться в Адене, чтобы быть удостоенным там самых неслыханных для него почестей».

Одаривая шейхов йеменских племен подарками и снабжая их оружием, англичане серьезно укрепили свое влияние в этой стране, отмечал консул. «Привлекли на свою сторону даже йеменского имама, уже отец которого получал субсидии от британского правительства» (28).

Во время беспорядков 1897–1898 гг. у йеменцев, по словам турок, имелись «прекрасные скорострельные ружья … и даже 2 артиллерийских орудия. Трудно не подозревать англичан в снабжении всем этим йеменцев».

В 1898 г. «три парохода под британским флагом, под командованием английских капитанов и с экипажами, состоявшими почти исключительно из англичан, занимавшихся якобы поимкой контрабандистов», были задержаны турецкими властями … «во время тайной выгрузки на йеменский берег огнестрельного оружия».

Что касается нынешнего положения дел в Йемене, докладывал фон Циммерман, то «имею честь донести, что большинство городов Йеменского вилайета, в особенности Сана [Сана’а], резиденция генерал-губернатора, служит почти ежедневным театром разных происшествий». Участились «покушения на жизнь» турецких чиновников и взрывы домов. Имели место «три попытки лишить жизни Хусейна Хильми-пашу», генерал-губернатора Йемена. Последний раз — в минувшем июне, после совершения им пятничного намаза в соборной мечети, на выходе из нее. Йеменец Бабани, «выстреливший в Хильми-пашу из револьвера и ранивший его в правое плечо», сразу же «был схвачен телохранителями генерал-губернатора и тут же изрублен на куски». Рана Хусейна Хильми-паши оказалась неопасной.

Бабани, информирует фон Циммерман, «был любимцем прежнего валия, Ахмеда Файзи-паши, и занимал при нем место начальника одного из йеменских уездов. При новом валии лишился своего места». По обвинению в соучастии в покушении «подвергся тюремному заключению и сородич Бабани, некий Мустафа-бей, являвшийся тайным агентом турок» (29).

Поступали сведения, сообщал фон Циммерман, и о «попытке йеменцев взорвать в Сане [Сана’а] дом директора местного почтового правления».

Причиной, побудившей имама Йемена «поднять против турок население и встать во главе восстания», указывал русский консул, явилось намерение Файзи-паши арестовать имама (2-я половина 1897 г.). Подлили масла в огонь, по мнению фон Циммермана, и такие действия турок, как оскорбление, нанесенное их чиновниками и солдатами саййиду ‘Абд ал-Бари, шейху деревни Марава, что в уезде Бейт-эль-Факих, куда они прибыли для «введения нового налога». Шейх ‘Абд ал-Бари, этот «известный ревнитель ислама», как о нем отзывается русский консул, пользовался авторитетом и влиянием не только среди населения своей деревни, но и уезда, и всего санджака Ходейда (30).

«Согласно сведениям, полученным здешним французским консулом от его агента в Ходейде, — говорится в донесении титулярного советника Сергея Владимировича Тухолки из Джидды (13.05.1901), — восстание в Йемене, вспыхнувшее в горах, распространилось и среди населения равнин…». Сана’а, главный город Йеменского вилайета, «сотрясают беспорядки и убийства». Турки полагают, что активно во все происходящее в Йемене вмешиваются англичане, что именно они «снабжают йеменцев оружием» (31).

«Восстание в Йемене разрастается, — докладывал С. Тухолка (17.06.1901), — несколько батальонов турецких войск разбито… Турки постоянно посылают в Йемен подкрепление. С начала с. г. на судах, заходивших в Джидду, туда проследовало 4185 солдат. Среди турецких войск в Йемене — страшная смертность от болезней и лишений. Этим отчасти объясняется и противоречивость поступающих сведений о численности находящихся там войск (от 15 тыс. до 25 тыс. человек)».

Враждебно настроено против турок и население Асира. Арабы Йемена и Асира «озлоблены против турок из-за их злоупотреблений и насилий», как со стороны расквартированных в Йемене турецких войск, так и местной администрации (32).

По словам «санитарного инспектора на Камаране, доктора Ксантопулиди, в Йемен за последние месяцы прибыло 6000 турецких солдат. …Ныне их здесь насчитывается до 18 тыс. чел.», — писал в донесении послу в Константинополе С. Тухолка (10.07.1901). Смертность среди них — высокая, «равняется 60 % численного состава в год». Условия жизни солдат — невозможные (33).

Власть турок в Йемене, отмечал в другом донесении С. Тухолка (25.08.1901), ссылаясь на его беседу с доктором Ланцони, «исправлявшим должность санитарного инспектора в Джидде», который ранее служил на Камаране и путешествовал по Йемену, «распространяется лишь на города и крепости, занятые их войсками». Солдаты расквартированы в Сана’а (3–4 тыс. чел.), Ходейде, Мокке (Мохе), Забиде, Та’изе и в ряде других мест. «К северу и к востоку от Саны [Сана’а] турки не имеют никакой власти». Солдаты покидают форты не иначе как группами (не менее 10 чел.), ибо арабы нападают на них, убивают и захватывают оружие.

Одним из «самых ожесточенных противников турок в Йемене» С. Тухолка называет «знаменитого имама г. Сада», который открыто и решительно отказывался «признавать власть султана», утверждая, что халиф, то есть преемник Пророка Мухаммада, «должен быть арабом».

Оружие, поступающее в Саду, сообщал С. Тухолка, завозится из Джибути, на самбуках. Капитаны судов имеют при себе турецкий, французский и итальянский флаги; и поднимают их в зависимости от обстоятельств, дабы «избежать турецкого досмотра». Оружие, приходящее из Джибути, разгружают в небольшой портовой деревушке Меди. Муташарриф (губернатор) Ходейды «посылал даже корвет „Нургуль-бахр“ бомбардировать и захватить Меди». Более того, в 1899 г. «лично выезжал туда». Но шейх Меди, как говорят, «наотрез отказался признать власть муташаррифа».

По сведениям турок, из Джибути в Йемен поступило «всего до 500 000 ружей (одно ружье с 20 патронами продается в Йемене за 25 франков)». Тайно «доставляют йеменцам оружие и англичане», из Адена.

«Положение турок в Йемене — крайне затруднительное». Солдаты деморализованы. «Отмечаются случаи их перехода на сторону йеменцев» (34).

По словам одного бухарского купца, давно проживающего в Сана’а, доносил С. Тухолка (11.11.1901), Йемен для турок, можно сказать, потерян. «Йеменцы настолько ожесточены против османов, что убивают их, где бы ни повстречали». Почти все мужское население Йемена имеет ружья (34*).

Докладывая в МИД Российской империи о поражении, нанесенном туркам асирийскими арабами Йеменского вилайета, отмечая, что «положение дел в этой части Йемена быстро ухудшается», русский посол в Константинополе И. А. Зиновьев обращал особое внимание на намерения и политико-дипломатические установки англичан. Маркиз Лэнсдаун, сообщал он (28.01. и 04.02.1904), информировал Порту (как через английского посла в Константинополе, так и через посла Турции в Лондоне) о нижеследующем: «В виду в высшей степени тревожного положения дел на всем пространстве турецкого побережья Красного моря английское правительство окажется, вероятно, вынужденным ради сохранения своих многочисленных интересов в этих краях прибегнуть к … высадке на означенном побережье своих войск» (35).

Константинополь, писал И. А. Зиновьев, отреагировал на это заявление незамедлительно: поручил турецкому послу в Лондоне передать британскому министру, «и в таком тоне, чтобы не оставить в нем ни малейшего сомнения», о решимости Турции «обратиться к великим державам, и принять меры, необходимые для обеспечения безопасности ее территории».

Маркиз Лэнсдаун, как следует из депеши И. А. Зиновьева, выслушав то, что довел до его сведения турецкий посол, заявил буквально следующее: «Никакие соображения не побудят Англию отказаться от высадки десанта, если в том явится настоятельная потребность». И правительство Турции «должно смотреть на это, как на меру, продиктованную дружественными чувствами Англии по отношению к Турции». Ведь направлена такая акция будет на восстановление спокойствия в крае, «где турецкие власти лишены возможности достигнуть этого собственными средствами» (36).

Информируя МИД Российской империи (04.02.1904) о настроениях, царивших в то время среди коренного населения Йемена, И. А. Зиновьев отмечал, что, по сведениям, поступавшим в Константинополь от турецких властей в Йемене, «арабы считали для себя обязательным лишь уплату установленного Кораном закята (сороковой части дохода)», а против всех других сборов — противились. Османы, замечает посол, ежегодно получали с Йемена «до 450 тыс. турецких лир» (37).

В конце июня 1904 г., говорится в депеше Ивана Алексеевича Зиновьева от 30.06.1904 г., в Константинополе была получена телеграмма от валия Йемена Абдуллы-паши о положении дел в этой области Турецкой Аравии. «Значительная часть местного населения, еще недавно остававшегося верным оттоманскому правительству, — сообщалось в ней, — начинает отказываться от уплаты податей. В некоторых местностях … жители решаются нападать на турецких чиновников. Из-за неурожая в Асирском санджаке смертность принимает угрожающие размеры. Вследствие всех этих обстоятельств повсеместно господствует смута. Войск для восстановления порядка и спокойствия недостаточно. Не будучи в силах оставаться свидетелем неминуемой гибели оттоманского владычества в этом крае, … я обращаюсь к нашему Верховному Повелителю с ходатайством об увольнении меня с должности валия Йемена и командующего войсками». Прошу назначить на мое место «сановника, который был бы в состоянии с имеющимися в наличии военными и финансовыми средствами вывести край из его настоящего опасного положения».

Ознакомившись с этой телеграммой, извещал И. А. Зиновьев, «султан уволил Абдуллу-пашу», и поручил министрам военного и финансового ведомств «позаботиться о приискании средств, необходимых для безотлагательной отправки в Йемен шести батальонов и двух батарей» (38).

На место Абдуллы-паши, докладывал И. А. Зиновьев (16.08.1904), валием в Йемен назначен «Тауфик-паша, служивший муташаррифом в Иерусалиме, а затем валием в Салониках».

Что касается положения дел в Йемене, то, согласно донесению «временного управляющего Йеменом», поступившему на днях в Константинополь, «за отсутствием судов, необходимых для наблюдения за побережьем, контрабанда оружием приобрела небывалые размеры. Благодаря содействию англичан, мятежный шейх объединил значительные силы. В виду этого не представляется возможным ни собирать подати, ни обеспечивать общественную безопасность».

Не желая «оставаться свидетелем порабощения Йемена англичанами», где, по словам самих же служащих там турок, писал И. А. Зиновьев, они «могут считаться только наполовину хозяевами этой области, временный управляющий вилайетом просит о немедленном отзыве его в Константинополь» (39).

«Положение дел в Йемене, — информировал МИД России И. А. Зиновьев (01.10.1904), — нисколько не улучшается». Новый генерал-губернатор Йемена, Тауфик-паша, также как и его предшественник, Абдулла-паша, навлекший на себя гнев султана, жалуется, что, «несмотря на неоднократные обращения в Константинополь, ему не высылают ни деньги, необходимые на содержание войск, ни суда, при помощи коих можно было бы перекрыть ввоз в Йемен оружия, сбываемого бедуинам». Восстание в Асире, резюмировал посол, «разрастается» (40).

В сентябре 1904 г., как явствует из донесения И. А Зиновьева от 04. 10.1904, генерал-губернатор Йеменского вилайета направил в адрес турецкого правительства телеграмму следующего содержания. Находящиеся в Йемене войска нуждаются в провианте. Войск не хватает. Давно обещанное подкрепление не получено. В силу всего сказанного выше предпринять военную экспедицию для подавления мятежа не представляется возможным. Восстание ширится. Англичане в складывающихся условиях «интригуют все более и более» (41).

Пользуясь трудными для турок временами в Йемене, информировал из Константинополя И. А. Зиновьев (17.11.1904), англичане заняли жесткую позицию в споре о пункте, к которому должна примыкать — у Баб-эль-Мандебского пролива — «пограничная линия, имеющая отделить Аденский протекторат от Йеменского вилайета». Англичане «поставили условием, чтобы означенная линия проходила до пункта, лежащего поблизости Шейх-Са’ида», что к северу от оконечности Аравийского полуострова у Баб-эль-Мандебского пролива, где около восьми лет тому назад турки выстроили небольшое укрепление. Оттоманское правительство «попыталось, было, склонить лондонский кабинет к передаче спорных вопросов на разрешение третейского суда, но предложение это было решительно отвергнуто лордом Лэнсдауном».

«С включением в Аденский протекторат Аравийского берега до Шейх-Са’ида, — заключает И. А. Зиновьев, — Малый проход Баб-эль-Мандебского пролива, лежащий между материком и островом Перим, очутится под исключительным контролем Англии» (42).

«Положение турецких войск в Йеменском вилайете, — сообщал из Джидды русский консул В. В. фон Циммерман (09.12.1904), — самое печальное. Инсургенты [повстанцы] выгнали их из Асира; осаждают Сану [Сана’а], главный город вилайета. Положение осажденных — в высшей степени критическое; и вряд ли они будут в состоянии долго продержаться… Подкрепление, предназначенное для Йемена, … в составе 28 батальонов, послано из Константинополя только на днях». К настоящему времени туда переброшено: «1200 солдат из Медины и такое же количество арабов-добровольцев из Ходейды» (43).

«В начале декабря 1904 г., — извещал И. А. Зиновьев (05.01.1905), — генерал-губернатор Йемена донес, что мятежники подступают к городу Сана’а. Муташарриф Ходейды набрал отряд добровольцев, „в составе двух батальонов“ из „остающихся верными Турции нескольких арабских племен. Вооружил их ружьями Мартини … со склада в Ходейде“, и направил на выручку санскому гарнизону».

25 декабря муташарриф Ходейды, согласно донесению И. А. Зиновьева, уведомил Константинополь о том, что «вследствие обложения» города Сана’а мятежниками, сообщение с городом прервано. «Вожди окрестных племен — на стороне мятежников. Для спасения Саны [Сана’а] потребуется … не менее дивизии».

Военное министерство в Константинополе, отмечал И. А. Зиновьев, «проводит деятельную работу по сосредоточению в Ходейде 20-тысячного корпуса». Но «вследствие оскудения турецкой казны и неудовлетворительного состояния военных запасов сделать это будет непросто». Пугает Порту и «возможность вмешательства в происходящее английского правительства», которое, как телеграфирует турецкий посол в Лондоне, «с живым интересом следит за ходом событий в Йемене, и, по его мнению, не намерено ограничиться ролью безучастного зрителя…» (44).

Телеграммами от 19 и 21 декабря 1904 г., говорится в депеше И. А. Зиновьева от 12.01.1905 г., «муташарриф Ходейды донес о захвате мятежниками восьми укрепленных постов, где размещались турецкие гарнизоны». Подчеркнул, что «ко времени прибытия обещанного подкрепления» может случиться так, что и «все остальные посты равным образом перейдут в руки мятежников». И тогда турецким войскам придется отвоевывать у них всю провинцию (45).

Несмотря на подавление Файзи-пашой мятежа в Йемене и взятие им Сана’а, докладывал из Джидды (4 августа и 7 сентября 1905 г.) управляющий делами российского консульства М. Никольский, едва ли можно ожидать скорого восстановления там спокойствия и порядка. «По словам французского консульского агента в Ходейде, в турецких войсках наблюдается сильная дизентерия» (46).

«В середине ноября, — сообщал И. А. Зиновьев (22.12.1906), — из Ходейды пришло донесение, гласившее, что под предлогом устройства карантинного помещения для паломников, следующих с Явы, англичане приступили к возведению на острове Перим обширных построек, предназначенных в действительности для размещения ожидаемых на острове нескольких английских воинских частей». На соответствующий запрос турецкого посла в Лондоне английское внешнеполитическое ведомство ответило, что «остров Перим принадлежит Англии». И британское правительство «вольно возводить на нем любые постройки, какие ему угодно, как военные, так и санитарные»; и что оно «не считает себя обязанным давать, кому бы то ни было, в том ответ».

Затем поступило сообщение о «сосредоточении английских войск на границе Аденского протектората»; и «прошел слух о намерении Англии расширить пределы протектората» за счет владений Турции в Йемене (47).

Много интересной информации о положении дел в Йемене в рассматриваемый нами период времени содержится в донесениях чрезвычайного полномочного посла Российской империи в Турции, действительного статского советника и гофмейстера Двора Его Императорского Величества Николая Валерьевича Чарыкова (1855–1930), а также советника посольства Александра Николаевича Свечина.

Так, в депеше Н. В. Чарыкова от 3 декабря 1910 г. говорится о том, что 23 ноября 1910 г. «великий визирь передал военному министру Махмуду Шефкату-паше повеление султана отправить в Йемен отряд, численностью не менее 30 000 человек». И что в соответствии с этим распоряжением «600 человек уже 1 декабря проследовало в Джидду» (48).

Восстание арабов в Горном и Южном Йемене, и в Асире, указывал в своих депешах, датированных декабрем 1910 г. и январем 1911 г., действительный статский советник А. Н. Свечин, «принимает серьезные размеры… Несогласные раньше между собой шейхи Яхья [Йахйа]и Идрис на этот раз объединили, по-видимому, свои действия против турок» (49).

Положение дел в Йемене требует от турок снаряжения туда, и как можно скоро, «крупной военной экспедиции». Сана’а с расквартированным в городе турецким военным гарнизоном окружена «восставшими арабскими племенами», повинующимися шейхам Яхье (Йахйе) и саййиду Идрису; и полностью отрезана от Ходейды. «Принятое недавно Портой решение отправить в Йемен для подавления восстания 31 батальон и 5 батарей горной артиллерии представляется уже недостаточным». Для достижения данной цели требуется «удвоение означенного числа войск» (50).

Документы АВПРИ рассказывают, что переговоры османов с йеменскими повстанцами во главе с имамом Яхьей (Йахйей) и саййидом Идрисом в Асире показали туркам «решительную настроенность йеменских вождей на обретение прав и свобод». Так, саййид Идрис, согласно донесению в Константинополь генерал-губернатора Йеменского вилайета (14.08.1913), настаивал на том, чтобы основой переговоров с ним стало признание его Портой «хакимом Асира [верховным правителем] с предоставлением ему права назначать чиновников, взимать таможенные пошлины и иметь свой флаг» (51).

Из документов АВПРИ следует, что для переброски турецких войск в Йемен правительство Османской империи намеревалось использовать суда русского «Добровольного флота». В письме к министру иностранных дел России Сергею Дмитриевичу Сазонову товарищ министра торговли и промышленности просил его дать указания по вопросу «о допустимости для „Добровольного флота“ принять на себя перевозку турецких войск (7 тыс. чел.) из Константинополя в порты Красного моря (пароходами „Саратов“, „Херсон“, „Петербург“)». Отмечал, что «в 1910 г. судами „Добровольного флота“ турецкие войска уже перевозились» (52).

Шейх-Са’ид: «оружейная бухта» Красного моря

Интересный информационно-справочный материал о бухте Шейх-Са’ид, что у Баб-эль-Мандебского пролива, которая фигурировала в отчетах турецких властей в Йемене в качестве главного канала поставок контрабандного оружия в Тихаму, оставил надворный советник Матвей Матвеевич Геденштром, бывший русский консул в Хокодате (53). «С высочайшего Его Императорского Величества соизволения» в июне 1904 г. он был командирован в район Красного моря для изучения вопроса о мерах, которые следовало бы предпринять в целях обеспечения безопасности перехода русских кораблей (по пути на Дальний Восток) от Порт-Саида до Индийского океана от акций японцев.

«При самом выходе из Красного моря, — говорится в подготовленной им записке, — на Аравийском берегу его, на полуострове у Малого прохода Баб-эль-Мандебского пролива, против острова Перим, находится бухта. Вся местность эта называется Шейх-Саид [Шейх-Са’ид]. … Принадлежит Франции, но она, по-видимому, мало интересуется этим своим владением».

Некогда, отмечает М. Геденштром, местность Шейх-Са’ид составляла часть территории, принадлежащей шейху Ахмаду ‘Али Табата, вождю племени дурайн.

Наполеон Бонапарт, к слову, в 1798 г., во время его египетской кампании, направлял туда посольство, чтобы убедить местных жителей «вернуться под эгиду Франции» (договор о переходе Шейх-Са’ида к Франции, от которого она отказалась в 1743 г., был заключен во время правления Людовика XV). Но попытка эта не увенчалась успехом. Не преуспели в завоевании Шейх-Са’ида (1860) и турки.

В 1866 г. шейх Ахмад ‘Али Табата, желая обеспечить безопасность своих владений от посягательств турок «посредством заинтересованности в них какой-нибудь сильной европейской державы», уведомил проживавшего в Адене французского подданного, г-на Маса (Mas), представителя марсельского торгового дома «Vidal», «о готовности уступить Франции часть своих владений». Случилось так, что «из Абиссинии в то время прибыл в Аден представитель марсельского торгового дома „Bazin et Rabaud“ г-н Poilay». Ему-то г-н Mas и сообщил о предложении шейха Ахмада ‘Али Табата.

Предложением этим торговый дом «Bazin et Rabaud» заинтересовался; имел в виду использовать полуостров Шейх-Са’ид в качестве перевалочной базы при вывозе кофе из Йемена. «Переговоры г-на Poilay с шейхом привели к покупке им местности Шейх-Са’ид с бухтой. Акт купли-продажи был совершен в Адене, 14 октября 1868 г.».

Согласно этому акту господа Bazin, Rabaud и Mas «стали собственниками территории Шейх Са’ид. Впоследствии г-н Mas уступил свои права г-ну Von de Broeck».

Узнав о продаже Шейх-Са’ида, турецкий губернатор Хиджаза попытался, было, опротестовать сделку во французском консульстве в Адене, «но протест этот не имел никаких последствий. И 17 мая 1870 г. торговый дом „Bazin et Rabaud“ вступил во владение Шейх-Са’идом». Вскоре торговый дом «направил туда двух своих капитанов, Michael и Louchon; французское правительство послало стационер; а Морское министерство устроило там склад угля». Началось даже возведение оборонительных укреплений.

Однако в связи с началом в том же году Франко-прусской войны «стационер был отозван, склад угля оставлен без внимания, а агенты торгового дома „Bazin et Rabaud“ (B&R) предоставлены сами себе. Будучи не в силах сопротивляться давлению, оказываемому на них пашами [губернаторами] Мохи и Ходейды, они вынуждены были возвратиться в Марсель, сохранив, однако, за собой все права…». Покидая Шейх-Са’ид (14 декабря 1871 г.), заявили, что уезжают лишь на время.

Турки, кстати, пытались потеснить французов с этой территории. В первый раз, еще до ухода канонерки, высадили десант, «в количестве 250 человек, у села Турба», что возле Шейх-Са’ида. Однако «находившаяся в бухте канонерка „Braut“ принудила их удалиться».

В 1883 г. торговый дом «B&R», прекрасно осознавая «все трудности владения землями у Баб-эль-Мандебского пролива без поддержки со стороны государства, предложил уступить их правительству Франции. Но оно отклонило это предложение, и в Шейх-Са’иде появились турки».

В 1884 г. французское правительство, реагируя на запросы нескольких депутатов, отправило в Аден специальную комиссию, дабы «удостовериться в истинном значении Шейх-Са’ида для интересов Франции».

Познакомившись, если так можно сказать, с Шейх-Са’идом «исключительно из английских источников в Адене», комиссия представила заключение «о желательности полного отказа Франции от своих прав на эту колонию», представляющую собой лишь «голую скалу и песок».

Хотя французская комиссия и пришла к заключению «о полной ненужности для Франции „голой скалы и песка“ (Шейх-Са’ида), — пишет М. Геденштром, многие известные лица придерживались другого мнения; говорили о прекрасной якорной стоянке в бухте и ее стратегическом положении». В 1840 г. французский премьер-министр Луи Адольф Тьер хотел высадить в Шейх-Са’иде войска в ответ на занятие англичанами Адена. В 1862 г. посол Франции в Константинополе г-н Э. А. Тувенель предлагал сделать то же самое в ответ на угрозы французам со стороны англичан в Маскате. Леон Мишель Гамбетта (премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881–1882 гг.) вынашивал планы о размещении в Шейх-Са’иде батареи; «подготовил даже смету, но смерть помешала ему закончить это дело». Важное стратегическое местоположение Шейх-Са’ида отмечал в своем рапорте (1870) и адмирал Эрнест Мушез (Mouchez).

В 1885 г., сообщает М. Геденштром, в виду бездействия французского правительства, фактическое занятие турками Шейх-Са’ида «сделалось официальным», о чем и было ими объявлено, в марте 1885 г., в журнале, издающемся в Сана’а («Journal de Sana»).

Только шесть месяцев спустя французский посол в Константинополе «скромно», по выражению М. Геденштрома, пытался опротестовать занятие турками Шейх-Са’ида. В ноте, переданной им турецкому правительству, говорилось, что права на Шейх-Са’ид, согласно имеющимся документам, принадлежат Франции, конкретно — торговому дому «B&R». На демарш посла турки никак не отреагировали, продолжая занимать Шейх-Са’ид и «укрепляться в нем».

Посланный в Шейх-Са’ид турецкий губернатор Ходейды, полковник Джабар-эфенди, «уничтожил последние следы французов в тамошнем их владении» — прибрал к рукам небольшой форт на островке Малу (Malou), построенный капитанами Michael и Louchon. Возвел там дополнительные укрепления, «которые видны в бинокль» при движении судов через Малый проход Баб-эль-Мандебского пролива.

В 1904 г., как следует из записки М. Геденштрома, турецкий гарнизон в Шейх-Са’иде «был усилен», и «в 1905 г. состоял из 950 человек». Смена гарнизона производилась каждые шесть месяцев, «из числа военнослужащих, расквартированных в Та’изе».

Думается, делится своими соображениями М. Геденштром, что «местность эта, если бы она была занята и укреплена французами, то представляла бы собой стратегический пункт первостепенной важности». В настоящее время русские корабли, отправляющиеся на Дальний Восток через Суэцкий канал, проходят под жерлами английских артиллерийских орудий, установленных на Периме; и «Англия в любую минуту может закрыть выход из Красного моря. Шейх-Са’ид, возвышающийся более чем на 100 метров над английскими батареями на Периме, господствует над ним, и может парализовать его значение».

В Шейх-Са’иде, добавляет М. Геденштром, «имеются пресная вода и растительность. Можно найти продовольственные припасы». Там есть бараны и козы; на возвышенности обитает всевозможная дичь, а в водах бухты много рыбы.

М. Геденштром, по его словам, «совершенно случайно» обратил внимание на Шейх-Са’ид. Дело было так. «Исполняя возложенное на меня поручение по охране эскадры нашей, шедшей на Дальний Восток, — пишет он, — я послал агентов на Перим и в Баб-эль-Мандебский пролив». В своих донесениях они сообщали, что стоящие на Периме английские военные суда выходят по ночам из того порта, и довольно часто наведываются в Шейх-Са’ид, где «командиры кораблей ведут какие-то переговоры с тамошним начальником турецкого гарнизона».

Франция, к сведению, официально признала суверенитет Йемена над Шейх-Са’идом только в 1939 г.

* * *

Российские дипломаты считали целесообразным учреждение консульского поста в Йемене, в порту Ходейда. Первым вопрос об открытии «вице-консульства в Ходейде, на тех же основаниях, как и в Джидде, но с правом резиденции в Сане [Сана’а], по примеру англичан», поставил в докладной записке в Департамент личного состава и хозяйственных дел МИД Российской империи управляющий консульством в Джидде Александр Павлович Дмитриев (15.11.1909).

«Вице-консульство в Ходейде с факультативной резиденцией в Сане [Сана’а], — считал он, — могло бы прекрасно следить за тем, что происходит в Асире, выделенном … от Йемена в самостоятельный вилайет, и особенно в Адене». Вице-консул, пребывающий в Адене, «будучи окружен англичанами и преданными им людьми», не имея возможности посещать другие районы Йемена, «из-за небезопасных разъездов внегородской черты», не сможет «собрать и сотой доли тех сведений, которые могут быть добыты без всякого труда ходейдско-санским, — как его называет А. Дмитриев, — вице-консулом».

Кроме того, отмечал А. Дмитриев, «следует иметь в виду, что: а) в Ходейде есть русские и бухарские подданные торговцы (до 150 человек); б) что пароходы „Добровольного флота“ и „Русского Общества Пароходства и Торговли“ (РОПиТ), посещающие Ходейду, имеют надобность в русском представителе». Ведь разные документы, «всевозможные акты и свидетельства», по тем же торговым сделкам, что совершаются в Ходейде, «с большой потерей времени пересылаются для перевода в Джидду».

«Франция имеет в Ходейде консульского агента (нештатного); Англия — вице-консула (штатного); Италия — штатного генерального консула» (54).

Указывал на обоснованность «российского дипломатического присутствия в Йемене» и управляющий русского консульства в Джидде М. Э. Никольский. «События в Йемене, — писал он, — указывают на необходимость учреждения в Ходейде консульского агента» (55).

Примечания

Александр Николаевич Свечин (1859–1939) — русский дипломат, действительный статский советник. По окончании Александровского лицея был причислен к МИД (1880). Служил в посольстве в Италии (1880–1882); 2-м секретарем миссии в Швейцарии (с 1882 г.); 2-м секретарем посольства в Турции (с 1885 г.); 3-м секретарем (с 1894 г.), 2-м секретарем (с 1895 г.) и 1-м секретарем (с 1898 г.) посольства во Франции. В период с 1902 по 1912 гг. занимал должность советника посольства в Константинополе (в 1912 г. оставался поверенным в делах), а в период с 1912 по 1917 гг. — посланника в Нидерландах (56).

Матвей Матвеевич Геденштром — российский дипломат, надворный советник, внук знаменитого исследователя Русского Севера. Служил консулом в Хокодате. В июне 1904 г., «вследствие имевшихся у правительства сведений о намерениях японцев всеми средствами помешать русским военным судам достигнуть Дальнего Востока», был командирован в Суэцкий канал и порты Красного моря. Цель миссии — изучение вопросов, связанных с обеспечением безопасности прохода русской эскадры контр-адмирала Фелькерзама и отряда капитана 1-го ранга Добротворского от Порт-Саида до Индийского океана. Действовал нелегально, с паспортом на имя француза М. Х. Стюарта. Базировался в Джибути. После тщательного обследования маршрута рекомендовал усилить меры по охране русских кораблей во время перехода по Красному морю и Баб-эль-Мандебскому проливу. Возложенное на него «чрезвычайно важное и трудное поручение», отмечал управляющий Морским министерством Федор Карлович Авелан в письме графу В. Н. Ламздорфу, М. М. Геденштром «выполнил с полным успехом», что обеспечило безопасный проход и пребывание в Джибути русских военных судов и транспортов (57).

Александр Павлович Дмитриев — русский дипломат. Служил секретарем консульства в Джидде; в 1909 г. временно исполнял обязанности управляющего консульством. Занимая должность управляющего генеральным консульством в Бушире, покончил жизнь самоубийством (5 марта 1913 г.). «При похоронах находившиеся в Бушире английские войска, — говорится в обзоре событий за период с 28 февраля по 14 марта 1913 г., направленном консульством в МИД России, — были выстроены шпалерами, и эскадрон улан сопровождал траурную процессию» (58).

Часть XIII. Хиджаз

Русское консульство в Джидде — дипломатический пост Российской империи в Аравии

В контексте «новой политики» Российской империи в зоне Персидского залива, «политики дела», объективно встал вопрос об учреждении российского консульства в Джидде. И в первую очередь — для защиты интересов многотысячных мусульман-паломников из России, которые через Джидду направлялись к Святым местам ислама в Мекке и Медине.

Джидда, отмечалось в аналитической записке Министерства иностранных дел, представляет собой также и лучший пункт для наблюдения как за развитием политической обстановки на полуострове и в бассейне Красного моря, так и за «теми течениями, религиозными и политическими, которые, зарождаясь или вырабатываясь в Мекке, расходятся затем иногда по всему мусульманскому миру» (1).

Вопрос об учреждении русского консульства в Джидде «ввиду быстро увеличивающегося — с открытием среднеазиатской железной дороги — числа мусульманских поклонников, подлежащих нашему покровительству, — говорится в депеше русского посла в Константинополе Александра Ивановича Нелидова (22.03.1890), — начал ставиться русскими консульскими агентами в регионе в конце 1889 г.» (2). Согласно донесению французского консула в Джидде графу Монтеблю, отмечал А. И. Нелидов, «число ожидаемых в нынешнем году [1890] богомольцев из России и Средней Азии будет вдвое больше прошлогоднего. … Это ставит французов в такое затруднительное положение, что с нашей стороны было бы крайне неделикатно медлить с принятием мер к избавлению их от столь сложных, неудобных, а потому и неохотно оказываемых нам услуг». Наше собственное обаяние среди туркестанцев и других подданных России в Средней Азии «требует, чтобы мы оказывали им более деятельное и непосредственное покровительство» во время хаджжа, столь важного для каждого из них события в жизни (3).

Обращаясь к А. И. Нелидову, начальник Азиатского департамента МИД И. А. Зиновьев писал (13.04.1890): «Усилившийся в последнее время прилив в Мекку поклонников наших из мусульман побудил Вас обратить внимание Императорского министерства на необходимость учреждения в Джидде консульства. Вполне разделяя Ваши соображения, Министерство занялось вопросом о консульском представительстве в названном аравийском порту. И следует надеяться, что в скором времени вопрос этот приведен будет к благоприятному разрешению. …Изволите ли Вы по-прежнему считать полезным назначение в Джидду консула из мусульман?».

Ответ А. И. Нелидова на вопрос, заданный ему И. А. Зиновьевым, был кратким и лаконичным: «Назначение консульского агента в Джидду считаю делом неотложной необходимости; … замещение консульского поста в Джидде лицом магометанского вероисповедания нахожу важным» (3*).

Обосновывая необходимость открытия консульства в Джидде, начальник Азиатского департамента МИД России Иван Алексеевич Зиновьев в служебной записке на имя министра иностранных дел от 10 августа 1890 г. делал акцент именно на паломническом аспекте. Большое число мусульман-паломников из России, прибывающих на паклонение в Святые места ислама в Аравии «побуждает обратить особое внимание на вопрос о необходимости учреждения консульства в Джидде. До последнего времени интересы наши в названном порту охранялись французским консулом (Джидда — это порт Мекки). …Агент наш в Джидде, — подчеркивал И. Зиновьев, — служил бы, прежде всего, интересам паломников-мусульман из России». Этого «требует достоинство России» как державы, насчитывающей «немалое число подданных мусульман». Учреждение консульского поста в Джидде «представляет и немалый политический интерес», отмечал И. А. Зиновьев. Дает возможность получения оттуда информации о состоянии дел в исламском мире в целом. «В Мекку, эту колыбель мусульманства, — указывал он, — ежегодно стекаются сотни тысяч паломников со всех концов света. Священный город сохраняет, таким образом, постоянную живую связь со всем мусульманским миром. Следить за настроениями этого мира опытному агенту будет не трудно, в особенности, если на новую должность представится возможность назначить мусульманина. … С агентом в Джидде появится также возможность доставлять Министерству сведения об Аравийском полуострове и населяющих его арабских племенах, среди которых, как видно из донесений консула в Багдаде, стало в последнее время проявляться стремление к самостоятельности; и стремлением этим, по-видимому, не прочь воспользоваться англичане для легчайшего достижения своих целей» (4).

Джидда, «будучи центром каботажной торговли в Красном море», находилась в «постоянных торговых связях со всем его побережьем». И поэтому могла бы, на взгляд И. А. Зиновьева, предоставить дипломатическому агенту России хорошую возможность и для того, чтобы «получать нужные сведения о положении дел во всех прилегающих к морю этому странах». Позволила бы оперативно информировать Министерство о «деятельности на берегах Красного моря европейских держав» (5).

Предложение МИД России об учреждении консульства в Джидде, изложенное в докладной записке министра иностранных дел Николая Карловича Гирса, было одобрено Александром III 15 августа 1890 года, а Порта поставлена в известность о таком намерении Санкт-Петербурга в сентябре 1890 г. (6).

Первым консулом Российской империи в Джидде стал действительный статский советник Шахимардан Мириясович Ибрагимов (в 1890 г. он был переведен из Главного управления Туркестанского края в МИД России, и 28 ноября 1890 г. Высочайшим указом назначен консулом в Джидду).

12 июня 1891 г. в телеграмме в адрес Азиатского департамента МИД России Ш. М. Ибрагимов сообщал: «Честь имею донести, что вверенное мне Российское Императорское консульство в Джидде открыто июня 3 дня сего года. Консул Ибрагимов» (7). В штат первого российского консульства в Аравии входили секретарь (он же врач) Федор Федорович Никитников и письмоводитель Василий Дмитриевич Щеглов (был нанят на службу в Константинополе лично Ш. Ибрагимовым, с окладом в 10 турецких лир в месяц; прибыл вместе с ним в Джидду и уволился после его гибели) (8).

В инструкции МИД от 22.02.1891 г. действительному статскому советнику Ш. Ибрагимову ставились следующие задачи:

— «оказывать покровительство и защиту всем российским верноподданным»;

— наблюдать за «настроениями мусульманских умов» и извещать о «наиболее выдающихся из фанатиков, уходящих обратно в Россию». «Весь мусульманский мир, — говорилось в инструкции, — большими массами, ежегодно отправляется на поклонение в Мекку и Медину…». Туда стекается много паломников как из Казани, Уфы, Крыма и с Кавказа, так и из среднеазиатских владений России. Крайне важно знать «какие настроения царят» и среди самих паломников, и среди подданных России, постоянно проживающих в Святых землях ислама в Аравии;

— как мусульманину, совершать регулярные поездки в Мекку и Медину с целью выяснить их «политическое значение», а также «общее настроение умов жителей означенных городов»;

— знать «общее число всех пилигримов», являющихся в Мекку и Медину со всех стран, с указанием, откуда и сколько человек прибыло. Ежегодно представлять в Министерство иностранных дел (копию — в посольство в Константинополе) отчет о «численности пилигримов, прибывающих в Мекку и Медину из России и соседних, приграничных с Россией мест и городов, а также из среднеазиатских владений Российской империи». Желательно, подчеркивалось в инструкции, чтобы «Вы собирали сведения обо всех оседло живущих в Джидде, Мекке и Медине русскоподданных», и направляли отчеты о «выбывающих и вновь туда прибывающих для жительства наших подданных»;

— осведомлять о лицах, «отправляющихся в Россию за собиранием подаяний», и тех, на которых «лежит обязанность водить пилигримов по Святым местам в Мекке и Медине, дабы российское правительство могло всегда иметь за ними надзор в случае переселения или пребывания последних в наших пределах»;

— выяснить и сообщить, «не проходят ли наши пилигримы в Мекку и Медину, помимо Джидды и Ямбо [Йанбу], через Персидский залив, и в каком количестве»;

— предпринимать поездки во Внутреннюю Аравию. Во-первых, «для ознакомления с тамошним положением дел вообще и с арабскими племенами, свободными и вассальными», в частности. И, во-вторых, «с формой их подчиненности турецкому правительству и отношением их к англичанам»;

— «стараться приобрести популярность, доверие и уважение в племенах»; и в этих целях «вступить в непосредственные дружественные отношения с шейхами арабских племен», а также с шарифом Мекки.

Посол акцентировал внимание Ш. Ибрагимова на том, что «его личная популярность» среди населения Джидды и в племенах Хиджаза, определенно, способствовала бы «успешному ведению дела»;

— проявлять в работе «крайнюю осторожность», дабы «не сделаться предметом наветов» англичан, «опасных и ловких интриганов», или «не возбудить несбыточных надежд среди населения»;

— определить «размер власти турецкого султана в Аравии, равно как и в смежных с ней землях»;

— «обратить внимание на торговлю в Аравии, как портовую, так и внутреннюю»; и решить, «не представляется ли возможность российскому купечеству завязать непосредственные торговые сношения с Аравией», «могут ли русские купцы с успехом конкурировать там с иностранными державами, и в чем именно»;

— выяснить «значение портового города Ямбо [Йанбу]», его роль и место в торговле края и в «перевозке пилигримов». В случае, если Вы «найдете необходимым поставить в Ямбо [Йанбу] доверенное лицо, — говорилось в инструкции, — для наблюдения за пилигримами, то имеете войти с предложением о его назначении, с изложением мотивов, требующих оного»;

— держать в фокусе внимания политику, преследуемую на Аравийском побережье Красного моря европейскими державами, прежде всего Англией;

— следить за положением дел в Абиссинии, за «мерами, принимаемыми там Италией»;

— делать все возможное, чтобы «государство наше имело в Аравии высокое, подобающее ее могуществу значение» (9).

«В виду состоявшегося назначения действительного статского советника Ибрагимова консулом в Джидду, — писал в записке директору канцелярии МИД князю Валериану Сергеевичу Оболенскому (10 декабря 1890 г.) начальник Азиатского департамента МИД, — и скорого отъезда к месту служения надлежит обеспечить его экземпляром русского шифра». Речь идет о шифре «за № 375», предназначенном «для сношений с вверенным мне департаментом и посольством в Константинополе» (10).

Деятельность Шахимардана Мириясовича Ибрагимова в Аравии была короткой, но яркой. Первым из российских дипломатов он посетил Мекку, совершил паломничество к Каабе. Из биографии Ш. Ибрагимова известно, что родился он в 1841 г., в Оренбургской губернии. Воспитывался в Сибирском кадетском корпусе, но «курса наук в этом заведении не окончил». Состоял в Омском полубатальоне военных кантонистов (в качестве воспитанника); готовился там «в переводчики с татарского языка». Начинал службу письмоводителем Кокчетавского окружного приказа. Затем был прикомандирован к канцелярии военного губернатора области сибирских киргизов. Работал переводчиком (с 11 ноября 1845 г.), а потом (с 10 января 1868 г.) — столоначальником Петропавловского городского управления. Дружил с Чоканом Чингисовичем Валихановым, чингизидом, знаменитым казахским историком-востоковедом, этнографом и просветителем. В 1870 г. был переведен в Ташкент — на «должность переводчика с персидского и татарского языков (с 24 ноября 1870 г.) при канцелярии Туркестанского генерал-губернатора, генерал-адъютанта фон Кауфмана».

В 1871 г. «с наилучшей стороны проявил себя в комиссии по выявлению возможности применения русского алфавита к чтению и письму на сартовском (узбекском) языке». С 1870 по 1878 гг. являлся редактором газеты «Туркестан вилайети газети» (издавалась на двух языках — узбекском и казахском). Входил в комиссию по расследованию фактов незаконной скупки крупных земельных участков «группой господ-ташкентцев», имевших, «благодаря своему служебному положению, сильное влияние на местное население». Являлся членом туркестанского отделения Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии (11). Участвовал в военных кампаниях, в том числе в Кокандском походе. 1 июля 1878 г. был назначен на должность и. о. старшего чиновника по дипломатической части при генерал-губернаторе. В составе официальных делегаций посещал Германию и Францию.

12 октября 1882 г. приказом нового Туркестанского генерал-губернатора Михаила Григорьевича Черняева (1828–1898) был, «по прошению», уволен «со службы, с мундиром». Причиной тому, как считают историки, — ссора М. Г. Черняева с Ч. Ч. Валихановым, следствием чего и стала «чистка администрации Черняева от друзей Валиханова». После освобождения М. Г. Черняева от должности генерал-губернатора вернулся в Туркестан и был зачислен «сверхштатным чиновником канцелярии» нового генерал-губернатора. Сопровождал его, в составе «путевой канцелярии», во время поездки в Петербург (1886).

Известно, что в 1885 г. рассматривался вопрос о «возможности использования Ш. Ибрагимова по ведомству просвещения». В характеристике на него, попавшей на рассмотрение обер-прокурора Святейшего Синода Константина Петровича Победоносцева (1827–1907) говорилось: «Ш. Ибрагимов известен как отличный знаток азиатских языков и дельный дипломат, … как человек цивилизованный и вполне комильфотный… Долго служил в администрации Туркестанского края. …Будучи человеком внимательным и умным, отлично, вероятно, узнал всю подноготную мусульманских стран, народов и правительств. Как на ладони, видит и знает всю совокупность мусульманского мира. … Лично знаком со многими известными лицами из числа мусульман и в России, и в Средней Азии, и в Индии, и в Киргизской степи, и т. д. … Блестяще владеет русским языком, говором и письмом. Идеи высказывает прогрессивные, и даже … когда нужно, либеральные. Обращением и манерами отличается ловкими и … светскими, а также смелостью и умением держать себя с достоинством, но без дерзости, перед кем бы то ни было». Упоминание в характеристике о либеральных идеях и взглядах, хотя и высказываемых Ш. Ибрагимовым «когда нужно», и послужило, по-видимому, главной причиной отказа ему в предоставлении должности «по ведомству просвещения».

Конкретизируя цели и задачи Ш. Ибрагимова на посту консула в Джидде посол Российской империи в Константинополе А. И. Нелидов отмечал (13.05.1891), что акцент в деятельности вверенного Ш. Ибрагимову представительства «должно сделать на покровительстве паломникам нашим», ежегодно направляющимся «на поклонение мусульманским святыням в Мекке и Медине». Консульству надлежало «понимать и разделять нужды паломников», ибо именно в этом и состояла главная цель открытия консульства в Джидде и назначения консулом «представителя мусульманского вероисповедания». Особое внимание при этом посол рекомендовал обратить на тех русских подданных, которые после хаджжа «оставались на жительство в Аравии» и зарабатывали тем, что «занимались обиранием соотечественников». Ш. Ибрагимову предписывалось «выяснить пути следования паломников в Мекку через различные местности. Собрать статистические данные об их числе и местах проживания». Представить соображения о том, какое влияние оказывает паломничество в Мекку и Медину на «миросозерцание мусульманских нардов, особенно в политическом отношении»; «как почитается султан-халиф, вождь правоверных, в различных средах мусульман» (12).

В обязанность Ш. Ибрагимову вменялось «зорко наблюдать за условиями торговли вообще и русской, в особенности, в пределах вверенного его наблюдению края и соседних с ним земель». И, обстоятельно разобравшись во всем, «представить соображения касательно нашего там сбыта и установления … торговых сношений, служащих … в наш век одним из проводников политического влияния» (13).

В круг обязанностей Ш. Ибрагимова, согласно инструкции, входило также «наблюдение за положением дел в Хиджазе, Йемене, Неджде и во владениях имама маскатского, равно как и других побережных владетелей». В силу того, что «возможности установить с ними непосредственные сношения» у Ш. Ибрагимова не было, посол рекомендовал ему, «пользуясь прибывающими оттуда на поклонение влиятельными лицами», сблизиться с ними во время хаджжа, «приобрести среди них доверие и уважение, и заручиться некоторым влиянием».

Посол указывал Ш. Ибрагимову на необходимость знать, «какую политику преследует в этих краях Англия». Высказывался в том плане, что англичане, подобравшие под себя Египет, стремятся «подчинить своему влиянию и принадлежавшие в прежние времена египетскому халифу Священные места ислама» (14).

Прибыв в Константинополь, и находясь там какое-то время в ожидании парохода на Александрию, Ш. Ибрагимов представил послу в Турции, тайному советнику Александру Ивановичу Нелидову, два рапорта. В одном из них (от 22.04.1891) писал, что «по приезду на место службы в Джидду полагал бы полезным предпринять сейчас же, до наступления времени хаджжа, поездку в Мекку и Та’иф, чтобы познакомиться с мекканским шарифом и генерал-губернатором Хиджаза …». «Явиться к ним, — считал он, следовало бы, — по восточному обычаю, с подарками».

В другом рапорте (от 30.04. 1891) прямо ставил вопрос о том, чтобы иметь в штате консульства, кроме штатного секретаря, еще драгомана и письмоводителя (им стал, как уже упоминалось выше, В. Д. Щеглов). Полагал целесообразным, чтобы из 4 кавасов консульства двое были арабами и двое — русскоподданными (одного киргиза и одного сарда для исполнения обязанностей кавасов просил разрешить ему «приискать в Константинополе и взять с собой в Джидду с обычным жалованием в 4 лиры в месяц») (14*).

«По пути в Джидду, во время пребывания в Александрии, — сообщал Ш. Ибрагимов графу Дмитрию Алексеевичу Капнисту (в депешах от 11 и 12 июня 1891 г.), — я имел случай быть представленным Его Высочеству Египетскому Хедиву», который «лестно высказывался по поводу назначения мусульманина на занимаемый мной пост». Во время беседы, при обсуждении вопроса о хаджже, хедив заметил, что … «путь в Медину через порт Ямбо [Йанбу] крайне опасен и неудобен по своей продолжительности и отсутствию воды… Наиудобнейший и кратчайший путь в Мекку и Медину идет, по его словам, из Рабуга, что между Джиддой и Ямбо [Йанбу]».

Из Александрии, куда Ш. Ибрагимов прибыл из Константинополя, он отправился через Каир в Суэц, а оттуда — в Джидду (31.05.1891, в 11 часов утра). Судно, на котором передвигался консул, проследовало через Джабаль Эль-Тора (Синай) и Ямбо (Йанбу).

«… После многих страданий в дороге, — докладывал Ш. Ибрагимов, — рано утром, 3 июня, мы прибыли в Джидду, на египетском почтовом пароходе „Миср“, под русским консульским флагом». Издали, «при ярком солнечном освещении, сперва начали обрисовываться вершины невысоких гор и холмов, а затем ясно предстала перед нашими глазами и сама … Джидда с ее голыми песчаными степями и 3–4-хэтажными старыми домами».

По случаю приезда первого русского консула в Джидду, извещал Ш. Ибрагимов, «все пребывающие там иностранные консулы подняли над своими миссиями национальные флаги», и выслали ему на встречу своих кавасов (стражников) (15).

Как только судно бросило якорь, на него явился секретарь консульства Ф. Никитников. Высадившись на берег, мы проследовали в местный карантин, где были встречены «собравшимися русскоподданными, представителем Франции в лице драгомана консульства и кавасами от всех местных представителей европейских держав». Наши подданные приветствовали меня тепло. «По восточному обычаю, они подходили ко мне, подавали обе руки разом и сейчас же гладили себе лицо ладонями — в знак их ко мне уважения».

Вскоре в канцелярию карантина, продолжает Ш. Ибрагимов, явился «присланный от каймакама [каиммакама, губернатора] комендант Джидды, Селим-ага, с приветствиями по случаю благополучного прибытия к месту службы. …Предложил к моим услугам от имени губернатора присланную им верховую лошадь для дальнейшего следования в город».

После непродолжительной беседы с комендантом, рассказывает Ш. Ибрагимов, он, «в белом, военного покроя мундире» и в белой фуражке, «совершил свой въезд в город, верхом на лошади, мерным шагом, в предшествии кавасов ото всех консульств». Одеты они были в «парадную форму», и в руках держали «медные булавы». … На въезде в город русского консула встречал «почетный караул от местного гарнизона». На протяжении всего пути от карантина до временного помещения для проживания, приготовленного Ш. Ибрагимову русскоподданными, его сопровождали «французский представитель и множество народа». При следовании через базарную, то есть «центральную часть города», торговцы, сидевшие у лавок, и жители, замечает русский консул, приветствовали его «вставанием и прикладыванием руки к голове» (16).

Как следует из депеш Ш. Ибрагимова, он был первым из представителей иностранных дипломатических миссий, аккредитованных в Джидде, кто въехал в город — «беспримерно для всех консулов» — верхом на лошади. «Народ истолковал этот въезд по-своему», пишет он. Породил у местных жителей мнение, что русский царь, «владыка Белой страны», «есть самый старший из всех царей на Земле», и что русский консул «назначен старшим над всеми здешними консулами» (17).

Остановился Ш. Ибрагимов, — «до приискания соответствующего для консульства помещения» — в доме одного бухарца, «предложенного ему от лица всей местной колонии подданных России». В течение дня его посетили «представители от разных общин; были бухарцы, ташкентцы, татары … и др.».

Как только после встреч с ними по городу пробежала молва, что «я собираюсь на поклонение в Мекку, — сообщает Ш. Ибрагимов, — тотчас же ко мне явились человек десять вакилей с предложением записаться в любое национальное общество для путешествия в Мекку. Вакилями называются помощники вожаков, — поясняет Ш. Ибрагимов, — которые делят между собой массу прибывающих пилигримов по национальностям и сопровождают их в Мекку. Пилигримы, занесенные в их списки, находятся в полном их подчинении до окончания хаджжа …».

Вакилям, отмечает Ш. Ибрагимов, он заявил, что отправится в Мекку как «представитель многих проживающих в России мусульманских народов», то есть самостоятельно, «никому не подчиняясь» и не состоя ни в чьих списках (18).

В тот же день, как явствует из донесений Ш. Ибрагимова, «губернатор Джидды прислал к нему своего адъютанта, дабы спросить, доволен ли он квартирой. … Поведал, что квартиры здесь снимают обыкновенно не на период хаджжа, а на год, … и потому трудно найти соответствующее для консульства помещение». На вопрос Ш. Ибрагимова о том, «когда можно было бы представиться губернатору и в какой форме одежды», адъютант ответил, что «выбор времени и форма одежды — в виду нестерпимой жары — оставлены на его, Ибрагимова, усмотрение».

На следующий день, в 9 часов утра, Ш. Ибрагимов с секретарем консульства Ф. Никитниковым, «в полной парадной форме», нанесли визит местному каймакаму (губернатору) Хуршиду-паше, «человеку довольно преклонных лет». Встретил он их также в парадной форме и принял, по словам Ш. Ибрагимова, «очень любезно». Информировал, что уже сообщил в Мекку о приезде русского консула.

Во время встречи с каймакамом Ш. Ибрагимов «вручил ему берат [грамоту турецкого султана, которой он жалует ее подателю особые права] и фирман [указ] для предъявления их валию Хиджаза» (берат, замечает консул, валий ему возвратил, а фирман оставил себе).

На следующий день после посещения губернатора Джидды Ш. Ибрагимов вместе с Ф. Никитниковым, «в партикулярном платье побывал с визитом» у всех его коллег, а именно: французского, английского, нидерландского и персидского консулов, а также английского и австро-венгерского вице-консулов.

На четвертый день ответный визит Ш. Ибрагимову нанес каймакам. «Находился в его свите и пожелавший мне представиться, — извещал Ш. Ибрагимов, — член местного коммерческого суда — Махмуд Недим-эфенди». Во время состоявшейся беседы каймакам сказал, что от генерал-губернатора Хиджаза Исмаила Хакки-паши и от мекканского шарифа «получены приветственные телеграммы с выражением готовности и желания встретиться и познакомиться с русским консулом в скором времени лично» (19).

Согласно донесениям Ш. Ибрагимова, уже на второй день по приезде в Джидду к нему «начали … поступать повестки из местного коммерческого суда с уведомлением о днях, назначенных для рассмотрения тяжб наших подданных», и приглашением «присутствовать при разборе означенных дел».

Подытоживая впечатления от первых дней пребывания в Джидде, пишет Ш. Ибрагимов, «имеются основания думать, что надлежащий эффект произведен, и … есть надежда, что … удастся приобрести и должное положение» — утвердить обаяние имени русского и авторитет Государства Российского на далеком от Отечества полуострове Аравийском. «Русские подданные, проживающие в Джидде и в Мекке, равно как и приезжающие на поклонение, выражали полное удовлетворение тому, что, благодаря неусыпной заботе Государя Императора, они, наконец, получили собственного защитника в лице назначенного консула» (20).

«Основываясь на личном опыте, приобретенном во время служения в Средней Азии», пишет Ш. Ибрагимов, обращаясь к графу Д. А. Капнисту, он просит разрешить ему «устроить угощение для русскоподданных, как бы в ответ на их радушный прием. Праздник этот, — отмечает он, — породил бы и среди всех прибывающих сюда пилигримов, и среди местных арабов много разговоров о „москопах“, и весть о … доброте Русского Царя разнеслась бы отсюда по всем землям мира мусульманского».

В целях «поддержания собственного престижа и имиджа истинного мусульманина, равно как и для создания благоприятной почвы для дальнейшей деятельности на посту консула в Джидде», Ш. Ибрагимов извещает Азиатский департамент МИД о намерении побывать в Мекке и Медине, «чего до него не делал ни один из европейских консулов».

По случаю «наступающего большого мусульманского праздника курбан-байрама (в нынешнем году начало его приходится на 4 июля), — говорится в первом донесении Ш. Ибрагимова о паломничестве мусульман в Святые земли ислама в Аравии, — в Мекку ежегодно прибывает до 130 тыс. человек. Пилигримы, высаживающиеся в Джидде, отправляются сначала на поклонение могиле Евы, что в четверти часа ходьбы от города, а затем уже идут в Мекку».

Некоторые наши мусульмане, приезжающие через Константинополь, сходят на берег еще до Джидды, «в портовом городе Ямбо [Йанбу]». Оттуда, на верблюдах, в течение 4 дней добираются до Медины — для «поклонения гробу Магомета». Затем «прямым путем, занимающим 12 дней», движутся на верблюдах в Мекку, где находится Черный камень.

Другая часть «наших пилигримов, прибывающих в Святые земли на пароходах из Индии, и частью из Константинополя, высаживается в Джидде. Отсюда они совершают семидесятиверстный переход до Мекки, и потом уже направляются в Медину. Возвращаются все хаджии через Джидду».

Паломники из России, следующие в Святые земли ислама через Индию, замечает Ш. Ибрагимов, «предъявляют для визы плакатные паспорта [вид на жительство, выдававшийся из уездного казначейства податному сословию] или простые удостоверения от своих волостных старшин; некоторые же являются и вовсе без всяких документов».

Беспаспортные пилигримы, попадающие в Святые земли через Афганистан, Пешавар и Индию, сообщает Ш. Ибрагимов, во время перехода по Афганистану и передвижения на судах по морю подвергались, с их слов, «всевозможным бедствиям и поборам». И поэтому возвращаться тем же путем не хотят. В виду чего просил бы предоставить консульству право выдавать таким паломникам разрешения на возвращение «через пределы России» (21).

Чрезвычайно важным вопросом для русского консульства в Джидде, докладывал Ш. Ибрагимов, был вопрос «о наследствах» умиравших во время хаджжа паломников из России. По полученным сведениям, информировал он, «много наследств умерших пилигримов находилось тогда на хранении в Мекке, Медине и Ямбо [Йанбу]» либо у вакилей, либо же у лиц, «взявших у шарифа подобные дела на откуп». Случалось, что в течение целого ряда лет родные умершего человека считали, что он жив и остался жительствовать в Святой земле. Такое мнение складывалось у них потому, что лица, в руки которых переходило имущество умерших, поддерживали переписку с семьями и родственниками скончавшихся пилигримов, «требуя от их имени присылки денег» (22).

Делясь впечатлениями о самой Джидде, Ш. Ибрагимов рассказывает, что в городе «насчитывается до 2 тысяч домов. Жители — арабы, индусы, турки, бухарцы, персияне и афганцы. Говорят на арабском и турецком языках. Все другие языки не в употреблении. Жара пока — не особо большая, но сырость — ужасная. …Ни днем, ни ночью нет покоя от комаров. … Дел — невпроворот, — замечает Ш. Ибрагимов. — Встаю в 4 часа утра, и тружусь, сколько есть сил, до 9 часов вечера. Часто приходиться присутствовать в … суде при разбирательствах различных тяжб и претензий наших подданных» (23).

«Среди населения Джидды, — извещал Ш. Ибрагимов (22.06.1891), — наибольшим авторитетом пользуется австро-венгерский консул Галимберти [владел крупной торговой фирмой с отделениями во многих городах Хиджаза]. Серьезным отношением к делу в течение продолжительного пребывания в Джидде (живет здесь уже 12 лет) он сумел снискать к себе всеобщее расположение».

Надо сказать, что и Ш. Ибрагимов успел кое-чего добиться. Близко сошелся он и с колонией подданных России, которые проживали в то время в Аравии. По их просьбе Ш. Ибрагимов поставил перед Санкт-Петербургом вопрос об открытии в Джидде русской школы. Желание отдать на обучение в нее своих детей, сообщал он, высказывали и многие местные торговцы, намеревавшиеся развивать коммерческие связи с Россией (23*).

10 июля 1891 г. жизнь Ш. Ибрагимова трагически оборвалась. Обстоятельства его смерти описал в статье «Мекка — Священный город мусульман» Шакираджан Ишаев, служивший нештатным драгоманом (переводчиком) в российском консульстве в Джидде. До командировки туда Ш. Ишаев числился «вольнонаемным переводчиком Ташкентской городской Думы». Согласно сведениям, полученным Азиатским департаментом МИД Российской империи от управляющего канцелярией генерал-губернатора Туркестана (01.08.1894), «Шакирджан Ишаев, татарин, отличался усердием к службе; многие восточные языки знал в совершенстве; обладал достаточными навыками письменного и словесного перевода, чем составил себе репутацию одного из лучших переводчиков в Ташкенте». Известно, что во время службы в Джидде он совершил паломничество в Мекку (в 1895 г., в сопровождении одного из кавасов консульства). Расходы по этой поездке были отнесены, к слову, «на счет чрезвычайных по службе издержек консульства».

Следует отметить, что на должность нештатного драгомана консульства в Джидде претендовало еще два человека. Управляющий канцелярией туркестанского генерал-губернатора рекомендовал начальнику Первого департамента МИД графу Дмитрию Алексеевичу Капнисту, наряду с Ш. Ишаевым, Уразбая Кичкенбаева, занимавшего «штатную должность письменного переводчика канцелярии начальника г. Ташкента», а губернатор Баку — «переводчика своей канцелярии, Гаджи-Кули Рагимова». Урузбай Кичкенбаев «по окончании наук в Туркестанской учительской семинарии поступил на штатную должность переводчика канцелярии градоначальника Ташкента; хорошо владел персидским и тюркским языками. Свободное от службы время употреблял на изучение восточных авторов и собирание памятников народного эпоса, былин, преданий и сказаний», но состоял под судом. Переводчик Гаджи-Кули Рагимов, «поступив в 1891 г. на службу в канцелярию Бакинского губернатора, отличался надлежащим развитием, сметливостью и служебным тактом. Владел татарским и персидским языками». Однако согласен был принять должность драгомана консульства в Джидде только в том случае, если «она будет штатной и не ниже IX класса», то есть соответствующей той должности, которую он тогда занимал (24).

Вопрос о нештатном переводчике являлся для консульства чрезвычайно важным. Отсюда — и то внимание к нему со стороны посола в Константинополе, курировавшего в то время деятельность консульства в Джидде. Разделяя мнение консульства о том, что нештатным драгоманом должен быть русскоподданный, он в письме графу Д. А. Капнисту отмечал, что смысл такого пожелания состоит в том, что «нештатный драгоман — это главный поставщик всяких сведений, а также посредник, — как он его называет, — между консулом и местными властями… Для пользы дела, — резюмировал А. Нелидов, — полагал бы необходимым иметь драгоманом русскоподданного мусульманина, с ежемесячным жалованием до 15 турецких лир, сверх казенных подарков на сумму до 10 лир в год» (25).

Граф Д. А. Капнист в письме на имя начальника канцелярии генерал-губернатора Ташкента информировал его о том, что «посольство в Константинополе остановило свой выбор для занятия должности вольнонаемного драгомана консульства в Джидде на Ишаеве. Предложите ему, — уведомлял он, — в самом непродолжительном времени отправиться к новому месту служения и выдайте ему на путевые расходы 500 рублей кредитными, каковые будут возвращены канцелярии через Ташкентскую Казенную Палату» (25*).

Надо сказать, что проработал Ш. Ишаев в Джидде недолго. 21 июня 1895 г., совершив паломничество в Мекку и Медину, подал рапорт управляющему консульством Ф. Никитникову «на разрешение вернуться к месту прежнего служения, ввиду крайне неблагоприятных климатических условий в Джидде, уже отозвавшихся на здоровье и его самого, и всего его семейства».

В донесении графу Д. А. Капнисту посол в Константинополе А. И. Нелидов докладывал, что «кровавое избиение» консулов в Джидде, а также волнения и погромы в Мекке, Медине и Джидде (обо всем этом будет рассказано ниже) произвели на Ишаева глубокое впечатление. «В постоянном страхе за жизнь своих детей и жены, и без того уже страдающей от местного климата», он дошел до нервного срыва; «почти совершенно потерял сон, и не может надлежаще исполнять свои обязанности». С учетом сказанного, информировал А. Нелидов, он разрешил Ш. Ишаеву вернуться на родину. Не преминул указать при этом, что перед отъездом из Джидды Ш. Ишаев «представил подробный и в высшей степени интересный отчет о совершенном им весной [1895 г.] хадже [хаджже]» (26).

Когда Ш. Ибрагимов был в Мекке, рассказывает Ш. Ишаев, там вспыхнула эпидемия холеры. Прервав паломничество, и оставив жену в Мекке, Ш. Ибрагимов с «двумя джигитами-слугами» срочно выехал в Джидду, дабы предпринять меры по защите прибывающих в Джидду паломников из России. С ним отправился еще «какой-то врач египетской службы». При выезде из Мекки «все были здоровы», и двигались в Джидду вместе с караваном. В первой же кофейне, располагавшейся на пути, остановились отдохнуть; «пили кофе, чай, закусывали». Передохнув, двинулись дальше. «Не проехав и несколько сот сажен», Ш. Ибрагимов вдруг почувствовал себя плохо. «С ним сделалось расстройство желудка, и случился сильный кровавый понос». Слуги сняли Ш. Ибрагимова с седла и положили на землю. «Врач начал растирать его и предложил какое-то лекарство, но больной решительно отказался». Ибрагимова уложили в тахтарван (специальные носилки, крепящиеся к верховым животным) и двинулись дальше. Спустя какое-то время врач приказал одному из слуг осмотреть Ш. Ибрагимова и непременно «ощупать его тело». Сделав это, слуга сказал, что «тело больного уже похолодело». Врач тут же сорвался с места и ускакал, бросив на ходу, что будет ожидать их в следующей кофейне; и с тех пор его больше никто не видел. Консул скончался, «не доезжая до стации Хадда». Тело его доставили в Джидду, где и захоронили (26*). На могиле Ибрагимова поставили камень с надписью на русском и арабском языках (сделал это, кстати, его преемник, консул Александр Дмитриевич Левитский).

«Загадочное исчезновение» врача-египтянина, пишет Ш. Ишаев, конечно же, вызвало подозрения. Проконсультировавшись с известным врачом Г. Л. Василенко, Ш. Ишаев, по его словам, «выяснил, что холера не дает такой скоротечной смерти. Смерть от холеры наступает через несколько суток — от обезвоживания организма. Таким образом, — заключает Ш. Ишаев, — можно предположить, что Ибрагимов был отравлен».

Покойный консул, отмечает Ш. Ишаев, относился к своим обязанностям ревностно, дела вел энергично. И поэтому его со злобой вспоминали впоследствии «разные далили, вакили и те туркестанцы», которые «жили исключительно обиранием наших легковерных паломников». Ш. Ибрагимов «старался защитить своих соотечественников от этой саранчи, как только мог»; и всячески помогал паломникам.

В депеше начальника Департамента личного состава и хозяйственных дел МИД России послу в Константинополе А. И. Нелидову (23.08.1891) сообщалось, что «г-ну министру иностранных дел угодно было назначить вдове консула в Джидде, действительного статского советника Ибрагимова, денежное пособие на возвращение в Россию, в размере 450 рублей» (27).

В письме в одно из московских издательств исследователь жизни и деятельности Ш. Ибрагимова, житель Ташкента, Вертелецкий Владимир Петрович, упоминал о том, что бытует, дескать, предание, что дед Шахимардана Мириясовича Ибрагимова был участником вой ны 1812 г., и с русскими войсками ходил в Париж. В боях проявил доблесть и мужество, за что потомки его «жалованы были правом» учиться в Смольном институте и в Пажеском корпусе (28).

После смерти Ш. М. Ибрагимова обязанности консула временно исполнял (по март 1893 г.) секретарь (он же и врач консульства) Федор Федорович Никитников.

Окончив в 1889 г. «курс медицинских наук» в Московском университете, не зная арабского языка, обычаев и нравов арабов Аравии, он, конечно, не был в должной мере готов к дипломатической работе в Джидде. Вместе с тем, будучи человеком образованным, интересовался историей края. Подготовил несколько интересных справочных материалов о Джидде и прожевавшей в ней колонии русскоподданных.

«Весь контингент местной колонии русскоподданных, — докладывал Ф. Никитников, — составляют выходцы из Бухары и Хивы, наших среднеазиатских владений и Татарстана. Главным занятием их и средством к существованию являются торговля и отчасти ремесла». Наиболее состоятельные из них «имеют лавки» на рынке; «менее зажиточные тоже занимаются торговлей, но торгуют с лотков». Продают «преимущественно английские произведения хлопчатобумажного производства, в основном ситцы, а также набивные платки и чалмы». Некоторые из них торгуют «металлическими изделиями: ножами, бритвами, ножницами, портсигарами, а заодно и кошельками, женскими браслетами на ноги, перстнями с фальшивыми камнями, изделиями из перламутра, кораллов и янтаря в виде четок, колец и брошей». Другие подвизаются на лоточной торговле мылом, аравийскими духами и хной, а также «на единственном и всюду востребованном здесь индийском чае» (29).

Колония русскоподданных в Джидде, как следует из записок Ф. Никитникова, была небольшой. В год открытия консульства насчитывала «21 человека» (к концу 1891 г. составляла 36 чел.). Более многочисленная колония русскоподданных — около 200 человек — проживала в Мекке.

Многие из мусульман-выходцев из России, «по обычаю местных жителей владели невольниками». Вопрос этот, по словам Ф. Никитникова, являлся для консульства «крайне щекотливым»; и он неоднократно обращался к российскому послу в Константинополе за соответствующими разъяснениями и рекомендациями. Ф. Никитников полагал, что некоторые из обращений рабов в русское консульство об оказании им помощи имели под собой политическую подоплеку — инициировались бриттами и «делались с их подачи». Англичане, сообщал он, были заинтересованы в том, чтобы именно русские «сделали официальный почин в деле освобождения невольников». Имели в виду, таким образом, «поставить консульство в неловкое положение», подав повод для недовольства его поведением со стороны местного населения, крайне негативно реагировавшего на любые действия, направленные на прекращение рабства и работорговли (30).

Надо сказать, что настороженное отношение Ф. Никитникова к данному вопросу не было лишено оснований. В случае обращения раба за помощью в консульство перед русским консульским представителем, действительно, вставала дилемма: не укрыть невольника и ничем не помочь ему — значит продемонстрировать несоблюдение Россией подписанных ею договоров об уничтожении рабства, и ценой человеческой жизни купить расположение к себе местных арабов; защитить раба — значит вызвать недовольство арабов.

По депешам Ф. Никитникова можно хорошо проследить за теми действиями, что предпринимали турецкие власти по борьбе с работорговлей в Святых землях ислама. Так, в донесении послу в Константинополе Александру Ивановичу Нелидову от 12 января 1892 г., он извещал, что вслед за запретом на торговлю невольниками (1891), турки учредили в Джидде особый суд (меджлис), где рассматривались все дела, касавшиеся освобождения невольников. Указывал, что «с открытием этого учреждения местные власти дали свободу только десяти лицам»; что арабы отнеслись к инициативе турок крайне настороженно, даже враждебно, и потому работа суда «почила в Бозе» (31).

Несмотря на запрет на торговлю невольниками, докладывал Ф. Никитников, в Мекке, на базаре Шамие, в трех располагавшихся там домах, велась торговля рабами. В Джидде, «при существовавшем запрете иметь невольников и торговать ими, в пригороде, на берегу моря, имелся не один кишлак», где шла «неофициальная торговля неграми и абиссинцами». Купленные там рабы, будучи задержанными у городских ворот, спокойно пропускались в город после уплаты бакшиша (взятки) стражнику. Негласным комиссионером со всех сделок по купле и продаже рабов был сам полицмейстер Джидды. Более того, местные турецкие власти довольно часто распоряжались освобожденными рабами по своему усмотрению, как своей собственностью; «оставляли их у себя, дарили и перепродавали».

Запрет на торговлю рабами, отмечал Ф. Никитников, не искоренил зла, но «больно ударил по бедуинам, промышлявшим этой торговлей. Наряду со злоупотреблениями и взяточничеством властей, введенный запрет вызвал сильное неудовольствие среди арабских племен». Бедуины девяти из них, в районах Джидды, Мекки и Медины, открыто воспротивились. «Порубили в отместку телеграфные столбы» и повредили телеграфный кабель между Джиддой, Меккой и Та’ифом. Стали «захватывать караваны с хлебом и почтой», «угрожать перекрытием сухопутного сообщения между Меккой и Мединой».

Для наведения порядка турецкие власти использовали войска. Разместили их на сторожевых постах, располагавшихся вдоль дороги из Мекки в Джидду; усилили гарнизон в Джидде. «Шариф выслал на дорогу около 200 жандармов».

«Последствиями волнений стало прекращение доставки в Джидду из мест жительства недовольных племен», главным образом из Мекки, «масла, сена, баранины и молочных продуктов».

Недовольство жителей Джидды каймакамом и полицмейстером — всеобщее, извещал Ф. Никитников (15.04.1892) А. И. Нелидова. Все в городе знают, что взятка каймакаму освобождает от ответственности всех и всякого за любой неблаговидный поступок. Это не скрывается. Всем известно не только кто, но и сколько, и за что заплатил. С лиц неимущих губернатор «довольствуется малым». Последнюю взятку, в 60 лир, дали каймакаму владельцы лодок — «за разрешение повысить плату, взимаемую за перевозку хаджей с пароходов».

Недовольно местное население и шарифом, указывал в своих донесениях Ф. Никитников. «По слухам, шариф представляет собой человека в высшей степени вспыльчивого, несправедливого и корыстного, насильно отнимающего земли и имущества», и «преследующего исключительно цели личного обогащения». В погоне за наживой, «он пользуется услугами … ловких людей, производящих, по его же указанию, грабежи; и делит с ними добычу». Позволю себе сказать, заключает Ф. Никитников, что «едва ли есть еще край, где, как между властями, так и местными жителями, было бы развито хищничество и попрание чувства справедливости в большей степени, чем … в Джидде» (32).

Новый генерал-губернатор Хиджазского вилайета, «вторично назначенный на этот пост Осман-паша, — информировал посла в Константинополе (22.08.1892) Ф. Никитников, — энергично взялся за дело уже в первые три дня его пребывания в Джидде». Результатом рассмотрения «представленных ему 200 жалоб стали аресты высших чиновников и прочих служащих в Мекке и Джидде». Во время всех этих чисток «был арестован (впоследствии освобожден) и драгоман русского консульства, уроженец Дагестана, Ахмед-эфенди Шукри. …Три года тому назад он состоял на службе в администрации Джидды — сборщиком квартирного налога. Ввиду кругового хищничества при участии каймакама никаких отчетов от него истребовано не было. Теперь же, с прибытием Османа-паши, власти воспользовались образовавшимся недочетом в кассе», чтобы, обвинив его в хищениях, «удалить со службы в консульстве», на которой он числился с 01.11.1891 года. Поступая так, объясняет Ф. Никитников, «турецкие власти хотели вынудить консульство принять на службу другое лицо, более соответствующее интересам нового валия», иными словами, — человека, подотчетного генерал-губернатору напрямую, его «глаза и уши» в российском консульстве. Задумка не удалась (32*).

Вопрос о преемнике Ш. Ибрагимова на посту консула в Джидде решался, судя по всему, непросто. В донесении в МИД Российской империи посол в Константинополе А. И. Нелидов высказывал мнение, что назначить новым консулом в Джидду следовало бы мусульманина, ибо он смог бы быстро и должным образом «обозначить и установить в Джидде положение русского представителя». Пользуясь «правом доступа к святыням мусульманского мира, открытым ему его религией», отмечал посол, консул-мусульманин оперативно и, что важно, «всесторонне выяснил бы обстановку в крае». И, исходя из этого, правильно сориентировал бы МИД относительно «первостепенных и неотложных вопросов» деятельности российской консульской миссии в Аравии. Впоследствии должность эту мог бы исполнять и «продолжать начатое дело, хотя и не без затруднений, и консул-христианин». К сожалению, замечает посол, пребывание Ш. Ибрагимова в Джидде «было слишком кратковременным», чтобы полностью выполнить такую важную «предварительную работу» в деятельности любой дипломатической миссии, как утверждение ее авторитета в местных структурах власти и в сообществе дипломатов. Хотя русское консульство уже и функционирует, вопрос о выстраивании его отношений с властями, местным населением и дипломатическим корпусом по-прежнему остается открытым, и «состояние его такое же, как и до отправления в Джидду покойного консула» (33).

Деятельность консула в Аравии, подчеркивал посол, имеет ярко выраженную специфику, известную далеко не каждому дипломату. Работать там приходится и с турецкими чиновниками, «отличающимися особым менталитетом», и с «арабским духовенством», и с «крайне смешанной по своему составу» колонией русских подданных, проживающих в Джидде, Мекке и Медине, и с «покровительствуемыми Россией иностранцами». Поэтому такие качества, как «принадлежность к магометанской вере», «знакомство с магометанским вероучением», равно как с обычаями, бытом и «нравами магометан», для консула в Джидде чрезвычайно важны. Следовательно, «прежде, чем окончательно отказаться от мысли назначить в Джидду консула-мусульманина, было бы желательно вновь поискать подходящего кандидата из числа мусульман-чиновников Туркестана, Закаспийской области или Кавказа, или же среди имеющихся в значительном числе на русской службе офицеров из мусульман-суннитов». Во время «последнего пребывания моего в Петербурге», говорится в депеше посла, рассматривался вопрос «о назначении консулом в Джидду муллы Ахуна Баязитова. И выбор этот представляется мне весьма подходящим» (34).

Среди других кандидатов на эту должность фигурировал, к слову, и «нештатный чиновник генерального консульства России в Константинополе, отставной титулярный советник Амрулла-бек Вазиров». Его кандидатуру посол А. Нелидов также считал достойной; отзывался о нем, как о «наилучшем преемнике Ибрагимова». Именно его, к слову, он рекомендовал в свое время назначить и первым консулом в Джидду (35).

Амрулла Вазиров, как следует из документов АВПРИ, «был родом из грузинских дворян магометанского вероисповедания (шиитом). Имел на Кавказе богатую и чиновную родню. Братья его находились на русской военной службе, из коих один — в чине подполковника драгунского полка». Первоначальное образование А. Вазиров получил в Тифлисском мусульманском училище, курс которого «окончил с успехом в 1861 г.». Состоял затем (до 1874 г.) «на государственной службе (по местному гражданскому управлению). Вышел в отставку за упразднением сего управления с чином титулярного советника, орденами Святого Станислава 2-й степени (по представлению Военного министерства за „услуги нашим военным агентам и командирам стационеров по добыванию секретных сведений и деятельную помощь при производстве сими лицами специальных работ“) и Анны 3-ей степени и мундиром». По завершении службы отправился в Константинополь — «для занятия частными финансовыми делами». Однако «за неуспехом оных, вынужден был поступить на незначительное жалование в нештатные чиновники» российского генерального консульства в Константинополе. Отличался «замечательным трудолюбием, редким знанием нескольких восточных языков … и мусульманского права. Хорошо владел русским языком, и обладал элементарными познаниями во французском языке». Несомненным преимуществом А. Вазирова перед другими кандидатами было то, что он «прекрасно говорил, читал и писал по-араб ски, по-персидски и по-турецки», и «владел наречиями: азербайджанским, джагатайским, татарским и некоторыми другими» (36).

«Принадлежность А. Вазирова к шиитскому толку», на чем, судя по всему, акцентировали внимание при рассмотрении его кандидатуры в Азиатском департаменте МИД, лично у посла А. Нелидова никаких отрицательных соображений не вызывала. Такая принадлежность, писал он, «нисколько не затронула бы исполнение им своих обязанностей». В Мекке, в «этой общемусульманской святыне, сглаживаются и теряют силу все вероисповедные различия между последователями Пророка. Все мусульмане совершают там, беспрепятственно, предписанное поклонение, пользуются одинаковыми правами и одинаковым уважением». И в назначении шиита на должность консула в Джидду едва ли можно будет усмотреть «какое-либо пристрастие русского правительства к этому толку». Напротив. Всем известно, что «первым нашим лицом, занявшим этот пост, был суннит». Назначение же новым консулом шиита лишь укрепило бы «среди мусульман уверенность, что Императорское правительство нисколько не вмешивается в дела веры своих магометанских подданных, и озабочено лишь выбором наиболее достойного лица для охранения их интересов и своих» (37).

«Хотя подарки на Востоке и служат сильным и полезным рычагом для успешного ведения дел», резюмировал А. Нелидов, но для «верного ознакомления с трудно доступной европейцу и весьма специфической во всех отношениях Аравией» крайне полезным было бы, «хотя бы временное, сроком на 5–10 лет», повторное назначение консулом в Джидду мусульманина (38).

Как бы то ни было, но назначение А. Вазирова на пост консула в Джидде не состоялось. В течение довольно длительного времени (июль 1891 г. — март 1893 г.) обязанности консула временно исполнял Федор Федорович Никитников.

Следующим дипломатом, возглавившим консульство Российской империи в Джидде, стал Александр Дмитриевич Левитский (работал с 9 марта 1893 г. по август 1894 г.).

Секретарем при нем состоял Ф. Ф. Никитников, а драгоманом (с 1894 г.) — Шакирджан Ишаев (39).

В донесении директору Азиатского департамента МИД России от 12 марта 1893 г. А. Левитский сообщил, что «прибыл в Джидду 9 марта и в тот же день вступил в управление вверенным ему консульством» (акт о передаче дел Ф. Никитниковым А. Левитскому подписан 11.03.1893) (40).

Ставя в известность посла в Константинополе (27.03.1893) о «подробностях путешествия до Джидды и встрече его в этом городе», рассказал следующее. «Оставив Константинополь 16 февраля, прибыл в Александрию в 7 часов вечера 20 февраля, а вечером следующего дня был уже в Каире, где в ожидании почтового парохода оставался дней двенадцать». Сев 5 марта на египетский пароход «Миср», «под консульским флагом», выехал из Суэца; и 9 марта в 4 часа пополудни пароход бросил якорь на рейде Джидды.

Как только аккредитованные в Джидде иностранные консулы «заметили на входившем в порт пароходе русский консульский флаг, то решительно все подняли над миссиями их флаги».

Для встречи А. Левитского на пароход явились секретарь консульства Ф. Никитников и драгоман французского консульства (действовало в Джидде с 1880 г.; до 1891 г. охраняло интересы подданных России).

На берегу А. Левитского «от имени каймакама Исмаила Хакки приветствовал начальник местной полиции Селим-ага и кавасы английского, голландского, французского и австрийского консульств».

На третий день после приезда, А. Левитский, «с г-ном Никитниковым, в полной парадной форме, посетил местного каймакама, встретившего их также в форме. Вручил Исмаилу Хакки берет и фирман — для представления проживающему в Мекке валию Хиджаза Ратибу-паше».

На четвертый день пребывания в Джидде «каймакам в сопровождении Селима-аги в десятом часу вечера» посетил русское консульство. После встреч и бесед с представителями городских властей А. Левитский вместе с Ф. Никитниковым, «в партикулярном платье», нанес визиты английскому, нидерландскому и французскому консулам, а также английскому и австро-венгерскому вице-консулам.

24 марта, извещал посла в Константинополе А. Левитский, «мне был возвращен берет, а фирман генерал-губернатор оставил у себя» (40*).

В декабре 1893 г. консул А. Левитский внес предложение об учреждении «консульского пункта в Ямбо [Йанбу]» (реализовано не было) (41).

А. Левитский обстоятельно информировал МИД о паломничестве в Аравию. Первыми справочными материалами о паломничестве мусульман из России к святым местам ислама в Аравию, которые поступили в МИД, можно считать специальные отчеты на эту тему А. Левитского за 1893 и 1894 гг. (42). Согласно представленным в них сведениям, прибывавшие в Джидду паломники «из бухарцев, ташкентцев и самаркандцев» останавливались, как правило, на подворьях, называвшихся «ташкентскими (2), бухарским (1) и самаркандским (1)». Такие же подворья имелись в Мекке и Медине. «Первое бухарское подворье, — по сообщениям Н. Никитникова, — было основано в Джидде еще в 1291–1292 г г., на средства Его Величества Эмира Бухарского, и записано на имя турецкоподданного бухарца шейха Сулеймана сына Абдуллы» (43). Ежегодно из Бухары и Самарканда через эти подворья проходило до 7 тыс. человек (44). Большинство паломников-мусульман из владений России в Средней Азии добирались до Джидды пароходами из Бомбея (в отчете Санитарного комитета Джидды за 1891 г. только бухарцев, прибывших из Бомбея, зарегистрировано более двух тысяч человек) (45).

Консульство оказывало паломникам юридические услуги, решало их имущественные и наследственные дела. За 14 лет (1891–1905) работы консульству удалось вернуть в Россию 250 тысяч рублей (46).

Помимо хранения ценного имущества и финансовых средств паломников, консульство следило за исполнением пилигримами законов страны пребывания. При консульстве имелась тюрьма. Охрану консульства несли кавасы, набиравшиеся из местных жителей. В их обязанности входило также выполнение полицейских функций в отношении проживавших в Аравии русскоподданных. Носили кавасы расшитую галунами суконную форму; были вооружены шашками и ружьями. При нанесении консулом визитов местным властям кавасы всегда сопровождали его в качестве почетного эскорта (47).

Говоря о паломнических маршрутах мусульман-суннитов из России, А. Левитский в отчете о хаджже (1893 г.) выделяет два из них. Главный, «самый долгий и утомительный», пролегал через Мазари-Шариф, Кабул, Джелалабад, Пешавар, Бомбей и Джидду. Этим путем прибывали в Аравию преимущественно паломники из Средней Азии, в основном киргизы, каракалпаки и бухарцы, от 4 до 7 тыс. чел. ежегодно. Предпочитали это направление, «несмотря на его продолжительность, дороговизну и трудность дороги, … ввиду легкости обхода всех паспортных требований». Второй путь, «более легкий и короткий», шел из портов Черного моря через Константинополь, Суэц, Ямбо (Йанбу) и Джидду. Им пользовались «татары, мусульмане-сунниты Кавказа, а также отчасти киргизы и бухарцы, дававшие, все вместе, до 2–3 тысяч паломников».

Паломники-шииты из Закавказья и Закаспийской области следовали по «северной части Персии через узловой пункт Кирманшах и пограничный с Турцией г. Ханекин по направлению на Багдад — к Священным местам мусульман-шиитов: Казмейну, Кербеле и Неджефу» (48).

В год открытия консульства (1891) число зарегистрированных в нем паломников из России, прибывших через Афганистан и Индию, говорится в отчете, составило 1269 чел., а через Константинополь — 784 чел. (49). Много паломников следовало через Ямбо (Йанбу), где «учет пилигримов не велся». Именно поэтому в декабре 1893 г. А. Левитский и ставит вопрос об открытии в Ямбо (Йанбу) должности консульского агента (предложение реализовано не было) (50). Надо сказать, что большинство мусульман-паломников из России, являвшихся на хаджж, в консульстве вообще не регистрировались.

В 1891 г. первым путем, которым следовали паломники-сунниты из России, в консульстве в Джидде встали на учет 3043 чел., а из тех, кто передвигался вторым путем — 804 чел.; в 1893 г. через Бомбей в Джидду проследовали 4328 зарегистрированных паломников, а через Суэц — 1808 (51). Наши мусульмане-богомольцы, отмечал А. Левитский, отдают предпочтение сухопутному пути в Святые земли, то есть «более тяжелому». Причиной тому — отсутствие у них паспортов. Богомольцы «отправляются в хаджж или вовсе без паспортов, или с удостоверениями своих старшин. От Самарканда и Бухары до Джидды никто никаких документов у них не спрашивает».

Хаджж 1893 г., сообщал А. Левитский, был «особенно тяжелым». Свирепствовала холера. Только в Мекке в период с 27 мая по 8 июля она унесла из жизни, как говорят, 50 тыс. паломников, в том числе 651 русскоподданного. Не хватало фруктов и овощей. Объяснением тому — «набег саранчи в начале апреля, почти полностью уничтожившей всю зелень» вдоль побережья Красного моря. Помимо страшной жары, изрядно потрепал паломников и самум (песчаная буря), продолжавшийся в Мекке и Медине с 24 мая по 3 июня.

Из донесений российских дипломатов следует, что эпидемии и болезни ежегодно уносили жизни «не менее 20 % паломников, а в особенно неблагополучные годы — и до 50 % всего числа пилигримов» (52).

По сведениям, содержащимся в отчете А. Левитского, в период с 27 марта по 4 июня 1893 г. в консульство «поступило на хранение (от 53 паломников): золотом и деньгами — на 8174 руб. 39 копеек и вещами — на 213 рублей». Деньги, оставленные на хранение одиннадцатью из этого числа паломниками, умершими во время хаджжа, в размере 2140 руб., консульство выслало в Россию «для передачи наследникам» (53).

Самыми оживленными паломническими сухопутными путями до открытия морского сообщения, рассказывают документы АВПРИ, были египетский и сирийский. В Дамаске, к примеру, караван паломников, сформированный в 1333 г., насчитывал 120 тыс. верблюдов, а в 1814 г. — уже только из 5 тыс. верблюдов (54).

«Сирийский махмаль» с дарами для Каабы в Мекке и Мечети Пророка в Медине, говорится в специальном докладе Министерства внутренних дел России от 04.02.1903 г., отправлялся из Дамаска. «Паломническому каравану с махмалем придавался охранный отряд». Миссия «сирийского махмаля» заключалась в том, чтобы доставить в Мекку и Медину, кроме «даров и разных принадлежностей для двух главных мечетей в этих городах, и деньги на весь годовой расход Хиджазского вилайета». Путь от Дамаска до Медины «сирийский махмаль» проходил за 27–30 дней; а от Медины до Мекки — за 12 дней.

«Египетский махмаль» выступал из Каира. «До занятия этого края англичанами, махмаль передвигался сухим путем — через Суэц, Акабу, Ваджг [Эль-Ваджх], Ямбо [Йанбу] и Рабуг в Медину». С открытием пароходного сообщения его уже перевозили из Суэца до Джидды на пароходе. Возвращался он через Медину в Ваджг [Эль-Ваджх], где его ожидал специальный пароход. С «египетским махмалем» в Мекку доставляли из Каира «черный шелковый покров (кисву) для Каабы» (55).

Вначале покрывало для Каабы посылали в Мекку владыки Древнего Йемена. Обычай этот сохранился и с приходом ислама. И стал одним из знаков-символов суверенитета халифов, сначала четырех «праведных», а затем Омейядов (‘Умаййидов, 661–750) и Аббасидов (750–1258). В XIII веке право направлять в Мекку паланкин (махмаль) с покрывалом (кисвой) для Каабы перешло к египетским правителям, а с начала XVI в. — к турецким султанам.

Расшивать кисву, которую изготавливали в Египте, разрешалось, по словам знаменитого исследователя Аравии, английского этнографа и путешественника, дипломата и офицера-разведчика Ричарда Френсиса Бертона (1821–1890), только одной семье; и почетное право это передавалось по наследству, из поколения в поколение.

По пути следования паломники всюду подвергались поборам. «При вступлении на территорию Афганистана за каждую лошадь при прохождении ими городов с них взимали от 1 до 5 рупий» (1 рупия равнялась 60 коп.). Помимо этого, они нередко становились «жертвами обманов и вымогательств». Нещадно обирали паломников в Бомбее занимавшиеся ими андижанец Сулейман-ходжи и маргеланец Юсеф Али. По сообщению российских дипломатов, Сулейман-ходжа, уроженец Андижана, «именовавший себя доверенным лицом паломников-бухарцев», обдирал их как липку. Прибыв в Бомбей, году где-то в 1882-м, «с бумагой от афганского эмира», удостоверявшей его в качестве вожака (далиля) и доверенного лица хаджей, Сулейман-ходжа буквально выкачивал из паломников деньги, «взыскивая с них не только за ночлег и билеты на пароход, но даже за посадку на него». Насильно заставлял паломников «покупать муку и рис, и только у одного торговца, убеждая их в том, что все приобретенное они с избытком перепродадут в Джидде». Но это не соответствовало действительности, и пилигримы несли убытки (56). Что же касается имущества и денег, остававшихся после умиравших паломников из числа русскоподданных и бухарцев, то все это «им безотчетно забиралось». Говорят, замечает в отчете А. Левитский, что недавно губернатор Бомбея «взыскал с него 12 000 рупий, оставшихся после умерших хаджей».

С такими же злоупотреблениями, отмечал А. Левитский, наши паломники сталкивались и на втором пути, и особенно те, кто не имел паспортов (57). В Батуми кошельки их облегчал некий перс Хаджи Али, который при посредничестве двух бухарцев, Юлдаша и Кулдаша, довольно дорого продавал хаджиям из России «старые турецкие тезкере и бухарские билеты» (своего рода удостоверения личности). За старые тезкере, которые неоднократно уже использовали, паломники платили не менее 30 рублей, деньги для того времени немалые (58).

Следующим, после Батуми, пунктом на пути паломников-мусульман, где они подвергались «поборам и другими злоупотреблениям», А. Левитский называет Константинополь. Здесь, рассказывает он, наши паломники, даже те, кто имел заграничные паспорта, тоже «ловко обирались далилями», которые изымали у них паспорта «для получения визы в русском консульстве, как они говорили, и для приобретения тезкере». Взяв у паломников деньги «на то и на другое», выдавали им при отъезде только тезкере, а «паспорта возвращали без визы». О таких «проделках далиля Абдул Джамиля», докладывал А. Левитский, ему не раз сообщали «татары Казанской, Пензенской и Таврической губерний». Извещали его и о том, что владелец постоялого двора для казанских татар в Константинополе, некий Шоль Тахбет, состоявший в деловых отношениях с Абдул Джамилем, «старался внушить им, что довольствоваться надо только турецким тезкере, так как русское подданство им, как паломникам, не сослужит, дескать, никакой пользы». Много жалоб поступало в консульство, согласно донесению А. Левитского от 15.04.1892 г., от паломников-мусульман и на проживавшего в Константинополе вакиля Сабира-ходжи. «Взимая с хаджей деньги на уплату консульских пошлин, он возвращал им невизированные паспорта и без пометы об уплате больничного сбора» (59).

«В Джидде, в главном порту высадки наших паломников-мусульман, начинался уже, — по выражению А. Левитского, — не побор, а истинное их ограбление — лодочниками, далилями, вакилями, торговцами продуктами и водой».

Так как порт Джидда «крайне труден и опасен для входа больших пароходов, — указывает в отчете А. Левитский, — то некоторые из судов останавливаются перед Джиддой в открытом море; другие подходят поближе к порту, а третьи входят в порт. И потому плата лодочникам разнится». За перевозку паломника до карантина с судна, стоящего в открытом море, берут 10 пиастров; 5 пиастров — с того, что на рейде; и 4 пиастра — с судна, находящегося в порту.

«Попасть в Джидду можно не иначе, как через карантин, уплатив 10 пиастров (1 пиастр=5,5 копеек)». Оттуда, информирует А. Левитский, паломники следуют к тезкеречи (заведующему паспортной частью). Он «выдает турецкие билеты [удостоверения] тем, кто их не имеет; и взимает на гербовую марку с тех, у кого такие билеты есть. С первых, за безымянные тезкере, — по 6 пиастров. Со вторых, на паспорта которых прилагается марка, — по 2 пиастра».

Потом паломники «попадают в руки жадных и … бесчестных далилей и вакилей», которые рассчитываются за них с таможней, ведут пилигримов на подворья, нанимают для них верблюдов; а по прибытии в Мекку — передают их своим тамошним партнерам-далилям, а те, в свою очередь, своим коллегам-мздоимцам в Медине. Разумеется, что все они за каждую оказанную ими услугу «усердно себя вознаграждают» — за счет обираемых повсюду хаджиев (60).

Разделяются «вожаки паломников» на далилей (наставников-проводников по Святым местам) и вакилей (доверенных лиц далилей, их помощников). Как сам старшина далилей, так и каждый из них «утверждаются письменным фирманом [указом] шарифа Мекки. Вакили выбираются далилями; они же выдают им на то и бумагу».

Старшиной далилей Джидды в 1893 г., как следует из отчета А. Левитского, являлся «уроженец Мекки Хасан Гунг». Вакилем при нем состоял ‘Али Ахдар, «тоже уроженец Мекки». В Медине старшины далилей не было.

Паломниками-мусульманами из России руководили в Мекке 12 далилей. Они обслуживали андижанцев, ошцев, хивинцев и туркмен; черкесов, крымских татар (их «ежегодно на богомолье отправлялось 200–300 человек») и дагестанцев; кокандцев, киргиз, казанских татар и наманганцев. Далиль-бухарец Мухаммад, к примеру, занимался бухарцами, самаркандцами, ташкентцами, ходжанцами и туркестанцами; а Ахмед Муэззин и Халиль Дуби — черкесами (61).

Некоторые из этих далилей «каждые год-два» ездили в Россию и Бухару — «для собирания паломников: бухарцев, самаркандцев, ташкентцев, маргеланцев, ходжентцев, туркестанцев, наманганцев, хивинцев». Другие посылали (к киргизам и казанским татарам) «от себя 2–3 лиц, как для приглашения на паломничество», так и для продажи сувениров со Святой земли — «воды из Священного источника Замзам, четок, фиников и проч.».

Примерно «3/4 всего числа хаджиев из Туркестанского края давала Ферганская область».

Паломники прибывали в Джидду на пароходах семи компаний, специализировавшихся на перевозке пилигримов. Эти компании имели конторы в Константинополе, Суэце, Джидде, Ходейде, Басре, Бомбее и других промежуточных пунктах.

В хаджж 1891 г. (16.07.1890–02.07.1891) через Джидду проследовало 44 900 паломников; в хаджж 1892 г. (21.08.1891–20.06.1892) — 53 962 чел.; в хаджж 1893 г. (20.06.1892–08.06.1893) — 86 489 пилигримов; в хаджж 1894 г. — 46 280 чел. Число пароходов, доставивших в Джидду паломников, составило соответственно: 1891 г. — 137 (в том числе 69 английских и 32 египетских); 1892 г. — 178 (включая 66 английских и 44 египетских); 1893 г. — 204 (в том числе 87 английских и 55 египетских) (62).

О паломниках-мусульманах из России, «следовавших через Ямбо [Йанбу] в Медину и Мекку, и обратно, их количестве и числе умерших, — говорится в отчете А. Левитского, — сведений нет, так как в Ямбо [Йанбу] не проживает ни один из русскоподданных или бухарцев», кому можно было бы поручить сбор таких сведений (63).

Перевозкой паломников занимались также пароходы «Русского Общества Пароходства и Торговли» (из Батуми и Севастополя), и «Добровольного флота» — из Одессы. Наибольшей популярностью у паломников пользовался пароход «Царь». Мусульмане-паломники из России, прибывавшие в Джидду, проводили несколько дней на тамошних подворьях, «пожертвованных нашими же подданными», двух ташкентских, двух бухарских и одном самаркандском (64). Оттуда с караванами отправлялись в Мекку, затем в Медину, откуда через Йанбу и Джидду возвращались домой. Если в Константинополе в то время действовал 25-дневный карантин, то путь их на Родину пролегал через Бомбей.

Было и такое, весьма распространенное в свое время, в паломничестве явление, как поездки в Россию мекканских хаджиев, то есть жителей Мекки, неоднократно исполнявших обряды хаджжа, для того, чтобы «взять на себя паломничество за другого», богатого, например, мусульманина, не имевшего на то сил или времени. Занимались этим, как правило, лица, переселившиеся в Святые земли, но не порвавшие связей с Россией и умевшие говорить по-русски (65).

Российские консулы рекомендовали центральным властям в Санкт-Петербурге обратить внимание на Нижегородскую и Оренбургскую ярмарки, особенно популярные среди мусульман России, где с мекканскими хаджиями заключались на этот счет специальные соглашения. Давая письменное обязательство исполнить хаджж за другое лицо, мекканцы брали с него за это от 750 до 1500 и даже до 2000 рублей (66).

На совершение паломничества в Мекку и Медину, рассказывают документы АВПРИ, мусульманину из России требовалось «не менее 300 рублей серебром» (67)

Мусульмане-шииты из России совершали паломничество в Святые места мусульман-шиитов в Месопотамии. Больше всего паломников-шиитов являлось из Эриванской, Бакинской и Елисаветинской губерний, а также Шемахинского и Шушинского уездов. «Наибольшей зажиточностью отличались богомольцы из Бакинской губернии».

Прибывали они, пишет в записке «О паломничестве мусульман из России к шиитским святым местам в Месопотамии» (14.05.1903) управляющий российским генеральным консульством в Багдаде Александр Алексеевич Адамов, под начальством чаушей, то есть проводников. Чауши, поясняет дипломат, — это «уроженцы нашего Закавказья, которые занимаются набором паломников и составлением из них караванов, и служат проводниками последних от русских пределов до Кербелы, Неджефа и обратно». Власть чауша над паломническим караваном в пути — неограниченная. «Чаушу принадлежит исключительное право назначения остановок, выбора станций для ночлегов и разбора всех споров и недоразумений, возникающих между паломниками». Среди населения Закавказья чауши пользуются большим уважением; и профессия их передается по наследству. Вознаграждение с богомольцев чауш собирает несколько раз: «при переходе русской границы; по прибытии в Кирманшах; и при посещении трех Священных городов — Казмейна, Кербелы и Неджефа». Причем каждый паломник платит столько, сколько может: «кладет посильное ему вознаграждение на разостланный перед чаушем платок». В дороге «чауш не несет никаких расходов; прокормление его самого и его лошади раскладывается на пилигримов».

Выдвигаются наши паломники-шииты в путь «осенью, по окончании полевых работ. Тогда чауши и обходят села и деревни, собирая желающих отправиться на богомолье».

В назначенный день и «в заранее определенном месте сходятся все пилигримы, навербованные тем или иным чаушем, который и проводит их через русскую границу». Для перехода границы чауши пользуются несколькими пунктами «соответственно географическому положению местности, откуда идут богомольцы». Так, например, жители «Эриванской губернии следуют на Джульфу; паломники из Елисаветинской губернии направляются на Худаферин; … пилигримы из Баку и Дагестанской области едут морем до Энзели, оттуда путь их лежит в Решт, где они и составляют караван, не прибегая к услугам чаушей». Число паломников в караване, «проводимом чаушем, не превышает 75–100 чел., включая женщин». Практически все они передвигаются на собственных лошадях. «И только самые бедные люди отваживаются следовать за караванами пешком, но число таких пешеходов-паломников составляет не больше 10 % богомольцев».

Все эти караваны, пройдя через персидские города Тавриз, Ардебиль, Решт, сходятся в Кирманшахе, который «является сборным пунктом для наших паломников-шиитов, откуда бы они ни следовали». От Кирманшаха, уже одной и той же дорогой, паломнические караваны добираются до Ханекина, лежащего на турецко-персидской границе; и дальше — через Шахребан, Бакубу и Багдад — «в Казмейн, чтобы поклониться могиле имама Мусы, а оттуда уже — в Неджеф и Кербелу».

Общее число наших паломников-шиитов, прошедших в последние годы через Багдад, отмечает А. Адамов, составило: 01.03.1900–01.03.1901–1207 чел.; 01.03.1901–01.03.1902–1074 чел.; 01.03.1902–01.03.1903–1476 человек. В том числе беспаспортных — соответственно: 1165, 1052 и 1390 чел. (68).

Мусульмане из России, следовавшие на паломничество в Святые места в Аравии и в Месопотамии через Батуми, сообщали из Константинополя министру иностранных дел графу Владимиру Николаевичу Ламздорфу посол Александр Иванович Нелидов и посланник Валериан Всеволодович Жадовский, «обирались там одной местной шайкой». Докладывая о «злоупотреблениях по пропуску за границу наших мусульманских паломников», творимых в Батуми, посольство просило инициировать расследование. И оно было проведено. 14 июня 1897 г. князь Голицын, «главноначальствующий гражданской частью на Кавказе», командировал туда чиновника по особым поручениям. Выяснилось, что «шайка, наживавшаяся на мусульманах-паломниках», направлявшихся из Средней Азии на богомолье через Батуми, «имела сообщников в Баку, Красноводске и других местностях». Пользуясь неосведомленностью паломников с «железнодорожными, паспортными и таможенными порядками», участники «батумской шайки» изымали у паломников деньги за оказываемые им липовые услуги. «Тех из них, кто не имел установленных паспортов на выезд за границу, снабжали, за высокую плату, старыми, уже побывавшими в употреблении кашгарскими паспортами». Организатором и руководителем шайки был некто Хаджи Риза Абаев, «содержатель кофейной в Батуми», подданный России.

Нет никаких сомнений в том, говорится в ответе князя Голицына на запрос МИД России (22.08.1897), что «незаконная деятельность Хаджи Ризы и его подельников в течение столь долгого времени не могла не быть известна лицам, на обязанности которых лежит досмотр и пропуск за границу паломников». Уличены несколько человек из … «корпуса жандармов и корабельной конторы местного таможенного ведомства, … которые действовали с корыстной целью», будучи в сговоре с главарем шайки (68*).

В Ираке Арабском, писал в «Заметке о шиитских улемах в Турецкой Аравии» управляющий русским консульством в Багдаде А. Круглов (15.11.1893), паломники-шииты посещали могилы 12 шиитских имамов. Непременно являлись к могиле имама ‘Али в Неджефе, имама Хусейна — в Кербеле, имама Мусы ибн Джа’афара — в Казмейне и имама Махди — в Самарре.

В Самарре, где пещера имама Махди, проживал, переселившись из Неджефа, прославленный муджтахид, знаток шиитского толка, Хаджи Мирза Мухаммад Хасан Ширази. В своде легенд и преданий о самом имаме Махди, упоминается о том, что при «приближении к дверям мечети, в которую он ходил молиться, замок, если двери были закрыты, спадал с них сам собою; и двери отворялись перед ним чейто невидимой рукой».

Находясь в 1897 г. в командировке в Кербеле, вспоминал первый русский консул в Басре титулярный советник А. Адамов, ему «удалось полюбоваться только красивой мозаикой ворот мечети, где покоится имам Хусейн. Вовнутрь мечети нога неверного ступать не может, под страхом смерти [речь идет о Хусейне ибн ‘Али (626–680), третьем шиитском имаме, втором сыне четвертого „праведного“ халифа ‘Али и Фатимы, дочери Пророка Мухаммада]».

Многие последователи этого толка, отмечал в своих информационно-справочных материалах дипломат-востоковед А. Адамов, на старости лет приезжали из Персии, случалось, что и из России тоже, и поселялись в Кербеле и Неджефе, чтобы умереть в Священных для шиитов местах. Ежегодно Священную гробницу в Кербеле посещало «80 000 поклонников». Богатства, притекавшие вместе с ними в Кербелу, были громадными.

«Колесное сообщение в фургонах между Неджефом и Кербелой», содержалось, по словам, А. Адамова, русскоподданным Али Аскером и персидскоподданным, тавризцем, Хаджи Мамед Джафаром (68**).

Мусульмане-шииты и мусульмане-сунниты, прибывавшие для совершения паломничества в Хиджаз и Месопотамию, везли с собой для продажи там оружие. Так, паломники-шииты с Кавказа ежегодно завозили в Неджеф и Кербелу не менее 600 ружей. Стоимость винтовки достигала 85 рублей, а револьвера — 50. Продажа паломниками огнестрельного оружия помогала им покрывать расходы на совершение хаджжа. Чуаши, сопровождавшие пилигримов, заметили, что дело это — прибыльное; и «поставили его на регулярную основу». Целыми партиями они закупали оружие на Кавказе и на Нижегородской ярмарке, главном рынке ворованного оружия в России, раздавали паломникам, а по прибытии к месту поклонения изымали его у них и выгодно сбывали. Особым спросом пользовалась у бедуинов Аравии и Месопотамии винтовка Мосина; за нее в оружейных рядах на рынках Джидды и Багдада просили до 170 рублей.

«Великий визирь, — как явствует из депеши русского посла в Османской империи (21.12.1871), — информировал его о том, что в Константинополь, отправляясь на богомолье в Мекку, прибыло около 2000 мусульман-богомольцев из России. …Многие из них привезли с собой весьма большое количество оружия — кинжалов, ножей, пистолетов и ружей. Все это они намеревались продать здесь прежде, чем отправиться дальше. … Турецкой таможней было задержано около 3000 ружей, завезенных ими, преимущественно богомольцами из Дагестана. …При одном из дагестанских горцев-паломников имелось 300 ружей, предназначавшихся, по его словам, для продажи». Великий визирь, извещал посол, настоятельно просил «принять меры по недопущению ввоза в Турцию», а также в ее владения в Месопотамии и в Аравии, мусульманами-паломниками из России «такого количества оружия» (69).

Интересные сведения о паломниках-шиитах из России содержатся в записке (15.05.1897) коллежского асессора Виктора Федоровича Машкова, служившего в Багдаде.

Четвертый «праведный» халиф ‘Али ибн Аби Талиб, двоюродный брат и зять Пророка Мухаммада, духовный глава шиитов, «как и его 11 преемников, имамов, все, за исключением одного …, — рассказывает В. Машков, — погибли насильственной смертью — в борьбе с суннитами. Теперь эти имамы почитаются святыми мучениками за веру, и к их, рассеянным по Месопотамии, могилам шииты стекаются со всех концов мусульманского мира».

Среди 80 000, в среднем, ежегодно прибывающих в Месопотамию паломников-шиитов «число русскоподданных не превышает … 2000 человек. Так, в 1895 г. общее число поклонников-шиитов всех наций достигло 80 793 чел., в том числе персов — 73 170 чел., индусов — 5700 чел. и русскоподданных — 1925 чел. (2,3 %)».

Путь из России до Багдада пилигримы преодолевают за 40–60 дней. Возвращаются назад после месячного пребывания в Священных городах. Получается, что на совершение паломничества у мусульман-шиитов из России уходит от 4 до 5 месяцев.

В 1895 г. наибольшее количество паломников-шиитов из России, согласно сведениям, содержащимся в записке В. Машкова, пришлось на Бакинскую (1381 чел., 70, 5 %), Эриванскую (251 чел., 13,1 %) и Елисаветпольсую (213 чел., 11,1 %) губернии, а также на Бухару, Карсскую, Самаркандскую и Дагестанскую области. Пилигримы из России прибывали в Месопотамию «большей частью верхом, на собственных лошадях; число пеших не превысило … и 13 %».

Примерно 3/4 всех паломников-шиитов из России, указывает в записке В. Машков, составляют бакинцы. «Представителей привилегированных классов среди них практически нет. Много состоятельных сельчан из числа владельцев нефтеносных земель в окрестностях Баку. Общее число женщин-паломниц — незначительное (70–75 человек в год); больше половины из них опять-таки приходится на Бакинскую губернию».

Число беспаспортных паломников среди мусульман-шиитов из России — подавляющее. В 1894 г. таковых было примерно 98,75 %, а в 1895 г. — 70 % (1321 чел.). Объяснением тому — легкость нелегального перехода границы, что подтверждается также вывозом из России тел умерших мусульман-шиитов для погребения в Неджефе и Кербеле. «Среди 11 000–12 000 тел умерших, ежегодно привозимых из-за границы для захоронения в Святых местах шиитов в Месопотамии, около 500 приходится на долю Закавказья».

Шииты-паломники из Дербента, Баку, Сальян, Кубы, Шемахи и Елисаветполья, уточняет В. Машков, переходят границу с Персией у села Гюльваз, что в 3 часах от границы, с помощью «местных пограничных проводников»; а пилигримы из Шуши, Нахичевани, Ордубада, Эривани — через село Агсахлар.

«Руководителями всего шиитского мира, — говорится в донесении В. Машкова от 16.02.1898 г., — являются муджтахиды [авторитетные законоведы, имеющие право выносить самостоятельное суждение по религиозным и правовым вопросам]. Люди они — высоконравственные. Несмотря на огромные богатства, стекающиеся к ним в виде подаяний и находящиеся в их бесконтрольном распоряжении, образ жизни они ведут аскетический, отдаваясь исключительно служению своей пастве».

Можно смело утверждать, делится своими соображениями В. Машков, что власть в шиитской Персии, через которую проходят паломники-шииты из России, направляясь в Месопотамию, «находится в руках не шахского режима, а духовенства … Истинными законодательными центрами для Персии являются Неджеф и Кербела».

Рассказывая о пожертвованиях шиитов, В. Машков замечает, что та их часть, которая поступала от индийских шиитов (организованно, через английское консульство в Багдаде), использовалась британцами и на содержание «нештатных английских консульств в Неджефе и Кербеле». Более того, случалось, что кое-что из этих пожертвований некоторыми английскими служащими «бессовестно присваивалось». Самый громкий скандал, связанный с «хищением пожертвований», разразился в 1876 г., когда «в Кербеле умерла некая индийская принцесса, вдова владыки города-княжества Лакноу [располагается на северо-западе страны], оставившая своей малолетней дочери большое наследство — одних только драгоценностей на 300 000 фунтов стерлингов». Так вот, «из этих 300 000, — пишет В. Машков, — служивший здесь английским генеральным консулом полковник Никсон, в сообществе с двумя набобами [быстро разбогатевшими людьми], присвоил себе разных вещей на 200 000». Скандал случился громкий; полковника со службы уволили.

Русский генеральный консул в Бомбее Василий Оскарович фон Клемм сообщал о попытках англо-индийских властей использовать многотысячное паломничество из России в политических целях. Информировал Санкт-Петербург о том, что «наши паломники-мусульмане подвергались в Индии враждебному влиянию» (70); что довольно частое представление английскими компаниями бесплатных билетов русскоподданным паломникам на пароходы до Бомбея из Аравии едва ли можно было объяснить желанием английских чиновников «оказать бескорыстную любезность русским богомольцам» (71). В самой Индии паломникам, возвращавшимся в Россию, выдавались даже, как следует из его донесений, бесплатные билеты для проезда по индийским железным дорогам. «Особое внимание уделялось при этом бухарцам» (72).

Опережая ход повествования, скажем, что неурегулированность хаджжа и попытки Англии использовать паломничество мусульман в качестве инструмента в противоборстве с Россией в Азии побудили российское Министерство иностранных дел тщательно изучить данный вопрос и в 1911 г. войти в правительство с предложением о проведении специального межведомственного совещания. Такое совещание состоялось, 8 июня 1911 г. (73). Решения, принятые на нем, обращали внимание российских дипломатических миссий в Джидде, Басре, Багдаде и Константинополе, а также властей на Кавказе и в Средней Азии, на необходимость устранения «обдирательств паломников» и злоупотреблений с билетами и паспортами. Все это должно было поднять престиж российского правительства не только среди мусульман России, но и мусульманского мира в целом; показать, что русское правительство должным образом заботиться о своих подданных-мусульманах. Такой подход, как полагали в Санкт-Петербурге, мог бы также сыграть роль своего рода противовеса «панисламистским устремлениям Турции и честолюбивым замыслам англичан в Средней Азии» (74).

Российское консульство в Джидде было одним из главных источников информирования Санкт-Петербурга, о событиях, происходивших на Аравийском полуострове. Донесения, поступавшие из консульства, давали неплохое в целом представление о политической обстановке на полуострове, деятельности там Англии и Турции. Вместе с тем, явно просматривалась нехватка информации о планах и настроениях мекканских кругов. В этих целях и для «полного ознакомления с недоступными для европейцев Священными землями ислама … желательно и крайне полезно было бы, — уведомлял МИД консул Александр Дмитриевич Левитский, — хотя бы временное (на 5–10 лет) назначение консулом в Джидду мусульманина с опытом работы». И уж вне всяких сомнений должность драгомана или секретаря консульства должен занимать мусульманин, хорошо знающий свое дело, писал он. Только «мусульманин может свободно изучать край; посещать подворья, где останавливаются паломники», и беспрепятственно совершать поездки в Мекку и Медину (75). К такому мнению, которое разделял и посол России в Константинополе, в Петербурге, судя по всему, прислушались. И в 1894 г. драгоманом в Джидду был назначен, как уже говорилось в этом разделе исследования, татарин Шакирджан Ишаев, «вольнонаемный переводчик ташкентской городской Думы» (76).

К месту, представляется, будет привести здесь и сведения о паломничестве в Мекку и Медину, собранные А. Левитским и содержащиеся в подготовленном им «Отчете о хадже 1894 г.», отправленном послу в Константинополе А. И. Нелидову 04.08.1894 г. (77).

«В среду, 1 июня, — говорится в нем, — около половины четвертого часа пополудни, пушечные выстрелы возвестили о наступлении праздника курбан-байрама [жертвоприношения], пришедшегося на 2, 3, 4 июня. Все собирающиеся к этому времени в Мекке паломники, еще с утра, накануне праздника, выступают из города, и следуют сперва к горе Арафат (около 6 часов пути). Проведя там ночь, утром, в день праздника, идут … в долину Мина (около 1 часа пути) — для заклания жертвенных животных и исполнения других … обрядов». Из-за «скученности многочисленных паломников, жары и … других причин редкий год хаджа [хаджжа] проходит без какой-либо эпидемии».

По словам турецких официальных лиц, отмечается в отчете, «паломников в нынешнем году собралось меньше наполовину прошлогоднего хаджа [хаджжа], а именно: около 150–160 тысяч человек» (78).

Жара во время нынешнего хаджжа, сообщается в отчете А. Левитского, «была слабее прошлогодней. Саранчи и вовсе не было, да и самум [песчаная буря] дул всего три дня, тогда как в прошлом году он продолжался три недели». Но, несмотря на все это, «только в июне в Мекке умерло до 1015 чел., включая 66 бухарцев (в том же месяце в прошлом году в Мекке и в Медине было 7578 смертельных случаев)» (79).

С 10.06.1893 г. по 01.06.1894 г. «через Джидду и Ямбо [Йанбу], — информировал А. Левитский, — прошло 49 628 паломников»; в Джидду прибыло 180 паломнических судов (в том числе 64 английских, 50 египетских и 20 турецких). Суммарное число всех судов (включая парусники), посетивших Джидду во время хаджжа 1894 г., «составило 878 (в 1893 г. — 959)» (80).

«Наемная плата одного верблюда для двух пилигримов от Мекки до Медины (12–15 дней пути) и обратно, установленная шарифом Мекки (с согласия генерал-губернатора Хиджазского вилайета), была высокой — по 30 мекканских талеров в один конец». Имея в виду заставить паломников «добираться из Мекки в Медину сухим путем, на верблюдах», шариф повелел выставить у ворот Мекки усиленные военно-сторожевые посты, «дабы не допускали они проезд богомольцев в Медину через Джидду, то есть морем».

В хаджж 1894 г., как следует из отчета, был введен «жесткий запрет на ввоз паломниками огнестрельного оружия и австрийских талеров», самой ходкой в то время серебряной монеты на рынках Хиджаза. Но если оружие, изъятое таможенниками у пилигримов при прибытии в Хиджаз им по завершении паломничества, при отъезде, возвращалось, то серебряные талеры подлежали конфискации (81).

В отчете А. Левитского приводится список далилей, посещавших Бухару и Туркестан для «собирания наших паломников на хадж [хаджж] в Святые земли ислама». Из Мекки приезжали два человека: Хасан Кучук и Абдалла (‘Абд Аллах) Кучук; а из Медины — уроженец Бухары Мухаммад.

В 1894 г. паломников-мусульман из России, согласно отчету консульства, «прибыло немного — до 3349 чел., из которых 2931 проследовали через Индию и 418 человек — через Суэц». Паломники, добиравшиеся через Афганистан и Индию, были «или вовсе без паспортов, или имели плакатные билеты, либо удостоверения старшин об уплате податей. …Паспортов с пометкой „в Мекку на богомолье“, кроме бухарцев, в консульство предъявлено никем больше не было».

Поскольку «всякий пароход, шедший с пилигримами из Индии, подвергался 10-дневному карантину» на островах Камаран или Абу Са’ад, то с каждого паломника за время нахождения в карантине турки взимали примерно по 68,5 турецких пиастров.

«Выдержав карантин», паломники прибывали в Джидду. Здесь каждый из них должен был заплатить по 1 рупии лодочнику, довозившему его до берега; по 10 турецких пиастров «поземельного налога в местном карантине»; установленную сумму за оформление документов в паспортном отделении и т. д. (82).

Принимая во внимание солидный массив сведений, представленных А. Левитским в его отчетах о паломничестве в Мекку и Медину, посол в Константинополе А. И. Нелидов вызвал его к себе (ноябрь 1893 г.) и после обстоятельного разговора с ним направил в МИД (23.12.1893) ряд конкретных соображений и предложений на этот счет.

Во-первых, рекомендовал «содержать в Ямбо [Йанбу] консульского агента, хотя бы в течение трех-четырех месяцев самого горячего времени хаджа [хаджжа], с жалованием в 15–20 турецких лир в месяц» (указал, что в 1893 г. через этот порт проследовало 1444 мусульманских паломников-бухарцев).

Во-вторых, учитывая то, что паломники из Средней Азии, в подавляющем большинстве своем, прибывали в Аравию (через Афганистан и Индию) без загранпаспортов, предлагал предоставить консульству в Джидде «право визировать — в целях облегчения их возврата в Россию — имеющиеся у них плакатные паспорта и свидетельства».

В-третьих, принимая во внимание, что мусульмане-выходцы из России, оставшиеся после хаджжа на жительство в Аравии, «русских видов не имели, но за покровительством в консульство обращались», разрешить консулам «действовать в отношении них сообразно обстоятельствам, по своему усмотрению» (83).

Несомненный интерес для исследователей представляет информация А. Левитского о Мухаммаде ‘Али, одном из сыновей легендарного Шамиля. Отправившись в 1871 г. в паломничество в Святые места в Аравии вместе со своим отцом (там, к слову, и скончавшимся), он обратно в Россию не вернулся. «Жил этот старец, лет 56–60-ти, — докладывал А. Левитский (04.08.1894), — с женой в Медине, в наемном доме», располагавшемся «за зданием медресе „Узбек“». Единственное дитя свое, дочь, «выдал замуж за губернатора (мухафиза) Медины по имени Осман-паша Черкес». Поддерживал с ним тесные отношения, «дом его посещал почти ежедневно». «Образ жизни вел скромный и тихий». За заслуги отца своего в «деле исламского миссионерства» жалован был турецкими властями «титулом паши и имел вспомоществование до 50 турецких лир в месяц» (84).

Учитывая популярность и авторитет Шамиля среди мусульман Кавказа, русское правительство предписывало консулу пристально наблюдать за деятельностью Мухаммада ‘Али и сообщать о его контактах во время сезона паломничества с соотечественниками, которых «ежегодно стекалось в Медину до 3 тыс. человек».

Довольно часто во время паломничества случались, как уже упоминалось выше, эпидемии разных болезней. В июне 1893 г., в Мекке, лихорадку подхватил муфтий Оренбургской области Мухаммедияр Султанов. Из переписки русского консульства в Джидде с посольством в Константинополе складывается следующая картина: «18 июня муфтий вместе с сыном возвратился из Мекки в Джидду, и остановился в российском консульстве; а 23 июня на пароходе „Абдул Кадыр“ выехал в Константинополь». Прибыл туда «только в середине сентября, выдержав в разных местах 75 дней карантина». Благодаря медицинской помощи, вовремя предоставленной ему в русском консульстве, с болезнью удалось справиться и жизнь авторитетному среди мусульман Оренбургской области муфтию Султанову сохранить (85).

Об эпидемиях чумы в Месопотамии, в местах поклонения мусульман-шиитов, упоминал в одном из своих донесений (19.01.1896) В. Ф. Машков, русский консул в Багдаде. «Небывало сильные дожди, выпавшие в Месопотамии в январе 1896 г., — писал он, — вызвали масштабные наводнения и составили огромные убытки», в одном только Багдаде — на сумму в 200 000 турецких лир. Местные власти не исключают возможности «появления в крае чумы и других заразных заболеваний, как это имело место после подобных наводнений 1831, 1876 и 1877 г г.» (85*)

Следующим российским дипломатом, возглавившим консульство в Джидде после Александра Дмитриевича Левитского, был надворный советник Георгий Васильевич Брандт (с 8 сентября 1894 г. по май 1895 г.).

«Имею честь донести Вашему Высокопревосходительству, — уведомлял Г. В. Брандт (08.09.1894) посла в Константинополе А. И. Нелидова, — что 8-го сего сентября я вступил в управление делами консульства в Джидде, приняв оное по ведомостям, представленным Вам надворным советником Левитским» (85**).

Особый интерес представляют информационно-справочные материалы Г. В. Брандта, в которых содержится оценка роли и места ваххабизма, (религиозно-политического течения, объединившего аравийских арабов против Османской империи) в истории Аравии. Движение ваххабитов, писал Г. Брандт, возникнув на религиозной почве, превратилось со временем из течения мусульманского пуританизма в консолидирующую, собирательную силу арабов Аравии, поставившую под свои знамена большую часть разрозненных и враждебных друг другу племен Центральной Аравии. Это способствовало образованию в Аравии сильного централизованного государства во главе с представителями династии Аль Са’уд.

Консульство в Джидде внимательно следило за всеми назначениями и перемещениями среди главных лиц вилайета. Из донесений Г. В. Брандта, по данному вопросу следует отметить те, в которых сообщалось о новом каймакаме (губернаторе) Джидды (вступил в должность 05.11.1894), Мехмеде Асафе-эфенди, и о прибытии в Джидду (20 января 1895 г.) нового генерал-губернатора Хиджаза Хасана Хильми-паши.

О приезде в Джидду Хильми-паши, генерал-губернатора Хиджаза, жителей города «известили 19 пушечными выстрелами». Остановился он в доме тамошнего богача ‘Умара Насифа, «поверенного мекканского шарифа». На время пребывания Хильми-паши в Джидде «пришлось празднование дня рождения Его Величества Султана (30 января)», докладывал Г. Брандт, отмеченного пышно и торжественно. Упомянул Г. Брандт и о своих встречах с генерал-губернатором, о визите Хильми-паши в российское консульство, и о том, как местное население поздравило пашу с недавним производством в чин мушира (маршала). Заметил, что Хильми-паша «в лучшую сторону отличался» от прежнего генерал-губернатора, Ахмеда Ратиба-паши, «не отдававшего визитов консулам» и оставлявшего «без всякого внимания справедливые их требования». Выразил надежду, что если добрые намерения Хильми-паши, которыми он с ним поделился, «не будут парализованы шарифом и другими лицами, заинтересованными в эксплуатации паломников», то консульство получит возможность эффективно покровительствовать русским подданным, совершающим паломничество в Мекку и Медину (86).

Согласно телеграмме А. И. Нелидова от 14.10.1894 г. на Г. В. Брандта «была возложена обязанность по покровительству интересов персидских подданных в Джидде» (86*).

Работать в Джидде приходилось в очень сложных условиях, и климатических, и политических. «Решившись поехать в Джидду, — писал (19.12.1894) Г. Брандт своему хорошему знакомому, Юрию Николаевичу Щербачеву, служившему в то время в центральном аппарате МИД, — где, как Вам известно, климат, жизнь, все условия обстановки и службы крайне тяжелы, я рассчитывал этим хоть сколько-нибудь выиграть в служебном отношении. Думал, что пребывание мое здесь мне будет поставлено хоть в какую-нибудь заслугу; и что если после этого меня не утвердят здесь консулом, то хоть предложат пост получше того, что предлагали до Джидды. …Но вновь получил предложение ехать секретарем в Бейрут, от чего я год тому назад отказался» (86**)

Обращает на себя внимание информация Г. Брандта о посещении Джидды иеромонахом Феодосием. Ставя российского посла в Константинополе в известность о прибытии в Джидду, 10 января 1895 г., из суданского Суакина, иеромонаха Феодосия, Г. Бранд сообщал, что «иеромонах объезжал порты Красного моря по поручению Александрийского патриарха — для совершения религиозных треб, проживавших в этих портах православных христиан». Из депеши Г. Брандта следует, что по случаю приезда иеромонаха в Джидду «члены греческой колонии во главе с санитарным инспектором, доктором Иеронимаки», обратились к русскому консулу, «как к единственному в городе представителю православной державы, с просьбой, разрешить отслужить в консульстве обеднею». Просьба греков была удовлетворена. И «в воскресенье, 15 января, утром, в присутствии всех проживавших в Джидде православных, числом более 30 человек, отец Феодосий отслужил в здании русского консульства литургию. Вслед за ней вознес ектенью [протяжное моление] за здравие Государя Императора Николая Александровича, супруги его Государыни Императрицы Александры Федоровны, наследника его и всего Российского Царствующего Дома» (87).

В июне 1895 г. Г. Брандт выехал на лечение в Константинополь и на прежнее место службы не вернулся. Дело в том, что вследствие беспорядков, охвативших Джидду весной 1895 г., Г. Брандту нанесли тяжелое увечье — выстрелом из пистолета раздробили верхнюю челюсть. «В Джидде, — информировал МИД Российской империи посол в Константинополе действительный тайный советник А. И. Нелидов, — произошло покушение на жизнь иностранных консулов, жертвой которого стал и г-н Брандт» (88).

Управляющий консульством в Джидде, титулярный советник Г. В. Брандт, докладывал А. И. Нелидов (20.06.1895), прибыл в Константинополь и «помещен в нашей больнице. Лучший хирург Константинополя, доктор Кумбуроглу, приглашенный для консультаций, сказал, что, благодаря крепкому здоровью г-на Г. Брандта и своевременно оказанной ему помощи, секретарем консульства, врачом по образованию Ф. Никитниковым, он может быть вылечен. Раздробленную верхнюю челюсть нужно будет заменить искусственной.

Смею надеяться, что Императорское Министерство соблаговолит исходатайствовать ему от щедрот Монарших, помимо имеющего быть выплаченным турецким правительством вознаграждения, … еще и вспомоществование в виде одновременного пособия или пожизненной пенсии для облегчения содержания его довольно многочисленной семьи» (89).

С учетом охвативших край волнений и нападения на консулов, резюмировал А. Нелидов, «очень желательна посылка в Джидду русского военного судна». Находящемуся в Александрии английскому адмиралу уже предписано сделать это. Аналогичное предложение внес на рассмотрение своего правительства и французский посол в Константинополе (90).

В письме управляющего Морским министерством Николая Матвеевича Чихачева (24.05.1895), которое он направил Алексею Борисовичу Лобанову-Ростовскому, министру иностранных дел России, в связи с обращением А. И. Нелидова, говорилось следующее: «… Рейды Джидды находятся среди отмелей, и потому суда, размером даже канонерских лодок, должны становиться на якорь дальше двух верст от города. Таким образом, в демонстрационном отношении пребывание такого военного судна нашего в Джидде … вряд ли принесет пользу как по малочисленности экипажа, всего-то 170 чел., так и по малому числу орудий, хотя и большого калибра».

Джидда, продолжает Н. М. Чихачев, «обнесена стеной; имеет старинную крепостцу и до 22 000 жителей, не считая поклонников, число коих в иные годы достигает … 40 000 человек». Представляется, что с учетом всего сказанного выше «решение вопроса лучше искать в Константинополе» (91).

Со стороны султана, уведомлял МИД России А. И. Нелидов, «сделана была … попытка уговорить английского и французского послов отказаться от посылки в Джидду военных судов», но безуспешно (92). Командиру отряда прибывших в Джидду и вставших на рейд английских военных судов «предписано, не уходить до тех пор, пока не будет обеспечена безопасность возвращающихся поклонников, и не понесут заслуженной кары бедуины, совершившие нападение на консулов» (93).

Докладывая об обстоятельствах этого инцидента, А. И. Нелидов писал (08.06.1895): «Лет шестнадцать тому назад консулы вскладчину соорудили метрах в восьмистах от Мекканских ворот Джидды, на берегу моря, каменную круглую скамейку, куда имели привычку приходить, чтобы отдохнуть … во время захода солнца». Восемнадцатого мая 1895 г., «в вечер с четверга на пятницу, около 7 часов 25 минут», на них там напали 8 вооруженных бедуинов. Остановившись «вблизи той скамейки, произвели несколько залпов из револьверов и ружей». После чего, «сев на верблюдов, стоявших поодаль, скрылись». Нападение это посол считал «преднамеренным, а не простым разбоем, ибо попытки грабежа не было». Арабы, стрелявшие в консулов, отмечал он, «сразу же удалились, а остававшееся на месте в течение двух часов тело убитого английского вице-консула Абдул Раззака» обобрали впоследствии «бродящие по окрестностям Джидды простые бедуины» (94).

Жертвами нападения стали: «английский консул Ричардс (ранен); английский вице-консул, уроженец Индии, врач-мусульманин Абдул Раззак, исправлявший одновременно должность шведско-норвежского консула (убит); драгоман французского консульства Дорвилль (ранен) и слуга английского консула (контужен). Г. Брандту пуля оторвала верхнюю челюсть и раздробила небо».

В тот вечер, когда произошло нападение на консулов, сообщал в своем рапорте Ф. Никитников, он «вышел за стены города в 7 часов вечера. Пройдя больше половины расстояния от городских ворот до скамейки, … свернул влево, и пошел вдоль берега. На обратном пути, будучи напротив казарм, услышал позади себя последовавшие один за другим, в два приема, выстрелы…Через несколько минут увидел бежавших ему навстречу окровавленных г-на Дорвилля и г-на Брандта. Тут же направил их в находившийся подле Мединских ворот хукумат [здание администрации], куда потребовал вызвать врача, а сам отправился к себе домой за … перевязочными материалами». Собрав все необходимое для оказания первой помощи и уже находясь за воротами дома, «встретил Брандта, которого вели под руки наши кавасы». Вскоре в консульство прибыл и «приглашенный мной городской врач, а с ним — и два явившихся добровольно карантинных врача, командированных сюда на время хаджа. …При их содействии наложены были швы на … разорванную верхнюю губу Брандта и на рану под правой скуловой костью, сделаны повязки и даны кровоостанавливающие средства».

У Ричардса «оказались две раны: в левой шейной части позвоночника и в левом плече. …У Дорвилля был прострелен нос, разорвана до кости часть лица и задето левое плечо. Абдул Раззак, получивший смертельную рану в сердце, умер …» (95).

29 мая, сообщал принявший на себя управление консульством Ф. Никитников (07.06.1895), в Джидду прибыл шариф ‘Аун. «В тот же день, по поручению шарифа, его вакиль [помощник] Омар Насир-эфенди (араб, родом из Египта) посетил все консульства, за исключением — по недоразумению — нидерландского, и пригласил консулов на следующий день на встречу с шарифом». Проходила она в здании хукумата [городской администрации]. Шариф пообещал консулам направить в племена, члены которых были виновны в нападении на консулов, отряд бедуинов, чтобы «доставить к нему участников нападения, живыми или мертвыми». Заявил, что в наказание за совершенное ими злодеяние он распорядится «казнить несколько человек из этих племен».

3 июня, как следует из донесения Ф. Никитникова, шариф нанес ответные визиты консулам, посетил и русское консульство. Во время состоявшейся беседы поведал, что виновные бедуины принадлежат к трем родоплеменным кланам из племени ал-харб.

4 июня шариф покинул Джидду и возвратился в Мекку. На рейде Джидды, по словам Ф. Никитникова, стояли в это время «два английских парохода и один французский корабль» (96).

Узнав о случившемся, правительство России незамедлительно выделило Г. Брандту «единовременное денежное пособие на лечение в размере 10 тыс. рублей» (97).

Население Джидды и всего Хиджаза, говорится в депешах А. И. Нелидова и Ф. Ф. Никитникова, «испытывало недовольство мероприятиями карантинных властей против холеры»; считало их малоэффективными и даже вредными. Кто-то «посеял среди арабов слух», что врачи на карантинных пунктах Хиджаза, будучи «подконтрольными иностранным консулам», «выпускают из привезенных ими пузырьков вредные лекарства» и, таким образом, «производят плохие окуривания людей», от чего, дескать, они и мрут, и бедуины, и горожане, и паломники (98).

Волнения охватили Джидду, Мекку и Медину. «В окрестностях Джидды, — извещал посла в Константинополе Ф. Никитников (03.08.1895), — сильное брожение среди бедуинов. Между Рабугом и Джиддой … ограблено пять больших торговых парусников и ранено около 8 человек. …Дорога между Джиддой и Меккой — крайне опасна». В окрестностях разбойничают шайки бедуинов, «численностью каждая … в 40–80 человек». 3 августа подвергся нападению караван, шедший из Мекки в Джидду. Будучи плотно зажатыми со всех сторон, лица, передвигавшиеся с этим караваном, «согласились отдать все находившиеся при них ценные вещи и деньги, и были отпущены». Несколькими днями ранее бедуины предприняли попытку захватить Джидду. «Вплотную приблизились к Мекканским воротам города, но были отбиты» (99).

Нападениям в самой Джидде, а также в Мекке и Медине, докладывал Ф. Никитников, подверглись и карантинные пункты. В Мекке, к примеру, арабы до основания разрушили «помещение, где был установлен дезинфекционный аппарат». Из него, как полагали бедуины, «карантинные врачи и окуривали людей вредоносным дымом». Затем арабы «учинили поиск и самих виновников бед», постигших Святые места, коими они считали карантинных врачей.

По сведениям, поступающим из Джидды в посольства Франции и Голландии в Константинополе, информировал МИД России А. И. Нелидов (03.06.1895), генерал-губернатор Хиджазского вилайета не ручается за то, что удастся скоро навести тишину и порядок. Бедуины, по его словам, «крайне недовольны санитарными мерами. Приписывают все обрушившиеся на них несчастья европейцам; и весьма возбуждены против них» (100).

«Неудовольствие бедуинов, — извещал А. И. Нелидов (06.06.1895), — выразилось не только в нападении на консулов и в угрозах личному составу санитарного управления, но и в разрушении до основания недавно построенного в Мекке, на личные средства султана, большого госпиталя. Торжественное его открытие состоялось в прошлом году. Бедуины заподозрили, что там отравляют поклонников и создают холеру» (101).

Вот как эти события описывает драгоман консульства Ш. Ишаев в докладной записке (14.06.1985) о хаджже, который он совершал в то время в Мекку. «По приезде моем в Мекку, 5 мая, там носились слухи, что бедуины-верблюдовожатые требуют от валия удаления из Мекки врачей и оставления в бездействии дезинфекционного аппарата». Угрожают, что в противном случае они откажутся предоставлять паломникам верблюдов для совершения поездок к горе ‘Арафат.

Находясь в Мекке, замечает Ш. Ишаем, он слышал от многих тамошних жителей нелестные высказывания по адресу местных властей в связи «с устройством в городе дезинфекционной камеры». Все они «искренне желали ее сломать». В случае же «приведения камеры в действие» не исключали «возникновения смуты и кровопролитий».

Проживая в доме напротив резиденции валия, рассказывает Ш. Ишаев, он был свидетелем того, как «несколько раз приходили к валию старшины бедуинов с тем же требованием» в отношении дезинфекционной камеры. «Не раз приезжал к валию по тому же поводу и помощник шарифа, Хашим». Сам шариф все это время находился в Та’ифе; и «явил себя паломникам» только во время исполнения ими обрядов у горы ‘Арафат.

Отправившись из Мекки к горе ‘Арафат, «в субботу, 20 мая, в 9 часов утра, — отмечает Ш. Ишаев, — и проезжая по городскому предместью Мекки, видел я, как человек десять … разламывали стены здания, в коем помещался дезинфекционный аппарат. Крыша со здания была уже снята; двери и окна — отворены; … сама камера лежала на полу. Около здания — … масса изорванной бумаги. Мой верблюдовожатый поведал мне и о разрушении бедуинами новой … холерной больницы».

По возвращении в Мекку, свидетельствует Ш. Ишаев, он увидел на месте дезинфекционного центра «только груду развалин». Что же касается разрушенной больницы, то, «со слов одной турчанки, жившей в здании больницы, поскольку муж ее работал в ней сторожем», дело было так. «В субботу, утром, арабы ворвались в больницу, разломали аптеку; ценные вещи и посуду унесли, … больных выволок ли за ноги на улицу». Был убит оказавшийся там врач английского консульства; «многие другие — ранены или контужены» (102).

С учетом масштабов беспорядков, охвативших города Хиджаза, сообщал А. И. Нелидов, власти отменили установленные ранее санитарные меры, «вызвавшие злобу арабов против европейцев вообще и врачей в частности» (103). «Имена убийц консулов и их начальников известны», но к задержанию их шариф не прикладывает никаких усилий, заявляя, что «опасается противодействия тому крайне раздраженных кочевых племен и еще больших беспорядков». Налицо, отмечал А. И. Нелидов — нежелание шарифа серьезно заняться этим делом. Одни утверждают, что он — соучастник «всех грабежей, производимых в округе бедуинами». Другие поговаривают о том, что «недовольные его злоупотреблениями жители нарочно, дескать, организовали нападение на европейцев, дабы обратить внимание центрального турецкого правительства на тамошнее положение вещей и добиться смены шарифа» (104).

Нападение на консулов, совершенное во время хаджжа, да притом в ночь на пятницу, запретную у мусульман для насилий, «наводит на мысль, что предпринято оно было по заранее обдуманному плану, — полагал временно принявший управление консульством Ф. Никитников, — и по чьему-то приказу. Здесь намекают, что в деле этом замешан, будто бы, находящийся в Константинополе преемник нынешнего шарифа» (105).

Бедуины никак не могут успокоиться, и «продолжают угрожать Джидде, — уведомлял руководство МИД Российской империи А. Нелидов. — А так как теперь именно происходит возвращение паломников из Мекки, то можно опасаться и нападений на стоящие на рейде пароходы». Французский консул в Константинополе обращался к турецким властям с просьбой, «разрешить высадку на берег вооруженных команд с прибывших на рейд Джидды французских и английских военных судов»; призывал турок к изъятию оружия «у всех входящих в Джидду бедуинов». Однако турки ему в том отказали. Аргументировали отрицательный ответ тем, что изъятие оружия у бедуинов «вызовет скорее новые волнения и столкновения», чем тишину и порядок, и создаст еще одно препятствие на пути к нормализации обстановки (106).

Со времени отъезда шарифа из Мекки прошло уже два месяца, говорится в донесении Ф. Никитникова от 03.08.1895 г., но никаких обещанных мер по наказанию племен, члены которых участвовали «в нападении на господ консулов, до сих пор не принято. На требование о выдаче участников нападения, бедуины ответили, что за пролитие христианской крови они готовы выдать невольников, но арабов — низашто и никогда». Их турки смогут получить только силой, вы играв сшибку на поле боя, «к чему они все готовы» (107).

«Несмотря на самые твердые настояния русского, французского и английского консулов, подкрепленные посылкой в Джидду военных судов (французского и английского), — информировал МИД России посол А. И. Нелидов (28.03.1896) — убийцы, состоящие, как кажется, в близких отношениях с мекканским шарифом, так и не были отысканы. В тюрьме же оказались люди, к тому не причастные». Турецкое правительство, «пользующееся в этой местности только призрачной властью, не в состоянии было добиться от шейхов племен задержания виновных и их выдачи» (108).

В заключение краткого рассказа о консуле Георгии Васильевиче Брандте следует упомянуть о том, что правительству России удалось взыскать с Турции денежную компенсацию за причиненные русскому консулу тяжелые увечья. «Условленную сумму в 200 000 франков от Порты полностью получил, — докладывал (19.06.1896) советник посольства в Константинополе действительный тайный советник Валерий Всеволодович Жадовский; — и передал ее в распоряжение коллежского асессора Г. Брандта (в качестве денежного удовлетворения от турецкого правительства)» (109).

С конца мая 1895 г. по апрель 1896 г. включительно функции консула Российской империи в Джидде выполнял секретарь и врач миссии Федор Федорович Никитников.

В консульских донесениях этого периода главное внимание уделялось анализу политической обстановки в крае и взаимоотношениям арабов Аравии с турецкими властями.

Хиджазский вилайет, отмечалось в одной из его записок, посвященных обзору событий в Верхней Аравии, как и все области на Аравийском полуострове, весьма слабо был связан с Турцией. Бедуинское население Хиджаза турок ненавидело и никогда не признавало над собой власти Порты. Присутствие турецких властей в землях Верхней Аравии проявлялось разве только в том, что в городах Мекка, Медина, Та’иф и Джидда имелись небольшие турецкие гарнизоны. Никаких податей туркам бедуины не платили. Генерал-губернатор Хиджаза не пользовался среди аравийцев-кочевников никаким влиянием.

Внимательно изучая события внутренней жизни в Хиджазе, Ф. Никитников считал, что немаловажной причиной открыто враждебных актов бедуинов против турок являлась работа, проводившаяся среди арабов англичанами, стремившимися, во что быто ни стало, утвердить в Аравии свое господство.

Из документов АВПРИ следует, что Ф. Никитников (в бытность его управляющим консульством) неоднократно ставил вопрос о том, чтобы русские боевые корабли, «по примеру военных судов других держав, следуя через Красное море, иногда заходили в Джидду» (110).

Это предложение Ф. Никитникова разделял и посол России в Константинополе А. И. Нелидов. «Заход в Джидду наших военных судов, — писал он (06.02.1895), — способствовал бы образованию у ее жителей и многочисленных приезжающих поклонников представление о могуществе России, а значит — и поддержанию среди них ее обаяния» (111).

«До сих пор, — извещал А. И. Нелидов (18.12.1895), — по сведениям нашего консульства в Джидде, ни одно русское военное судно в порту Джидды не бывало, тогда как с конца мая 1895 г. порт этот посетили 3 английских военных судна, 2 французских и 1 австрийское. В настоящее время там постоянно находятся австрийское и сменяемое по очереди английское военные суда» (112).

Предложение русских дипломатов поддержал управляющий Морским министерством Николай Матвеевич Чихачев, информировавший МИД России о том, что «когда явится к тому возможность, то одному из наших крейсеров будет приказано посетить названый порт». Однако через некоторое время Н. М. Чихачев направил еще одно письмо министру иностранных дел князю Алексею Борисовичу Лобанову-Ростовскому (12.01.1896). Сообщил, что, согласно планам вверенного ему министерства, «крейсеру 1-го ранга „Рюрик“ по пути из Средиземного моря в Тихий океан предписывалось побывать в порту Джидда. Но выяснилось, что подход к этому порту весьма затруднителен, так как усеян коралловыми рифами и песчаными отмелями, между которыми имеются фарватеры, … доступные только для судов малого углубления. …И потому крейсеры 1-го ранга „Рюрик“ и „Дмитрий Донской“, отправляющиеся на Дальний Восток, тоже не могут быть направлены в Джидду», но министерство обязательно предусмотрит заход туда небольших военных кораблей (113).

Согласно информации, поступившей «инспектору студентов Императорского Санкт-Петербургского университета из Департамента личного состава и хозяйственных дел МИД России (04.01.1900) коллежский асессор Федор Федорович Никитников по окончании командировки в Джидду был переведен на службу в Санкт-Петербургский университет» (114).

Четвертым консулом Российской империи в Джидде стал статский советник Николай Герасимович Сухотин (01.05.1896 — август 1897).

«Прибыл в Джидду 30 апреля, — докладывал Н. Сухотин (01.05.1896); — и, приняв по … описи суммы, шифр, депозиты, архивы и имущество консульства от управлявшего им г-на Никитникова, 1 мая вступил в исполнение моих обязанностей. Консул Сухотин» (114*).

В Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ) удалось обнаружить только несколько донесений Н. Сухотина. Посвящены они описанию положения дел в консульском округе. «23 мая, — извещал Н. Сухотин (26.05.1896) Валерия Всеволодовича Жадовского, советника в Константинополе, — бедуины из кочевий, расположенных вблизи Ямбо [Йанбу], ворвались в город через оградную полуразвалившуюся стену. Завязалась перестрелка. …Бедуины турками сильно недовольны». По словам губернатора Джидды, «они требовали уничтожения какой-то установленной в городе, при местном военном госпитале, машины (вероятно, дезинфекционной). И так как это их требование не было исполнено, то 23 мая они ворвались в город, но тотчас же были выгнаны из него войсками. … Убито трое бедуинов и двое горожан; губернатор Ямбо [Йанбу] жив», но получил ранение в голову (ранее сообщалось, что умер).

Что интересно, замечает Н. Сухотин, накануне инцидента «старшинам бедуинов, которые приходили к губернатору с требованием уничтожения машины, была предоставлена возможность осмотреть госпиталь. И они, действительно, там побывали, и убедились, что никакой дезинфекционной машины в нем нет». Но сдержать недовольство арабов все же не удалось, и оно выплеснулось наружу. Из Джидды в Ямбо [Йанбу] срочно было отправлено «турецкое военное судно и 11 таборов [батальонов] солдат».

Обращает на себя внимание, говорится в донесении Н. Сухотина (07.06.1896) российскому посолу в Константинополе, «небывалое скопление войск в Джидде». До 21 мая «местный гарнизон состоял из 3 таборов пехоты (по 800 чел.). 21 мая прибыли еще три табора … и с ними 12 орудий. Ожидается пароход с двумя таборами солдат». В Мекке расквартировано «10 таборов, и 28 апреля туда было отправлено 300 верблюдов с оружием» (114**)

В 1896 г. Н. Сухотин и Ф. Никитников получили правительственные награды. «Имею честь уведомить Императорское посольство, — рапортовал Н. Сухотин (06.06.1896), — об исправном получении … двух, пожалованных мне и титулярному советнику Никитникову, экземпляров серебряной медали, установленной в память почившего в Бозе Императора Александра III» (114***).

Николай Герасимович Сухотин прослужил в Джидде около полутора лет. Выехал в четырехмесячный отпуск, и в Джидду не вернулся.

Пятым консулом Российской империи в Джидде стал Владимир Владимирович фон Циммерман (занимал этот пост с марта 1898 по 1908 гг.).

Уведомление МИД России «о назначении на место консула в Джидду … вице-консула в Самсуне, коллежского советника фон Циммермана» было получено консульством осенью 1897 г. (115).

«Прибыл в Джидду 15 марта, — докладывал (27.03.1898) В. фон Циммерман послу в Константинополе, — и вступил в исполнение возложенных на меня обязанностей». Фирман (указ султана) и берет (грамота султана, которой он жаловал ее подателю особые права) для вручения турецким властям Хиджазского вилайета были получены В. фон Циммерманом из Константинополя 21 мая 1898 г. (115*).

До приезда фон Циммермана консульством в Джидде временно управляли Александр Павлович Дмитриев, а затем Сергей Владимирович Тухолка (Ф. Никитников покинул Джидду практически сразу после получения уведомления о назначении фон Циммермана). Последний из них служил секретарем консульства в Константинополе, куда был переведен из Дамаска, и командирован послом в Джидду специально для временного исполнения обязанностей консула (116).

Из документов АВПРИ следует, что «отношением от 20 ноября 1907 г. Комитет „Добровольного флота“, основываясь на разрешении Первого департамента МИД России, поручил г-ну фон Циммерману … временное управление делами „Добровольного флота“ в Джидде по паломническому движению во время текущего хаджжа». В совместном обращении товарища морского министра и председателя комитета «Добровольного флота» к министру иностранных дел России (25.09.1907), говорилось, что «комитет считает необходимым организацию в главном пункте высадки паломников, Джидде, специального агентства „Добровольного флота“ и … желательным лицом для исполнения означенной цели признает русского консула в Джидде фон Циммермана». При этом отмечалось, что «случаи исполнения обязанностей агентов „Добровольного флота“ представителями МИД в заграничных портах» уже имели место быть. Так, агентом в Порт-Саиде, к примеру, «состоит уже более 20 лет … российский консул г-н Генрих Бронн». Аналогичные пожелания насчет консула В. фон Циммермана высказывала также и дирекция «Русского Общества Пароходства и Торговли» (РОПиТ). Эти пароходные компании занимались в то время перевозкой мусульман-паломников из России.

Следует отметить, что и сам В. В. фон Циммерман, и посол России в Константинополе И. А. Зиновьев полагали, что для «исполнения обязанностей агента „Добровольного флота“ в Джидде должно быть командировано лицо из России». В качестве новой кандидатуры на пост агента РОПит в Джидде В. фон Циммерман рекомендовал «местного купца Хаджи Зейнеля Али Реза, … человека добросовестного и достаточно сметливого» (116*)

Во время отпусков и служебных командировок фон Циммермана обязанности консула исполняли секретари: сначала титулярный советник Сергей Владимирович Тухолка, а затем — коллежский секретарь Георгий Васильевич Чирков. «Исполняющий должность секретаря вверенного мне консульства коллежский секретарь Чирков, — докладывал В. фон Циммерман (02.01.1903), — прибыл к месту служения и вступил в отправление своих обязанностей».

Нештатным драгоманом консульства до 1905 г. служил Кари Махмуд («открыл на заработанные деньги лавку в Джидде») (117). В 1905 г. в консульство прибыл драгоман из России — Асфендияр Воинов, «из рода татарских мирз» (проработал один год) (118). На службе в консульстве состояли также катиб (писец) и четыре каваса.

27 января 1904 г. фон Циммерман принял на службу, на нештатную должность катиба, Хусни Хусейна Нуреддинова (Нур ад-Дина). В 1906 г. (после отъезда Воинова) В. фон Циммерман «уведомил валия о назначении Нуреддинова драгоманом консульства (с просьбой предписать властям Джидды, признать его в этом звании, и допускать к хождению в качестве драгомана по судам)». Никаких возражений со стороны властей не последовало, и разрешение на посещение им судов при разбирательстве дел русскоподданных они дали.

В начале марта 1908 г. Нуреддинов обратился в консульство с письменной просьбой выдать ему русский паспорт. Указал, что «по происхождению он — русскоподданный; что отец его, Омар [‘Умар] Нур ад-Дин, был жителем деревни Хемземли Куткашинского участка Нухинского уезда Елисаветинской губернии. Около 30 лет тому назад прибыл в Мекку, где и поселился. Ежегодно ездил на Родину и собирал доходы с принадлежавшей ему земли». Сам он, Хусни Хусейн, до проживания своего в Мекке, состоял на полицейской службе в Константинополе. Лет шесть тому назад, после смерти отца, ездил в Россию. Продав полученную в наследство «земельную собственность двоюродному брату Мустафе, старшине села», возвратился в Джидду. Просит же выдать ему русский паспорт потому, что «губернатор Хиджаза и командующий войсками вилайета генерал-адъютант Ахмед Ратиб-паша устроил на него гонения и хочет отдать под суд, инкриминируя ему потерю револьвера во время службы в Константинополе».

В ноябре 1907 г. губернатор Хиджаза официально обращался к консулу фон Циммерману «выдать находящегося на службе в консульстве Хусни Хусейна-эфенди», осужденного, дескать, согласно сообщению Министерства юстиции, и подлежащего к препровождению в Константинополь. «Человек он из людей неспокойных, — писал Ахмед Ратиб-паша, — и возбуждает неудовольствия между властями и консульством». Аналогичную просьбу высказывал консулу и каймакам Джидды.

В. В. фон Циммерман считал «гонения хиджазского валия Ахмеда Ратиба-паши на Хусни Хусейна Нуреддинова [Нур ад-Дина] незаконными и предвзятыми, и просил посольство в Константинополе (11.11.1907) защитить его». Причину «мелочной злобы» валия на Хусни Хусейна объяснял так. «Турецкого подданства Нуреддинов [Нур ад-Дин] не принимал». В совершенстве владея арабским языком, «располагал в Джидде и Мекке обширными связями и знакомствами. Был прекрасно осведомлен о делах местных властей», об обирании ими наших паломников. «Ревностно исполнял свой долг — защищал русскоподданных от насилия и грабежа турецких чиновников. Зорко следил за открывавшимися наследствами паломников, умиравших во время хаджжа, не давая никому присваивать их себе и доставляя в консульство». Подкупу валия, «привыкшего с помощью денег вербовать себе агентов-осведомителей среди служащих консульств», притом не только из числа местных жителей, прежде всего драгоманов и писцов, но «даже и штатных чиновников-европейцев, как прежнего британского консула Дэви, Нуреддинов не поддался». И валий «затеял судебный процесс».

Воспользовавшись отсутствием В. фон Циммермана в Джидде, пытался арестовать Хусни Хусейна. «Прислал с полицейским чиновником судебную повестку», но исполнявший в то время обязанности консула коллежский секретарь Беляев ответил, что отправляет Нуреддинова «для разбирательства предъявленных ему обвинений в Константинополь, на пароходе РОПиТ „Тигр“». К делу подключилось тамошнее российское посольство — «и Хусни Хусейна оправдали, и признали в качестве драгомана. Спустя почти два месяца он вернулся в Джидду» и продолжил службу (119).

Что касается упомянутого выше англичанина Дэви, переведенного из Джидды консулом в Дамаск, то из отчетов русского консульства о хаджже следует, что «г-н Дэви почти совершенно открыто продавал интересы индусских паломников и позволял властям Джидды обирать мусульман-индусов как угодно». Индусы «в общей массе небогаты, — сообщал русский консул, — но с 10 тысяч человек, в среднем, ежегодно являющихся на поклонение, собрать кое-что можно». Из-за попустительства г-на Дэви индусы «платят за верблюдов намного больше, чем паломники других национальностей … Довольны власти, не забыт и г-н Дэви» (120).

Повышенное внимание на посту консула в Джидде В. В. фон Циммерман уделял деятельности в Хиджазе Англии. В одном из своих донесений в Азиатский департамент МИД он, в частности, писал: «Громадное значение иметь в своих руках величайшие в мире магометанские святыни и столь чтимые магометанами религиозные центры, в расчете оказывать оттуда нравственное давление на магометан всего света, делают само по себе для англичан обладание Хиджазом крайне желательным.

Англичане, владея почти всем западным побережьем Красного моря, давно желают захватить и весь восточный его берег, что дало бы им здесь громадные преимущества перед другими державами, обеспечив за Англией почти нераздельное в нем господство.

Нельзя упускать из виду и то обстоятельство, что, владея Хиджазом и Недждом … ей вполне беспрепятственно удалось бы осуществить свою заветную мечту о соединении Средиземного моря с Персидским заливом железной дорогой из Суэца в Кувейт …» (121).

«Английский вице-консул, доктор Магомет Хусейн, — докладывал прибывший в 1905 г. на работу секретарем консульства в Джидде Михаил Эрнестович Никольский, — является, так сказать, застрельщиком в деле распространения английских идей и английского влияния в самом сердце Хиджаза, в Мекке и Медине» (122).

Отношения В. В. фон Циммермана с М. Э. Никольским не сложились. Их рапорты друг на друга регулярно поступали в российское посольство в Константинополе. «Никольский груб, непослушен и непочтителен», — писал фон Циммерман. Причина негативного отзыва обо мне г-на Циммермана, уведомлял посла М. Никольский, мое в его адрес замечание «по поводу того, что он налепил на погоны коллежского советника еще одну звездочку и сам себя произвел в статские советники» (123).

Рапорты фон Циммермана на М. Никольского сопровождались соответствующего характера докладными записками служащих РОПиТ, старавшихся «убрать Никольского из Джидды», так как в любой ситуации во взаимоотношениях паломников с РОПиТ он выступал на стороне паломников, «всегда ставил интересы паломников выше интересов РОПиТ».

На пароходы РОПиТ, докладывал М. Никольский, «брали по 1500–1600 человек. Паломники, попадавшие на пароход первыми, находились на нем дней 6–7, пока не набиралось нужное количество людей. Затем — 8–9 дней пути до Феодосии, без остановок» (124).

В профессиональном отношении В. В. фон Циммерман был выше М. Никольского. Это хорошо видно по их депешам и информационно-справочным материалам. «Я обратил внимание на то, — сообщал в МИД посол в Константинополе (июль 1905 г.), — что г-н Никольский совсем не подготовлен для службы на Востоке. Он никогда не занимался восточными языками, без знания которых невозможно ознакомиться с Востоком и его многочисленными особенностями».

В январе 1906 г. М. Никольский был отозван в Константинополь (состоял впоследствии в штате политического агентства в Бухаре). Просьбу об отзыве из Джидды — «из-за невозможности служить с Циммерманом» — направил в Департамент личного состава и хозяйственных дел МИД в сентябре 1905 г. (125). «Возможно, — говорится в рапорте М. Никольского (15.01.1906), представленного им послу по прибытии в Константинополь, — г-н Циммерман подвергнет мою деятельность в Джидде строгой критике. Укажет на мои натянутые отношения с местными властями и мое своеволие. Отрицать того, что отношения с властями у меня были натянутыми, не буду. Встает вопрос: „Трудно ли будет г-ну Циммерману восстановить с ними добрые отношения?“… Думаю, что ничуть! Стоит только снова тянуть дела, не требуя по ним от них ответа лет по 7, и быть уступчивым». Г-н Циммерман скажет, что «Никольский своевольничал. Да, это так, ибо по турецким меркам всякое законное и решительное действие консульства, не совпадающее с взглядами местных властей, есть своеволие». Представляется, однако, заключает М. Никольский, что «недовольство забывается, а вот поставленная цель решительными и продуманными действиями — достигается. Бессилие же остается в памяти», и рикошетом отражается на паломниках, в форме «бесстыдного их обирания» (126).

Судя по документам, хранящимся в АВПРИ, престиж Отечества в Аравии, М. Э. Никольский, чтобы о нем не говорили, отстаивал жестко и решительно. Подтверждением тому — случай, произошедший 6 декабря 1905 г., в день празднования тезоименитства государя императора. В этот день в консульстве Российской империи в Джидде состоялся прием. «Присутствовали все представители консульского корпуса, … немногие турецкие чиновники и до 40 человек русскоподданных и бухарцев»; 20 человек из них были лицами, постоянно проживавшими в Джидде, а другие 20 человек — паломниками.

Управляющий нашим консульством в Джидде М. Никольский, информировал МИД русский посол в Константинополе И. А. Зиновьев, «довел до моего сведения, что в День Тезоименитства Его Величества Государя Императора не были подняты флаги, как должно по протоколу, над местной крепостью и казармой. И ввиду этого он отказался принять каймакама [губернатора] Джидды, явившегося к нему в тот день для поздравления». Узнав о случившемся из донесения каймакама, великий визирь по достоинству оценил такой демарш управляющего консульством М. Э. Никольского, и «предписал каймакаму извиниться перед консульством» (127).

Перед отъездом из Джидды М. Э Никольский подготовил, к слову, справку о том, «насколько консульство в Джидде материально оправдывает свое существование». Согласно приведенным в ней статистическим данным, за 14 лет работы (1891–1905) «консульские сборы составили всего 3993 рублей». Суммарные же расходы за это время он оценил в 234 170 рублей, «с учетом подъемных денег для консулов: Ибрагимова, Левитского, Брандта, Сухотина и Циммермана; и секретарей: Никитникова, Дмитриева, Тухолки, Чиркова, и Никольского; а также расходов на содержание нештатных служащих в размере 55 920 руб.».

За это же время, отмечается в справке, консульство «сохранило и вернуло в Россию не менее 250 000 рублей в виде наследств умерших паломников»; всячески опекало и защищало их от произвола местных властей; способствовало развитию прямых торговых связей и продвижению на рынки Хиджаза русских товаров.

Представляется, резюмирует М. Никольский, что «консульство окупает себя и как страж интересов 10 000 паломников, ежегодно в среднем приезжающих в Хиджаз на поклонение из России, и как сохранитель крупных сумм для русского народного богатства», и как защитник политических и торговых интересов Отечества в этом крае (128).

За время службы в Джидде М. Никольский направил в Константинополь и в Санкт-Петербург много донесений о паломниках-мусульманах из России. «Стремление многих наших паломников возвращаться домой через Бомбей, — писал он (01.07.1905), — обуславливается следующими причинами:

1. Из Джидды пароходы на Константинополь после хаджа [хаджжа] отправляются очень редко; идущие через канал, паломников не принимают, так как при высадке в Египте хотя бы одного человека с паломническим паспортом, пароход подвергается 5-ти или десятидневному карантину.

2. От Джидды до Феодосии билет на русском пароходе стоит от 5 до 8 лир; на случайных турецких или греческих пароходах — от 2,5 до 6 лир, а до Бомбея (10 дней пути) — 2 рупии (1 руб. 20 коп.).

3. Дешевизна индийских железных дорог». (129).

Указывал М. Никольский (09.07.1905) в своих сообщениях о паломниках и на работу с ними англичан. «Английские компании, — докладывал он, — часто дают русскоподданным бесплатные билеты на пароходы до Бомбея, а в самой Индии паломникам, возвращающимся в Россию, оказывают большое внимание, доходящее до выдачи бесплатных билетов для проезда по индийским железным дорогам». Есть основания полагать, подчеркивал М. Никольский, что делают это англичане не из-за благих намерений, а в целях оказать на паломников соответствующее влияние (130).

О том же, кстати, извещал МИД и русский генеральный консул в Бомбее фон Клемм (17.06. и 28.12.1905). «Мной замечено было появление в Бомбее довольно большого числа наших среднеазиатских паломников, возвращающихся на Родину из Мекки через Северную Индию и Афганистан». Причиной тому, как они заявляют, — нехватка средств на весьма дорогой, будто бы, обратный проезд через Батуми; что «билеты на пароход от Джидды до Бомбея стоят очень дешево; и что, следуя дальше из Бомбея через местности, населенные мусульманами, они рассчитывают на доброхотные пожертвования своих единоверцев».

В Индии, отмечал фон Клемм, некоторые из них «подвергаются нежелательному для нас влиянию. Путь через Афганистан сопряжен для них с массой лишений, неприятностей и даже насилий, от которых мы, в ущерб нашему престижу, не в состоянии их оградить. И, наконец, принимая по пути подаяния не только деньгами, но и вещами, в том числе старым платьем, они легко могут занести чуму в наши среднеазиатские владения. Обо всем этом, — уведомляет фон Клемм, — я счел своим долгом сообщить генерал-губернатору Туркестана».

Из донесения фон Клемма следует, что так же, как и консул в Джидде, он считал необходимым «упорядочение хаджжа». Полагал, что полезно было бы «требовать с наших паломников, при выдаче им заграничных паспортов» на проезд в Мекку, внесения «минимальной суммы на обратный проезд на Родину через Батум или, еще проще, обратного билета перед посадкой на пароход, идущий в Джидду» (131).

Одной из «острых проблем», с которой сталкивались паломники, прибывавшие в Джидду, М. Никольский называет нехватку питьевой воды. Когда М. Никольский, в отсутствие фон Циммермана, исполнял обязанности консула, то «поставлять питьевую воду в консульство хотел вменить в обязанность капитанам пароходов РОПиТ». Выступил с предложением (21.04.1905), чтобы МИД России «ходатайствовал перед Отделом торгового мореплавания Морского министерства, чтобы каждый пароход РОПиТ, заходящий в Джидду, выдавал консульству по 60–80 ведер воды». Для пароходов, писал он, «выделение воды консульству в указанных … объемах, не представляет никаких расходов и затруднений». Консульство же могло бы использовать ее, в том числе, и для «оказания услуг местным влиятельным лицам». И, путем предоставления им свежей воды, «приобретать их большее расположение».

Ответ правления РОПиТ (15.06.1905) на соответствующий запрос МИД звучал так: «Капитаны судов будут положительно реагировать на просьбы консульства о воде, но обязать их выдавать, непременно и всякий раз, по 60–80 ведер воды правление не находит возможным, так как количество питьевой воды, возможное для выдачи, будет всецело зависеть от ее запаса на пароходе» (132).

О нехватке воды в Джидде и о «неудаче попыток устроить здесь правильное водоснабжение ввиду противодействия владетелей цистерн» сообщал и фон Циммерман (133).

Летом 1901 г. титулярный советник С. Тухолка в донесениях послу в Константинополе (27.05, 08.06. и 12.10.1901) по этому вопросу информировал, что «Джидда снабжается водой в основном из цистерн, наполняемых дождями»; и что «владельцы их во время хаджжа бессовестно обирают паломников, пуская воду в продажу по очень высокой цене». При этом «ввиду плохого состояния цистерн вода в них недостаточно чиста»; цистерны же заполняются водой только в сезон дождей. В засушливое время года, когда дождей нет, воду берут из небольших колодцев, «вернее сказать, — ям», которые арабы называют словом «хуфра». Располагаются они на расстоянии часа — полутора часов пути от Джидды, так как подпочвенная вода в достаточном количестве имеется только в окрестностях Джидды. С учетом расходов по рытью колодцев и доставке воды в город стоит она опять-таки дорого. В сезон хаджжа 1900 г. вода продавалась по 15 франков за тонну и была «дурного качества».

В прежние времена, как следует из записки С. Тухолки, Джидда снабжалась водой по старинному водоводу Айн-Хамидие, из водоема, располагавшегося на расстоянии двух часов пути от города. Но в 1901 г. по нему в город не поступило ни капли воды. Во-первых, потому, что он был испорчен, а, во-вторых, потому, что уровень воды в водоеме из-за засушливого года был недостаточно высок.

Водоснабжение города, считал он, могло быть обеспечено «или устройством хороших артезианских колодцев или путем радикального исправления водовода Айн-Хамидие». Полагал, что вопрос этот следовало бы поставить перед Санитарным ведомством Османской империи в Константинополе.

«Еще хуже ситуация с водой в Ямбо [Йанбу]», сообщал С. Тухолка (09.06.1901). Согласно сведениям, полученным от тамошнего санитарного врача, Омара Даниша Капича, «город снабжается водой почти исключительно из дождевых цистерн. … Вода в них часто смешана с грязью. На расстоянии двух часов от Ямбо имеются колодцы, но их мало». Да и вода из них — дорогая; а в сезон паломничества не хватает, ко всему прочему, и перевозочных средств, чтобы доставить ее оттуда в надлежащем количестве. Поскольку в нынешнем году (1901) шли дожди, то недостатка в воде из цистерн не было. Если же в следующем году дождей, случись, не будет, то «воды в цистернах хватит лишь на 5–7 тысяч паломников (в 1901 г. их прошло через Ямбо до 32 000 человек)».

На расстоянии четырех часов пути от города, «в деревне Ямбо-Нахиль, есть … источники пресной воды. Оттуда ее легко можно было бы провести в Ямбо, так как деревня эта лежит на семь метров выше города». Два года назад «каймакаму Ямбо было даже приказано оценить стоимость работ по устройству водопровода». Не прибегнув к услугам специалистов, он известил, что прокладка водопровода обойдется в 19 000 турецких лир (то есть, — очень дорого); «и проект был остановлен» (134).

Ходит слух, докладывал С. Тухолка (20.09.1901), что «будто бы мекканский шариф обратился к Его Высочеству Эмиру Бухары с просьбой пожертвовать денег (до 20 000 турецких лир) на устройство водопровода в долине Мина», где мусульмане совершают обряд жертвоприношения. «И будто бы главный кади [религиозный судья] Бухары уведомил его о согласии Его Высочества Эмира».

Было бы хорошо, делится своими соображениями С. Тухолка, «если бы Его Высочество Эмир признал целесообразным переслать деньги [на прокладку водопровода] в консульство, чтобы оно выдавало их частями, по мере исполнения работ. Понятно, что Эмир имел бы своего поверенного для наблюдения за ходом работ».

Смысл данного предложения состоял в том, подчеркивал С. Тухолка, чтобы деньги, пожертвованные на благие цели, были использованы по назначению. «Громадные доходы, получаемые с хаджжа», замечает дипломат, составившие в 1901 г., к примеру, «до 50 млн. франков и даже больше, расхищаются властями» (135).

Эта информация, судя по всему, заинтересовала МИД России. Двенадцатого декабря 1901 г. директор Первого департамента МИД поручил управляющему Императорским политическим агентством в Бухаре «… проверить, насколько верно сообщение Тухолки насчет слухов о пожертвовании Эмиром Бухарским значительной суммы денег на устройство … водопровода в долине Мина». Обратил его внимание на то, что «при выделении денег на сооружение Мекканской железной дороги Эмир Бухарский предварительно запросил мнение Императорского Правительства относительно целесообразности дела». Если информация Тухолки верна, отмечалось в депеше МИД, то поступить, думается должно так, как он предлагает, а именно: «желательно было бы, как для престижа нашего консульства в Джидде, так и в интересах Эмира Бухарского и самого дела, чтобы означенные деньги переданы были по назначению через посредство консульства». И, «вероятно Вам нетрудно будет, — говорилось в депеше директора Первого департамента МИД, — отговорить Его Высочество Эмира от ожидаемого от него крупного пожертвования напрямую, действительное израсходование коего по назначению остается, по-видимому, крайне сомнительным».

Из ответа управляющего политическим агентством в Бухаре (16.01.1902) явствует, что «шариф Мекки, действительно, обращался к Эмиру Бухары с просьбой принять участие в устройстве водопровода», но на момент поступления запроса МИД тот пока «ничем не отозвался на его просьбу» (136)

Донесения С. Тухолки свидетельствуют, что он пытался убедить английского и французского консулов «вместе повлиять» на местные турецкие власти, чтобы они «озаботились обеспечением Джидды водой», побудить турок «к устройству в Джидде правильного водоснабжения», но безуспешно. Выяснилось, что европейские дипломаты считали, что «любое улучшение условий хаджжа — не в интересах их держав». Исходили из того, что, напротив, нужно «пользоваться всяким случаем для его запрещения и ограничения». Попытки, «упорядочить водоснабжение города, — заключает С. Тухолка, — до сих пор разбивались о противодействие тому хозяев цистерн (в числе их — и мекканский шариф)». Они подкупали генерал-губернатора Хиджаза, и ход этому делу он не давал (137).

25 июля 1901 г., к слову, незадолго до передачи дел фон Циммерману, вернувшемуся из отпуска, С. Тухолка представил послу в Константинополе записку «О задачах нашей политики в Хиджазе». «Как центр политической и религиозной жизни ислама» и «как место паломничества наших мусульман», писал он, Мекка представляет «существенный интерес для России с ее многомиллионным мусульманским населением». Отсюда — и наши задачи. Во-первых, следить за тем, как Священный город «воздействует на умы» паломников-мусульман из России, «дабы влияние Мекки не сказывалось нежелательным образом на наших мусульманских владениях». Во-вторых, наблюдать за тем, чтобы наши мусульмане не становились во время хаджжа «жертвой разбоев, эксплуатации и дурных санитарных условий». Указывал С. Тухолка и на необходимость остерегаться принятия мер, которые могли бы «возбудить мусульманский фанатизм» и направить его против России.

Господствовавшую, по его выражению, анархию в Хиджазе, где «власти и жители обирали паломников, а бедуины разбойничали», объяснял недостаточным разграничением «пределов власти» генерал-губернатора и шарифа.

Выход из складывавшейся в крае взрывоопасной, как он ее характеризовал, ситуации видел в назначении в Хиджаз «энергичного и честного валия» и в подчинении ему — «под страхом смещения» — шарифа, а также в «правильной и своевременной» выдаче бедуинам полагавшихся им от турецкого правительства субсидий. Немаловажным в плане стабилизации обстановки в крае считал принятие мер по благоустройству Хиджаза, таких, к примеру, как снабжение Джидды и Ямбо (Йанбу) водой, и другие (138).

Информируя посла в Константинополе (14.01.1902) о положении дел в Хиджазе, В. фон Циммерман писал: «26 декабря (1901) был порван бедуинами телеграф; столбы опрокинуты; стерегшие телеграф солдаты заманены в западню и несколько человек из них убито и ранено. Остальные бежали в город, бросив все свои пожитки». Имея в виду «более сильным образом выразить свое неудовольствие действиями местных властей, бедуины расположились вдоль правительственной Мекканской дороги, грабя вся, что им попадалось: караваны паломников, казенные обозы, почту» (138*).

Возвращаясь к главной теме донесений М. Никольского — о паломничестве и о проблемах паломников, — уместным представляется отметить, что он указывал, и не раз, на неисполнение «синдикатом судовладельцев, занимавшихся перевозкой паломников в Джидду и из Джидды, взятых на себя обязательств по бесплатному предоставлению 5 % билетов на своих пароходах бедным хаджиям» (139).

Рассказывая о поборах паломников-мусульман из России (19.07.1905), приводил следующие факты:

— «сбор по половине турецкой лиры в пользу шарифа и по половине лиры в пользу вакилей»; тем же, «кто отказывался уплачивать подобные незаконные поборы, причиняли всякие стеснения»;

— приобретение далилями права на «препровождение паломников по Святым местам по откупу». Тот, кто больше давал шарифу денег, тот, по словам М. Никольского, «получал в свое распоряжение и большее количество городов», из которых следовали паломники. Главными из них, что касалось России, считались у далилей Бухара, Маргилан, Андижан, Коканд и Ош.

Об этом же, к слову, писал в своей записке «Проект организации хаджжа (паломничества мусульман)» (27.05.1901) и С. Тухолка. На Святой земле, докладывал он, «хаджии попадают в руки далилей. Назначение в далили зависит от мекканского шарифа; и все далили платят ему за это большие деньги. …Сообщники мекканских далилей живут в Константинополе, Александрии и Суэце, дабы не упустить нигде хаджей». Доставляя им билеты на пароходы, «они берут с них вдвое, а то и втрое»;

— навязывание паломникам, следующим в Медину, сухопутного пути передвижения, «тогда как морской путь через Джидду и Ямбо [Йанбу] быстрее и дешевле». Объяснением тому — наличие у шарифа «множества своих верблюдов, которым он находит выгодное применение, назначая на них произвольные цены» при найме их паломниками.

Сообщал об этом и С. Тухолка. «Из Мекки в Медину можно идти двумя путями: или прямым сухим путем (12 дней), или по маршруту Мекка — Джидда (2 дня) — Ямбо (морем 1 день) — Медина (от Ямбо до Медины — 4–5 дней). Первый путь и дольше, и дороже (в 1901 г. верблюд от Мекки до Медины и дальше до Ямбо стоил 45 меджидов), и опаснее из-за нападений бедуинов. Но так как значительная часть денег за верблюдов попадает в карманы шарифа и валия, то они предпочитают, чтобы хаджии передвигались в Медину сухим путем. … Располагая небольшой гвардией, шариф даже посылает своих солдат преграждать хаджиям дорогу из Мекки в Джидду»;

— «наглое и беззастенчивое» поведение лодочников в портах. «Взяв плату за лодку при перевозке хаджей на пароход, они, — по словам М. Никольского, — приставали где-нибудь у скалы и вымогали деньги»; не двигались дальше до тех пор, пока им не платили сверх того, что они уже получили;

— «беспредел, — как выражается М. Никольский, — со сдачей в наем верблюдов». За переход от Джидды до Мекки «стоимость верблюда составляла 3 меджида. Сборов, непонятно каких, взималось еще 2 меджида. Допуская даже это, выходило 5 меджидов. В текущем же хадже наши паломники платили за верблюда 8 меджидов, индусы — 9, а персы — не то 12, не то 14».

Все что касалось найма верблюдов, отмечал С. Тухолка, «устраивалось между далилями и владельцами верблюдов, которые действовали заодно», и выставляли паломнику «какую угодно цену». Львиную долю доходов со сдачи в наем верблюдов получал мекканский шариф ‘Аун ар-Рафик-паша, и делился заработком с хиджазским генерал-губернатором Ахмедом Ратибом-пашой (140).

Упоминая о постоялых дворах (такие), где останавливались в Джидде приезжавшие паломники из России, М. Никольский рассказывает, что построили их на деньги, пожертвованные мусульманами из России и Бухары. «Записаны такие были на имена подданных России. Но поскольку иностранным подданным покупать недвижимость в Хиджазе запрещалось, то они приняли турецкое подданство». Знаменитое Бухарское такие в Джидде, выстроенное и обустроенное «на средства Его Высокостепенства Бухарского Эмира в 1291–1292 гг. и записанное на имя турецкоподданного, бухарца, шейха Сулемана сына Абдуллы», извещал М. Никольский (30.08.1897), значилось, «согласно уведомлению каймакама, проданным наследниками шейха Сулеймана вакилю мекканского шарифа Омару [‘Умару] Насифу-паше». В настоящее время «уже разобранное, — информировал М. Никольский, — оно расположено в наилучшей части города…» (141). Подданные России, «жившие в Хиджазе, — замечает М. Никольский, — в большинстве случаев занимались мелкой торговлей» (142).

Сообщая о хаджже 1904/5 г., М. Никольский писал (01.05.1905), что:

— он «отличался многолюдностью»; в Святые земли прибыло «не менее 150 или даже 200 тысяч паломников»;

— согласно отчету карантинной администрации в Александрии, общее число паломников, прошедших через Джидду, составило — 60 146 чел., а через Ямбо [Йанбу] — 6937 чел.; бухарскоподданных и мусульман из России проследовало через Джидду — 8205 чел. (из Ферганской области — 1347 чел.);

— с сентября 1904 г. по февраль 1905 г. в Джидду пришло 127 пароходов с паломниками, в том числе 99 английских и 7 русских. Всего Джидду в 1904–1905 г г. посетило «306 паровых судов, из них — 198 английских и 13 — русских»;

— «в консульство поступили заявления лишь о 25 умерших (в хаджж 1902/3 г. мусульман из России и бухарцев умерло 2000 чел.)».

В заключение отчета М. Никольский указал на необходимость «иметь в Джидде секретаря-мусульманина, который мог бы совершать паломничество в Мекку и, охраняя там интересы наших подданных, следить за правильным поступлением наследств умерших паломников». Предложил установить систему «сдачи паломниками денег и вещей на хранение в консульство», и обязать капитанов судов «сообщать об этом паломникам на пароходах, идущих в Джидду».

Наличие в консульстве секретаря-мусульманина, отмечал М. Никольский, «дает возможность входить в непосредственные сношения с мекканским шарифом; охранять интересы наших подданных в Мекке и Медине; следить за их настроениями и образом мыслей, и знать всех тех из них, которые выкажут себя поборниками панисламизма».

Чрезвычайно важным в деятельности консульства М. Никольский считал «защиту наследств» паломников из России, умиравших на Святой земле. Так, в хаджж 1902/3 г., уведомлял он посла в Константинополе, в Хиджазе, по сведениям консульства, «умерло не менее 2000 подданных России». В списках же, представленных консульством в посольство, «помечено только 284 покойника; относительно 1716 умерших никаких сведений консульство не получало». Большинство смертей случилось в Мекке.

Мнение М. Никольского о целесообразности «замещения должности секретаря консульства в Джидде лицом мусульманского вероисповедания, назначаемым из России», поддержал посол в Константинополе А. И. Нелидов (143).

«В политическом плане, — говорится в одном из последних донесений коллежского секретаря М. Э. Никольского, — Хиджаз, несомненно, имеет для нас большое значение. И мы не можем равнодушно относиться к его будущей судьбе». Объяснением тому — «до 10 тысяч человек хаджей из России, преимущественно среднеазиатов, ежегодно приезжающих сюда на поклонение» (144).

Среди тех бед, с которыми паломники-мусульмане сталкивались во время посещения Святых мест ислама в Аравии, помимо нехватки воды, сотрудники русского консульства в Джидде в своих донесениях называли также:

— набеги бедуинов на паломнические караваны. Бедуины, сообщал М. Никольский послу в Константинополе (27.04.1905), напали на караван, перевозивший Священный паланкин (махмаль) с покрывалом (кисвой) для Каабы. «Семь солдат, пять хаджей и 20 бедуинов убито». Многие из хаджей побросали верблюдов и, упаковав во вьюки поклажу, отправились дальше пешком. Чтобы «откупиться от бедуинов, начальник каравана заплатил им 1500 лир».

«Путешествия в Хиджазе очень опасны, — докладывал С. Тухолка (27.05.1901); — хаджии часто подвергаются нападениям бедуинов. …Некоторых из далилей подозревают в том, что они заранее условливаются с разбойниками о нападении на караван и указывают им наиболее богатых хаджей». Деньги, что «далили собирают в пути с паломников, якобы для откупа от бедуинов», они попросту себе присваивают, и «распоряжаются ими бесконтрольно» (145);

— «отдачу тех городов наших, откуда следуют паломники-мусульмане, на откуп прибывающим из Аравии проводникам в Святые земли. Города Маргилан, Самарканд и Ташкент, — писал М. Никольский, — открыто отдаются властями этих городов на откуп проводникам; кто больше даст, тот и препровождает паломников в Святые земли» (146);

— «поборы далилей или мутаввифов», то есть инструкторов-проводников пилигримов по Святым местам. Они «берут под свою опеку пилигрима, — извещал М. Никольский, — с момента его прибытия на Святую землю, в Джидду или Ямбо (Йанбу). Хаджии каждой страны имеют в этих портах своего, закрепленного за этой страной мутаввифа, к которому они и обращаются по приезде».

Порядок этот «сам по себе ничего худого не заключавший», отмечал коллежский секретарь Д. Беляев (временно управлял консульством летом 1908 г.) превратился со временем в «монопольное право мутаввифов оказывать услуги паломникам строго той или иной страны. … За монополию эту они выплачивали крупные бакшиши [взятки] шарифу». Среди мутаввифов, обслуживавщих наших пилигримов из Средней Азии, имелась, по словам Д. Беляев, «даже женщина, унаследовавшая это право и жившая перепродажей его другим». Мутаввифы, как считал Д. Беляев, являлись «главным инструмент шарифа по извлечению денег из паломников». Поскольку были они людьми состоятельными, то новый генерал-губернатор Хиджаза обязал их «поделиться теми деньгами, которые они нажили на паломниках», и внести часть из них в казну вилайета. «Главный мутаввиф яванцев, к примеру, с которого генерал-губернатор потребовал 50 000 лир (около полумиллиона рублей), согласился выделить 40 000 лир»;

— мздоимства представителей официальных властей, руководителей городских служб и даже сотрудников некоторых консульств. «Нещадно обирал» паломников из Индии английский вице-консул, Мухаммад Хусейн, индус, «взимая с каждого — на непредвиденные расходы — по 40 рублей. Львиную долю оставлял себе»; остальные деньги отдавал валию и шарифу (147).

Наживались на паломниках все, кто как мог. Род Сулеймани, к примеру, представленный выходцами из Афганистана, «в ведении которого находилось мекканское кладбище», зарабатывал на погребальных услугах (148).

Паломников нещадно обирали не только караванщики, торговцы и владельцы домов, у которых они снимали жилье, но и местные власти. Они бесстыдно использовали их, как уведомляли МИД России русские дипломаты, в качестве «неиссякаемого источника» для пополнения средств, требовавшихся на реализацию крупных проектов, таких, к примеру, как постройка железной дороги Дамаск — Мекка или прокладка телеграфа из Мекки в Медину. При этом значительная часть собранных средств разворовывалась.

«Во время последнего хаджжа, — информировал посла в Константинополе С. Тухолка (31.05.1901), — все паломники были обложены со стороны мекканского шарифа Ауна Рафика сбором на постройку железной дороги Дамаск — Мекка. Каждый хаджи, шедший из Джидды в Мекку, уплачивал по 1 меджидие, а из Мекки в Медину — по 5 меджидие. Кроме того, с каждого хаджия, находившегося в Мекке, взыскивали еще по 1 меджидие. Богатые хаджии вносили гораздо больше. Говорят, что шариф обещал отправить в Константинополь 100 000 турецких лир», собранных им за время хаджжа. Представляется, однако, что только часть из этих денег попадет в Константинополь, «большая же их часть останется у него в кармане, или будет поделена им с валием, который во всем его поддерживает».

Надо сказать, замечает С. Тухолка, что «население Хиджаза относится к постройке железной дороги без восторга». Ведь обслуживание паломников дает местным жителям средства к существованию. И каждый здесь помышляет лишь об одном — о «легкой добыче» за их счет. Постройка же железной дороги лишит арабов края «одной из главных статей их общей наживы, а именно: поставки верблюдов паломникам» (149).

«Что касается телеграфа Дамаск — Мекка, давно уже доведенного до Медины, — доносил С. Тухолка (31.05.1901), — то пока работы по его прокладке от Медины до Мекки не начались». Причиной тому — противодействие бедуинских племен, которые «весьма враждебно относятся к этому проекту». Так, Садик-паша, отвечающий за работы «по постройке телеграфа, никак не может добиться от шейхов бедуинских племен их ручательств за целость телеграфной линии».

Притормаживает прокладку телеграфа и шариф Мекки. «Ввиду совершаемых им злоупотреблений он боится установки телеграфа», и создает Садику-паше «всевозможные затруднения» (150).

Кстати, работы по проведению телеграфной линии из Джидды в Медину, как следует из донесения В. фон Циммермана (14.01.1902), тоже проходили непросто. 25 ноября в Джидду, чтобы «почтить своим присутствием начало работ», прибыли по воле султана генерал-губернатор Хиджаза и шариф Мекки. «Последний из них не посещал Джидду более 9 лет». Отметили событие торжественно. Шариф дал обед. По завершении всех протокольных мероприятий, «едва шариф и генерал-губернатор успели доехать до Мекки, как кабель был бедуинами порван, столбы — опрокинуты, солдаты, охранявшие телеграф, — заманены в засаду. Несколько человек из них — убито; остальные бежали в город, побросав амуницию и пожитки». Бедуины, расположившись постами вдоль «мекканской правительственной дороги», начали грабить всех и вся, любого, кто попадался им под руку: караваны паломников, казенные обозы, почтовых курьеров (151).

Рассказывая о махинациях местных властей, С. Тухолка сообщал (28.05.1901) следующее. «Мекканский шариф [‘Аун ар-Рафик] получает от турецкого и египетского правительств деньги и зерновой хлеб для раздачи бедуинам. Но выдает шейхам только квитанции на получение хлеба и денег. Под разными предлогами уплата по этим квитанциям постоянно оттягивается, и производится только лицу, назначенному для сего шарифом. Поэтому бедуины принуждены продавать свои квитанции сему лицу за половину или за треть цены. Выручку лицо это делит с шарифом. Получает свою долю и генерал-губернатор». До недавнего времени «сообщником шарифа в этом деле, равно как и его представителем в Джидде», был тамошний житель ‘Умар Насиф, … «наживший себе громадное состояние», занимаясь такими махинациями. Но как только он потребовал большей доли, его сразу же заменили; и «теперь главную роль в этом деле играет некий Абдулла Бенаджа» (152).

При покойном шарифе ‘Ауне ар-Рафике, который скончался 5 июля 1905 г., «даже проституция в Мекке, — со слов М. Никольского, — облагалась в пользу шарифа большими поборами» (153).

Шариф ‘Аун, докладывал С. Тухолка (01.07.1901), «очень непопулярен в Хиджазе. Сейчас в Константинополе живет несколько претендентов на его место», а именно: 1) сыновья бывшего шарифа ‘Абд ал-Муталиба-паши: Хайдар-паша, член Государственного совета, и Ахмад-паша; 2) брат нынешнего шарифа ‘Абд Аллах-паша, член Государственного совета (154).

К слову, новый шариф ‘Али, как явствует из донесений российских дипломатов, отличался «неукротимым сладострастием». Сделавшись шарифом, «совершенно перестал сдерживать порывы своей дикой натуры. Проявлял такое необычайное сластолюбие, что ни одна мало-мальски хорошенькая … девушка в самой знатной арабской семье не была защищена от того, что не пополнит собой гарем шарифа, и что через неделю-две ее не возвратят отцу».

Помимо такой «необузданной любвеобильности», закончившейся, как говорят, заболевание сифилисом, писал А. Дмитриев, «шариф ‘Али предавался еще и пьянству». На утверждении его шарифом после смерти шарифа ‘Ауна настоял генерал-губернатор Хиджаза Ахмед Ратиб-паша, находившийся с семьей этого шарифа в родственной связи (155);

Согласно донесениям русских дипломатов, в поборах паломников участвовал и этот самый мушир Ахмед Ратиб-паша. 20 марта, сообщал М. Никольский (23.05.1905), в Джидду прибыл генерал-губернатор Хиджаза Ахмед Ратиб-паша — «для сбора полагавшегося ему бакшиша с только что окончившегося хаджжа». Всем здесь известно, что генерал-губернатор Хиджаза получает, притом «почти гласно, с каждого паломника по турецкой лире» (156);

— отсутствие должной организации доставки паломников морским путем в Святые земли и обратно тоже являлось, по мнению русских дипломатов, одной из бед мусульман-пилигримов. «Порты Красного моря, Джидда и Ямбо [Йанбу], — говорится в донесении М. Никольского (25.03.1905), — являются гаванями двух Священных городов, куда ежегодно стекается со всего мира не менее 50 тысяч паломников-мусульман. Из этого числа хаджей в среднем 10 тыс. чел. … приходится на долю русскоподданных мусульман Средней Азии, Кавказа, Крыма, Волги, Урала. …Едва ли можно признать нормальным положение дел, когда 3/4, если не больше, паломников из России перевозится в Джидду, Ямбо [Йанбу] и обратно на скверных, преимущественно английских, турецких и египетских пароходах».

Паломники из России, писал М. Никольский, добирались сначала до Александрии на пароходах РОПиТ. Оттуда следовали в Суэц, по железной дороге, где пересаживались на суда, шедшие в Джидду. От Александрии или Порт-Саида «их везли до Суэца по … целой неделе, оставляя на маленьких глухих станциях без воды и пищи».

Из Александрии, извещал посла в Константинополе В. фон Циммерман (28.04.1903), «по соглашению с „Товариществом Магри, Рини и Компания“, в котором будто бы участвовал и сын агента РОПиТ в Александрии, паломников везли по железной дороге в Суэц. Им не давали даже товарных вагонов; сажали на открытые платформы, держа на промежуточных станциях по целым дням под палящим солнцем. Короткий сравнительно проезд из Александрии в Суэц (не более 8 часов) совершался за 10–15 дней. В Суэце пилигримов помещали на плохонькие, грязненькие пароходики … которые черепашьим ходом доставляли их в Ямбо [Йанбу] и Джидду» (156*)

В портах Джидда и Ямбо [Йанбу], рапортовал М. Никольский, «образовалась и процветает небольшая группа дельцов-хищников, монополизировавших в своих руках перевозку поклонников». Благодаря бакшишам и подкупам, они пользуются «полным содействием местной турецкой администрации. Эти господа устроили здесь нечто вроде негласного синдиката. …У дверей конторы этого синдиката во время продажи билетов паломникам на обратные пароходные рейсы дежурят турецкие солдаты. Цены на билеты синдикат устанавливает произвольные». Когда в порты Джидда и Ямбо [Йанбу] заходят пароходы, принадлежащие компаниям, не входящим в синдикат, то он тут же «сбрасывает цены на билеты до минимума, и тотчас же поднимает их выше прежнего после ухода чужих пароходов».

В течение последних 7–8 лет, уведомлял посольство в Константинополе статский советника В. фон Циммерман (19.01.1903), пароходные компании, занимающиеся перевозкой паломников в Джидду, «образовали синдикат, который и назначает единую и обязательную для всех участвующих в нем плату за перевозку пассажиров». До недавнего времени «провозная плата назначалась произвольно самим синдикатом, теперь определяется сообща с ним местной турецкой властью». И она пользуется этим, чтобы «выговорить себе право» бесплатно отправлять на пароходах синдиката как можно больше неимущих паломников.

Эффективным «средством борьбы с синдикатом» могли бы стать, по мнению В. фон Циммермана и М. Никольского «устройство специальных рейсов во время хаджжа из портов России в Джидду и обратно» и «выдача хаджиям из России билетов на пароходы в оба конца» (157).

Как явствует из донесения М. Никольского от 09.12.1905 г., старший помощник капитана «Трувор» А. М. Глинский подготовил докладную записку с предложением, «как в несколько лет одолеть при помощи конкуренции джиддский синдикат пароходовладельцев». Представил ее главноуправляющему торговым мореплаванием и портами, коллежскому советнику, князю Аматуни. На этом судне князь Аматуни в августе — сентябре 1905 г. совершал объезд портов Красного моря и Персидского залива, в которые заходили русские суда. «Консульство не может оставлять без внимания и поддержки хаджей, забота о которых является главной задачей русского представителя в Джидде», и потому «мысль г-на Глинского, — писал М. Никольский, — заслуживает … внимания и поддержки». Суть предложения А. Глинского состояла в предоставлении РОПиТ определенных льгот «в виде гарантии со стороны правительства известной суммы дохода» (157*);

— доили паломников, как коров, по выражению русских дипломатов, и лодочники в портах. Информируя посла в Константинополе о поборах лодочников в Джидде, М. Никольский отмечал, что их «беззастенчивость … не знала границ. Цены они запрашивали, какие угодно. При посадке паломников на пароходы часто можно было наблюдать, как лодочники, остановив свои барки среди коралловых рифов (вход в порт Джидда вьется зигзагами среди скал и рифов) требовали с них дополнительную плату. После двух-трех часов такого стояния под палящим солнцем паломники соглашались удвоить или даже утроить плату» за провоз, лишь бы, наконец, добраться до парохода (158).

Для изучения на месте всех тех проблем, с которыми мусульмане-паломники из России сталкивались в портах Джидда и Ямбо [Йанбу], руководство РОПиТ в ответ на соответствующий запрос МИД России командировало в Джидду агента РОПиТ в Севастополе А. И. Млинарича.

В подготовленном им отчете о командировке от 07.07.1905 г. говорится, что, находясь в Джидде, он был очевидцем «массового появления бедных паломников у стен консульства», взывавших к консулу фон Циммерману с просьбой, чтобы он «обеспечил им бесплатный проезд в Россию». Видно было, что многие из них давно уже ничего не ели, и консулу «приходилось их продовольствовать».

Коллежский секретарь М. Никольский, докладывал А. Млинарич, требовал от капитанов наших судов «принимать бедных хаджиев на пароходы РОПиТ бесплатно». Согласно же правилам, «„Русское Общество Пароходства и Торговли“, обязавшееся перевозить бесплатно, палубными пассажирами, на своих пароходах российских подданных, остающихся за границей без средств к существованию, не может быть обязываемо принимать на пароход во время одного и того же рейса более пяти таких бесплатных пассажиров».

Были среди неимущих паломников, собиравшихся у консульства, и обеспеченные хаджии, указывал в отчете А. Млинарич, хорошо известные агентству РОПиТ по Севастополю. Имея в виду заполучить бесплатные билеты, «они притворялись бедными» (159).

Документы АВПРИ рассказывают, что 9 ноября 1907 г. с аналогичной миссией (для изучения вопроса, связанного с перевозкой паломников) в Джидду командировался, по настоянию консульства, и сотрудник Министерства морского флота. «Отбыл из Одессы, пароходом „Северного Пароходного Общества“ „Григорий Марк“, имевшим на борту 2125 паломников-мусульман» (160).

Из отчета В. В. фон Циммермана о хаджже 1907 г. (направлен в МИД России 24.11.1907 г.) следует, что «что общее число паломников, прибывших в Святые земли морем через Джидду и Ямбо [Йанбу], составило 108 308 человек» (161).

Изучение документов АВПРИ дает основание утверждать, что российское консульство в Джидде всячески помогало паломникам-мусульманам из России. «Положение скопившихся в июне с. г. в Джидде в ожидании турецкого парохода наших паломников оказалось настолько безвыходным», сообщал С. Тухолка (20.06. и 01.07.1901), что консульство сочло необходимым «прийти им на помощь и организовать даровую раздачу хлеба» (162).

Дабы избежать проблем с возвращением паломников на Родину после завершения хаджжа, В. фон Циммерман и М. Никольский, как уже отмечалось выше, предлагали «ввести билеты с обратным проездом» и «обязать всех выезжающих в хаджж брать билеты на пароходы в оба конца», и только на российские суда. Считали обоснованным, предписать капитанам судов настоятельно рекомендовать перевозимым ими пилигримам оставлять в консульстве «депозиты на обратную дорогу» (163).

Монополию на перевозку паломников удерживали за собой в то время английские пароходные компании. «За истекший хадж [хаджж], — рапортовал коллежский секретарь М. Никольский (09.07.1905), — в Джидду пришло 116 пароходов, в том числе 92 английских»; доля англичан в перевозке паломников составила 79 % (164).

Для совершения паломничества в Мекку, писал М. Никольский, мусульманину из России требовалось «собрать не менее 300 рублей серебром». С учетом того, что «число паломников, ежегодно прибывавших тогда на хаджж из России в Мекку, составляло не менее 10 тыс. человек», получалось, что «увозили они из России не менее 3–4 млн. рублей». Значительная часть этих денег попадала в руки английских пароходных компаний. Поэтому, узнав о намерениях русских «наладить перевозку паломников», британские пароходные компании, «как зеницу ока охранявшие морскую гегемонию Англии в обширной зоне от Александрии до Бомбея и от Бассоры до Занзибара», и «имевшие от этого огромную прибыль», не на шутку всполошились. И сделали все, что было в их силах, чтобы задушить новоявленного конкурента. Расценки на перевозки паломников удерживали в течение двух лет на максимально низком уровне, и монополию сохранили.

Следует отметить, что агентами РОПиТ в Джидде состояли иностранцы, что также помогало британцам в достижении их цели. Сначала им был г-н Рини, потом — г-н Галимберти. Отношения между ними и российским консульством, опекавшим паломников, не сложились. Г-н Рини, являлся председателем синдиката судовладельцев, обслуживавших паломников в портах Аравийского побережья Красного моря, а г-н Галимберти входил в него как один из пайщиков. Действовали эти, с позволения сказать агенты, по отзывам российских дипломатов, «исключительно в интересах синдиката» и своих лично. Рини, к примеру, который «ворочал делами всей Джидды, на одном только хаджже зарабатывал в год, — по словам М. Никольского, — десятки тысяч рублей» (165).

Предложение российского консульства в Джидде насчет того, чтобы паломники оставляли в консульстве «депозиты на обратную дорогу и на случай непредвиденных обстоятельств», судя по всему, прижилось. Согласно информации, содержащейся в отчетах консульства, «во время паломничества 1905 г. такие депозиты составили 30 280 кредитных руб., а в сезон хаджжа 1907 г. — 49 859 кредитных рублей» (166).

«Размеры депозитов, хранимых паломниками в консульстве, — отмечал в одном из своих донесений В. фон Циммерман (28.04.1903), — есть отражение роста доверия паломников к консульству». В прежние годы суммарные депозиты мусульман-паломников из России, хранившиеся в российском консульстве в Джидде, «не превышали, — по его словам, — 4 тыс. рублей; в хаджж 1900 г. — поднялись до 12 тыс. руб.; в хаджж 1902 г. — до 108 тыс. рублей». Даже в 1903 г., когда хаджж «был до ничтожного мал», депозиты паломников составили 50 тыс. кредитных рублей.

По сведениям, представленным в МИД Российской империи В. фон Циммерманом (26.01, 28.04. и 08.05.1903), общее число паломников-мусульман, прибывавших из России в Святые земли ислама в Аравии через Джидду, «колебалось от пяти до шестнадцати тысяч человек: 1901 г. — 6 тыс. пилигримов; 1902 г. — 16 тыс.; 1903 г. — 4741 человек». В 1903 г. в перевозке паломников участвовали пароходы «Добровольного флота» «Петербург» и «Саратов». Но паломников было мало. После окончания хаджжа из Джидды «отбыло 7194 пилигрима, в том числе 2111 мусульман из России; а из Ямбо [Йанбу] — 2640 чел., включая 1748 подданных России» (166*)

Немало усилий консульство прикладывало к тому, чтобы навести порядок с учетом имуществ паломников-мусульман из России, умиравших на Святой земле, и их возвращения наследникам. Всеми вопросами наследования таких имуществ занимался действовавший в Мекке специальный суд по наследственным делам. Передавалось оно в российское консульство турецкими властями, управлявшими в то время Хиджазом, крайне редко (167). Масса наследств умиравших паломников, сообщал М. Никольский (09.07.1905), «пропадала бесследно»; те же, что возвращались, «доходили до консульства наполовину обворованными» (168).

Интересный доклад о мусульманах-паломниках из России, датированный 21 марта 1902 г., подготовило Министерство внутренних дел Российской империи (169).

«Прибыв в Джидду, — говорится в нем, — и высадившись на берег, паломники попадают в руки к вакилям», помощникам далилей, проводников-наставников пилигримов.

В Джидде насчитывается 20 тыс. постоянных жителей, в Ямбо [Йанбу] — 5 тысяч. «Воды в Ямбо [Йанбу] вообще нет. Завозят ее туда из Джидды …». В самой Джидде вода стоит дорого. Бедные паломники приобретают ее у окрестных сборщиков дождевых вод. Бывший управляющий нашим консульством в Джидде, доктор Никитников, докладывал, что «видел в одном из водосборников человеческий труп». Город Джидда — «в высшей степени грязен; бань нет». Паломники — до отправления в Мекку — размещаются «на постоялых дворах (такие), в страшной скученности, по 30 чел. в небольшой комнате». Для паломников из Бухары и Туркестана имеются 4 постоялых двора (такие), пожертвованные русскоподданными; содержатся грязно. Малоимущие паломники располагаются также и в «гошах, длинных двухэтажных постройках, где нижний этаж служит складочным местом для товаров, а верхний представляет собой лабиринт комнаток. Строения эти, расположенные около базара, со слабым освещением и плохой вентиляцией, представляют собой очаг всякой заразы» (170).

Перед отправлением в Мекку многие паломники в целях предосторожности, в том числе и от разбоев на дорогах, «берут с собой только самое необходимое», и только ту сумму денег, которая им может потребоваться. Все остальное оставляют на хранение далилям, а также «почетным и уважаемым лицам из местных жителей». Некоторые из таких «приемщиков вкладов систематически утаивают и присваивают себе часть доверяемых им денег»; и все, как один, прикарманивают деньги паломников, которые умирают во время хаджжа. Разъяснительная работа русского консульства в Джидде среди паломников относительно того, чтобы они оставляли деньги на хранение в консульстве, мало-помалу, стала давать результаты. Так в 1896 г. «сумма таковых увеличилась с 2000–3000 руб. при открытии консульства до 17 500 руб.». Однако большинство отдаваемых на хранение денег «все еще остается в руках частных лиц».

Для передвижения в Мекку паломники нанимают верблюдов — «по одному на двух человек» — с верблюдовожатыми. Поставляют их вакили, «за высокую плату. Верблюд от Джидды до Мекки стоит 5 меджидие (ок. 8 руб. 60 коп.), из которых два меджидие получает шариф, а три оставшихся делятся между владельцем верблюда, вакилем и верблюдовожатым».

Расстояние между Джиддой и Меккой (70 верст) «караван проходит за два дня с одной остановкой на ночлег». На всем протяжении дорога «охраняется сторожевыми постами в 10–12 человек, расположенными приблизительно через каждые пять верст».

Нанять верблюдов, минуя вакилей, «паломники не имеют ни малейшей возможности, ибо вакили делятся своими барышами с мекканским шарифом». Владельцы верблюдов и верблюдовожатые хорошо знают, что если кто-либо из них «осмелится войти в частное соглашение с паломником, то непременно и навсегда лишится заработка» (171).

По прибытии в Мекку «паломники попадают в руки мекканских далилей, под руководством которых они и совершают обряды хаджжа». Мусульман из России обслуживают в Мекке три далиля с их вакилями. Один из них занимается приезжими с Кавказа; другой — пилигримами с Крыма, а третий — паломниками из «всех остальных местностей Российской империи».

Переходов за пять до Мекки, «на специальных пунктах», паломники снимают свои одежды и «облачаются в ихрамы, состоящие из двух цельных (несшитых) кусков белой материи». Переодевшись в ихрамы, «паломники должны воздерживаться от всего мирского, посвящая себя исключительно молитве. В это время им воспрещается стричься и бриться, рвать на теле волосы, охотиться и убивать каких-либо животных и насекомых, и т. п.».

По приезде в Мекку «паломники прямо с дороги отправляются в Харам, на территорию Большой мекканской мечети, чтобы совершить первый таваф (обход Каабы) и са’и (бег между холмами Сафа и Марва). Входят в Харам, на запретную для немусульман территорию, где стоит Кааба, через Баб-эль-Салам (Восточные ворота). Совершая таваф, целуют Черный камень». Наружные стены Каабы покрыты черным, с золотым шитьем, покрывалом, кисвой. Изготавливают кисву в Египте, и «ежегодно высылают в Мекку с махмалем», Священным караваном. Стоит кисва около 45 000 рублей.

«Обходят Каабу, имея Святыню по левую руку, семь раз. При каждом обходе целуют Черный камень, и хотя бы один раз — другой камень, вделанный в Йеменский угол (Рукн-эль-Йемен)».

Выходят из Харама через Южные ворота (Баб-эль-Сафа) (172).

На следующий день паломники отправляются к горе ‘Арафат, что в «20 верстах от Мекки». После стояния у горы ‘Арафат, устремляются в долину Муздалифа, затем — в долину Мина, где «бросают камешки в каменные столбы, символизирующие собой Иблиса [шайтана], после чего совершают жертвоприношение».

«В 1898 г., — отмечается в докладе, один наш паломник забил 60 баранов. Если считать, что каждый паломник приносит в жертву в среднем двух баранов, то получается, что при числе пилигримов в 1898 г. в 100 000 человек было зарезано не менее 200 000 животных» (173).

Для бедных паломников из России в Мекке есть 8 постоялых дворов. «Численность населения Мекки — 80 тыс. человек. Чистятся только главные улицы города, один раз в сутки. В переулках мусор не убирается месяцами» (174).

Паломнический караван, следующий из Мекки в Медину, состоит из 15–20 тысяч верблюдов. «Один верблюд с личной безопасностью», как выражаются верблюдовожатые, обходится богомольцу в 5 турецких лир и больше. Хозяин верблюда получает только четверть этих денег; большая их часть идет в карман шарифа и далилей. На пути из Мекки в Медину паломнические караваны часто подвергаются грабежам.

Бич паломников — эпидемии чумы и холеры. В 1831 г., например, «эпидемия холеры, занесенная в Хиджаз из Индии, забрала 3/4 всех паломников» (175).

Из раздела отчета, посвященного Медине, следует, что в 1902 г. в городе проживало 40 тысяч жителей, в том числе «31 семья татар из России». В одном из предместий Медины, в районе Монаха, «татары образовали свой небольшой приход», во главе которого стоял житель Астраханской губернии ‘Абд ал-Сатар. Средства на жизнь мединская колония татар зарабатывала «обслуживанием паломников-сородичей».

У татар, селившихся в Медине, существовал интересный обычай: «в случае смерти жены вдовцы ехали … в Россию, откуда старались привезти также невест и для подраставших своих сыновей, братьев и других родственников». Союзов с местными женщинами «старательно избегали». Считали их «слишком требовательными и нелегко подчиняющимися своим мужьям» (176).

В Медине насчитывалось 17 медресе. В 1898 г. во всех них, «большей частью в Казанском медресе, обучалось 42 ученика из числа семей-выходцев из России». Среди молодежи пользовался «популярностью и огромным влиянием хиджазский мударрис [учитель] сеййид Али Захир, человек очень умный». Бывал в Москве; тепло отзывался о России и неоднократно заявлял, что «справедливость надо искать у русских».

В Джидде и Ямбо (Йанбу), говорится в отчете Министерства внутренних дел, для перевозки паломников — «скапливаются пароходы всех народностей. Все они, за редким исключением, крайне плохи, особенно турецкие пароходы». Переполнение их паломниками «просто страшное, доходящее до того, что нельзя не только прилечь на палубе, но и сидеть можно с большим трудом. На некоторых пароходах продают места даже в висячих спасательных шлюпках, помещая в каждую по 10–15 человек. Тентов над палубами нет. Днями богомольцы находятся под палящим солнцем. Вода на пароходах весьма дурного качества, и продается очень дорого».

Что касается подарков, которые везут домой паломники, то «чаще всего таковыми являются финики, вода из Священного источника Замзам (в жестяных запаянных банках), четки местного изделия, молитвенные коврики, серебряные кольца, ладан и куски кисвы».

Каждый паломник непременно прихватывает с собой, возвращаясь на Родину, «ихрам, в который он облачался во время хаджжа, а также смоченные в воде источника Замзам и высушенные у Каабы куски холста для погребального савана». Все эти предметы «паломники укладывают в сундуки и сдают особым агентам (симсарам) для доставки до Константинополя» (177).

Паломник-мусульманин из России, «средней состоятельности, берет в дорогу 1 тысячу рублей» (178).

В целях упорядочения хаджжа, подчеркивается в докладе Министерства внутренних дел, российское консульство в Джидде предлагает принять следующие меры:

«— установить пути следования паломников;

— упростить порядок выдачи загранпаспортов;

— предусмотреть передвижение паломников группами;

— для перевозки паломников пароходами направлять пилигримов, большими партиями, к портам Черного моря: мусульман Средней Азии — по Закаспийской и Закавказской железным дорогам на Батум; кавказских — на Батум и Новороссийск; а из европейской части России — на Новороссийск, Севастополь и Одессу;

— назначить на период хаджжа консульских агентов — из числа проживающих в Хиджазе русскоподданных мусульман — в Мекку, Медину и Ямбо [Йанбу]» (179).

Следует отметить, что предложения российского Министерства внутренних дел по упорядочению паломничества в Святые земли ислама, основывались на соображениях и рекомендациях по данному вопросу, изложенных С. В. Тухолкой в его уже отмечавшемся нами в этой части исследования «Проекте организации хаджжа» (27.05.1901). Судите сами. В целях упорядочения хаджжа и защиты мусульман-паломников из России от всяческих поборов он считал полезным и обоснованным принять следующие меры:

— «образовывать из паломников отдельные группы, численностью в 20–25 человек»; и чтобы каждая группа была, по возможности, из одной и той же местности. Во главе такой группы ставить «ответственного старосту, утвержденного местными властями», который представлял бы хаджей его группы в сношениях с русскими и зарубежными властями и с российскими консульствами. Вменить в обязанность старосте «иметь список хаджей его группы и находящейся при каждом из них сумме денег»;

— «обязать всех хаджей из России ехать в Джидду морем, и исключительно на русских судах».

Введение такого порядка передвижения мусульман в Святые земли ислама послужило бы, по мнению С. Тухолки, «к выгоде русского пароходства»; обеспечило и облегчило бы надзор за хаджжем, в том числе санитарный; избавило бы паломников от пересадок в Константинополе, Александрии и Суэце, сопряженных для них с дополнительными расходами.

К установленному времени, писал С. Тухолка, паломники могли бы «собираться в заранее назначенных портах: в Батуми — для кавказцев, среднеазиатцев и бухарцев; в Феодосии — для казанцев и крымчан».

На время хаджжа, считал С. Тухолка, «желательно было бы отправлять консульского агента в Мекку и Медину». Находил также возможным обращение российских властей к «мусульманскому духовенству России» на предмет того, чтобы оно разъяснило мусульманам целесообразность всех этих мер (179*)

Заслуживают внимания записки «Мусульманский хаджж», подготовленные в 1907 г. переведенным на службу из Джидды в российское политическое агентство в Бухаре Михаилом Эрастовичем Никольским. Редактировал рукопись, переданную М. Никольским для предварительного просмотра в Первый департамент МИД России, которым руководил в то время Анатолий Анатольевич Нератов, барон Б. Э. Нольде. К рукописи прилагалось более 40 фотографий с видами Джидды, Мекки и Медины (в АВПРИ не сохранились) (180).

«Из русских хаджей, — пишет он, — раньше всех приезжают туркестанцы и бухарцы». С 1903 г. РОПиТ «стало посылать из Севастополя в Джидду 2–3 парохода прямого сообщения для обслуживания паломников. Из них своими удобствами особенно выделяется пароход „Одесса“, приспособленный для перевозки пилигримов; хорош и пароход „Царица“. Даже пароход „Трувор“, раньше доставлявший в Джидду паломников, и тот гораздо лучше небольших иностранных судов». Вместе с тем, «вследствие нашей непредприимчивости», паломники-мусульмане из России в большинстве своем продолжительное время обслуживались иностранными судами. С 1907 г. за «перевозку пилигримов взялся также „Добровольный флот“» (181).

На русских пароходах паломники-мусульмане из России добираются до Александрии или Порт-Саида. Оттуда отправляются по железной дороге в Суэц. На этом пути «с хаджиями не церемонятся: везут их вместо 10–12 часов, по нескольку дней, оставляя на маленьких станциях, на открытых платформах, под жгучими лучами солнца, почти без пищи и воды».

В Суэце паломники садятся «на маленькие скверные» суда английских и турецких компаний. «…Пароходишки эти … тащатся от Суэца до Джидды 4 суток (русские пароходы проходят то же самое расстояние за 2–2,5 суток). В то время как на русских пароходах вода паломникам отпускается бесплатно и в неограниченном количестве, на английских и турецких пароходиках вода выдается порциями, … и часто лишь за деньги». Они, ко всему прочему, «чрезвычайно перегружены, малы, грязны и неудобны» (182).

Много паломников из Туркестана следует в Джидду через Индию и Афганистан. Объясняется это тем, что «на бухарско-афганской границе, ввиду ее значительной протяженности и диких лесистых горных кряжей, легко проскользнуть без паспорта». Горное население Афганистана (газара) нещадно грабит паломников.

От Самарканда до Пешавара приблизительно 1500 верст. Оттуда пилигримы по железной дороге отправляются в Бомбей, «уплачивая всего по 16 рупий с человека (менее 10 руб.)»; находятся в пути «от 3 до 6 дней» (183).

По прибытии в Джидду первое, с чем сталкиваются хаджии, так это с вымогательствами лодочников, которые доставляют их с пароходов к пристаням. В Джидде таковых две. Одна — у карантинной администрации, где и высаживают в основном пилигримов; другая, так называемая общая, предназначена для местных жителей. Здесь выгружают вещи паломников. «Наиболее послушные из хаджиев — бухарцы, яванцы и персы, а самые отчаянные — египтяне, кавказцы и отчасти наши киргизы» (184).

В Джидде пилигримы сразу же попадают в руки далилей. «Ежегодно, перед началом хаджжа, мекканский шариф объявляет торги на места далилей — по национальностям хаджей, а также городам и другим местам их проживания. Самые привлекательные из городов России для далилей — в порядке их доходности — это: Бухара, Маргилан, Андижан, Самарканд, Наманган, Коканд и Ош» (185).

В Джидде мусульмане-паломники из России останавливаются на 4 постоялых дворах (такие): двух ташкентских, одном самаркандском и одном бухарском. «Выстроены они на пожертвования благотворителей, и за житье в них ничего не берется». Большинство постояльцев на этих дворах — люди бедные. Состоятельных паломников «далили разводят по квартирам в частных домах. Для домовладельцев далиль в Джидде, а в особенности в Мекке, — птица большая», лицо ими уважаемое. Примерно за «месяц до начала хаджжа мест в домах для паломников уже не хватает; и тогда площади Джидды превращаются в городки из тентов», которые мастерят из брезента и циновок.

«Центр повседневной жизни Джидды — базар. Главная улица базара начинается от самой пристани и идет через весь город. Большинство лавок на ней принадлежит арабам. Узкую улицу эту прикрывает деревянный навес. Там — миллионы мух, ужасная духота, удушливый запах мускуса и других пряностей».

«Мнение базара» в Аравии, о ком-либо или о чем-либо, замечает М. Никольский, будь то в Джидде или где-либо еще, «не менее важно, пожалуй, чем мнение самого генерал-губернатора (валия)». Базар — это важнейшая жизненная артерия любого из городов Аравии. «Мнение базара» в Джидде аккумулирует в себе мнение торговцев, далилей, держателей квартир для паломников, владельцев верблюдов, разносчиков воды и лодочников. Не считаться с ним, пренебрегать им — нельзя. «Что говорит о консульстве базар, знать крайне важно. Упади вес и престиж консульства в глазах базара, и это тотчас же отразится на наших паломниках» — приведет к удорожанию цен на наем верблюдов, к примеру, или на услуги лодочников (185*).

Со всех сторон Джидда окружена стенами, «достаточно ветхими, но высокими. За Мекканскими воротами города — второй базар, с вереницами верблюдов и толпами вооруженных бедуинов».

Вокруг Джидды расположено «200 цистерн для сбора дождевых вод». По городу воду развозят в кирбах, специальных кожухах из овечьих шкур. «Кирба (вмещает в себя около 2 ведер воды) стоит 8 копеек», но это в обычное время; в сезон хаджжа — дороже.

Дома в Джидде — «чисто арабской постройки; большинство — в три-четыре этажа». На фасадах домов — «деревянные балконы (мушарабийа), похожие на большие деревянные клетки. Минареты Джидды невысокие». Функции главных уборщиков улиц в сезон паломничества исполняют собаки. Появление всякого экипажа на улицах приковывает к себе всеобщее внимание. Их в городе всего несколько: «у начальника таможни и двух богатых купцов».

Упоминая о главной достопримечательности Джидды, гробнице Евы (Хаввы), М. Никольский пишет, что, судя по размерам этой гробницы, «прародительница была гигантского роста» (186).

«От Джидды до Мекки на обычных верховых верблюдах — два перехода, — сообщает М. Никольский, — а на быстроногих, называемых гиджинами, — один». Если до хаджжа цена за верблюда до Мекки составляет «не больше 3–4 меджидов [меджидие] (1 меджид = 1 руб. 60 коп.), то во время хаджжа резко возрастает, почти вдвое, а то и втрое».

Передвигаются паломники на верблюдах по двое, верхом или в шудуфах, этаких огромных плетеных корзинах. Дабы уберечься от солнца, сверху над ними натягивают тент; женщины изнутри закрываются занавесками.

Есть профессиональные бадиль хаджики, то есть лица, которые «совершают богомолье вместо других. За свою работу они берут от 750 до 2000 рублей». Бадиль хаджж доступен только людям состоятельным. Занимаются им русскоподданные, постоянно проживающие в Хиджазе. Приезжая в Россию для заключения соответствующих договоров с мусульманами, они везут с собой «сотни мелких жестянок с водой из источника Замзам, мешочки с мекканской землей, … и сполна распродают все это. … Из привезенных ими из Хиджаза якобы волос Магомета можно наделать миллионы париков, а из продаваемых за большие деньги кусочков якобы принадлежавшего Пророку Мухаммаду плаща сшить платье для целой армии. Словом, повторяется та же история, что и с нашими паломниками в Иерусалиме, которые возвратились оттуда со столькими кусками Святого Дерева Господня (Животворящего Креста), что из него можно построить целый дом» (187).

Большая опасность для паломников на пути в Святые города — это набеги на караваны и грабежи бедуинов. У сынов пустыни есть даже одно крылатое выражение на этот счет. «На вопрос, где твоя жатва, бедуин отвечает: моя жатва — паломник». Надо сказать, что при налетах на паломнические караваны, отмечает М. Никольский, «бедуины побаиваются наскочить на наших кавказцев, особенно черкесов, вооруженных ружьями и готовых дать отпор», с чем они уже не раз сталкивались. «Для защиты от нападений бедуинов караваны идут под эскортом солдат», сопровождающих пилигримов на всем их пути, от станции к станции.

Бедуины называют себя хозяевами аравийской пустыни, и за безопасный проход через нее берут вознаграждение. Неуплату им такового турецким правительством в целях обеспечения беспрепятственного прохода паломников во время хаджжа «считают нарушением своих прав, и вознаграждают себя грабежами паломников». В 1904 г., как следует из заметок М. Никольского, «бедуины совершили избиение 4000 богомольцев», а в последующие годы не раз преграждали паломникам доступ в Мекку. И хотя «египетское правительство ежегодно посылает бедуинам — за безопасный проход своих паломников — два парохода с хлебом, он до них не доходит». И бедуины вымещают недовольство на паломниках. Подвергаются нападениям даже караваны, перевозящие Священный махмаль с покрывалом (кисвой) и подарками для Каабы. В хаджж 1905/6 г. махмаль в Хиджаз сопровождали «200 солдат с тремя пушками». С парохода, доставившего махмаль в Джидду, его «перевозили на берег в самбуке [на паруснике], убранной коврами», под залпы орудий из городской крепости. «В течение нескольких последних лет Священный паланкин с кисвой доставляет из Джидды в Мекку один и тот же верблюд, — рассказывает М. Никольский, — настолько понятливый, что, проходя низкие въездные ворота Джидды, сам сгибает колена», чтобы не задеть перекрытия ворот опорными шестами махмаля (188).

Из Джидды в Мекку пролегают две дороги. «По протяженности обе они почти одинаковы». Вдоль той, по которой идут караваны с паломниками, расположены сторожевые посты с солдатами. «Между Джиддой и Меккой — 11 станций; самые крупные из них — Бахра и Хадда, где паломники переодеваются в ихрамы».

Приходит в Мекку и паломнический караван с махмалем из Константинополя; на нем доставляют подарок султана — ковер для Каабы. «В хаджж 1904/5 г. с ним в Мекку явилось 8784 человека при 3500 верблюдах»; египетский паломнический караван насчитывал 4000 человек, а тот, что прибыл из Неджда — 2000 человек. Но вот что интересно, пишет М. Никольский, «ни один из турецких султанов хаджж в Мекку не совершал. Вместо себя султан посылает на богомолье свое доверенное лицо, передвигающееся с караваном, в сопровождении 500 солдат с пушками и эскадроном багдадских арабов на быстроходных верблюдах» (189).

Интересные и малоизвестные сведения о махмале из Константинополя содержатся, к слову, в «Сборнике материалов по мусульманству» под редакцией поручика Ярового-Равского (СПб, 1899).

За 15 дней до Рамадана, повествуют материалы сборника, турецкий султан, по издревле сложившемуся обычаю, ежегодно посылает в Мекку караван с дарами и своего уполномоченного, который вместо него совершает хаджж, то есть поклонение мусульманским святыням в Мекке и Медине.

В 1899 г. уполномоченным султана во время хаджжа выступал «начальник духовного отделения при Министерстве народного просвещения Ариф-эфенди». Священный караван с махмалем прошел по всем главным улицам Константинополя. «Во главе вереницы пестро убранных верблюдов, мулов и ослов, восседая на белом двугорбом верблюде, передвигался Ариф-эфенди, в шитом золотом мундире турецкого чиновника, держа в вытянутых вперед руках грамоту султана на исполнение возложенных на него полномочий». С обеих сторон двигалась вооруженная стража, охранявшая в пути паломнический караван с махмалем от нападений бедуинов. Проходя по улицам города, караван сделал остановку у дворца султана, где «его приветствовали чиновники и сам султан, стоя на балконе». Самые неистовые из мусульман, опускались на колени и «целовали следы от копыт животных, направляющихся с махмалем в Священные города, Достопочтенную Мекку и Богоугодную Медину».

К каравану, во время его остановки у дворца султана, «подходили евнухи с шелковыми мешочками», с содержавшимися в них «пожертвованиями дам султанского гарема». В каждом таком мешочке, кроме золотых монет, имелся «листок бумаги с именем жертвовательницы», которой уполномоченный султана должен был доставить из Мекки, по возвращении из хаджжа, какой-либо сувенир, будь то воду из Святого источника Замзам, либо четки, либо мешочек с мекканской землей. Из султанских покоев слуги подносили к махмалю «сундучки с золотом» — дарами султана Священной Каабе.

Потом караван переместился в «мусульманскую часть города, в район Скутари, где находился 15 дней»; и в продолжение всего этого времени, переходя из квартала в квартал, от дома к дому, собирал пожертвования. После чего отправился с паломниками в Святые места (189*).

Согласно статистическим данным, приведенным в заметках М. Никольского, в хаджж: 1891/2 г. через Джидду и Йанбу прошло 44 900 паломников. В последующие годы их численность составляла: 1892/3 г. — 53 962; 1893/4 г. — 92 625; 1894/5 г. — 49 628; 1895/6 г. — 55 409; 1896/7 г. — 62 731; 1897/8 г. — 41 133; 1898/9 г. — 36 768; 1899/1900 г. — 36 609; 1904/5 г. — 66 505; 1906/7 г. — 70 052; 1907/8 г. — 108 141 (190).

В хаджж 1904/5 г. Джидду посетило 127 пароходов; из них 91 — под английским флагом, 7 — под русским и 5 — под турецким (общее число паломников составило 150 000 чел.). В хаджж 1906/7 г. Джидда приняла 205 судов (170 пароходов и 35 парусников); из них 135 — под английским флагом и 8 — под русским (191).

Достопочтенная Мекка — «матерь городов», «очаг веры» и «сердце ислама», как называют этот Священный город мусульмане, место Дома Аллаха (Каабы), — являлась и крупным торговым центром Хиджаза. В квартале Зуйка, что к северу от Каабы, располагался рынок по торговле невольниками. В январе 1906 г. цены на рабынь на нем, говорится в заметках М. Никольского, были такие: «суданки и вообще черные невольницы продавались по 9–12 лир; абиссинки — по 15–18 лир; но вот молодые и красивые абиссинки, предназначавшиеся для утех, оценивались в 30–60 лир (1 турецкая лира равнялась 8 руб.50 коп.)».

После разгрома турками йеменских повстанцев, докладывал М. Никольский (17.10.1905), невольничий рынок в Мекке был переполнен красивыми рабынями из Йемена. Около 200 молодых йеменок работорговцы выставили в семи-восьми лавках Мекки, специализировавшихся на торговле рабами. Однако покупателей на них среди арабов не нашлось, так как те опасались мести родных этих йеменок.

К слову, когда в отсутствие консула М. Никольский управлял консульством, то добился освобождения нескольких рабов. «Сегодня утром, — извещал он посла в Константинополе (20.07.1905), — ко мне пришли два негра, получившие вчера свободу по моему требованию». Вместе с тем, каймакам Джидды во время встречи и беседы с драгоманом консульства Воиновым «просил его, как можно скорее отправить этих освобожденных невольников в Судан» — во избежание проявления недовольства со стороны местных арабов (192).

Упоминая о мекканской колонии выходцев из России, М. Никольский замечает, что немало имелось среди них лиц, «бежавших из тюрем, от долгов, судебного преследования или военной службы». В Мекке, по его словам, жили «преимущественно туркестанцы и бухарцы. Татары для проживания избрали Медину». Предпочтение, что татары отдавали Медине, объяснялось, по его мнению, еще и тем, что климат там был «не так жарок, как в Мекке». Именно в мединских «богословских учебных заведениях, славящихся во всем исламском мире, чаще всего обучались и состоятельные ученики из мусульманских мест в России».

Некоторые из оседавших в Мекке мусульман-выходцев из России женились на арабках. Мекканцы тоже брали в жены «бухарок и татарок». Многие мекканские татары, также как и их соплеменники в Медине, «получали жен из Казани». Татарки, будучи «не в состоянии свыкнуться с местным жарким климатом, быстро вяли».

На слуху у мекканцев, свидетельствует М. Никольский, во время его службы в Джидде было несколько имен щедрых благотворителей-мусульман из России. Среди них — «известный бакинский богач Тагиев, пожертвовавший на нужды города десятки тысяч» (193).

Возвращаясь из хаджжа, паломники везли с собой из Святых мест подарки-сувениры. Чаще всего — «четки (черные — из местных кораллов, и желтые — из Константинополя), до 3 000 000 ниток ежегодно, и жестянки с водой из Священного источника Замзам» (194).

Надо сказать, что паломники-мусульмане из России ценили то, что делало русское правительство и дипломатические миссии в Турции, Египте, Индии, Месопотамии и Аравии по их защите во время паломничества в Святые земли ислама в Аравии.

«Киргизы Семипалатинской области, — телеграфировал фон Циммерман (22.02.1903), — во главе с волостным старшиной, собравшись 16 февраля во дворе Заповедной мечети в Мекке, где находится Кааба, вознесли Богу горячие молитвы о здравии и благоденствии Их Императорских Величеств Государя Императора и Государыни Императрицы». Получив эту телеграмму и ознакомившись с ней, «Государь повелел передать Высочайшую благодарность» русскоподданным киргизам Семипалатинской области, прибывшим на поклонение в Мекку (195).

Особое внимание в донесениях, посвященным вопросам паломничества, российские дипломаты акцентировали на намерениях Англии и Турции «возбудить и обуздать религиозный фанатизм жителей Закавказья и Средней Азии» в целях реализации «подрывных замыслов в отношении России».

«22 апреля с. г., — докладывал из Константинополя коллежский секретарь Писарев (26.04.1904), — явился в посольство русскоподданный Мухаммад Хафиз и поведал о том, что в Константинополе образовался кружок лиц», выходцев из России, принявших турецкое подданство. Во главе их стоит «бухарец Ибрагимов, уроженец Тобольской губернии, Тарского уезда, Бухарской волости, прибывший в Константинополь 4–5 месяцев тому назад (имеет загранпаспорт, выданный ему 25.09.1903 г. градоначальником Санкт-Петербурга)».

В кружок этот входят: «Хаджи Ахмед-эфенди, уроженец Казанской губернии, торговец красным товаром [материалом для одежды, аршинным, покупаемым на меру длины]; Махмеди Вахидов, владелец бакалейной лавки и др. Всего 10 человек (почти все торговцы)».

Лица эти, опекаемые турками, «распространяют среди населения Константинополя слухи о стеснениях и жестокостях, которым будто бы подвергаются мусульмане, проживающие в России».

Копии с составленного ими «Списка требований к русскому правительству» вышеуказанные лица передали в «английское и германское консульства». Несколько копий «выслали также в Россию — для распространения среди мусульманского населения, через доверенных лиц [указываются] в Астрахани, Оренбурге, Санкт-Петербурге и Симбирской губернии». Главное их требование состоит в возврате им, отобранных, якобы, у них, «прав на свободу совести и вероисповедания» (196).

«Осознавая степень угрозы, таящейся для России в использовании Англией и Турцией исламского фактора» в своих целях, российские дипломаты обращали внимание Санкт-Петербурга «на недопустимость недооценки политического аспекта паломничества». Указывали на то, что «отсутствие на этот счет специальной правительственной программы, способной сыграть роль своего рода противовеса панисламистским устремлениям Турции и честолюбивым замыслам англичан, конкретно в Закавказье и Средней Азии, является серьезным и досадным упущением».

Всесторонне вопрос об «исламском факторе», как таковом, рассматривался в июне 1911 г., на специальном межведомственном совещании, проходившем в МИД Российской империи. В принятых на нем рекомендациях говорилось о необходимости «оперативного устранения трудностей, связанных с паломничеством русскоподданных мусульман в Святые места шиитов и суннитов», и о должном противодействии «политическому воздействию на них» со стороны Англии и Турции (197).

В донесениях каждого из дипломатов, работавших в русском консульстве в Джидде, содержались интересные сведения о проживавших в Хиджазе выходцах из России.

Мусульмане из России, сообщал С. Тухолка (01.07 и 18.07.1901), «оставшиеся на житие в Хиджазе после хаджжа», образовали здесь «несколько национальных колоний». Небольшие по численности, они, вместе с тем, представляли для консульства «повышенный интерес, как с точки зрения их влияния на мусульман в России», так и в плане их «отношения к турецким властям в Хиджазе и к нашему консульству в Джидде».

Некоторые хаджии из России, информировал С. Тухолка, после окончания паломничества поступали в Мекке и Медине в тамошние медресе — для «изучения мусульманских наук» (198).

Мекка, писал в заметках «Русские мусульмане в Хиджазе» С. Тухолка, есть «центр жизни ислама». Ее роль и место в мусульманском мире, как справедливо отмечал в своем сочинении «Мекка» голландский путешественник-исследователь Аравии Христиан Снук Гюрхронье, определяется нахождением в ней святынь ислама и ежегодно совершаемым к ним паломничеством мусульман со всех концов света. В Мекке проживают и «наиболее чтимые представители мусульманской религии и науки», а также «верховные шейхи дервишеских орденов», проповедующих дорогу приближения к Богу. «Адепты этих орденов должны строжайше исполнять известные предписания ислама и беспрепятственно повиноваться шейху своего ордена». Наиболее распространенными из орденов дервишей в Мекке являются: накшибанди [накшбандийа], кадири, сапусийа (также унмани, рашиди и рафди).

Мекка буквально пропитана идеей панисламизма. К мусульманам, прибывающим из христианских стран, в том числе из России, мекканцы относятся «с презрением, ибо те состоят де под властью христиан».

Влияние Мекки на мусульман, проживающих где-либо в мире, сказывалось, по мнению С. Тухолки, «не столько через хаджиев», сколько через складывавшиеся в Хиджазе, в Мекке и Медине, «чужеземные колонии мусульман». Именно они служили постоянным связующим звеном между Меккой и родными землями мусульман, оседавших в Хиджазе (199).

По самым приблизительным подсчетам, докладывал С. Тухолка, в Мекке в 1901 г. проживало: «до 200 человек среднеазиатцев и бухарцев, до 20–30 кавказских магометан и татар, и до 500 кашгарцев, которых здесь также зовут бухарцами. В Медине — до 30 среднеазиатцев и бухарцев, и до 200 крымских и казанских татар; а в Джидде — до 30 среднеазиатцев и бухарцев» (200).

Объяснением тому, что татары, в частности, «отдавали предпочтение Медине перед Меккой» служило, по-видимому, то, делится своими соображениями С. Тухолка, что «татары, избегая воинской повинности и боясь преследований», уходили и укрывались «в более отдаленной Медине». На выходцев же из Средней Азии воинская повинность в России в то время еще не распространялась. Многие из русскоподданных мусульман, проживавших в 1900 г. в Хиджазе, «бежали из России, — по словам С. Тухолки, — либо от долгов», либо от преследований и судебной ответственности за уголовные преступления.

Мусульмане, выходцы из России, постоянно проживавшие в Хиджазе, находились в «сношениях со своими родственниками и знакомыми на Родине». Связи поддерживали через «своих же единоверцев, разъезжавших между Россией и Меккой» («именной список таких лиц, числом в 41 человека» представил в рапорте от 23.06.1895 г. бывший драгоман консульства Ш. Ишаев).

Большинство тех мусульман из России, кто оставался после хаджжа на проживание в Хиджазе, доносил С. Тухолка, брали со временем турецкое подданство. «Считали себя здесь турецкоподданными, и местные власти относились к ним как к таковым». Их гражданские тяжбы разбирались в местных шариатских судах (201).

Из документов АВПРИ следует, что в распоряжении «русских консульских постов на Ближнем и Среднем Востоке имелись кавасы или гулямы [стражники-охранники], в обязанности которых входили полицейские функции в отношении проживавших за границей русскоподданных и охрана консульских представительств».

Когда консул отправлялся на встречу с турецкими властями, непременно «в форменном сюртуке», то его, как правило, сопровождали два каваса. Один из них шел впереди, «в парадной одежде, с кавасским жезлом», а второй кавас — сзади, «в простом платье с большими нарукавниками», сшитыми из отрезков материи цветов российского национального флага.

Кавасы были «снабжены оружием форменного образца. Помимо своего прямого назначения, оно служило отличительным знаком консульского каваса, и вместе с носимой им форменной одеждой внушало лицам, соприкасавшимся с ними по служебным делам, почтение и уважение».

Кавасы российского консульства в Джидде имели суконную, расшитую галунами форменную одежду (надевали ее только по торжественным случаям). В. фон Циммерман «снабдил их летней стирающейся одеждой форменного образца с форменными пуговицами», и направил в МИД России запрос о выдаче кавасам огнестрельного оружия. «Оно, — писал он, — консульству настоятельно необходимо. В консульстве хранятся казенные деньги и на значительные суммы депозиты и наследства паломников. При консульстве имеется тюрьма, где содержатся отбывающие наказание проживающие в Хиджазе подданные России». Во время хаджжа, когда вокруг консульства скапливается масса паломников, возникает необходимость в поддержании порядка.

Ставя вопрос о снабжении консульства оружием, фон Циммерман указывал, что «во французском консульстве на вооружении кавасов числилось 12 винтовок и 12 револьверов; имелось оружие в голландском, бельгийском и других консульствах».

Просил «отпустить оружие для консульства из одесского арсенала: 3 трехлинейных винтовки укороченного казачьего образца; 3 самовзводных револьвера и 4 нагана (с запасами патронов из расчета по 200 штук на винтовку и револьвер); и отправить груз с ближайшим пароходом РОПиТ».

Просьба фон Циммермана была удовлетворена. Главное артиллерийское управление Военного министерства России поставило в известность 1-ый Департамент МИД (23.09.1908) о том, что «Военный Совет положил: отпустить безвозмездно управляющему Российским Императорским консульством в Джидде для охраны миссии три трехлинейных казачьих винтовки образца 1891 г., с шестьюстами к ним патронами, и три … револьвера, также с 600-ми патронами» (202).

Рассказывая о деятельности консульства Российской империи в Джидде во время руководства им В. В. фон Циммермана, следует, думается, упомянуть и о том, что «по просьбе австрийского правительства» ему было предписано (14.05.1907) «принять на себя заведование австро-венгерским вице-консульством в Джидде на время отсутствия вице-консула, доктора Душана Тончича». В 1908 г. австриец выехал в отпуск, и отсутствовал в Джидде в течение 6 месяцев (принял назад управление вице-консульством 17.10.1908 г.) (203).

В донесениях российских дипломатов из Джидды содержится интересный материал о положении турок в Северной Аравии. Справиться с ростом недовольства аравийцев их правлением, добиться наведения «тишины и порядка», турки, как явствует из документов АВПРИ, были не в силах.

4 июля, сообщал С. Тухолка (04.07.1900), «200 бедуинов из племени ал-харб подошли на ста верблюдах на близкое расстояние от Мекканских ворот Джидды. Целью их было захватить стоявших там верблюдов и товар, который на них грузили». Турки отреагировали незамедлительно — пригласили к каймакаму Джидды, для разговора о случившемся, вождя этого племени, шейха ‘Абд Аллаха Васила (204).

Сколько-нибудь серьезного воздействия на бедуинов-аравийцев такие разговоры турецких начальников с шейхами кочевых племен, отмечал С. Тухолка, судя по всему, не имели. Турецкое правительство обладало тогда в Северной Аравии лишь «призрачной властью». Генерал-губернатор Хиджаза не пользовался у шейхов племен края абсолютно никаким влиянием. Подтверждением тому, замечает дипломат, — нападение, которому тот подвергся со стороны бедуинов в середине июля 1901 г., следуя из Мекки в летнюю резиденцию в Та’ифе, «под охраной сильного конвоя с 4 артиллерийскими орудиями». Одну из пушек, захваченных бедуинами во время этого налета, ему, по слухам, пришлось даже выкупать у них (205).

Волнения среди племен и разбои в Хиджазе, докладывал С. Тухолка (1 и 6 июля 1901 г.), «особенно усилились в последнее время. …Если бедуины и подчиняются кому-либо еще, кроме своих шейхов, то лишь шарифу Мекки, назначаемому султаном из потомков Магомета в известном порядке наследования».

Хиджазский вилайет, как и «вообще все турецкие области на Аравийском полуострове, весьма слабо связан с Турцией, — писал в своей записке „Хиджаз“, посол в Константинополе И. А. Зиновьев (06.07.1905). — Население Хиджаза … турок ненавидит, и, в сущности, власть Порты над собой не признавало и не признает. Власть эта проявляется разве только в том, что в городах Мекка и Медина, Таиф и Джидда имеются небольшие турецкие гарнизоны. Никаких податей бедуины не платят. Напротив, султан вынужден выдавать им денежные пособия и снабжать их провиантом» в целях «поддержания среди них своего престижа».

Нынешний шариф ‘Аун ар-Рафик-паша, человек «крайне алчный и корыстолюбивый, удерживает часть денег и провианта, отпускаемых султаном бедуинским шейхам». И бедуины разбойничают. Шариф «относится к их разбоям снисходительно»; и, как говорят, «даже извлекает из них для себя выгоду».

Турецкие же власти даже в прежние времена, когда на Аравийском полуострове было сравнительно спокойно, «весьма робко вмешивались в дела Хиджаза». Ныне же, когда «мятеж охватил весь Йемен», и «ввиду неспокойного состояния умов в Асире», где явился лидер, «призывающий арабов к поголовному восстанию», положение турецких властей «стало еще более щекотливым и беспомощным». Они не только «не решаются принимать против бедуинов крутые меры из опасения, дабы мятежные настроения не проникли в Хиджаз и не побудили их к открытому восстанию, но и во всем им спускают» (206).

Нынешний генерал-губернатор Ахмед Ратиб-паша, «понимая затруднительность своего положения и невозможность исполнения своих обязанностей без поддержки шарифа, действует во всем согласно с ним. Оба они бессовестно обирают и хиджазцев и паломников. …И оба ежегодно отправляют в Константинополь громадные суммы» в виде бакшишей, то есть взяток или откупных, за чинимые ими произвол и бесчинства (207).

Разбои в Хиджазе в то неспокойное время, согласно донесениям русских дипломатов, резко активизировались, притом не только на сухопутных караванных путях, но и на море. В последнее время, информировал С. Тухолка (26.06.1901), «под Джиддой участились случаи морского разбоя». Совершают их — на маневренных самбуках (местных парусниках) — «здешние пираты из одного приморского племени», во главе с неким Габисом. «Сборный пункт пиратов» — деревенька Гуэль, что неподалеку от Джидды. Для борьбы с пиратами «здешний каймакам просил прислать … военное судно из Ходейды». Дерзким пиратом, по словам А. Дмитриева, слыл в то время и Хасан Ашраф, «старшина хиджазских рыбаков» (208).

В начале 1904 г., сообщал из Константинополя посол И. А. Зиновьев (04.02.1904), турецкий комендант в Медине направил в Константинополь несколько телеграмм (11,12, 13 января) о «беспорядках, случившихся в Медине, втором Священном для мусульман городе Хиджаза». Некоторое время тому назад, писал он, «среди населения Медины стало обнаруживаться волнение, которым весьма ловко воспользовались английские агенты». Они стали внушать населению, что оттоманское правительство — немощно и бессильно, и «не в силах охранять достоинство ислама», а вот «пример Индии» может служить арабам ярким свидетельством тому, что сделать это сможет английское правительство, которое «сумеет лучше, чем турки, защитить» интересы мусульман и удовлетворить их нужды. Агенты англичан всячески подстрекали мятежных арабов, «распространяли по городу прокламации», в которых говорилось, что «местное население устало от турок, и было бы не прочь свести дружбу с англичанами». В ходе возникших волнений несколько турецких чиновников получили ранения.

Судя по всему, отмечал И. А. Зиновьев, англичане хотели бы «распространить мятеж до самой Мекки». Притом сделать так, чтобы он «затронул Мекку именно во время хаджжа»; и таким путем «пошатнуть авторитет халифа, султана Турции, в глазах тысяч паломников» со всех концов света.

«Расположившись лагерем в окрестностях Медины, мятежники грозятся овладеть Святыми городами … и вверить их в управление одному из своих шейхов». Турецкое правительство приняло решение немедленно отправить в Хиджаз «товарища военного министра Мухтара-эфенди — для принятия мер по восстановлению порядка; а также специальную комиссию с включением в нее духовных лиц — для увещания народа» (209).

Благодаря щедрым подаркам, замечает И. А. Зиновьев, англичанам удалось привлечь на свою сторону и «представителей высшего духовенства» (210).

5 февраля, докладывал И. А. Зиновьев (17.02.1904), комендант Медины известил Константинополь о том, что «появившиеся там слухи о намерении Англии высадить войска на побережье Красного моря», в турецких владениях в Аравии, «придали мужества мятежникам». Комендант считает, что для нормализации обстановки одной «отправкой войск на подавление восстания» не обойтись; «необходимо приступать, и как можно скоро, к административным преобразованиям в этом крае».

О тогдашнем неспокойном положении дел в Хиджазе, уведомлял И. А. Зиновьев, «красноречиво» говорил тот факт, что «караван, состоявший из 10 тысяч мусульманских паломников, следовавших из Мекки в Медину, подвергся … в окрестностях Медины нападению арабов, которые дочиста обобрали паломников, убили и ранили многих из них». Генерал-губернатор Хиджаза оповестил Константинополь о том, что в Медину, как ожидается, «проследует еще от 60 до 70 тысяч паломников; и что для обеспечения их безопасности и охраны дороги необходимо выслать несколько батальонов». Доложил он и том, что «мятежным настроением заразились и войска … турецких гарнизонов в Хиджазе. …Так, командир размещенных в Медине пяти батальонов, полковник Бесим-ага, коему приказано было оказать содействие гражданским властям, ответил, что войска, находящиеся в его распоряжении, он никуда посылать не намерен, и готов присоединиться к мятежным арабам».

На днях, писал И. А. Зиновьев, «в Порту поступило прошение из Медины за подписью 500 жителей этого города, в том числе знатных горожан и нескольких духовных лиц. Просители горько жалуются на притеснения местных властей; и заявляют, что если жалобы их не будут удовлетворены, то все население возьмется за оружие» (211).

«Возникшие в Хиджазе смуты, — сообщал И. А. Зиновьев (20.02.1904), — турецкое правительство приписывает проискам английских агентов и хедива египетского», подзуживаемого британцами. Эмиссары хедива, как доносит комиссар султана в Египте Мухтар-паша, «отправились в Медину с целью вызвать среди местного населения волнения и выступления, направленные против власти нашего государя-халифа». Поговаривают даже о том, что зачинщики смут намерены, дескать, «обратить один из городов египетских в священный город, перенеся туда, силой или хитростью, святыни, оставленные Пророком Мухаммадом в Мекке и Медине» (212).

По сведениям, полученным турецким правительством из Медины, говорится в донесении И. А. Зиновьева от 17 марта 1904 г., в начале февраля мятежники предприняли попытку «овладеть мечетью, в которой покоится прах Пророка, но не преуспели в этом». Несколько дней спустя они «осадили дом коменданта Медины Османа-паши, который со своими людьми в течение двух часов отстреливался от них. Командующему V корпуса предписано направить туда 4 батальона. Сверх того, дано распоряжение, чтобы 5 батальонов хиджазской дивизии», подлежащие отправке в Йемен, выдвинулись в Медину (213).

Информируя о беспорядках в Медине, консул Российской империи в Джидде В. фон Циммерман сообщал следующее (21.07.1904): «В конце марта 1904 г. в Медину была послана Портой особая комиссия…». Цель ее состояла в том, чтобы «разобрать дело» об имевшем место в середине января «протестном выступлении жителей Медины, со знатными горожанами во главе», против коменданта Османа-паши, которому «с большим трудом удалось тогда спастись от грозившей ему гибели». Офицеры гарнизона отказались выполнить приказ об «усмирении бунта»; и войска «казарм не покидали».

Породили беспорядки налоги, которыми Осман-паша обложил городских жителей, считавших себя — «в силу дарованных им ранее Его Величеством Султаном привилегий — свободными от уплаты каких бы то ни было податей». Возглавили протестные выступления айаны (знатные горожане); «всего около 60 человек», включая самого шейх-уль-муфти (старшину муфтиев) (214).

Мединцы обвиняли Османа-пашу еще и в том, что он, как им стало известно, подкупил бедуинов из племени ал-харб, чтобы они захватили и «предали смерти» наиболее авторитетных и влиятельных айанов Медины, поименно указанных в собственноручно составленном им списке.

Первым делом мединцы захватили местный телеграф. «Заставили чиновника установить сообщение с Константинополем, и потребовали к аппарату Его Величество Султана. …Вместо него подошел великий визирь». Разговаривать с ним они вначале вообще отказывались, «настаивали на своем требовании». Визирю все же удалось подвигнуть их разговору. И они известили его о том, что жители Медины «желают смены Османа-паши»; … и что если их требование не будет удовлетворено, то … «они сами его низложат. А если и это не удастся, то они обратятся за помощью к британскому правительству, и объявят себя подданными Англии» (215).

Последнее заявление, замечает фон Циммерман, невольно наводит на мысль, не связано ли происшедшее с деятельностью в Хиджазе британского правительства. Обращает на себя внимание и то, что возникновение беспорядков совпало по времени с «поездкой в Медину … британского вице-консула, доктора Мухаммада Хусейна, направленного туда британским консулом в Джидде по делу об ограблении бедуинами в сезон минувшего хаджжа — на пути из Мекки в Медину — владетельницы (бейгум) индийского княжества Бопала».

Жители Медины были вооружены скорострельными ружьями, такими же, как и бедуины, доставленными в Хиджаз контрабандным путем через Джидду. «В течение последних шести лет, — докладывал В. фон Циммерман, — скорострельных ружей прошло через Джидду более 70 тысяч». Торговля контрабандными ружьями, которая велась раньше в Рабуге и в пригородных селениях Джидды, теперь «совершается и в самом городе, прямо на рынке, и почти открыто». Там продаются ружья системы Мартини (индийской работы). «Сбываются и старые ружья, переделанные в Европе на систему Маузер, и другие образцы». Цены на них — «баснословно дешевые. За одно ружье с 50 патронами платят от 3 до 5 серебряных меджидие (от 4 кредитных руб. 80 копеек до 8 кредитных рублей). Посредником в контрабанде оружия здесь выступает английский торговый дом „Gellatly, Hankey & Co“». Помощь в этом деле оказывает ему «старшина местных лодочников».

Примечательно, отмечал фон Циммерман, что контрабанда оружием имеет место быть именно в тех местностях, в отношении которых британское правительство вынашивает определенные планы, где преследует свои политические цели. Англичан «можно заподозрить в намерении организовать здесь, подобно тому, как сделано это было в Йемене, восстание населения против турецкой власти, … дабы облегчить себе тем самым возможность утвердить свое господство и в Хиджазе» (216). Англичане прекрасно понимают, что «иметь в своих руках величайшие в мире магометанские святыни и столь чтимые магометанами религиозные центры», значит — получить возможность влиять на умы и настроения магометан всего света.

«…Владея почти всем западным побережьем Красного моря, англичане давно желают захватить и весь восточный его берег. …Это дало бы им громадные преимущества перед всеми другими державами, обеспечив за ними почти нераздельное господство» … в бассейне Красного моря. Владея Хиджазом и Недждом, Англия беспрепятственно смогла бы тогда осуществить свою давнюю мечту — «соединить Средиземное море с Персидским заливом железной дорогой из Суэца в Кувейт»; оба они «находятся ныне в ее власти». Захватом Хиджаза и Неджда «Англии удалось бы совершенно изолировать Йемен и Хадрамаут, что … облегчило бы ей, в удобный для того момент, присвоить себе обе эти местности».

Есть несколько факторов, пишет фон Циммерман, играющих на руку англичанам при осуществлении ими этой цели. Прежде всего — «родовая ненависть арабов к туркам». Здесь она подпитывается «сильным раздражением населения» в связи действиями местной турецкой администрации, равно как и ширящимся, год от года, их недовольством, и горожан, и бедуинов, своим шарифом.

Арабы Хиджаза, подчеркивает фон Циммерман, тяготятся их нынешним положением, … «для выхода из которого согласны были бы даже, как сами заявляют, подпасть под иноземную власть, хотя бы тех же англичан». Они же «стараются, исподволь, поддерживать и раздувать возмущение местных арабов против своих властей». Бесплатно распространяют среди них «разного рода брошюры на арабском языке, издаваемые в Сингапуре», в которых местные власти, и арабские, и турецкие, «выставляются в самом грязном и недостойном виде» (217). Подключили к этой работе и «влиятельных членов довольно значительной уже в Джидде и в Мекке колонии британскоподданных магометан-индусов, весьма основательно здесь утвердившихся и захвативших в свои руки очень значительную часть торговли Хиджаза». Эта колония — один из эффективных инструментов политико-дипломатической деятельности англичан в крае, «послушное орудие в руках здешнего английского консула». Члены ее наделены многими привилегиями в торговле с подвластными Англии землями. Делается это для того, чтобы наглядно показать арабам «выгоды и преимущества нахождения под британским протекторатом». Англичане работают здесь напористо. «Не пренебрегают никакими средствами для достижения своей цели, к которой, надо сказать, медленно, но верно приближаются».

Поддерживают связи с ‘Абд ал-‘Азизом Аль Са’удом, который, нанеся поражение неджскому эмиру, стороннику турок, и «поселившись в многолюдном и богатом городе ‘Унайза, лежащем на скрещении многочисленных караванных путей, грозится уже оттуда идти на Мекку».

Здешние бедуины, продолжает фон Циммерман, с каждым годом демонстрируют все большее и большее неповиновение. «Не признают над собой никакой власти, не исключая … самого шарифа. Не раз бывали случаи, когда они поджидали караваны с вещами, заказанными в Европе самим шарифом Мекки, их эмиром, и грабили их, уничтожая при этом все, что находили для себя ненужным» (218). Так, например, «был захвачен ими и поломан на куски присланный шарифу из Лондона … больших размеров и очень ценный телескоп для устроенной им в Мекке обсерватории». Наказать грабителей шарифу ‘Ауну ар-Рафику не удалось. Пришлось заказывать такой же новый телескоп и организовывать его доставку в Мекку «в сопровождении сильного конвоя» (219).

Или другой случай. «Летом прошлого года [1903], когда шариф с хиджазским генерал-губернатором направлялся в свою летнюю резиденцию в Та’иф, бедуины … на их глазах вытащили из коляски, за ноги, любимца шарифа, человека из его ближайшего круга. И грозились убить его, если шариф не отпустит содержащихся в Мекке заложников. И только когда шариф заявил, что заложников им не отдаст, даже если они исполнят свою угрозу, более того, повелит немедленно казнить заложников, тогда только бедуины … вернули шарифу его фаворита».

Нынешним летом [1904], опять таки во время переезда шарифа в Та’иф, бедуины в очередной раз «ограбили караван с его вещами, в числе которых, как говорят, были весьма ценные предметы».

Упоминает фон Циммерман в своем донесении и о том, как в начале 1903 г. «бедуины заградили поклонникам, шедшим из Джидды, доступ в Мекку». В продолжение 10 дней, извещает он, сообщение между Джиддой и Меккой было прервано. «И только после того, как генерал-губернатор и шариф заплатили им … довольно большую сумму за проход паломников, бедуины позволили пилигримам проследовать в Мекку» (220).

Надо сказать, отмечает фон Циммерман, что когда для совершения паломничества в Святые земли ислама в Хиджаз приезжают знатные лица, состоящие под британским протекторатом, то английский консул в Джидде делает максимум возможного, чтобы со стороны местных властей им были оказаны «знаки внимания». Два года назад [1902], к примеру, когда прибыл сюда на хаджж какой-то хадрамаутский шейх, состоящий под английской опекой, то британский консул добился того, чтобы перед окнами дома, где остановился шейх, «каждый вечер играл турецкий военный оркестр». Такие приемы и встречи «бросаются в глаза, всем и вся, ибо резко контрастируют с приемом других высокопоставленных магометан, посещающих Хиджаз», тех же турецких чиновников из Константинополя (221). Базар долго потом говорит об этом, что, конечно же, идет на пользу англичанам, их престижу среди местного населения.

В 1903 г., рассказывает фон Циммерман, бедуины преградили путь паломническому каравану с махмалем из Египта. Глава каравана обратился за помощью к хиджазскому генерал-губернатору. Грозился, что если таковой не последует, то он «вернется в Египет с жалобой на местные власти. И только в сопровождении предоставленного дополнительного военного эскорта каравану удалось пройти в Медину, силой заставив бедуинов уступить ему дорогу».

Следует сказать, пишет фон Циммерман, что «вот уже несколько лет кряду Священный караван опасается идти из Мекки в Медину сухим путем, как делал это прежде. Пробыв в Мекке отведенное время, движется в Медину через Джидду и Ямбо [Йанбу]».

«Несколько злодейств» в отношении паломников, «ночевавших на шлюпках у берега в ожидании своей очереди, чтобы сесть на пароходы», бедуины совершили и в самой Джидде, сообщает фон Циммерман. «Море в том месте было усеяно трупами.…Такого в прежние времена никогда не случалось» (222).

Судя по публикациям в египетской прессе, докладывал фон Циммерман, Англия сделала Турции (через турецкого верховного комиссара в Египте Мухтара-пашу) «строгое представление по поводу здешних беспорядков». Докладывая об этом своему правительству, Мухтар-паша внес ряд предложений, реализация которых, по его мнению, необходима, чтобы «удержать Хиджаз». Так, он считает обязательным замену нынешнего хиджазского генерал-губернатора Ахмеда Ратиба-пашу, и как можно скоро, на человека более энергичного. Высказывается также за «удаление из Мекки» ‘Ауна ар-Рафика-паши, и «поселение его на жительство в Константинополе». Настаивает на наказании бедуинов, повинных в разбоях, — «отнятием у них награбленного добра».

Меры в отношении бедуинов, замечает фон Циммерман, следовало предпринять намного раньше. Теперь же, когда англичане снабдили их скорострельными ружьями, сделать это будет намного труднее. Необходима уже военная экспедиция в глубь страны, ибо, прослышав о выступлении турецких войск, они тотчас же укроются — «уйдут в Джабаль Шаммар и в другие отдаленные и малодоступные провинции Внутренней Аравии».

Нынешнее состояние турецких войск, информировал посла в Константинополе фон Циммерман, — «крайне неутешительное». Содержатся солдаты плохо; «вид имеют исхудалый, жалкий, можно сказать; ходят в лохмотьях; нередко без обуви. Очень много дезертиров. Только в одном Йемене, по состоянию на 6 апреля с. г. [1904], их насчитывалось не менее 300 человек».

Солдаты, выслужившие срок, «но не отпускаемые со службы своим начальством, пользуясь правом убежища в мечетях, все чаще и чаще укрываются в них». Два таких случая имели место в Джидде (в марте, в мечети на базаре). «Первый раз укрывшихся в мечети солдат взяли силой. В перестрелке погибло по несколько человек с обеих сторон. Теперь же они вот уже третий месяц, как находятся в мечети, расставив у нее свои караулы. Военные власти посылают им воду и пищу из опасения, чтобы солдаты не грабили рыночных торговцев». Здесь, в Джидде, в мечети на базаре, укрылось «около полуроты, а в Медине, в главной мечети города, — целый батальон» (223). В Медине «12 турецких офицеров приговорили к пожизненному заключению в крепости». Один из них будет содержаться в форте в Та’ифе, другие — в Мекке.

«У всех бедуинов при входе в Джидду изымают ружья. За каждое отбираемое ружье выдают по 10 серебряных меджидие (16 кредитных рублей). …Контрабандный провоз оружия не прекращается».

Докладывая о положении дел в Йеменском вилайете, фон Циммерман отмечает, что «в Асире — восстание. Почти вся местность — в руках бедуинов. Командующий тамошними турецкими войсками обратился к своему начальству с просьбой о подкреплении, деньгами и людьми». Но вместо подкрепления получил приказ отправить войска в Медину, «целых три батальона» (224).

В связи с неспокойным положением дел в Медине, сообщал посол в Константинополе И. А. Зиновьев (09.08.1904), «комендант города считает необходимым, чтобы находящиеся в его распоряжении все 11 батальонов оставались на месте» (225).

В Северной Аравии, говорится в депеше И. А. Зиновьева от 01.10.1904 г., вот уже несколько лет полыхает восстание арабов против турок. Британцам оно на руку, и они подогревают его, как могут. «Подчинив своему исключительному влиянию почти все юго-восточное побережье Персидского залива от мыса Раас-эль-Хадд до границы Бассорского вилайета», Британская империя стремится ныне к тому, чтобы расширить его и на арабские племена Центральной Аравии. «Слабость там турецкой власти» подталкивает Англию к активным действиям по реализации ее «честолюбивых планов».

Турки считают, что, овладев ‘Унайзой, Ибн Са’уд «задумал подчинить себе и Священный город Медину, для чего вошел в тайные сношения с восставшими против турецких властей горожанами». Говорят, что ему «удалось собрать вокруг себя многие арабские племена». По сведениям турок, «англичане будто бы снабжают его оружием и деньгами через кувейтского шейха Мубарака». В августе английскому агенту в Кувейте доставлено было, по их словам, на пароходе компании «Маккензи», 20 ящиков с боеприпасами, предназначенными для Ибн Са’уда, «большей частью — с динамитом» (226).

По информации, полученной из источника в местной администрации, доносил русский генеральный консул в Багдаде (02.12.1904), на помощь Ибн Рашиду, своему стороннику, турки намереваются направить «8 таборов пехоты, 2 полка кавалерии, 4 полевых и 4 горных орудия; всего 5500 человек под командованием мушира Файзи-паши». Предстоящая экспедиция эта есть не что иное, как «попытка турок встать твердой ногой во Внутренней Аравии». Первая экспедиция закончилась для турок печально — «ее полным истреблением» Ибн Сау’дом. Для новой экспедиции «одних лошадей нужно не меньше 1500, а налицо нет и сотни. Средств же для их покупки не имеется. Вьючных животных потребуется не меньше 10 000». Арабы, прослышав, что турки собираются «секвестрировать животных», укрылись со своими стадами в пустыне. «Касса Багдадского вилайета пуста. Соседние вилайеты не собрали на экспедицию и 10 000 лир», что составляет менее четверти требуемой суммы. «Убеждение, что и эту экспедицию постигнет такая же участь, что и предыдущую, в войсках настолько сильно, что офицеры … подают в отставку, а солдаты не скрывают намерений дезертировать, массами» (227).

«Султан, — докладывал из Константинополя И. А. Зиновьев (22.12.1904), — признал необходимым избавиться от столь опасного противника, как шейх Мубарак», правитель Кувейта, который оказывает помощь Ибн Са’уду в его схватке с Ибн Рашидом, опорой турок в Неджде. «И в этих видах решился прибегнуть к средству, которое, если верить народной молве, не раз уже применялось им в подобных случаях». В первой половине минувшего ноября мекканскому эмиру ‘Ауну ар-Рафику «предписано было приискать между арабами несколько человек, которые … были бы нерасположенными к Мубараку Аль Сабаху и согласились бы покончить с ним и с его приближенными». Эмиру ясно дали понять, что «в его распоряжение будут предоставлены все средства, необходимые для обеспечения успеха этого замысла».

‘Аун ар-Рафик «не замедлил ответить», что «среди знатных арабов ему удалось найти несколько надежных людей, вызвавшихся привести в исполнение желание султана …».

В состоявшемся затем разговоре по этому вопросу с великим визирем, тот «посоветовал султану поинтересоваться мнением на этот счет у валия Бассоры, человека, хорошо осведомленного о положении дел в Кувейте».

«При настоящих обстоятельствах, — отвечал он на соответствующий запрос султана, — предприятие такого рода не только не обещает выгод, но может оказаться даже опасным. Шейх Мубарак находится под официальным покровительством английского правительства; и нельзя поручиться за то, что в случае успеха покушения на него англичане не предпримут в пределах Бассорского вилайета чего-либо для нас нежелательного. …Полагаю, что … выгоднее было бы сблизиться с Мубараком Аль Сабахом, нежели решиться на предприятие, которое может повлечь за собой опасные для Турции последствия».

Это мнение, отмечал И. А. Зиновьев, поддержанное великим визирем и министром иностранных дел, «султан принял». Вместе с тем, не преминул объявить, всем троим, что отныне они будут нести ответственность «за все те неблагоприятные последствия», которые последуют «за отменой задуманного им плана» (228).

Генерал-губернатор Бассорского вилайета, сообщал И. А. Зиновьев (12.01.1905), «донес в Константинополь, что, не довольствуясь двумя небольшими военными судами, находящимися в Кувейтской бухте, англичане прислали туда два других — „Lawrence“ и „Sphinx“. Сверх того, в Кувейт прибыл английский капитан в сопровождении трех чиновников …». Он обследовал крепостные сооружения Кувейта и окрестности города. Посетил Казиму и Умм-Каср. Одновременно с мероприятиями по усилению защиты Кувейта «англичане изыскивают средства» и для оказания помощи шейху Ибн Са’уду на случай «нападения на него турецкого отряда» (229).

В четверг, 20 ноября 1908 г., говорится в донесении российского консульства в Джидде от 28.11.1908 (230), сюда из Константинополя прибыл вновь назначенный турецким правительством эмир Мекки, шариф Хусейн. «Последние лет пятнадцать он не посещал Хиджаз, живя заложником в Константинополе…». История мекканских эмиров времен турецкого господства в Хиджазе — это история борьбы за власть между ними и представителями турецкой власти, хиджазскими валиями.

«Такой энергичный и деятельный генерал-губернатор, как Осман-паша, сводил влияние шарифов на нет. Слабые же и продажные валии, напротив, уступали энергичным шарифам. Или же, как это делал Ахмед Ратиб-паша, служивший валием Хиджаза последние 17 лет, вступали с ними … в сделки и делили между собой крупную добычу, что получали от грабежа и эксплуатации паломников». При таких валиях дела в вилайте приходили в «вопиющее запущение».

Эмиры Мекки единолично и бесконтрольно, можно сказать, распоряжаются делами, связанными с обслуживанием паломников. Наделяют таким правом тех жителей Священных городов, кто «вносит за его откуп большую сумму», иными словами, руководствуются соображениями «исключительно материального характера» и личной выгоды.

Интерес европейских держав к Хиджазу, этому «прикрытому таинственной недоступностью уголку земли», появление в Джидде европейских консулов всегда вызывало у шарифов лишь одно — страх «за сохранение установившихся и отвечающих их интересам порядков». Именно в этих опасениях и следует, по-видимому, «искать главную причину вспышек религиозного фанатизма населения Джидды, выразившегося в избиении европейской колонии и иностранных консулов в 1858 г.».

Очередной попыткой, имевшей целью «запугать европейцев» и заставить их «демонтировать систему карантинных постов», стали волнения и беспорядки 1894 г., «подстрекаемые бывшим шарифом» (‘Ауном). Дело дошло до того, что «европейцы оказались буквально запертыми в стенах Джидды; и возможные еще 10–12 лет тому назад поездки их на 15–20 верст в глубь Аравии отошли … в область преданий».

Некоторые шарифы «были знакомы с иностранными консулами». Принимали их во время своих пребываний в Джидде; и даже сами изредка, но посещали европейские консульства. Другие же вели себя по отношению к ним высокомерно.

Что же касается турок, то суть их политики состояла в «умалении престижа шарифов» среди населения вилайета, в сужении их автономных прав и сферы административной деятельности. Ярким представителем таких действий турок, указывается в цитируемом нами донесении консульства, «являлся правивший Хиджазом Осман-паша».

Во времена деятельности в Хиджазе Ахмеда Ратиба-паши, «проявлявшего выдающиеся даже для нравов дореформенной турецкой администрации бесстыдство, алчность и забвение порученных ему интересов государства, престиж турецкой власти … пошел на убыль». За два месяца до провозглашения в Турции конституции шариф мог даже позволить себе выдвигать Константинополю условия, и … «добиваться полного удовлетворения своих требований», грозя туркам — в противном случае — восстанием населения и неповиновением султану.

Получив власть в свои руки, младотурки приступили к изменению такого положения дел. Вели себя, вместе с тем, «крайне осторожно и осмотрительно». Арестовав хиджазского валия Ахмеда Ратиба-пашу, «они не проявили вначале никаких враждебных намерений по отношению к шарифу». Но, выиграв время и «стянув войска», стали, мало-помалу, с прибытием в Хиджаз нового валия, «действовать более решительно». Благодаря этому, подчеркивается в депеше консульства, «им удалось избежать серьезных волнений среди арабов», которых мог бы поднять против них шариф ‘Али-паша, если бы уловил хоть какой-то признак намерений турок относительно его смены. Войск, достаточных для подавления мятежа у турок в Хиджазе в то время не было.

Первым делом новый генерал-губернатор «пошатнул опоры шарифа» — потребовал от его доверенных лиц «возврата наворованного» и лишил их приобретенных у шарифа привилегий. «От страха перед ответственностью за все им содеянное», за все допущенные им злоупотребления шариф ‘Али держался от нового валия Казима-паши подальше. «Под предлогом болезни» оставался все время, до самой его смены на посту шарифа Мекки, в Та’ифе.

«Помимо уменьшения жалования шарифу и сведения до минимума сборов в его пользу с верблюдов, вовлеченных в перевозку паломников, младотурки всеми своими действиями и поступками старались показать, что прежнего значения шарифу Мекки они не придают». Так, если новый генерал-губернатор прибыл в Джидду на специальном судне, то новый шариф (Хусейн) — «на простом паломническом пароходике». «Никакой официальной встречи со стороны турецких чиновников ему оказано не было». Те же «немногие из них, кто ожидал его высадки на дебаркадер [плавучую пристань] были в штатском», без мундиров. Военные музыканты, игравшие там по случаю прибытия шарифа, вслед за его кортежем не проследовали.

Во всех своих выступлениях перед местным населением и шейхами бедуинских племен, новый шариф неизменно подчеркивал «свою преданность турецкому правительству, всячески восхвалял новый режим в Константинополе и требовал от арабов беспрекословного подчинения турецким властям». Шейхи кочевых племен, обращавшиеся к шарифу как к своему государю и владыке, «выслушивали всего его заявления о покорности туркам с явным смущением».

С учетом неспокойной ситуации, складывавшейся в Хиджазе, русские дипломаты регулярно информировали МИД России о располагавшейся там «военной силе турок».

Из донесения С. Тухолки (01.09.1901), например, следует, что в 1901 г. в Хиджазе «насчитывалось приблизительно от 5 тысяч до 6 тысяч турецких солдат», в том числе «2 батальона (табора), числом до 600 человек», — в Джидде. «Крепостца в этом приморском городке» имела «6 орудий новых образцов, из которых четыре — крепостных, и два — полевых». В Мекке и в Та’ифе, да еще в нескольких «мелких фортах» было расквартировано «12 батальонов пехоты (3000–3500 чел.)». Кроме этого, в Мекке и Та’ифе располагались «до 400 кавалеристов и порядка 22 пушек». В Медине стояло «4 батальона (приблизительно 1000 человек)».

В прямом подчинении у Мекканского шарифа находился «иррегулярный отряд бедуинов на верблюдах (биша), численностью примерно в 600 человек», и личная стража — «до 80 человек» (231).

Положение военнослужащих было крайне тяжелым. «Солдат, оканчивавших службу, на родину не возвращали». Продовольствия и боеприпасов не хватало. Происходили задержки с выплатой жалований. «Человек 250 из состава гарнизона в Джидде, числом до 800 душ, — докладывал С. Тухолка (08.10.1901), — вот уж два года как отслужили свой срок. Жалования не получали уже с год». 30 сентября человек 40 этих солдат, «с ружьями в руках, вышли из казарм и заняли мечеть на базаре, заявив, что не уйдут оттуда, доколе им не заплатят жалование и не отправят на родину. …В то же самое время в Мекке до 500 человек тамошнего гарнизона овладели одним из двух отделений Большой мечети … и предъявили те же требования». Такие бунты здесь — не в первой.

По словам каймакама Джидды, говорится в донесении С. Тухолки (08.10.1901), всех солдат, отслуживших свой срок, в Хиджазе насчитывается до 1800 человек, и для их отправки требуется до 20 000 турецких лир. Откуда взять деньги — неизвестно. …И чем все это закончится, он не знает (232).

Положительно отзывались русские дипломаты о генерал-губернаторе Хиджаза Османе-паше. Секретарь консульства А. Дмитриев, к примеру, характеризовал его, как «опытного администратора, как человека честного и энергичного, единственного из турок, о ком с уважением вспоминали арабы» (233).

Донесения русских дипломатов свидетельствую, что англичане пристально наблюдали за деятельностью Российской империи в зоне Персидского залива, и на действия русского правительства в этом районе мира реагировали незамедлительно.

«…Где-то в конце января 1900 г., — сообщал фон Циммерман (07.03.1900), — в Джидду прибыл коммерческий советник английского посольства в Константинополе г-н Викли — для изучения условий здешней английской торговли; намерен посетить и некоторые другие порты Аравии». Находясь в Джидде, г-н Викли встречался с приезжавшим сюда хиджазским генерал-губернатором Ахмедом Ратибом-пашой, и «будто бы обсуждал с ним проект постройки железной дороги из Суэца в Кувейт». Надо сказать, замечает консул, что «Кувейт — самый оживленный порт северо-восточной части Аравийского берега. Торговые сношения Кувейта с внешним миром ширятся и растут с каждым днем. …На этот порт и раньше указывали инженеры, как на лучшую конечную точку железной дороги, имеющей целью соединить Средиземное море с Персидским заливом, выходящим в Индийский океан. По словам здешнего английского консула, г-на Дэви, „проект сей г-н Викли хотел бы обсудить — при посредничестве хиджазского генерал-губернатора — и с шарифом Мекки, и с эмиром Неджда“.

Обращает на себя внимание, отмечал фон Циммерман, что известие о проекте сооружения железной дороги между Суэцом и Кувейтом совпало по времени с сообщением в английской прессе о проекте постройки русским правительством железнодорожной линии из Джульфы в Бендер-Аббас» (234).

Интересный материал содержится в донесениях русских дипломатов и о торговле края.

Рассказывая о торговле и торговцах Джидды, М. Э Никольский писал, что «вся оптовая торговля» в городе находилась «в руках англичан и … индусов, владевших в Джидде большой земельной собственностью». Прочно, по словам М. Никольского, «индусы-мусульмане обосновались и в Мекке». Примерно «9/10 золотых и серебряных монет на рынке Джидды были английскими». Из турецких денег там имелась «лишь медь; турецкое серебро можно было найти только у менял» (235).

«Торговля Хиджаза, ведущаяся через Джидду, все более и более, особенно в течение последних десяти лет, — докладывал послу в Константинополе В. фон Циммерман (26.12.1899), — сосредотачивается в руках англичан …». Единственная здесь крупная неанглийская торговая фирма принадлежит австрийскому подданному г-ну Галимберти. Активным проводником английской торговли в Джидде выступает местный богач, сейид ‘Умар ас-Сагаф, «пользующийся громадным влиянием как у генерал-губернатора Хиджаза, так и у мекканского шарифа (здесь он — его негласное доверенное лицо)» (236).

«В Неджде, — вспоминал известный миссионер-исследователь Аравии С. Цвемер, — вы не найдете ни единой катушки ниток, а в горах Джабаль Шаммара — ни единого перочинного ножа, которой не был бы привезен в Персидский залив на английском торговом судне».

Категорически запрещался ввоз в Хиджаз свинины, мяса «нечистого» у арабов Аравии животного. На этот счет, как следует из документов АВПРИ, все дипломатические миссии в Константинополе получили даже «циркулярную ноту МИД Порты от 22 октября 1873 г.» (237).

В. В. фон Циммерман и С. В. Тухолка, также как и Ф. Ф. Никитников, неоднократно поднимали в своих донесениях вопрос о заходе в Джидду русских боевых кораблей.

«Английское правительство, — извещал (13.05.1901) посла в Константинополе управляющий консульством в Джидде титулярный советник Сергей Владимирович Тухолка, — постановило, чтобы при обратном следовании из Великого Океана в Англию некоторые военные суда заходили в Джидду, по крайней мере, на несколько часов».

В 1900 г. в Джидде побывало 4 английских и одно итальянское военных судна. В течение первых пяти месяцев 1901 г. Джидду посетило одно французское военное судно (20 марта, «Infernet», 250 чел. экипажа, 14 пушек) и 4 английских корабля:

— 7 января: «Liont», 154 члена экипажа, 4 пушки;

— 10 февраля: «Pyramus», 224 члена экипажа, 16 пушек;

— 27 марта: «Peacock», 75 членов экипажа, 4 пушки;

— 10 мая: «Linnet», 94 члена экипажа, 6 пушек.

«Может быть, было бы нелишним, — делится своими соображениями С. Тухолка, — если бы и наши военные суда, следуя мимо Джидды, время от времени, заходили сюда хоть на несколько часов» (238).

«С учетом … посещения Джидды иностранными военными судами, — говорится в письме временного управляющего Морским министерством графу Владимиру Николаевичу Ламздорфу (13.08.1901), — Его Величеству Великому князю генерал-адмиралу угодно было приказать посылать, по временам, военные суда наши — по пути в Тихий океан и обратно — на короткий срок в Джидду. …В текущем году командиру транспорта „Енисей“ предложено на пути из Порт-Саида зайти в Джидду … для демонстрации нашего флага …» (239).

Распоряжение насчет «демонстрации русского флага» в Джидде отдано и командиру крейсера 2-го ранга «Новик», сообщал в другом письме (02.10.1902) графу В. Н. Ламздорфу временного управляющий Морским министерством. «Крейсеру „Новик“, — писал он, — поручено — на пути из Суэца в Джибути — посетить порт Джидда» (240).

24 декабря, докладывал (03.01.1903) В. фон Циммерман, крейсер 2-го ранга «Новик» прибыл на рейд Джидды. 25 декабря, утром, «крейсер салютовал берегу, а затем, 11 выстрелами, — местному морскому начальнику. На первый салют было отвечено с берега, а на второй — с турецкого стационера». На следующий день командир крейсера капитан 2-го ранга Николай Оттович фон Эссен нанес протокольный визит «местным властям в лице здешнего каймакама Али Юмни-бея (окружного начальника Джидды и поверенного генерал-губернатора), который в тот же день посетил крейсер, в парадной форме, с ответным визитом».

Русский крейсер, отмечал В. фон Циммерман, «его вооружение и электрические боевые прожектора, освещавшие Джидду по ночам, произвели сильное впечатление на местное население. Равным образом командир и офицеры „Новика“ оставили по себе самые приятные воспоминания у местных властей» (241). Крейсер покинул Джидду 28 декабря 1902 г.

Легкий миноносный крейсер 2-го ранга «Новик», «скоростью хода 25 узлов», был первым в мире многоцелевым крейсером, способным осуществлять постановку минных заграждений в открытом море. Его вооружение состояло из шести 120-миллиметровых, шести 47-миллиметровых и двух 37-миллиметровых орудий. Крейсер имел бронированную палубу и рубку, с толщиной брони 30 и 51 миллиметр соответственно. Экипаж насчитывал 12 офицеров и 316 матросов и кондукторов.

Представляется обоснованным кратко изложить в нашем обзоре и содержавшиеся в депешах сотрудников российского консульства в Джидде сведения, посвященные первым актам младотурок в Хиджазе.

Когда новости о событиях, происшедших в Константинополе, поступили в Мекку и Та’иф, говорится в донесении управляющего консульством коллежского секретаря Д. Беляева (15.08.1908), «где расквартированы главные военные силы турок в Хиджазе, началось образование младотурецких офицерских комитетов, … не замедливших приступить к активной деятельности».

8 августа, информировал Д. Беляев, «была получена почта из Константинополя и телеграмма от мекканского комитета с приказом арестовать валия». Вечером того же дня «15 солдат с несколькими офицерами во главе окружили дом, где жил валий. Обезоружили кавасов и арестовали его самого. Опечатали все находившиеся в доме документы, текущую переписку и драгоценности».

Официально управление Джиддой находится в руках каймакама, извещал посла в Константинополе Д. Беляев, но «одновременно с ним существует и комитет, сформированный из военных и жителей города, под председательством одного местного купца». Комитет «уже отменил незаконный дополнительный сбор с верблюдов», перевозящих паломников из Джидды в Мекку. «Сбор этот, доходивший во время хаджжа до 5–6 меджидов [меджидие], поступал в пользу шарифа и валия. По правилам же, должны взыскиваться лишь 6 пиастров с верблюда, дабы содержать на эти деньги специальную стражу по охране пути. Теперь взимаются только эти законные 6 пиастров». Командир мекканского гарнизона, бригадный генерал, «без колебаний встал на сторону младотурецкого комитета» (242).

«После ареста бывшего хиджазского валия Ахмеда Ратиба-паши, — докладывал Д. Беляев (23.09.1908), — в течение почти целого месяца … функции турецкой власти выполняли шариф, временно заменивший валия в делах гражданского управления Мекканским санджаком, и младотурецкие комитеты».

Справедливости ради следует сказать, что «в городе сохраняется образцовый порядок». И это, несмотря на то, что в течение нескольких дней караванное сообщение с Меккой, вследствие «волнений бедуинов», было прервано, и «в Джидде скопилось около 7–8 тысяч яванских паломников».

Бедуины в наступившие лихие времена обнаглели донельзя. «Стали даже уводить по ночам груженые самбуки [парусники] из порта. Угнали из одного каравана, прямо из-под ворот Джидды, сто верблюдов». Население города «организовало милицию; жители спешно обзавелись оружием; учреждены ночные дозоры». Впервые за много лет «ни одна самбука после заката солнца в море не выходила».

Обстановка накалилась настолько, что «каймакам Джидды официально обратился к консулам с пожеланием, повременить с возбуждением дел об освобождении беглых рабов, дабы не раздражать их собственников, бедуинов».

13 сентября, на пароходе «Ангора», в Джидду прибыл новый генерал-губернатор и командующий войсками Казим-паша. Встречали его торжественно; город иллюминировали, дома разукрасили флагами. Впечатление новый генерал-губернатор «производит самое лучшее. Человек он — бодрый, энергичный и решительный; сторонник младотурецкого движения». Лет 16, как говорят, тайно состоял членом одного из комитетов. «Во время последней войны находился в числе тех, кто сражался у Плевны. Будучи взятым в плен, провел около года в Серпухове. В разговоре со мной сам вспоминал об этом. …Тепло говорил о России и памятном ему до сих пор русском гостеприимстве. … Держится просто». Тирадами ничего не значащих любезностей не рассыпается. С делами Хиджаза знаком, так как до назначения валием отвечал за постройку Хиджазской железной дороги. Хорошо изучил систему управления краем его предшественником. В курсе злоупотреблений шарифа. Лестно о новом генерал-губернаторе отзываются и французский консул Бертран, и английский консул Монахен (243).

С первого же дня Казим-паша энергично принялся за дело. По его словам, после Ратиба-паши в том, что касается деятельности администрации и управления краем, «не осталась ничего хоть в сколько-нибудь сносном состоянии. Нет нужного числа ни чиновников, ни офицеров, ни солдат». У тех же солдат, которые несут службу в Хиджазе, «нет ни одежды, ни амуниции, ни запасов провианта, ни даже сносной питьевой воды».

Сразу же и решительно Казим-паша высказался за улучшение санитарного состояния Джидды, за немедленное открытие в городе больницы. Пожертвовав на ее обустройство 15 фунтов, побудил тем самым «местное купечество и агентов пароходных компаний» собрать на это благородное дело достаточно солидную сумму денег.

Пароход «Ангора», информировал Д. Беляев, на котором прибыл в Джидду Казим-паша, через два дня ушел обратно в Константинополь, «увозя с собой выслуживших срок солдат, а также бывшего валия Ахмеда Ратиба-пашу. Все время до приезда Казима-паши он содержался под строгим арестом. Отправлен был на пароходе в сопровождении 10 конвойных, 1 офицера и 1 доктора». Посадка его на пароход производилась «в глубокую полночь». По словам карантинного инспектора, присутствовавшего при этом, Ахмед Ратиб-паша по пути к судну «пугливо озирался на дула ружей сидевших рядом с ним в лодке конвойных, жаловался на судьбу и просил передать иностранным консулам его прощальный привет».

Пробыв в Джидде пять дней, «Казим-паша спешно выехал в Мекку». Повстречался в пути с перекрывшими дорогу бедуинами. Выслушал их жалобы, и сразу же принял кое-какие решения. Бедуины остались довольны, и сообщение Джидды с Меккой было восстановлено (243*).

Никаких «крутых мер против шарифа», сообщал Д. Беляев (04.11.1908), Казим-паша сразу же по приезду в Мекку не принимал. Напротив, делал вид, что «относится с полным доверием к уверениям последнего об искреннем желании служить новому режиму» (младотуркам). Шариф, тем не менее, «под предлогом болезни, Та’ифа не покидал, и на приглашение валия приехать к нему в Мекку, сделать этого пока не решился». Более того, предпринял даже, как говорят, меры к тому, чтобы «в случае попытки его арестовать — бежать из Хиджаза» и укрыться в неподвластной Турции части Аравийского полуострова.

С теми силами, которыми располагает ныне Казим-паша, делится своими соображениями Д. Беляев, «с десятью тысячами солдат в Мекке, Та’ифе и Джидде», не имеющими к тому же достаточного количества оружия и боеприпасов, «открыто выступить против шарифа» он не рискнет (244).

Из донесения Д. Беляева от 04.05.1908 г. следует, что мушир (маршал) ‘Ариф-паша, «чрезвычайный султанов посланец, считавшийся в местных осведомленных кругах возможным преемником хиджазского валия Ахмеда Ратиба-паши, 25 апреля (1908 г.) скоропостижно скончался». Ахмед-паша, как стало известно консульству, чтобы «склонить его и Казима-пашу на свою сторону давал им взятку», по 3500 лир каждому, но оба маршала «отказались от этих денег, и внесли их в мекканское казначейство». После этого ‘Ариф-паша, «испив поднесенный ему стакан воды, внезапно тяжело захворал и умер». По словам брата жены покойного и доктора ‘Арифа-паши, мушир, дескать, выпил стакан «скверной застоявшейся воды из … колодца, после чего заболел тифозной горячкой и умер, прохворав 17 дней». Показание это Д. Беляев считал неправдивым; полагал, что лицам, дававшим его, люди Ратиба-паши «хорошо заплатили» (244*).

После многолетнего пребывания в Джидде В. В. фон Циммермана было решено перевести в Алеппо. В телеграмме товарищу министра иностранных дел от 11 декабря 1908 г. он писал: «За 32 года честной службы и 9 лет мученичества в Джидде, сопряженного с опасностью для жизни, меня назначают в новую, такую же трущобу, Алеппо, и даже простым консулом. Чем я заслужил такую тяжкую обиду …, за что меня губят?!» В конце обращения просит командировать его генеральным консулом в Бейрут (245).

В октябре-ноябре 1908 г. Департамент личного состава и хозяйственных дел МИД России положительно отреагировал на инициативу дирекции «Добровольного флота» направить в Джидду, на время паломничества, своим агентом, отставного капитана 1-го ранга г-на Шидловского (246).

В донесении от 19.07.1908 г. в Первый департамент МИД коллежский секретарь Д. Беляев сообщал, что в предстоящий сезон хаджжа 1908–1909 г г. «наплыв в Джидду паломников из России может составить 20–25 тыс. человек». Участие в перевозке паломников намерены принять РОПиТ, «Добровольный флот» и «Северный флот», суда которых занимались доставкой пилигримов и в хаджж истекшего сезона 1907–1908 г г. «С точки зрения интересов российской навигации, — отмечал Д. Беляев, — представляется в высшей степени желательным, чтобы вся перевозка паломников-мусульман из России совершалась исключительно на российских пароходах».

«Существенным недостатком» русских пароходных компаний он называл «неимение в Джидде» преданных интересам этих компаний агентов, «заинтересованных лишь выгодами своих обществ, а не какими-либо побочными спекуляциями». Постановку агентуры РОПиТ «с главным агентом в портах Хиджаза, господином Рини, состоявшим в то же время директором „Хедивской морской компании“», Д. Беляев считал, мягко говоря, странной. Что касается «Добровольного флота», «доверившего свою агентуру в минувшем году статскому советнику Циммерману», то Д. Беляев полагал, «абсолютно невозможным обременять консульство агентскими обязанностями», притом как раз тогда, когда график работы консульства — максимально плотный, то есть во время паломничества (такого же мнения придерживался, кстати, и посол Российской империи в Константинополе).

Было бы «крайне желательно, — писал Д. Беляев, — чтобы „Добровольный флот“ и „Северное общество“ присылали сюда на время хаджжа своих агентов, деятельных, опытных и добросовестных». Что касается «Северного общества», то таким агентом мог бы быть «ревизор Общества Александр Наццолини, посещавший Джидду и Ямбо [Йанбу] в прошлый хаджж с пароходом „Григорий Мерк“ и успевший отлично познакомиться с местными условиями и постановкой дела». «Добровольный флот» мог бы подыскать агента на время хаджжа «среди служащих своего агентства в Константинополе».

Русские пароходы, занимающиеся перевозкой паломников, указывал Д. Беляев, «должны иметь на борту дипломированных врачей (из расчета по одному врачу на 1 тысячу паломников)»; притом «молодых и энергичных, с госпитальной и санитарной практикой», а также «надлежащее количество фельдшеров и санитаров».

Существенным аспектом деятельности пароходных компаний Д. Беляев считал «постановку билетного дела»; чтобы «обратные билеты имели отличительные признаки»; чтобы на них «проставлялась цена», дабы не допустить «взимания излишек в пользу продавцов билетов». Важно, подчеркивал Д. Беляев, чтобы «паломники запасались обратными билетами». Это избавило бы их от ситуации, когда, потратив все деньги или будучи ограбленными, они не в состоянии были бы вернуться домой и принуждены были бы нищенствовать (246*)

В «Отчете о хадже 1908–1909 г г.», подготовленном коллежским секретарем Д. Беляевым, управлявшим консульством в Джидде после отъезда В. фон Циммермана (до 2 февраля 1909 г.), содержатся следующие сведения. «В паломнический сезон 1908–1909 г г. перевозкой хаджей из портов Черного моря занимались исключительно русские пароходные общества — суда „Добровольного флота“, „Русского Общества Пароходства и Торговли“ и „Северного Общества“». Из Джидды в русские порты «не ушло ни одного иностранного парохода с паломниками-мусульманами из России». Движение их водным путем из России в Святые земли ислама в Аравии проходило через «три порта: основная масса — через Одессу; часть — через Севастополь, и очень малая часть — через Батум [Батуми]». Из Одессы было отправлено около 7 тысяч человек, из Севастополя меньше 2 тысяч, и из Батума около тысячи. …Снабженными билетами в оба конца оказались всего около 2 тысяч человек (800 чел. — на пароходах «Добровольного флота»; свыше тысячи — на пароходах РОПиТ и более 200 — на пароходах «Северного Общества»). Состояние русских паломнических пароходов, замечает Д. Беляев, «равно как и приспособленность их для хаджей, — неизмеримо выше, чем на пароходах других наций, что вызывало справедливое восхищение иностранцев и турецких властей, посещавших эти пароходы. …Продовольствованы были паломники не просто недурно, а … роскошно». Очень хорошо зарекомендовал себя у паломников пароход «Херсон», приписанный к «Добровольному флоту», с капитаном Владиславским-Падалкой (246**).

Обстановка в Хиджазе в 1910 г. резко обострилась. В заметке, опубликованной в «Новом времени» (16.01.1910), говорилось, что «паломники-мусульмане, прибывшие из Хиджаза в Севастополь на пароходе РОПиТ „Тигр“, сообщили подробности нападения бедуинов на их караван, когда он следовал из Медины в Мекку». Выследив жертву, бедуины «совершили вооруженное нападение. Попытка оказать сопротивление окончилась крайне неудачно: более 20 паломников было убито, много ранено, караван ограблен почти на полмиллиона рублей. …Нападения продолжаются. Турецкие власти бессильны, видимо, бороться с наполнившими Аравийскую пустыню шайками разбойников» (246***).

В октябре 1908 г. и. о. консула в Джидду был назначен статский советник Леонид Александрович Пипер.

26 января 1909 г. он телеграфировал в посольство в Константинополе: «Консульство принял. Пипер». Ведомость о «передаче шифра, казенных сумм и казенного имущества» Л. Пиперу коллежским секретарем Д. Беляевым датирована 31 января 1909 г. (247)

23.02.1911 г. Л. Пипер сообщил, что коллежский асессор А. П. Дмитриев, назначенный секретарем генерального консульства в Бушире, выехал (19.02.1911 г.) «к новому месту служения на пароходе РОПиТ „Евфрат“» (247*).

С конца февраля по конец августа 1911 г., во время 6-месячного отпуска австро-венгерского консула доктора Душана Тончина, с разрешения Николая Валеревича Чарыкова, российского посла в Турции, Л. Пипер управлял австро-венгерским консульством (с официальным письмом на этот счет г-н Тончин обратился к нему 11.02.1911 г.) (247**).

Последним консулом Российской империи в Джидде стал Константин Андреевич Гранстрем (в связи с началом военных действий Турции против России и разрывом дипломатический отношений между двумя странами К. А. Гранстем закрыл консульство и покинул Джидду 26 октября 1914 г.).

Повышенное внимание в годы, предшествовавшие 1-ой мировой войне, российские дипломаты, работавшие в Аравии и Месопотамии, уделяли, как следует из документов АВПРИ, вопросам «свободовольческого движения арабов».

Немощность и неспособность турок удерживать в своих руках «рвавшиеся к свободе племена Аравии» особенно рельефно проявились на фоне успешных действий Са’удов по установлению своей власти в Неджде и расширению ее на Эль-Хасу и Эль-Катиф. И это окончательно дискредитировало Турцию в глазах всей Аравии, говорится в одном из донесений русского консула в Багдаде (248).

«Явное бессилие турецких властей в Эль-Хасе», докладывали российские дипломаты, «неуклюжие действия безликих валиев» в Аравии и Месопотамии, — все это служило для местных племен зримыми приметами одряхления Порты и утраты ею своей былой силы. И, как следствие, подталкивало арабов Аравии к постепенному «отпаданию от Турции».

Количество племен Аравии, «охваченных свободовольческим движением, враждебным турецкому правительству, — информировали внешнеполитическое ведомство Российской империи наши консульства в Джидде, Багдаде и Басре, — с каждым месяцем растет. И если бы только не племенная рознь, соперничество родов, кровная месть и родовая вражда, Аравийский полуостров давно бы уже представлял собой территорию самостоятельных арабских государств». Пока же англичане ловко пользуются смутным состоянием этого края. «И, быть может, еще один раз на глазах всей Европы стяжательная политика Англии увенчается успехом, введя в сферу ее политического и коммерческого влияния необъятные просторы Аравийского полуострова» (249).

Политический менталитет и «цепкие стереотипы жизни и поведения арабов Аравии», отмечали российские дипломаты, которые еще «довлеют, более того, превалируют над едва пробуждающимся национальным сознанием аравийцев, удерживают племена от консолидации в масштабах всего полуострова». На первом месте выступают больше династические и территориальные противоречия. «Дух свободовольческого движения только-только зарождается». Вместе с тем, «развитие этого движения нарастает стремительно, приобретает масштабы, заставляющие турок идти на меры кардинального порядка». Османам, чтобы выжить, необходимо сломить сопротивление местного арабского населения, а для этого, в первую очередь, — «разоружить племена, перекрыть каналы снабжения их оружием» (250).

«Отделение арабов Хиджаза и образование ими самостоятельного государства под главенством шарифа Мекки Хусейна бен Али, — говорится в докладной записке МИД императору России (19.06.1916), — явилось одним из неблагоприятных в Аравии для турок последствий вступления Османской империи в войну против России и ее союзниц». Хотя «правительства Франции, Англии и России согласились признавать независимость вновь образовавшегося арабского государства, — подчеркивалось в записке, — но вопрос о личном положении и звании мекканского шарифа остается открытым» (251).

В одном из донесений К. Гранстрема (13.10.1914) содержится довольно любопытная информация «о приезде в Джидду г-жи фон Мейер и распространении ею среди местного населения изданий Библейского общества».

«Летом минувшего года [1913], — докладывал К. Гранстрем, — в Джидду прибыла русскоподданная, сестра христианской общины Е. фон Мейер. Причиной, побудившей ее приехать сюда, было желание, как она заявила, оказывать медицинскую помощь больным паломникам-мусульманам из России». Надо сказать, замечает консул, что население Джидды, особенно «женская ее половина, довольно широко пользовалась ее помощью». Судя по всему, действительная цель появления г-жи Мейер в Джидде состояла все же в «распространении христианства среди местного населения».

Летом 1914 г. г-жа фон Мейер вновь посетила Джидду. Лечила больных и распространяла христианскую литературу. Ее активная миссионерская деятельность обратила на себя внимание турецких властей. И российское консульство вынуждено было — во избежание каких-либо недоразумений — прервать ее пребывание в Джидде (252).

Следует сказать, что вопрос о паломниках-мусульманах из России неизменно находился все эти годы и в фокусе внимания МИД, и российского правительства. Документы АВПРИ свидетельствуют, что в 1913 г., на основании предложений и соображений, сформулированных в записке Министерства внутренних дел по вопросу об упорядочении паломнического движения мусульман из России, представленной в МИД Российской империи (04.04.1913), было образовано «особое межведомственное совещание». В состав Совещания входили представители МИД, Отдела торгового мореплавания, департаментов полиции, общественных дел, духовных дел, а также «Добровольного флота» и РОПиТ.

Содержание самой записки Министерства внутренних дел показывает, что многие из вопросов, связанных с паломничеством мусульман из России в Святые места суннитов и шиитов, которые затрагивали в своих донесениях русские дипломаты, работавшие в Джидде, Басре и Багдаде, полностью решены так и не были.

Судите сами. Среди озвученных на совещании проблем, с которыми сталкивались паломники-мусульмане на Святой земле в Аравии, по-прежнему фигурировали:

— недостаток воды, грязь, «полное забвение всякой медицинской помощи, а равно и должного санитарного надзора», что представляло собой «источник ежегодных эпидемий», уносивших, случалось, «в особо неблагополучные годы, до 50 % из всего числа паломников, а в обычное время — не менее 20 %»;

— поборы далилей (проводников по Святым местам) и вакилей (их помощников), представлявших собой во главе с их шейхом «сложившуюся на монопольных и чуть ли не на наследственных началах артель», утверждавшуюся шарифом;

— преобладающее большинство среди паломников из России лиц без паспортов.

Не изменились и маршруты движения, но возросло число проходящих по ним паломников.

Так, по первому пути движения (по Закавказью и северной части Персии через узловой пункт Кирманшах и пограничный с Турцией Ханекин по направлению на Багдад и дальше к Святым местам в Казмейне, Кербеле, Неджефу и других), следовало, «принадлежащее преимущественно к шиитскому толку, население Закавказья и Закаспийской области». Составлением паломнических караванов и их проводом через границу, через те же самые пограничные пункты, по-прежнему занимались чауши.

По второму пути (через Самарканд, Бухару, Афганистан, с проездом от Пешавара до Бомбея по железной дороге и дальше морем до Джидды и Ямбо [Йанбу]) «ежегодно проходило 4000–7000 паломников из среднеазиатских владений России». Предпочитали этот путь, «несмотря на его продолжительность и трудность» все по той же причине — из-за «легкости обхода всех паспортных требований», по-прежнему затратных, непростых и утомительных.

По третьему пути (морем из портов Черного моря через Константинополь и Суэц в те же красноморские порты), которым «пользовались все татары, кавказские сунниты и ближайшие киргизы, ежегодно перемещалось до 2000–3000 паломников».

Ежегодно, как сказано в записке министерства, паломники-мусульмане «вывозили из страны 3–5 млн. рублей». Поскольку большинство паломников пересекало границу нелегально, то «от невыдачи загранпаспортов с марками и консульской визой государство ежегодно теряло 200–300 тысяч рублей».

Среди мер, предлагавшихся Министерством внутренних дел, значились:

— упорядочение хаджжа и его «разумное ограничение во времена эпидемий»;

— «необходимость усиления кордонов на русско-персидской границе — для воспрепятствования тайного перехода»;

— «облегчение формальностей при выдаче загранпаспортов», то есть упрощение порядка их выдачи, а также «удешевление их стоимости»;

— возложение на «сельские общины» ответственности за лиц, «отлучающихся за границу без надлежащего паспорта»;

— отправление паломников-мусульман «русскими пароходами с обратным билетом»;

— «назначение консульских агентов (на время хаджжа) в Мекку, Медину и Ямбо [Йанбу]» (253).

* * *

Работа, проделанная российским консульством в Аравии в период с 1891 по 1914 гг., была, несомненно, важной и полезной. Особое внимание в ней уделялось, как, наверное, заметил читатель, защите прав и интересов многотысячных мусульманских паломников из России. На основании рекомендаций и предложений наших дипломатов впервые была разработана специальная правительственная программа по упорядочению и облегчению паломничества. Позитивная реакция мусульманских народов Средней Азии и Закавказья на конкретные меры, предпринятые в рамках этой программы, имела для Санкт-Петербурга важное политическое значение. Особенно наглядно это проявилось в трудное для России время войны с Японией, когда Англия, используя так называемый исламский фактор в России, пыталась спровоцировать в районах проживания мусульман широкие антиправительственные выступления.

Исследование документов АВПРИ позволяет говорить, что полностью реализовать все те цели и задачи, что ставила перед собой Российская империя в рамках ее «новой политики» в зоне Персидского залива, ей, к сожалению, не удалось. Активные и результативные действия ее в этом районе мира сначала стреножили, а потом и вовсе свели на нет события, происшедшие внутри страны, закончившиеся падением Дома Романовых.

Примечания

Валериан Сергеевич Оболенский (1848–?) — русский дипломат, князь, представитель древнего княжеского рода. Состоя на службе в МИД, занимал должности директора канцелярии МИД; старшего советника МИД (с 4 апреля 1897 г.) и товарища министра иностранных дел (с 26 июля 1900 г.).

Александр Дмитриевич Левитский — русский дипломат, выпускник Лазаревского института (1881). Служил драгоманом в миссии в Тегеране; секретарем консульства в Астрабаде и управляющим консульством в Джидде (март 1893–август 1894 гг.). Дальнейшая судьба неизвестна.

Дмитрий Алексеевич Капнист (1837–1904) — российский дипломат, тайный советник (с 1885 г.), камергер (с 1875 г), сенатор (с 1897 г).

По окончании Московского университета (1861), поступил на службу в Министерство внутренних дел (с 22 января 1862 г.). В 1863 г. был переведен в Министерство иностранных дел; в 1864 г. был назначен 3-м секретарем канцелярии. Затем работал младшим секретарем в дипломатических миссиях в Лондоне (с 1865 г.) и в Париже (с 1869 г.), и старшим секретарем посольства в Константинополе (с 1872 г.). Возвратившись в центральный аппарат (1876), занимал должности первого секретаря канцелярии, чиновника особых поручений при государственном канцлере, старшего советника министерства (1881) и директора Азиатског департамента (1891–1896).

Участвовал в урегулировании Ближневосточного кризиса 1894–1897 гг.; в Памирском разграничении (1895). Выступал за заключение русско-японского соглашения о разграничении сфер влияния на Дальнем Востоке.

Член Санкт-Петербургского славянского благотворительного общества.

Скончался в Ялте, в возрасте 67 лет (254).

Георгий Васильевич (Вильгельмович) Брандт (1854–?) — российский дипломат-востоковед; сын купца 2-ой гильдии Вильгельма Брандта. Закончил факультет Восточных языков Императорского Санкт-Петербургского университета, где обучался в период с 31 августа 1878 по 1882 гг. В аттестате об окончании университета говорится, что «Г. Брандт, лютеранского вероисповедания выслушал полный курс наук по Арабско-Персидско-Турецко-Татарскому разряду факультета восточных языков». В характеристике, выданной Г. Брандту ректором университета, отмечалось, что бытность свою студентом он «не принимал никогда и никакого участия в каких-либо провозаконных проявлениях, обнаруживающих неуважение к закону или к установленным властями правилам». Затем Г. Брандт обучался на Учебном отделении восточных языков при Азиатском департаменте МИД. В обращении к императору министр иностранных дел Николай Карлович Гирс, отметив, что «воспитанник состоящего при Азиатском департаменте Учебного отделения восточных языков Георгий Брандт … оказался достаточно подготовленным для занятия должности по драгоманской службе», просил разрешить определить его на службу в МИД и «причислить к Азиатскому департаменту». На этом обращении царь собственноручно начертал: «Согласен. 5 июня 1894 г.».

Будучи зачисленным в штат МИД (с 6 октября 1882 г., со времени поступления на Учебное отделение), был направлен «студентом посольства в Константинополе (16.10.1884)» с предоставлением ему «проездных денег … в размере 200 русских червонцев».

До назначения консулом в Джидду служил драгоманом и секретарем генерального консульства в Константинополе (255).

Леонид Александрович Пипер — российский дипломат. Закончил факультет восточных языков Императорского Санкт-Петербургского университета и Учебное отделение восточных языков при Азиатском департаменте МИД. До назначения консулом в Джидду состоял студентом и секретарем миссии в Тегеране; служил в центральном аппарате МИД (256).

Константин Андреевич Гранстрем (27.12.1877–?) — российский дипломат. В 1902 г. «окончил курс наук в Императорском Санкт-Петербургском университете по факультету восточных языков с дипломом 1-ой степени». Приказом по МИД был определен на службу по внешнеполитическому ведомству «с причисением к Первому департаменту с 10 апреля 1903 г.». 26.06.1903 г. утвержден в чине коллежского секретаря. Служил в Первом департаменте переводчиком VIII класса (с 23.11.1907); делопроизводителем VIII класса (1908). В марте 1909 г. был награжден орденом Св. Станислава 3-ей степени; в июле того же года произведен в коллежские асессоры, а в сентябре 1913 г. — в надворные советники. Работал в дипмиссиях в Персии, Болгарии, Бухаре, Сербии и Джидде. После закрытия консульства в Джидде (1914) в январе 1915 г. был прикомандирован к «дипломатическому агентству и генеральному консульству в Каире». Приказом от 21.02.1917 г. «за труды, понесенные при условиях военного времени, награжден орденом Св. Станислава 2-ой степени» (257).

Алексей Борисович Лобанов-Ростовский (1824–1896) — русский дипломат, князь, министр иностранных дел Российской империи (1895–1896). Обучался в Царскосельском лицее, откуда перевелся в Александровский лицей, по окончании которого (1844) поступил в МИД. Служил секретарем посольства в Париже (1847–1850); старшим секретарем миссии в Берлине (1851–1856); советником (1851–1856), поверенным в делах (1858–1859), чрезвычайным посланником и полномочным министром в Константинополе (1859–1863).

В 1866 г. был назначен орловским гражданским губернатором, а в 1867 г. — товарищем министра внутренних дел (1867–1878).

Вернулся на дипломатическую службу после Русско-турецкой войны. Работал чрезвычайным и полномочным послом в Константинополе (1878–1879), Лондоне (1879–1882) и Вене (1882–1895). Будучи назначенным послом в Берлин (январь 1895 г.), выехать к месту службы не успел, так как в феврале того же года получил пост министра иностранных дел, который занимал до самой смерти.

Интересовался отечественной стариной; владел собранием редких книг, автографов и материалов по истории России, а также собранием портретов и монет.

Скончался в возрасте 71 года; был похоронен в Москве (258).

Анатолий Анатольевич Нератов (1863–1938) — российский дипломат, гофмейстер (с 1911 г.), член Государственного совета (с 1916 г.) Окончил Александровский лицей (1883). В 1886 г. поступил в Азиатский департамент МИД. В 1910–1916 гг. занимал должность товарищем министра иностранных дел С. Д. Сазонова; в ноябре-декабре 1916 г. временно исполнял обязанности министра инотранных дел; с конца 1916 г. до Февральской революции 1917 г. — товарищ министра иностранных дел Н. Н. Покровского; затем, в течение нескольких дней (с 27.02.1917 по 02.03. 1917), — управляющий МИД. За годы службы в МИД ни разу не был за границей.

Принимал участие в Особом совещании при главкоме ВСЮР А. И. Деникине. После окончания Гражданской войны находился в эмиграции. В апреле 1920 г. приказом генерала П. Н. Врангеля был назначен главой российской дипломатической миссии в Константинополе.

Скончался во Франции, 10 апреля 1938 г. (259).

Николай Оттович фон Эссен (1860–1915) — российский адмирал (с 14 апреля 1913 г.), командующий русским флотом Балтийского моря (1914–1915), родом из шведских дворян, верно служивших России со времен императора Петра I и пожалованных титулом эстляндских баронов. Командовал крейсером 2-го ранга «Новик» (1902–1904); эскадренным броненосцем «Севастополь» (1904), участвовавшим в обороне Порт-Артура; крейсером «Рюрик» (1906).

Умер в Ревеле; был погребен на Новодевичьем кладбище в Санкт-Петербуге (260).

Владимир Владимирович фон Циммерман (1855–?) — российский дипломат. Закончил факультет восточных языков Санкт-Петербургского университета (1875–1879). Клятву в «непринадлежности ни к одной массонской ложе» и «клятвенное обещание на верность Государю Императору Российскому» принес в 1879 г. Полный послужной список не сохранился. Известно, что В. фон Циммерман «прекрасно владел турецким языком»; до 1898 г. служил вице-консулом в Самсуне (Турция); с марта 1898 по декабрь 1908 гг. управлял консульством в Джидде, откуда был переведен консулом в Алеппо (с 1909 г.). Отец, титулярный советник Владимир Андреевич Циммерман, был чиновником Главного управления военно-учебных заведений (260*).

Дмитрий Дмитриевич Беляев (1882–1960) — русский дипломат. На службе в МИД с 1904 г. Работал в российских консульствах в Кермане (с 1906 г.), Джидде (1908–1909), Эрзеруме (1912) и Бендер-Аббасе (с 1913 г.). После Октябрьского переворота жил в эмиграции: сначала в Турции, потом в Бельгии.

Николай Герасимович Сухотин — русский дипломат, представитель дворянского рода. Служил драгоманом (1879), а затем секретарем консульства в Константинополе (с 1880); с мая 1896 по август 1897 гг. исполнял должность консула в Джидде (261).

Борис Эммануилович Нольде (1876–1948) — крупный русский специалист в области международного права, историк. С 1907 по 1914 гг. являлся юрисконсультом МИД. Затем служил директором юридической секции МИД (1914–1916) и директором 2-го департамента МИД (1916–1917). В марте-мае 1917 г. занимал пост товарища министра иностранных дел (при министре П. Н. Милюкове). Был членом Юридического совещания Временного правительства.

Находясь в эмиграции (с 1919 г), преподавал в университетах Франции, Бельгии и Голландии. Умер в Лозанне (Швейцария) (262).

Михаил Эрастович Никольский (05.10.1877–?) — русский дипломат, титулярный советник, вероисповедания православного (крещен 09.10.1877). Сын дворянина, Эраста Михайловича Никольского, служившего общественным надзирателем в Управлении астраханских рыбных и тюленевых промыслов. Мать — Любовь Емельяновна. В мае 1903 г. «окончил курс юридических наук с дипломом 1-й степени на юридическом факультете в Императорском Киевском университете Св. Владимира» (обучался в период с 1898 по 1903 гг.). По окончании университета состоял канцелярским чиновником в Санкт-Петербургской Контрольной палате, в Департаменте гражданской отчетности Государственного контроля (с 25 августа 1903 г.). 9 октября 1903 г. подал прошение о приеме на службу в МИД. 1905–1906 гг. занимал должность секретаря российского консульства в Джидде («прибыл к месту служения 9 февраля 1905 г.»), откуда был переведен на должность драгомана Императорского политического агентства в Бухаре (1907–1909) (263).

Николай Матвеевич Чихачев (1830–1917) — адмирал Российского Императорского флота, генерал-адъютант, начальник Главного морского штаба, управляющий Морским ведомством, директор-распорядитель «Русского Общества Пароходства и Торговли» (РОПИТ), член Государственного совета (с 1896 г.), дворянин, уроженец Псковской губернии.

Часть XIV. Неджд и Эль-Хаса

Портрет в интерьере времени

В 1892 г. Северную Аравию посетил барон Эдуард Федорович Нольде. По прибытии в Хаиль, столицу Джабаль Шаммара, северной провинции Неджда, он встретил со стороны местных арабов не просто прохладный, а откровенно враждебный прием: появление иноверца считалось у них в то время дурным предзнаменованием. Шейх Хамуд, двоюродный брат тогдашнего эмира Неджда Ибн Рашида, управлявший городом в отсутствие брата, прислал представителю «далекой Белой страны народа руссов» фотографию зарезанного в Неджде французского путешественника Хубера, как бы давая понять «пришлому москопу», что, случись что-нибудь непредвиденное, — и его ожидает та же участь. К счастью для барона, на следующий день после его приезда в Хаиль начался дождь, ливший в течение 36 часов; у шейха Хамуда прошел кашель (вероятно, вследствие перемены погоды), мучивший его в течение 8 месяцев. И, наконец, гонец доставил в Хаиль весть о победе, одержанной Ибн Рашидом над племенами бану ‘утайба и бану мутайр. Оказалось, что племена эти, опрокинутые Ибн Рашидом, «распались и бежали» как раз в тот самый момент, когда наш соотечественник въезжал в город. Случайное совпадение по времени всего происшедшего с прибытием в Хаиль иноверца заставило горожан изменить мнение о пришельце-русине. На него стали смотреть уже как на человека, приносящего не зло, а добро.

Барон познакомился и подружился с семейно-родовым кланом Рашидитов, главенствовавшим тогда в Джабаль Шаммаре; получил возможность побывать в разных уголках мало известного в то время европейцам Неджда, и вынести из этой поездки богатые сведения об обычаях и традициях племен Неджда. Неизгладимое впечатление произвели на барона Нольде конюшни эмира Ибн Рашида, которые он называл лучшими в Неджде, а любимицу эмира, кобылу Фару, — безукоризненно сложенной чистокровной арабской лошадью с богатой родословной.

Поскольку джабаль шаммары во главе с родом Рашидитов являлись союзниками турок в Аравии, то о посещении Неджда русским бароном стало известно в Константинополе. Человеком, судя по всему, барон Нольде был интересующимся, «с цепким взглядом», как говорили о нем арабы, и «верным нюхом» на самое важное, что происходило тогда в Неджде. Неудивительно поэтому, что когда, возвращаясь в Россию, барон Нольде оказался в Константинополе, то повстречаться и поговорить с ним — в контексте определенной настороженности турок в связи с активизировавшейся деятельностью российской дипломатии в Хиджазе и Южной Месопотамии — захотели и визирь, и сам султан.

«На днях, — сообщал из Константинополя действительный тайный советник Валериан Всеволодович Жадовский (01.09.1892), — выехал в Санкт-Петербург, после продолжительного и весьма интересного путешествия, барон Нольде. В сопровождении родственника своего, графа Крейца, он объехал самые интересные части Индии, Месопотамии и Аравии, и вынес из этой поездки богатый массив сведений и наблюдений». Уведомил, что «предстоящей осенью» намерен предпринять новое путешествие в Аравию, Афганистан и Индию.

По приезде барона в Константинополь, отмечал В. Жадовский, султан, информированный о «разъездах барона Нольде по малоизвестным окраинам турецких владений, пожелал его видеть. …Сопровождаемый коллежским советником Максимовым, барон был принят султаном. После долгого разговора султан попросил барона составить для него записку по ряду интересовавших его вопросов», касавшихся в первую очередь деятельности в Аравии англичан. На прощанье «удостоил барона орденом Меджидие 3-ей степени и медалью»; обещал оказать ему содействие во время следующей его поездки в Аравию — дать рекомендательные письма, адресованные шейхам крупных аравийских племен (1).

Представляется, что барон Нольде, произвел должное впечатление на султана. То, что он ему рассказал, а главное — мысли и соображения барона в отношении всего им увиденного и услышанного в Неджде, подвигли султана к тому, как следует из документов АВПРИ, чтобы «пригласить барона на турецкую службу».

Посол наш в Константинополе, говорится в письмах Николая Карловича Гирса (сентябрь 1894 г.), министра иностранных дел Российской империи, Николаю Ивановичу Шебеко (1834–1904), временно управляющему Министерством внутренних дел, доложил, что султан во время встречи и беседы с ним изъявил намерение «пригласить на турецкую службу … барона Нольде». Совершив в 1892 г. совместно со своим родственником, графом Крейцом, путешествие по области Неджд в Аравии, он «сумел завязать» доверительные отношения с шейхами местных племен и «главенствующим там семейно-родовым кланом Рашидитов». И потому, «по мнению султана, барон мог бы быть полезным для турецкого правительства».

«Его Величество Султан, — писал Н. К. Гирс, — желал бы знать, не встретит ли Императорское правительство каких-либо препятствий к тому, чтобы названное лицо поступило на службу Турции» (2).

Одновременно с уведомлением турецкой стороной Александра Ивановича Нелидова, российского посла в Константинополе, о намерении «пригласить на турецкую службу» барона Нольде, посол Порты в Санкт-Петербурге, Хусни-паша, получил указание Арифбея, министра иностранных дел Турции, собрать полную, насколько можно, информацию «о личности барона Нольде». По располагаемым нами сведениям, говорится в письме Николая Карловича Гирса послу Александру Ивановичу Нелидову (07.10. 1894), в ответ на этот запрос «Хусни-паша телеграфировал, что, по наведенным им справкам, … барон Нольде, оставивший службу, … к Российскому Императорскому Двору отношения не имеет» (3).

По собранным нами сведениям, извещал Н. К. Гирса генерал-лейтенант Н. И. Шебеко (29.09.1894), «барон Эдуард Федорович Нольде служил какое-то время по акцизному ведомству, откуда был уволен за неблаговидные поступки. Кроме того, в 1892 г., по распоряжению градоначальника Санкт-Петербурга, лицу этому воспрещено было жительствовать в столице в течение одного года». Причиной тому — его «вредное … влияние на принадлежащего к весьма почтенной семье одного молодого гвардейского офицера, которого он восстановил против семьи», побуждая своим примером жить не по средствам (4).

Можно предположить, что именно это постановление градоначальника Санкт-Петербурга и послужило тем толчком, который подвиг барона к путешествию. Как сложилась в дальнейшем судьба барона Нольде, в документах АВПРИ сведений нет. Известно, однако, что в 1894 г. он посещал Константинополь. Перед отъездом туда говаривал в беседах с друзьями, что готов был бы послужить Отечеству в Порте. В 1895 г. вновь побывал в Хаиле, чтобы встретиться с эмиром Мухаммадом ибн Рашидом, «создавшим в неспокойной Северной Аравии, — как повествует в своем исследовании „Проникновение в Аравию“ Дэвид Хогарт, соратник легендарного Лоуренса Аравийского, — оазис мира и безопасности». Дэвид Хогарт называл барона Нольде «фантастическим солдатом удачи». И был прав. Этот человек в одиночку пересек Нефуд и постучал в ворота форта Хайан, что в самом «сердце» великой аравийской пустыни, буквально поверг нув в шок его обитателей. Дело в том, что наместник эмира Хаиля следил оттуда за поведением племен-данников, гонявших весной в тамошние оазисы свои стада на выпас. Иноземцев, да еще европейцев, там сроду никто не видел (5).

Мухаммад ибн Рашид, рассказывает Чарльз Монтегю Даути (1843–1926), известный исследователь-портретист Аравии, владел сорока тысячами верблюдов, тремястами чистокровными кобылами и ста жеребцами; «бесчисленным количеством» крупного рогатого скота и богатыми земельными угодьями. Бразды правления в подвластных ему землях держал твердо. Всех, кто хоть как-то противился его воле, уничтожал физически. Ослушников и бунтарей привязывали за ноги и руки к верблюдам и раздирали на части. Кровь на мечах палачей в годы его правления не просыхала, и обагряла их постоянно. Вместе с тем, дороги в «землях Рашидитов» считались среди торговцев, и местных, и иноземных, самыми безопасными во всей Аравии. Грабежей на них не случалось, ибо это строго каралось.

Вошла в сказания арабов Неджда и щедрость Мухаммада ибн Рашида. Во дворе своего дворца он повелел установить большую каменную цистерну, доверху наполненную лакомством бедуинов — маслом дихн. Оно в ней «никогда не переводилось»; раздавали его людям бесплатно, днем и ночью.

Умер Мухаммад ибн ‘Абд Аллах ибн Рашид в 1897 г., естественной смертью, в собственной постели. Поскольку потомства у прославленного эмира Хаиля не было, то власть наследовал его племянник, ‘Абд ал-‘Азиз ибн Мит’аб, который, по словам русского дипломата-востоковеда А. Адамова, «во многом уступал своему знаменитому дяде» (6). Власть Рашидитов при нем покачнулась и пала. Верх в острой схватке за первенство в Неджде одержали Са’удиты, прежние хозяева Неджда, поддержанные, как уже говорилось в предыдущих главах этого исследования, правителем Кувейта шейхом Мубараком.

Джабаль Шаммар — это земля потомков Кедара, одного из 12 сыновей Исма’ила, прародителя 60 племен Северной Аравии.

Пристальное внимание в донесениях российских дипломатов о тогдашнем положении дел в Верхней Аравии уделялось деятельности Англии и Турции.

«По сведениям бассорского генерал-губернатора, — докладывал А. Адамов (июль 1902), — английский консул на Бахрейне регулярно посылает эмиссаров к племенам Неджда с целью возбудить среди них, через подкуп, волнения и смуты. Порта требует от английского правительства смещения означенного консула» (7).

Ситуация в Турецкой Аравии — неспокойная, говорится в донесении консула Российской империи в Басре послу в Константинополе от 16 мая 1902 года. Подтверждением тому — «истребление арабами турецкого отряда в Эль-Хасе». Главным городом турецкой провинции Эль-Хаса, информирует консул, считается Эль-Хуфуф; он «служит местом пребывания муташаррифа [губернатора]. Численность населения составляет 30–40 тысяч человек. В Эль-Хасе расположены гарнизоном два турецких батальона солдат и батальон жандармов. Передаточным для Хуфуфа портом служит ‘Уджайр, отстоящий от самого Хуфуфа в двух днях караванного пути».

Ввиду «неспокойного состояния» в том крае, замечает консул, «караваны из ‘Уджайра до Хуфуфа конвоируются жандармами. Один из таких караванов, почти в 200 верблюдов, нагруженных главным образом индийским рисом, направлялся в конце апреля [1902 г.] из ‘Уджайра в Эль-Хуфуф, под охраной в 155 жандармов при 8 офицерах, во главе с командиром отряда майором Бекир-беем, нашим кавказским выходцем. Недалеко от Эль-Хуфуфа на караван … напали арабы племен бану хаджар и ал-мурра, числом в 400 вооруженных конников-бедуинов; и после короткой схватки разграбили караван. Бекир-бей, все другие офицеры и 51 жандарм были убиты; выжившие спасались бегством».

«Грабежом арабы не ограничились, и двинулись на Эль-‘Уджайру, где находится глинобитная турецкая крепость с небольшим гарнизоном, а также … таможенное здание, и осадили это местечко. Турецкий чиновничий люд, будучи заблаговременно оповещенный о приближении арабов, поспешил выбраться на Бахрейн». Арабы действовали слаженно и быстро. «Отрезали Эль-Хуфуф от моря. Перекрыли подвоз продовольствия, обрекая, таким образом, местный гарнизон на голодную смерть… Жалование солдатам давно не выплачивалось, — сообщает русский дипломат, — и они отказались выдвигаться в Эль-Хасу; да и денег на фрахт иностранных судов у турок не нашлось». Происшедшее «турки посчитали интригой шейха Мубарака; и 15 мая его агент в Бассоре, Абдель Азиз [‘Абд ал-‘Азиз] ибн Салим, был арестован» (8).

«В Эль-Хасе арабы по-прежнему продолжают грабить караваны, нападать на турецкие отряды, их сопровождающие… Область — в полной анархии. Власть Турции в Эль-Хасе — весьма призрачна», — докладывал консул Российской империи в Басре (21.07.1902). Главными причинами тому — «как слабость турецкого правительства, так и сама политика турок, видящих свое спасение в поддержании состояния смуты и раздоров среди … арабских племен. …В основу своего управления в здешних краях они кладут тот же принцип, что и англичане в своих владениях: „разделяй и властвуй“» (9).

В Эль-Хасе, рассказывает в своем увлекательном сочинении «Ирак Арабский» известный дипломат-востоковед А. Адамов, можно было повстречаться с «интересным остатком старины» в виде монеты тавила (в переводе с арабского языка слово «тавила» значит «длинная»). Представляла она собой «сложенную пополам полоску меди с небольшой примесью серебра» (10). По словам одного из лучших портретистов-исследователей Аравии, американского миссионера С. Цвемера, монету эту «отчеканили» в 920 г. — по распоряжению «карматского повелителя Эль-Хасы». На обеих ее боковых сторонах имелась куфическая надпись (11).

В истории Аравии и ислама карматы известны дерзким набегом на Мекку, похищением и удержанием более 20 лет Священного Черного камня Каабы. Будучи своего рода «аравийской Спартой», с блестяще организованной военной подготовкой молодежи, царство карматов (X–XI вв.) успешно противостояло величественному и могущественному Багдаду. Во владения карматов входили Бахрейн, Эль-Катиф, Эль-Хаса, Хаджар и Катар, то есть вся северо-восточная часть Аравийского побережья Персидского залива. Самым прославленным предводителем карматов историки называют Абу Тахира Сулаймана. Он отличался щедростью и отвагой, мужеством и храбростью, то есть лучшими качествами, которые, по понятиям бедуинов, должны «украшать истинного витязя пустыни». Ему сопутствовала удача в набегах. Поэтому он и смог собрать под свои знамена многие племена. В 919 г. ворвался в Басру (повторил набег в 923 г.). Проник в город ночью, преодолев крепостные стены с помощью веревочных лестниц. В 925 г. разграбил Куфу. После чего двинулся на Багдад и захватил его. В 930 г. совершил набег на Мекку, в разгар паломничества. Перебил тысячи богомольцев, и увез с собой в Эль-Хасу, в центр власти карматов, Священный Черный камень Богоугодной Мекки (удалось вернуть на место только в 951 г.).

Согласно донесениям российских дипломатов, Эль-Хаса славилась своими белыми ослами. За «рост, выносливость и быстрый бег» они высоко ценились на рынках Багдада и Персии (12).

Часть XV. Аравийские новеллы

Рассказы россиян об Аравии

Особое место среди российских исследователей Аравии, конкретно Хиджаза, принадлежит штабс-капитану Генерального штаба Российской империи Давлетшину (1861–1920). Он был первым офицером российской армии, направленным в Аравию (1898) со специальным заданием — для всестороннего изучения на месте всех тех проблем, с которыми сталкивались во время хаджжа мусульмане-паломники из России, и для оценки религиозно-политического и иных аспектов паломничества. Мусульманин по вероисповеданию Давлетшин имел возможность беспрепятственно передвигаться по Хиджазу, открыто бывать в Святых местах ислама в Мекке и Медине. Он хорошо знал Коран, бегло говорил по-арабски. Все эти качества, помноженные на целеустремленность и искреннее желание разобраться во всем досконально, и обеспечили успех его миссии. Достаточно сказать, что выводы и соображения Давлетшина, изложенные в его отчете о командировке в Хиджаз (1899), легли в основу мер, предпринятых российским правительством в целях упорядочения и облегчения передвижения мусульман-паломников из России в Святые земли ислама в Аравии. В этом отчете содержится подробная информация об эпидемиологической и религиозно-политической обстановке в Хиджазе во время паломничества (политический аспект миссии). Представлены точные сведения о наземных путях сообщения, лежащих вдоль них гор, ущелий, источников воды, крепостей, численности размещенных в них военных гарнизонов и находящихся на вооружении орудий (военно-разведывательный аспект миссии). Описаны обычаи и нравы бедуинов.

«Хиджаз, — отмечал Давлетшин, — имеет два времени года: сравнительно прохладную зиму — с половины ноября по половину февраля, когда перепадают дожди и появляется кое-где трава, — и жаркое лето, сразу сменяющее зиму».

Население Хиджаза — арабы, кочевые и оседлые. Согласно преданиям и сказаниям аравийцев, арабы Хиджаза — «прямые потомки Измаила [Исма’ила], сына Авраама [Ибрахима]». Много среди них «негров и абиссинцев, попавших в Хиджаз в качестве невольников. С коренным населением они не смешиваются» (1).

Давлетшин знал и понимал Арабский Восток. Потому-то, думается, и отчет его до сих пор привлекает к себе внимание историков-востоковедов и дипломатов-арабистов. Притом как точным изложением обычаев и нравов бедуинов, так и указанием сильных и слабых сторон их характера. Штабс-капитан Давлетшин, выпускник курсов восточных языков Главного штаба, закончил военную карьеру в звании генерал-майора. Был, к слову, председателем Российского мусульманского благотворительного общества и главой комитета по постройке Соборной мечети в Санкт-Петербурге (1906–1917).

Характеризуя бедуинов Хиджаза, Давлетшин указывал, что «они нисколько не подвержены влиянию времени»; живут по заветам предков и законам пустыни; что само слово «Аравия» для каждого из них свято, ибо ассоциируется с памятью о предках, их славой и доблестью.

Бедуины, писал Давлетшин, «замечательно физически сильны, выносливы и ловки». И поскольку племена их враждуют, то «бедуины всегда при оружии». В руках у каждого из них — «длинное кремневое или фитильное ружье, или копье; на спине — сабля или меч»; за широким кожаным поясом — пистолет и нож, а на самом поясе — «металлические принадлежности для хранения пороха и свинца».

Жилище бедуина — это шатер легкого типа. Домашней утвари в нем немного. По углам расставлены верблюжьи седла (обязательный атрибут внутреннего убранства). Вдоль стен разостланы окрашенные в разные цвета «подстилки-овчины», используемые для сна и отдыха. У входа стоят «турсуки [небольшие кожаные меха] для воды».

Питание бедуинов — это в основном продукты скотоводства и финики. Любят они лябан, кислое молоко. «Лакомое блюдо — финики с маслом»; и, конечно же, кофе, который обязательно подадут гостю. Много среди них людей курящих, замечает Давлетшин; для курения используют «трубки с длинными чубуками».

«Женщины их одеты в длинные черные рубахи. Такого же цвета на голове платок. Лицо, ниже линии глаз, прикрыто куском черной материи».

Характерная черта бедуинов — «любовь к свободе». Будучи зависимыми от своего племени, и только, вне которого прожить в пустыне невозможно, бедуины считает себя выше всех других. «Свысока относятся даже к своим собратьям, живущим в городах». И все потому, что «жители стен» не только стеснены в передвижении границами их городов, но и еще находятся под властью «пришлых турок».

Другая характерная черта «жителей шатров», бедуинов-кочевников, говорит Давлетшин, — гостеприимство. Чтится оно в племенах свято. «Для охраны гостя бедуин, не задумываясь, пожертвует всем, даже своей жизнью». Допустить, чтобы гость (а в пустыне гость — это лицо, взятое бедуином под свою защиту) был убит, ограблен или даже оскорблен, значит покрыть себя величайшим позором. «За это мстит весь род».

Еще одной «славной чертой» характера бедуинов Давлетшин называет верность данному слову. «Крупные суммы денег, — сообщает он, — пересылаются в Хиджазе, по неимению соответствующих служб, через бедуинов». И случаев присвоения денег, как подтверждают работающие в Джидде российские дипломаты, не бывает.

Лечат бедуинов знахари и знахарки. «Тотчас же после рождения ребенка бабка-знахарка делает на висках, на спине и на некоторых других частях тела новорожденного по три разреза ножом — в предупреждение будущих болезней». Быт бедуинов — это какая-то смесь нисколько не изменившихся со времен Адама и Евы обычаев и рыцарских поступков.

Самыми крупными племенами Хиджаза, по словам Давлетшина, являлись: «бану хашим — 50 тыс. душ; бану ‘аназа — 350 тыс.; бану харб — 70 тыс.; бану мутайр — 40 тыс.; бану ‘утейба — 20 тыс.» (2).

Интересным представляется рассказ Давлетшина о верблюдах, верных спутниках бедуинов, «торговых и боевых кораблях бесчисленной песчаной флотилии Аравии». Верблюды масти джамаль, повествует он, сильные и крупные, предназначены для перевозки грузов; и «стоят около 60 рублей за голову». Другой тип — хайджины, верблюды легкие, быстроходные, на тонких ногах. Их используют для верховой езды; и стоят они «около 100 рублей за голову». Если бедуина застигал в пути самум, песчаная буря, то он прибегал к защите от нее с помощью верблюда и … чеснока. Верблюдовожатые «клали чеснок в нос и уши», «старательно закутывались», и укрывались за телами верблюдов.

Касаясь вопроса о положении турок в Хиджазе, Давлетшин отмечал, что «никакого престижа они там не имели», что власть их «опиралась лишь на военную силу, и проявлялась только там, где располагались войска». Иначе говоря, турки контролировали «только крупные города Хиджаза» и «в какой-то мере» дорогу между Меккой и Джиддой. «За четыре века (с 1517 г.) владения Хиджазом, — подчеркивает Давлетшин, — турки не оказали на арабов Аравии никакого культурного влияния». Аравийцы турок не привечали и презирали. Добрую память о себе оставил у них только Осман-паша (правил Хиджазским вилайетом с 1881 по 1887 гг.), отличавшийся отзывчивостью на беды и горести местных жителей (3).

Экипажами в Хиджазе, по словам Давлетшина, во время его пребывания там располагали только два человека — шариф Мекки и генерал-губернатор Хиджаза; «ездили они в фаэтонах».

Дорога между Меккой и Джиддой составляла «70 верст»; на всем ее протяжении охранялась военно-сторожевыми постами «в 10–12 человек, через каждые пять верст». Штаб табора (батальона), несшего патрульно-сторожевую службу, располагался в селении Бахра, что на середине пути до Мекки. «На верблюдах расстояние от Джидды до Мекки проходили за два дня, на ослах — за день» (4).

В отличие от других городов Хиджаза, пишет Давлетшин, Мекка стеной не окружена. Дома «построены обыкновенно в три этажа; встречаются в четыре и в пять этажей; все с балконами, забранными мушарабийами [деревянными решетками]. Оконных стекол в Мекке не знают». Стены в жилых комнатах декорированы нишами с расставленной в них посудой, фарфоровой и металлической, а также, что интересно, «новыми русскими самоварами». Много зеркал и вделанных в рамы, написанных на листах бумаги, изречений из Корана. Дома содержатся чисто, но вот весь мусор горожане выбрасывают прямо на улицы. Главные из них подметают раз в сутки; в переулках сор скапливается месяцами. Повсюду — стаи бездомных собак. «Мощеных улиц в Мекке нет». Для их освещения «сами жители вывешивают кое-где фонари с керосиновыми лампами внутри».

Особой нужды в воде Мекка не испытывает, даже во время хаджжа. Поступает она по водоводу из горного родника. В 827 г. на средства жены халифа Харуна ар-Рашида воду провели до горы ‘Арафат, а в 1519 г., при султане Сулеймане Кануни, водовод проложили до Мекки. «Водоразборных пунктов в городе — 40. По улицам ее разносят в больших мехах. В домах вода хранится в особых глиняных кувшинах, каждый вместимостью около 10 ведер».

Число жителей в Мекке, по их же подсчетам, 70–80 тысяч человек. Много «наложниц из народностей Кавказа». «Арабы Мекки — вежливы и предупредительны, гостеприимны и общительны, с чувством собственного достоинства. Большие сибариты. Любят богато одеваться, с роскошью обставлять свои жилища, хорошо питаться, часто бывать в гостях и принимать их у себя». Мекканцы — «народ любознательный, всем интересующийся и ко всему присматривающийся, любящий путешествовать».

Из отчета Давлетшина следует, что в 1898 г. в Мекке насчи тывалось из числа мусульман-выходцев из России, постоянно проживавших там, «восемь семей татар, две семьи киргиз и учащихся в медресе семь человек». Занимались они обслуживанием паломников, содержали постоялые дворы (такие). Надо сказать, что выходцы из России располагали в Джидде, Мекке и Медине более ста вакуфами (движимым и недвижимым имуществом, переданным или завещанным на религиозные или благотворительные цели). В Мекке, к примеру, и только у общины казанских татар насчитывалось во время пребывания там Давлетшина девять такие (предназначались для приема паломников из числа казанских татар), а в Медине — три вакуфных дома, а также мечеть и медресе. Широкой известностью среди паломников-татар пользовался купец Ибрагим Апаков (1821–1885). На свои средства он построил в Мекке пансион, постояльцы которого получали бесплатное трехразовое питание.

По подсчетам Давлетшина, в Мекку ежегодно стекались, в том числе и из России, не менее 100 тысяч паломников. В обращении в Мекке, с его слов, были и «наши кредитные бумаги»; «пользовались они большим доверием» и «оценивались очень высоко». Так, «за сто рублей кредитных», отмечает Давлетшин, он «получил в меняльной конторе около 90 рублей золотом». Официальной денежной единицей в Мекке считалась в то время золотая турецкая лира, а вот «самой ходкой и широко востребованной монетой являлся голландский серебряный пиастр или риал». Так вот, если за турецкую лиру торговцы-менялы на рынке давали 11 пиастров, то русский серебряный рубль оценивали в 12–13 пиастров.

Описал Давлетшин в своем отчете и торговлю рабами на невольничьем рынке в Мекке. По наблюдениям штабс-капитана, невольники, которых там продавали, «принадлежали исключительно к двум национальностям», а именно: «совершенно черным неграм из Судана» и «более светлым абиссинцам». Рабов-суданцев, слывших среди арабов Аравии хорошими работниками, приобретали, притом как мужчин, так и женщин, «исключительно для работ». А вот абиссинцев, в основном женщин, — для утех, как наложниц. Число рабов, ежегодно продаваемых на невольничьем рынке в Мекке, доходило «до 2000 человек». Если, конечно, «вывоз их из Африки» по какой-либо причине не приостанавливался, а партии доставляемых в Аравию невольников, не перехватывали турецкие власти. «Цены на взрослую девушку-негритянку» составляли около 20 турецких лир, а на такую же абиссинку — 30–40 лир. Детей, мальчиков и девочек, продавали по 10–15 лир.

В Мекке и Медине, замечает Давлетшин, он не видел ни одного жилища, «где не было бы раба и рабыни». Они выполняли все работы по дому, как-то: «доставку воды, приготовление пищи, уборку помещений, стирку белья и уход за детьми». Та же картина наблюдалась и у кочевников. Отпущенные на волю рабы образовывали отдельные поселения.

Невольничий рынок в Мекке, как о нем пишет Давлетшин, занимал небольшой открытый двор, куда выходили двери помещений, в которых запирали на ночь людей, выставлявшихся на продажу. При посещении этого рынка Давлетшин насчитал там «до 80 рабов, большей частью молодых, принаряженных женщин-абиссинок, рассаженных группами по длинным диванам. Два сидения занимали взрослые работники-негры, тоже прибранные и подстриженные». Наведывавшиеся на рынок бедуины выбирали, как правило, женщин. Осматривали их с пристрастием, заглядывали в рот и «заставляли раздеться».

Турецкие власти, рассказывает Давлетшин, пытались закрыть невольничий рынок. Был издан даже (1855 г.) специальный фирман (указ) султана на этот счет, вызвавший широкое недовольство жителей Хиджаза. Племена взбунтовались, и пламя поднятого ими мятежа опалило весь Хиджаз. В Джидде во время волнений перебили всех проживавших в городе европейцев; погиб французский консул. Дело в том, что инициаторами запрета на торговлю рабами, введенного тогда турками в Хиджазе, арабы сочли европейцев, в первую очередь дипломатов. Поэтому и выместили на них, как только представился случай, свое недовольство данным указом. Ситуация в крае складывалась для турок настолько неблагоприятная, что в 1859 г. фирман отменили (5).

В летнее время года, сообщает Давлетшин, богатые жители Мекки выезжали в Та’иф (Вах в древности), что в 70–80 верстах к востоку от Мекки. Там прекрасный климат, много растительности и животных. Город «обилен проточной водой и довольно часто перепадающими дождями». В садах Та’ифа «произрастают виноград и апельсины, персики и абрикосы, гранаты и другие фрукты». Много овощей. «Вокруг города — каменная стена с тремя воротами, запирающимися на ночь». Постоянных жителей в Та’ифе — 1,5 тыс. человек.

По преданию аравийцев, говорится в отчете Давлетшина, Авраам, построив Каабу, обратился к Богу со следующими словами: «О Боже, по повелению твоему воздвиг я алтарь и основал город, но чем же будут теперь питаться жители его?!». И тогда Господь послал в Сирию архангела Гавриила. Тот обошел и осмотрел один большой участок плодородной земли и перенес его в Та’иф. Потому-то, как утверждают аравийцы, в Та’ифе и климат, и растительность такие же, как в Сирии.

Бытует, к слову, и другое сказание насчет названия города, но также связанное с Сирией. Свое наименование, повествует именитый арабский географ Абу-л-Фида’ (1272–1331), ссылаясь на легенды и предания древних аравийцев, Та’иф получил от того, что «во время Великого потопа, при Ное, земли, на которых стоит Та’иф, отор ванные тогда от Сирии, долго блуждали с водами по поверхности земли, пока, наконец, не остановились там, где находятся и ныне». Отсюда, дескать, и обилие воды в Та’ифе, и богатая растительность, в силу чего этот уголок Аравии сравним с лучшими местами в Сирии. Кстати, название Та’иф происходит от слова «тафа», что в переводе с арабского значит «потоп» (6).

В Та’ифе — повсюду розы. Потому-то и величают его аравийцы Городом роз. Цветы эти, по выражению бедуинов, «благоухают потом Пророка Мухаммада». По одному из поверий арабов Аравии, самые красивые белые розы на земле произрастают там, куда упали капли пота Пророка Мухаммада во время Его вознесения к престолу Аллаха. Капли пота архангела Джабра’ила (Гавриила), сопровождавшего Посланника Аллаха, оросили те места, где растут самые великолепные красные розы, а капли пота Бурака, крылатого мифического существа, доставившего Пророка в Иерусалим, откуда Он вознесся к Господу, и спустился обратно, увлажнили земли, где встречаются самые восхитительные желтые розы. Окрестности же Та’ифа, обрызганные каплями пота Пророка, архангела Джабра’ила и Бурака, где масса роз разных цветов, коренные жители «Острова арабов» называют «аравийской оранжереей роз».

Рассказывая о Медине (Мадине), Городе Пророка, Давлетшин пишет, что «расположен он в трех верстах от развалин древнего еврейского города Йасриб; окружен каменной стеной с башнями по углам и с четырьмя въездными воротами». Число постоянных жителей — около 40 тысяч человек. «Мединские арабы, — отмечает Давлетшин, — очень приветливы, радушны и гостеприимны, всегда готовы помочь тому, кто оказался в нужде».

По сведениям, собранным Давлетшиным, в Медине, когда он посещал Хиджаз, проживала «31 семья татар», выходцев из России. Переселились они в Медину «в разное время», но большей частью — «после имевших среди них место в 1892 г. волнений»; образовали «свой небольшой приход, в предместье Монаха». Во главе прихода стоял «поселившийся в Медине, лет сорок тому назад, житель Астраханской губернии ‘Абд ас-Сатар».

Лет двадцать тому назад, сообщает Давлетшин, ‘Абд ас-Сатар «стал собирать в России деньги на постройку в Медине медресе и мечети. Для сбора пожертвований сначала ездил в Россию сам». Потом, «когда въезд в Россию был ему воспрещен, стал посылать с письмами своих ближайших помощников. И, говорят, собрал 50 000 рублей». На деньги эти построил в Медине «медресе с 40 очень тесными кельями, в которых во время хаджжа помещаются также некоторые из паломников, небольшую мечеть и шесть домов», в которых живут и он сам, и его помощники. «Сбор денег и возведение построек продолжается».

Запрет на въезд ‘Абд ас-Сатара в Российскую империю был связан, как следует из отчета Давлетшина, с неблаговидными в отношении России поступками: с обращениями-призывами к соотечественникам оставить Россию и переселиться в Святые земли ислама. Он и его помощники «старались внушить живущим в России сородичам, что хиджра, то есть переселение в государство под мусульманским главенством, — одна из главнейших обязанностей правоверного». В 1897 г., по поручению ‘Абд ас-Сатара, шейх ‘Абд ал-Кадир, пользовавшийся в Медине широкой известностью, «составил на эту тему специальную брошюру, 1000 экземпляров которой, после ее издания в Каире, предполагалось послать в Россию», с возвращавшимися из хаджжа паломниками.

Описывая проживавшую в Медине колонию татар, выходцев из России, Давлетшин отмечал, что были они «людьми хозяйственными». Имелись среди них и «учащиеся местных медресе», женившиеся и оставшиеся на постоянное жительство в Медине по завершении своего религиозного образования. Средства на жизнь зарабатывали обслуживанием паломников. Встречали приходивших с паломническими караванами татар-пилигримов, «размещали их у себя в домах и столовали». По окончании хаджжа «некоторые из татар ездили в Россию навестить своих родственников, а главное, чтобы собрать милостыню, которую им, как жителям Священного города, давали охотно», и, при возможности, договорится о бадиль хаджже (совершении хаджжа вместо другого лица).

«Я видел только одного из здешних эмигрантов-соотечественников, — замечает Давлетшин, — бывшего состоятельного купца, бежавшего в Медину от запоя, который один только не интересовался хаджиями и зарабатывал себе на хлеб своим трудом».

Когда у кого-нибудь их членов мединской общины татар умирала жена, то в поисках новой жены вдовец выезжал в Россию. Оттуда «старался привезти также невест и для подраставших своих сыновей, и братьев. Союзов с местными арабками татары старательно избегали, находя их слишком требовательными и своенравными».

Мединский базар, продолжает Давлетшин, — это лишь «небольшой осколок мекканского рынка», и цены на нем дороже. Воду в Медину провели еще в 1590 г., «из колодцев ‘Айн-эль-Зарка, что в пяти верстах от города». Лучшая улица в городе, «идущая от Сирийских ворот, сплошь, по обеим сторонам, занята лавками». Улицы подметают раз в сутки. «Очистка выгребных ям в домах производится один раз в год; содержимое ям вывозится за город».

В Медине 17 медресе «приблизительно с 250 учащимися (преимущественно турками, сирийцами и татарами)», сообщает Давлетшин. Наиболее богатые из них — «Махмудие, где учащийся получает на пропитание по 1 лире в месяц, в остальных — по 2 меджидие (около 3 рублей 50 коп.)». Те, кто обучается в Казанском медресе, «довольствуются за свой счет». Число комнаток для учащихся в медресе «не превышает обычно 10–15; в Казанском медресе их 40. Почти во всех медресе есть свои библиотеки». Срок пребывания в медресе не определен; есть и такие, кто не покидает их и по 20 лет. «В число учащихся принимают сообразно числу свободных комнат, не справляясь, какими познаниями владеет человек, поступающий в медресе». В случае женитьбы учащегося его тут же отчисляют. В 1898 г. в Медине «было 42 учащихся-татар из России». Мединские мударрисы (учителя) приобрели в исламском мире широкую известность «комментариями к Корану, и особенно к хадисам». По наблюдениям Давлетшина, «питомцы мединских медресе выгодно отличались от своих собратьев из бухарских медресе». Притом как «более широким кругозором» и «отсутствием крайнего фанатизма», так и трезвым взглядом на жизнь; «всем интересовались» и проявляли ко всему живой интерес. Причиной тому, как считал Давлетшин, — «свободный дух коренных жителей Медины».

Наибольшей популярностью среди учащихся мединских медресе, равно как и среди жителей города, пользовался, по словам Давлетшина, мударрис сейид ‘Али Захир, «человек умный» и много поведавший на своем веку, «большой сторонник России». Он посещал Москву, где «осмотрел в подробности все достопримечательности». По возвращении в Медину «с большой похвалой» отзывался о «порядках в России». Справедливость, не раз сказывал он, надо искать у русских. В беседах и с учениками, и с членами татарской колонии, говорил, что «обязанность каждого мусульманина — любить то отечество, где он живет, и уважать ту власть, которая там существует».

Большое впечатление, судя по всему, произвели на Давлетшина библиотеки Медины. Кроме небольших библиотек в каждом медресе, пишет он, в городе имелись «два довольно больших книгохранилища», каждое из которых насчитывало по 6000 книг, «преимущественно рукописных, духовного содержания, между которыми встречались очень редкие экземпляры».

Главная святыня Медины — Масджид ан-Наби (Мечеть Пророка), где стоят гробницы Пророка Мухаммада и двух «праведных» халифов, Абу Бакра и ‘Умара, а в соседнем помещении — гробница дочери Пророка, Фатимы. На Мекканском кладбище похоронен еще один «праведный» халиф — ‘Усман. «Мечеть построена из местного гранита красноватого цвета. Мраморные плиты на пол доставлены из Египта. Внутренние стены покрыты богатой мозаикой, айатами [„стихами“] из Корана и изречениями из хадисов [рассказов о поступках и высказываниях Пророка Мухаммада и Его сподвижников]». Большие деньги на сооружение мечети над гробницей-усыпальницей Пророка, «750 тысяч турецких лир (более 6 млн. руб.)», рассказывает Давлетшин, выделил турецкий султан Абдул Маджид (1823–1861).

Во главе города «стоит мухафиз (губернатор) Мединского санджака». Все въездные ворота в городе охраняются часовыми, и на ночь запираются. «Паломнические караваны впускаются в город и выпускаются из него только днем, и только по предъявлению письменного разрешения губернатора».

Вокруг Медины — сады финиковых пальм. Мединские финики считаются лучшими в мире. «Размер ежегодного вывоза фиников определяется примерно в 50 000 пудов». В садах — более 70 сортов финиковых пальм; «дерево живет около ста лет». Произрастают еще мелкие сорта лимонов, виноград и кна (хна).

При нынешнем султане, замечает Давлетшин, «Медина, как отчасти Мекка и Та’иф, служит местом ссылки» для неугодных султану лиц, а также для «женщин и евнухов, удаляемых из сераля [гарема во дворце]». Проживает здесь и «Гази Мухаммад-паша, один из сыновей известного имама Шамиля» (7).

В разделе отчета о порте Ямбо, или Йанбу-эль-Бахр, как его именуют арабы Верхней Аравии, Давлетшин сообщает, что портовый город этот на Аравийском побережье Красного моря «входит в состав Мединского санджака и управляется каймакамом». Со стороны суши он «окружен каменной стеной с двумя воротами». Дома выстроены из кораллов. «Численность населения — 5000 душ». Главное занятие жителей города: «торговля — во время хаджжа, и рыболовство и каботажное плавание — в обычное время». Те, кто занимается морским извозом и ловлей рыбы, используют самбуки, «небольшие беспалубные парусные лодки, строящиеся в Джидде». Переход от Джидды до Ямбо [Йанбу] совершают — при благоприятном ветре — за 2–3 дня. Часто посещают Ходейду (Йемен) и Суэц. Вода в городе — исключительно дождевая. «Последний ливень, наполнивший все городские цистерны, прошел четыре года тому назад». Климат — сырой, и потому — «очень часты лихорадки». Во время хаджжа, когда в городе скапливается много паломников, отмечается высокая смертность; «в день хоронят по 5–6 человек». Город буквально облеплен мухами. Такого количества мух, как в Ямбо, пишет Давлетшин, ему дотоле видеть нигде не приходилось. «Не имея в руках какого-нибудь предмета, чтобы от них отмахиваться, ходить по улицам, не говоря уже про грязный базар, здесь невозможно». Найти на базаре что-нибудь из продуктов, «не засиженных мухами», — нельзя (8).

Делясь наблюдениями о Джидде, Давлетшин, отмечает, что Джидда — это «наиболее значительный порт Красного моря», морские паломнические врата Мекки. Численность населения — «20 тыс. чел., среди которых около 50 человек европейцев». Главные занятия жителей города — «торговля, рыболовство, ловля жемчуга и кораллов, каботажное плавание и постройка судов», а во время хаджжа, конечно же, — обслуживание паломников. Близ Джидды, указывает Давлетшин, находится «могила прародительницы нашей, Евы» (9).

Важная часть отчета Давлетшина, закончившего, к слову, службу в звании генерал-майора, на должности начальника Азиатского отдела Генерального штаба Российской империи, — описание паломничества мусульман из России. В 1898 г. в Мекке, пишет он, из-за разразившейся там эпидемии чумы побывало только 450 мусульман-паломников из России, то есть «менее одной десятой того количества пилигримов», которые обычно посещали Мекку в благоприятные годы. Шестеро из них прибыли из Санкт-Петербурга, и двое — из Москвы. Были они, по словам штабс-капитана, людьми состоятельными, представителями купеческого сословия.

Мусульманами-паломниками из России занимались в то время в Мекке трое мутаввифов, или, выражаясь современным языком, гидов-проводников по Святым местам. Один из них сопровождал мусульман, приезжавших с Кавказа. Другой — паломников, прибывавших из Крыма. Третий — пилигримов, следовавших из Средней Азии, и всех остальных.

Для бесплатного размещения малоимущих паломников из России в Мекке имелось восемь такие (постоялых дворов), «купленных и отданных в вакуф нашими мусульманами». Представляли они собой, в описании Давлетшина, «небольшие постройки местного типа», которыми «ведали, по указанию дарителей, выселившиеся сюда их сородичи» (в Медине в распоряжении мусульман из России было пять таких такие).

Из отчета Давлетшина следует, что в 1898 г. Святые места ислама в Мекке и Медине посетило 100 тысяч паломников. На основании всего увиденного заключает Давлетшин, можно сделать вывод, что «упорядочение паломнического вопроса, насколько я понимаю, есть насущная и неотложная потребность. И, может быть, наше правительство, в силу своего положения среди мусульманских народов, найдет нужным взять на себя инициативу в этом важном деле».

Отвечая на поставленный, судя по всему, перед его миссией в Хиджаз вопрос о религиозно-политическом значении хаджжа как инструмента, который мог бы быть использован турками в целях решения тех или иных, затрагивающих интересы России, вопросов (что крайне интересовало в то время российское правительство), Давлетшин такой возможности не исключал. В то же время мысль о хаджже как инструменте по сближению и объединению всех мусульман в политических целях отрицал полностью. «Меня особо интересовал вопрос, имеет ли хаджж какое-либо политическое значение в смысле сближения мусульман разных национальностей по политическим мотивам, — отмечал в отчете Давлетшин. — По искреннему моему убеждению, паломничество в Мекку, по крайней мере, в настоящее время и при настоящем состоянии мусульманских народов, не ведет ни к какому их политическому сближению; и самой этой идеи не существует. Хаджж — обряд чисто религиозный». Представляется, что только для жителей Хиджаза сбор мусульман в Мекке, сохранил, кроме религиозного и торгового аспектов паломничества, «еще некоторое внутриполитическое значение». Во время хаджжа здесь «происходит примирение враждующих кабаиль (племен)» и производятся «расчеты за кровь», то есть регулируются вопросы кровной мести (10).

Главным бичом мусульман-пилигримов в Аравии являлись, по мнению Давлетшина, «холерные эпидемии». Самыми страшными из тех, что имели место в XIX столетии, он называет эпидемию 1831 г., «занесенную в Хиджаз из Индии, когда умерло 3/4 всех паломников», и «холеру, свирепствовавшую пять лет подряд, с 1846 по 1850 гг.».

«В противоположность тому обаянию, которым пользуется в Хиджазе Россиия, — говорится в отчете Давлетшина, — местное население очень не расположено к Англии. Англичане слывут здесь, хотя и искусной, но коварной и бессердечной нацией; … им здесь отводится роль самых хитрых людей, преследующих только свои выгоды» (11).

Интереснейший раздел отчета Давлетшина — это описание святынь Мекки и Медины, и ритуалов хаджжа. Главная святыня Достопочтенной Мекки — Кааба (Ал-Ка’ба, Бейт Аллах, Дом Божий). Стоит Кааба, как гласят легенды, «точно под небесным троном Господа», на территории Заповедной мечети (Масждид Аль-Харам), располагающейся на первом, сотворенном Господом клочке земли. Еще за две тысячи лет до сотворения мира, повествуют собиратели аравийской старины, соорудил Господь храм на небесах. «Стоял он на четырех столбах из яшмы, покрытый крышей из драгоценных камней, — яхонтов и рубинов». Увидев чудное творение это, ангелы обошли храм семь раз, воспевая хвалу Господу. И установили тем самым обычай, известный в исламе как таваф, то есть семикратный обход вокруг Каабы. Так вот, копию первозданного храма Творец ниспослал на землю Адаму, после его воссоединения у горы ‘Арафат с Евой и воздания за это благодарности Господу. Но был храм тот не из камня, а из «лучезарного света»; и исчез с лица земли в день смерти Адама. Выполняя предсмертную волю Адама, потомок его, Шис (Сиф, предок Ноя), своими руками построил из камня, извести и глины новый храм, «по образу и подобию храма отца своего, Адама».

Однако и он не сохранился; храм Шиса разрушил «потоп Ноя». Тогда Господь повелел Ибрахиму (Аврааму) и сыну его Исма’илу, рожденному наложницей-египтянкой Хаджар (Агарь), возвести на том же самом месте новый храм. Так и «явила себя людям нынешняя Кааба», неоднократно впоследствии перестраивавшаяся. Четыре угла Каабы символизируют собой, согласно сказаниям древних аравийцев, «четыре угла земли», то есть четыре стороны света. В одном из углов Каабы находится Камень прощения, известный сегодня как Священный Черный камень (Аль-Хаджр Аль-Асвад). Ниспослал его Господь с неба, с архангелом Джабра’илом (Гавриилом), после окончания Авраамом строительства Дома Бога — в знак «воссоединения людей с Богом». И повелел Аврааму, чтобы вложил он его в угол Каабы, и, окончив работу, взошел на соседнюю с Каабой гору, и возвестил оттуда людям, «обращаясь на все четыре стороны света», чтобы поклонялись они Господу, и приходили совершать молитвы к Дому Его.

Священный камень этот, вложенный в серебряную оправу (с 1873 г.), есть «око Господа» на земле, говорят арабы Аравии, символ могущества Аллаха. Был он вначале прозрачным яхонтом. Внутри его можно было рассмотреть картины Рая, обители вечного блаженства. Почернел же камень, но только снаружи, из-за того, что вобрал в себя грехи людей, каявшихся в совершенных ими грехах, прикасаясь к Камню прощения своими устами. В день Страшного суда Камень «получит язык», заговорит, и будет свидетельствовать перед Творцом в защиту тех, кто уверовал в Бога единого, поклонился Дому Его и целовал «око Господа на земле» чистыми устами. Как только прозвучат в день Страшного суда призывные трубы, тотчас ангелы, охраняющие Каабу, поднимут Дом Бога и унесут его в Рай (12).

Великий арабский ученый-энциклопедист, историк и географ Ибн ал-Хаик (ум. 946), повествуя о Мекке, упоминает о следующем предании арабов Аравии. Когда при восстановлении Каабы Ибрахим (Авраам) вложил в стену Святилища Черный камень (Камень прощения), то «все четыре угла Храма засветились, и все пространство вокруг озарилось ярким светом». В тех местах, где лучи света, шедшие от каждого из четырех углов Каабы, обрывались, и установили границы Священного города, запретного для неверных, и территорию его обозначили каменными столбами (13).

Снаружи Кааба закрыта кисвой, «покрывалом, сшитым из восьми кусков черной шелковой материи». Сверху кисвы, золотым шитьем, прошиты айаты («стихи») из Корана. Стоимость кисвы, которую видел на Каабе Давлетшин, составляла, по его словам, «около 45 тысяч рублей». Раньше кисву изготавливали из светлой материи и меняли три раза в году. Впервые Каабу покрыл, белой кисвой один из владык-воителей Древнего Йемена, Кариб ибн Ас’ад. Многим позже установился обычай облачать Каабу в кисву черного цвета и менять ее один раз в году. Во времена Давлетшина кисву доставляли из Египта, с махмалем, то есть в специальном паланкине с дарами султана для Каабы и Гробницы Пророка Мухаммада в Медине, перевозившимся с шедшим оттуда паломническим караваном. «Старое покрывало поступало в пользу хранителей Каабы». Они разрезали его на части и распродавали паломникам, в качестве сувениров. Часть кисвы с золотым шитьем передавалась шарифу. Если день, установленный для смены кисвы, приходился на пятницу, то ее отсылали в Константинополь, в дар султану.

Из двух дверей Каабы, пишет Давлетшин, «восточная дверь богато разукрашена серебром». Открывают ее для паломников в строго определенные дни, «10 раз в году». И тогда все желающие могут войти в Каабу и помолиться. «Стены внутри Каабы покрыты шелковой материей, присылаемой турецкими султанами при вступлении на престол».

Рассказывая о махмалях, Давлетшин отмечает, что «посылка в Мекку и Медину ко времени хаджжа особых, охраняемых сильным эскортом паломнических караванов, во главе которых идет махмаль, практикуется с древних времен». Махмалем, поясняет штабс-капитан, «назывался раньше верблюд, на котором семья Пророка совершала паломничество из Медины в Мекку». Впоследствии название это закрепилось за богато украшенными паланкинами с дарами для исламских святынь. Перевозили их торжественно, в сопровождении пышной процессии и почетного караула. Устанавливали махмали только на верблюдах, специально отобранных и предназначенных только для этих целей.

Египетский махмаль выступает из Каира. На отрезке пути от Суэца до Джидды, перевозится на пароходе.

Сирийский махмаль отправляется из Дамаска, под усиленной охраной (в 1898 г. сторожевой отряд махмаля состоял из «550 человек конницы, 200 конных заптиев [жандармов], при двух горных орудиях»). С сирийским махмалем перевозят не только дары для главных мечетей в Мекке и Медине, но и «денежные средства на весь годовой расход Хиджазского вилайета».

Какое-то время, сообщает Давлетшин, посылался еще один махмаль — из йеменского города Хайс, но обычай с этим махмалем не сохранился (14).

Мекканский Харам, делится своими впечатлениями Давлетшин, — это и место поклонения, и «аудитория под открытым небом для всех мекканских медресе, и громадный ночлежный приют, куда стекаются по вечерам бездомные паломники. Обслуживают Харам евнухи, одетые в белые одежды».

Из других достопримечательностей Мекки Давлетшин называет Макам Ибрахима (место Авраама) и Священный источник Замзам. В Макаме Ибрахима, «за бронзовой решеткой, в железном сундуке, покрытом расшитой золотом черной материей, присылаемой из Египта вместе с кисвой, — рассказывает он, — находится камень в рост с человека, служивший, по преданию, Аврааму подмостками при постройке Каабы. Камень этот имел способность по желанию Авраама увеличиваться в высоту и опускаться».

Что касается источника Замзам, то в своде сказаний и преданий древних аравийцев говорится о том, что «когда Исма’ил, сын Ибрахима (Авраама), и мать его, Агарь, блуждали по пустыне, умирая от жажды», то у ног младенца Исма’ила чудным образом забил вдруг обильный родник, «из которого они и утолили жажду». В 762 г., при халифе Мансуре, над источником возвели здание. В 838 г., по велению халифа Ма’муна, колодец, вырытый на месте источника, углубили. В 1611 г. вокруг источника-колодца возвели «высокий каменный барьер, так как находились фанатики, которые бросались в него» с целью принесения себя в жертву Богу. По поверью арабов, вода из источника Замзам излечивает все болезни. Черпают ее, «кожаными ведрами», и раздают паломникам четверо смотрителей, специально приставленных к колодцу-источнику (15).

Один из ритуалов хаджжа проходит на улице Шари’-эльМас’а, упирающейся одним концом, северным, в холм Марва, а другим, южным, — в холм Сафа. По преданию, Агарь, изнывая от жажды, металась в поисках воды, дабы напоить себя и своего младенца, именно между этими двумя холмами, перебегая от одного к другому. В память об этом событии паломники проходят расстояние между холмами семь раз. «Обряд называется са’йа [бег между холмами], а место, где его совершают — Мас’а [место похвальных деяний]».

Все обряды в Мекке паломники исполняют в ихрамах, специальных паломнических одеждах. Состоит ихрам из «двух цельных (несшитых) кусков белой материи. … Делается это для того, чтобы напомнить людям о равенстве всех их перед Богом». С момента переодевания в ихрамы — происходит это «за четыре-пять переходов до Мекки» — паломники должны посвящать себя только молитве.

По приезду в Мекку пилигримы сразу же, прямо с дороги, отправляются в Харам, чтобы совершить первый ритуальный обход (таваф) Каабы и са’йа. Делают это под руководством своих далилей или, как их еще называют, тутаввифов. Входят на территорию Харама через Баб-эль-Салам, одни из четырех больших ворот (помимо них есть еще 18 малых). Направляются к Южному углу Каабы, в который вделан Черный камень. При семикратном обходе Дома Бога, имея его по левую руку, каждый раз останавливаются перед Черным камнем и всякий раз «целуют» его знаком и один раз — губами. Касаются рукой Йеменского камня, еще одного почитаемого мусульманами Священного камня, находящегося в Йеменском углу Каабы. Затем, после краткой молитвы у Макама Ибрахима, покидают территорию Харама через ворота Баб-эль-Сафа, чтобы исполнить са’йа, семикратный проход между холмами Сафа и Марва (некоторую часть пути, отмеченную знаками на стенах домов, бегом). После окончания этих двух обрядов «паломники остригают или обривают часть головы».

Следующий обряд хаджжа совершается у горы ‘Арафат (‘Арафа). По преданию арабов Аравии, наши прародители, Адам и Ева (Хавва), после изгнания из Рая и долгой разлуки встретились у горы ‘Арафат, где и жили первое время. Здесь, после ночевки под открытым небом, пилигримы исполняют обряд стояния, продолжающийся до захода солнца, слушают проповедь (хутбу), читаемую с вершины горы, и молятся.

Затем устремляются в долину Муздалифа, где исполняют у мечети вечернюю и ночную молитвы. На следующий день, утром, перемещаются в долину Мина, где у высокой горы, «повинуясь воле Божьей, Авраам хотел принести в жертву Богу сына своего, Исма’ила», и где находится камень, расколовшийся, когда Авраам швырнул в него свой нож, которым он намеревался исполнить обряд жертвоприношения, но «нож был непослушен ему». Здесь же находятся три места, помеченные каменными столбами, символизирующими Иблиса (шайтана), преграждавшего, по преданию, путь Ибрахиму, дабы не исполнил он волю Господа, и в которого Ибрахим бросал камни, отгоняя его от себя. В ознаменование этого события паломники бросают камешки в столбы-символы Иблиса, а затем приносят в жертву баранов, и «молятся у камня», расколовшегося от удара ножом, брошенным Ибрахимом. С исполнением этого обряда, отмечает Давлетшин, «паломники обривают или остригают вторую часть головы». Мусульманин, совершивший хаджж, получает почетное звание хаджи и право носить зеленую чалму (16).

Во время хаджжа, указывает в отчете Давлетшин, многие паломники, находясь в Мекке, посещают дом, где родился Пророк Мухаммад, а также тамошнее старинное кладбище, где похоронены Хадиджа, первая жена Пророка, и несколько первых Его последователей.

Интересные заметки о Джидде содержатся в хранящемся в АВПРИ отчете врача Даниила Кирилловича Заболотного о его командировке в этот город (17).

В июле 1894 г. он получил предписание срочно выехать из Бомбея, где занимался изучением эпидемиологической ситуации, в Джидду, чтобы «оценить на месте возможность занесения оттуда заразы» (чумы) в Россию и Европу с возвращающимися из паломничества мусульманами-пилигримами. Паломники, пишет Д. Заболотный, «стекаются в Аравию» со всех концов Арабского Востока, Европы, Азии и Африки. Часть их следует в Святые места сухим путем, в «составе паломнических караванов» из Дамаска и Багдада, Сана’а, Неджда, и других мест. «Главная же масса прибывает морем»: с севера — через Суэц, и с юга, из Индии, — через Бомбей и Аден, в Джидду и Ямбо (Йанбу).

Четыре дня пассажиры судна, на котором Д. Заболотный следовал в Джидду, «томились в карантине», на совершенно голом … острове посреди Аденского залива. «Медицинский надзор» на этом, с позволения сказать, «карантинном посту», где, с медицинской точки зрения, не делали, по его словам, абсолютно ничего, «выполняли два надсмотрщика-сомалиса» (сомалийца). Во время этого, так называемого карантина, сообщает русский врач, легко можно было попасть с острова на берег, побродить там по рынку и попить кофе. Для этого требовалось только «сунуть в руку сомалиса традиционный бакшиш», то есть взятку. «Бакшиш в здешних краях, — замечает Д. Заболотный, — открывает любые двери…».

По истечении «карантина» объявили посадку на пароход. То, как это происходило, иначе, как «военным штурмом», рассказывает Д. Заболотный, назвать было нельзя. «Полуголодные, изможденные паломники с криками лезли по трапу на небольшой пароходик; цеплялись за якорные цепи. Палуба напоминала собой плавучий цыганский табор». По пути следования в Джидду, в Красном море, скончался один из паломников. «Труп его завернули в простыню, привязали к ногам чугунную полосу и бросили в море. За трупом тут же рванулись акулы».

Главная опасность для мореходов в Красном море, делится своими наблюдениями Д. Заболотный, — коралловые рифы; другая неприятная сторона путешествия по нему на пароходе — страшная жара, буквально сжигающая все живое. В трех днях пути от Джидды лежит остров Камаран, контролируемый англичанами. Продукты питания на него завозят из Ходейды (порт в Йемене). Карантинные посты собственно Джидды — это острова Абу Са’ад, Васта и Абу ‘Али.

И вот, наконец, судно прибыло в Джидду, продолжает Д. Заболотный, и бросило якорь на рейде. «Перед нами — Благословенная Джидда, город праматери человечества, морские ворота в Мекку и Медину, где покоится священный прах Пророка». По морю снуют самбуки, по небу вдоль берега, «тянутся острые копья минаретов». Казалось бы, все трудности и невзгоды нелегкого пути позади. Но не тут-то было. «Карантинщик, узнав, что паломники прибыли из Бомбея, где свирепствовала в тот год чума, в город никого из пассажиров судна не пустил». Пришлось прибегнуть к помощи извне — направить с борта корабля две телеграммы: русскому консулу в Джидде и в Санитарный совет в Константинополе; и при содействии русского консула удалось, наконец, сойти на берег.

Город лежит у самого моря. Большинство домов в нем — в 3–4 этажа, с балконами и резными окнами. «Крыши домов — плоские; и служат, как и везде на Востоке, после захода солнца, местом для отдыха». Со стороны суши город обнесен стеной, в которой имеются двое главных ворот: Мекканские и Мединские. У первых из них, с наружной стороны, — небольшой рынок. Движение через Мекканские ворота — оживленное: через них проходят паломники, бедуины и нагруженные караваны. Население состоит в основном из арабов. Жители города занимаются обслуживанием пилигримов, торговлей, рыболовством, разгрузкой судов, ловлей морских раковин и кораллов, и «выделкой из черных кораллов изящных мундштуков и четок».

«Центр общественной жизни Джидды — базар и стоящие возле него кофейни». Сюда приходят не только за покупками, но и для того, чтобы «поговорить и узнать новости».

На расстоянии двух ночных переходов от Джидды, что «составляет около 97 километров», лежит Мекка. Дорогу контролируют бедуины. «За безопасный проход пилигримов турецкое правительство платит бедуинским племенам деньги» (18).

Грязь в Джидде — ужасная, похлеще чем, «в самых нищих кварталах Бомбея. …Там хоть тропические ливни смывают с улиц пыль и нечистоты. В Джидде же дожди выпадают крайне редко. …Канализации в городе нет. Отбросы сваливают перед домами». Пилигримы во время хаджжа размещаются прямо на улицах, площадях и на набережной. Водоснабжение — «в крайне неудовлетворительном состоянии». На весь город — только четыре больших цистерны. Вода в них поступает по водоводу, с гор. За городом имеются дождевые водосборники. Воду из цистерн черпают ведрами, разливают в кожухи из козьих шкур, и развозят по городу. «И сколько в них бактерий холеры и тифа — одному Богу известно». Здесь, в Джидде, рассказывает Д. Заболотный, ему «впервые довелось увидеть, собственными глазами, что милостыню, оказывается, можно подавать нищим и в виде кружки несвежей, застоявшейся воды». Нищета и грязь в Джидде, и скученность на пароходах, резюмирует русский врач, — это «благодатная почва» для появления эпидемий. При отсутствии должного медицинского контроля толпы прибывавших в город и убывавших из него паломников со всех концов света, могли стать, и становились, «каналом для распространения по миру этой опасной инфекции».

Главная достопримечательность Джидды, могила Евы, пишет Д. Заболотный, находится «на расстоянии 10 минут ходьбы от города, вблизи Мединских ворот, на небольшом холме», обнесенном вокруг стеной, с несколькими растущими на нем деревьями тамаринды. «Длина могилы — около 70 метров. В голове, ногах и над чревом праматери устроены каменные часовни». Неподалеку от могилы Евы похоронен первый русский консул в Джидде Ш. Ибрагимов (19).

Увлекательные заметки о Джидде оставил еще один русский врач, Д. Ф. Соколов, командированный (декабрь 1898 г.) для работы в российском консульстве во время хаджжа (опубликованы в «Историческом вестнике», 1902 г.) (20).

Добирался до Джидды, вспоминал он, долго. До Александрии шли на пароходе «Царь», принадлежавшем «Русскому Обществу Пароходства и Торговли» (РОПиТ). В трюме и на палубе судна «яблоку негде было упасть» — повсюду сидели и лежали паломники. Дым стоял коромыслом. Пилигримы-турки курили беспрерывно, и табак у них был «чертовски крепкий».

В Суэце Д. Соколов познакомился с г-ном Корта, российским вице-консулом, «из иностранцев, ни слова не говорившим по-русски». Там же «сдружился с казанцами», расположив их к себе, по его словам, своей феской. Путь из Суэца в Джидду проделал на специальном паломническом судне. Принадлежало оно, как и все другие суда «подобного предназначения», нескольким иностранным компаниям, в основном английским, имевшим своих представителей-агентов в Константинополе, Александрии и Суэце.

Войдя в Красное море, небольшой пароходик их чуть было не наскочил на рифы. Случись такое, говорится в заметках Д. Соколова, пиши — пропало. Дело в том, что для пассажиров более длительное, чем обычно, пребывание на пароходе становилось не только тягостным и изнурительным, но и в финансовом отношении весьма обременительным. Запасы продуктов и воды, прихваченных с собой в дорогу, заканчивались; и паломники вынуждены были покупать все необходимое в буфете. А деньги за них, отмечает Д. Соколов, «буфет драл безбожные».

Перед приходом судна в Джидду, сообщает Д. Соколов, паломники мылись, чистились, подрезали бороды и стригли ногти. Передвигались по Святым местам, покинув Джидду, «национальными группами». Совершив хаджж и сняв с себя ихрамы, везли их с собой, и хранили до самой смерти. В них их и погребали.

Почти у каждого паломника имелось какое-нибудь оружие, будь то старинный пистолет или кинжал, винтовка или сабля. Многие из этих образцов, замечает Д. Соколов, были достойны внимания любого из археологических музеев мира.

С борта парохода на берег пилигримов перевозили на лодках, и сразу же препровождали к «карантинному зданию». По пути туда, у «маленьких будочек», взимали «паспортные и карантинные сборы»; а с лиц, имевших «надлежащие паспорта», — еще и так называемый особый сбор. Вместе с тем, с людей неимущих не брали ни копейки. Паломники это знали, и потому «бедных» среди них всегда оказывалось достаточно много. После прохождения налогово-карантинного поста паломников вели в «длинный сарай», где на них, «как саранча на зерно», набрасывались и разбирали между собой далили, проводники-наставники пилигримов.

В Джидде Д. Соколов остановился в российском консульстве, которым руководил в то время Владимир Владимирович фон Циммерман. В частной беседе с ним консул жаловался на крайне тяжелые для русского человека условия жизни и быта в Аравии. Говорил, что за время своего пребывания в Джидде «окончательно одичал и мхом порос». По мнению Д. Соколова, консульство делало для мусульман-паломников, прибывавших из Российской империи, «достаточно много»; хорошо защищало их интересы, и пользовалось у них доверием.

Пробыл Д. Соколов в Джидде пять месяцев. Иностранные врачи, работавшие там, вспоминал он, считали Джидду «дамокловым мечом, нависшим над Европой». Ни один паломнический сезон, на их памяти, не обходился без того, чтобы «не вспыхнула в городе ка каянибудь эпидемия». Так, годы 1890, 1891, 1893 и 1895 «дали страшную холеру», а годы 1897, 1898 и 1899 — чуму. Ресурсы карантинных постов, имевшихся в городе, были недостаточными для того, чтобы блокировать вспыхивавшие там, то и дело, эпидемии, и предохранять от них и Россию, и Европу.

Рассказывая о Джидде и нравах ее жителей, Д. Соколов отмечает, что Джидда — «город торговый и богатый», но основным источником его существования служат, все же, паломники. Потому-то Джидду вполне можно было бы назвать «паразитом пилигримов». Постоянных жителей в Джидде насчитывалось в то время «тысяч двадцать», не больше. Торговцы и далили ходили по городу «поступью важной, горделивой»; одевались в красивые халаты, сшитые из тонкого шелка. В отличие от горожан, арабы-бедуины, наведывавшиеся в Джидду, передвигались по улицам походкой быстрой, и «с головы до ног были увешаны оружием».

Неизгладимое впечатление, судя по всему, произвели на русского врача рынки, где шла торговля невольниками. «В Джидде открыто процветает рабство», — пишет он. Недалеко от города, «в полутора или двух часах езды на осле», есть несколько «приморских деревень, жители которых занимаются исключительно продажей невольников». Арабы, даже средней зажиточности, владеют, по крайней мере, двумя-тремя невольниками. «Молодой раб, здоровый и сильный, то есть хороший работник, стоит там, в пересчете на русские деньги, 100–150 рублей; молодая девушка-рабыня — 150–200 рублей; а мальчика-африканца можно купить всего за 60 рублей». Когда невольники стареют, обессиливают, начинают болеть и делаются малопригодными для работы, то их хозяева тут же «дают им полную свободу, и отпускают на все четыре стороны», чтобы не кормить. Поэтому нищих в Джидде — невероятно много.

Зримый атрибут Джидды, делится своими наблюдениями Д. Соколов, — кофейни; они там на каждом углу. В этих «клубах арабов», за чашкой кофе с кальяном, торговцы заключают коммерческие сделки, горожане-обыватели обмениваются новостями и слухами, с азартом играют в домино. Арабы — «страстные игроки, и проигрывают порой не только заработок дня текущего, но и будущий», что предстоит только заработать. В специальных комнатах или «интимных нишах» кафе, как их называет Д. Соколов, «другой род наслаждений»; в них «гнездятся любители гашиша». Имеются и «увеселительные места», за городом, где играют в азартные игры и пьют «хмельную бузу» (пиво из проса).

Упомянул Д. Соколов в своих заметках и о могиле Евы, «праматери человечества», и о «вездесущих далилях», то есть опекунах-проводниках пилигримов по Святым местам. Профессия эта, рассказывает Д. Соколов, существовала с незапамятных времен, «вырабатывалась практикой жизни» и процветала, благодаря искреннему желанию паломника совершить хаджж по всем правилам. Зарабатывали далили, по словам Д. Соколова, много. Помимо денег, что брали за услуги с паломников, имели «известный процент за посредничество» с владельцев верблюдов, хозяев лавок и жилых домов, и даже с пароходных компаний. Был у них и свой голова, так называемый шейх далилей, «устранявший меж ними раздоры и чинивший над ними суд».

Одни из самых колоритных заметок о Джидде и Достопочтенной Мекке, нешироко, к сожалению, известных, даже в России, принадлежат драгоману консульства Российской империи в Джидде Шахирзану Ишаеву.

В 1895 г., пишет Ш. Ишаев, он служил в Джидде, в «главном торговом пункте Хиджаза», где «для охраны интересов паломников» было открыто российское консульство. Джидда, сообщает Ш. Ишаев, — «бойкий торговый город». В нем «много богатых купцов». Некоторые из них «ведут крупную торговлю хлебом» и другими товарами. Торговцы — преимущественно арабы, но есть среди них и «наши среднеазиатцы», человек сорок. Выходцы из России занимаются «мелочной торговлей в лавках, а также на улицах — с ларей и лотков». Христиан-торговцев в Джидде немного. «Им принадлежит фабрика шипучих вод».

Повествуя о местных промыслах, Ш. Ишаев называет гончарное производство, изготовление «плетенок из листьев финиковых пальм», ловлю рыбы и жемчужных раковин в море, и «добычу черных кораллов».

Описывает «охоту» на саранчу, широко «употребляемую арабами в пищу». В местах, где собирается саранча, рассказывает он, арабы «ставят из хвороста снопы и ночью их зажигают; саранча прилетает на огонь, обжигает крылья и падает вокруг. Пойманную … саранчу поджаривают в котлах, на легком огне, и едят без всякой приправы». Местные жители — «большие охотники до саранчи». На базаре она продается «от 10 до 12 копеек за фунт».

Нравы жителей Джидды, как следует из заметок Ш. Ишаева, «особой чистотой» тогда не отличались. «Здесь, как, впрочем, и во всем Хиджазе, — пишет он, — в обычае содомитство [содомия], называемое в Средней Азии бачебазством [развлечением с бачами, мальчиками]». В пригороде «есть даже всякие притоны …». В Джидде расквартирован «турецкий гарнизон в 500 человек и несколько пушек». Город управляется «помощником мекканского губернатора (каиммакамом)».

Среди главных достопримечательностей Джидды Ш. Ишаев называет могилу Евы, находящуюся за городом, «посреди огромного кладбища». «Могила праматери всех людей, — в его описании, — имеет в длину до 60 аршин. … Над срединой могилы построены два помещения под одной крышей: одно из них считается мечетью, а в другом имеется гробница, куда и приходят паломники, и прикладываются. У входа, снаружи, находится выдолбленный в большом камне резервуар; … в него наливают воду и именуют его Замзамом Евы». Могилу Евы окружает кладбище, где похоронен первый российский консул в Джидде, действительный статский советник Ш. Ибрагимов, «умерший в первый же год своего назначения на службу» в Аравию.

При отправлении на «паломничество с семьей» в Мекку Ш. Ишаева провожали у Мекканских ворот управляющий консульством «добрейший Георгий Васильевич Брандт» и секретарь Федор Федорович Никитников, одетые в «белые летние европейские костюмы». Г-н Брандт был в «белой русской фуражке», а г-н Никитников — в «соломенной шляпе». Едва все они появились у ворот, как сразу же к ним подошел верблюдовожатый паломнического каравана, представился, узнал, кто направляется в Мекку, и тут же намекнул о бакшише. В Аравии, замечает Ш. Ишаев, «все основано на бакшише», то есть на денежном вознаграждении или подарке, иными словами, на том, что «у нас называется „на водку“ или „на чаек“».

Караван, с которым двигался в Мекку Ш. Ишаев, «состоял более чем из сотни верблюдов». Переход был утомительным. Жена Ш. Ишаева во время пути «окончательно выбилась из сил» и занемогла, а четырехлетний сын измотался настолько, что его и «вовсе несли на руках». Охранял караван «военный конвой из 25 человек, посаженных на мулов».

Вдоль дороги из Джидды в Мекку, «в пяти или шести пунктах», стояли «пикетами военные караулы». Они сопровождали караваны паломников «от одного пикета до другого». Передача каравана на пикетах одним конвоем другому проводилась старшинами конвоев — «счетом, как людей, так и верблюдов». Пешие паломники двигались впереди каравана. Ночью, во время переходов, те паломники, что победнее, зажигали для освещения дороги керосиновые фонари. Богатые же нанимали для этих целей «особых людей», шедших рядом с их верблюдами «с горящими факелами в руках».

На отдых располагались в кофейнях. Всего их между Джиддой и Меккой Ш. Ишаев насчитал одиннадцать. Представляли они собой «сплетенные из хвороста круглые закутки-загородки». Некоторые из них «имели в передней части нечто вроде навеса». У каждого навеса стояли сделанные из «грубых, неотесанных кусков камней невысокие сидения»; на земле кое-где валились старые, потасканные, «грязные плетенки». В кофейнях этих «паломники пили чай, кофе и закусывали. Цены на все были произвольные, сколько спросят». Отхожих мест не имелось, ни для людей, ни для животных. Поэтому тем, кто не бывал там, делится своими впечатлениями Ш. Ишаев, трудно даже представить, что за «ароматы» витали вокруг. Между Джиддой и Меккой, по его наблюдениям, «постоянно двигались во время хаджжа многие десятки тысяч народа, в числе коего — и масса богатых людей».

На станции Хадда, что «на середине дороги между Джиддой и Меккой, паломников встречал главный мекканский далиль Мухаммад ‘Али Сруфии» со своими помощниками. Был он, по словам Ш. Ишаева, «чистокровным арабом, почтенным и словоохотливым стариком, лет шестидесяти». Посещал Россию. «Состоял далилем для всех татар и киргизов Российской империи». Хорошо знал «известных купцов и богачей из татар, а также ишанов и мулл, живших в городах и киргизских степях». В доме его хранились «целые тома списков российских мусульман»; со многими из них он состоял в переписке. Иногда посылал в Россию своих помощников — для сбора пожертвований. «К моему удивлению, — рассказывает Ш. Ишаев, — далиль вдруг заговорил со мной по-русски. Оказалось, что за путешествие по Туркестанскому краю без паспорта он был арестован, и более двух лет, пока шла о нем переписка, просидел в Ташкентской городской тюрьме, где и выучился русскому языку». Встретил Мухаммад ‘Али Сруфии паломников в Хадде гостеприимно: «привез из Мекки воду из Священного источника Замзам»; «приготовил обед из нескольких блюд»; детей паломников из России «одарил разными сладостями».

Прибыв в Хадду, будучи уже в границах «Священной территории, запретной для входа иноверцам», пилигримы переоделись в ихрамы (одежду паломника), и двинулись дальше. Второго мая, на рассвете, караван прибыл в Мекку. Остановился Ш. Ишаев в доме татарина ‘Абдул Рахмана Султанова, «перебравшегося на жительство в Мекку». Сразу же по прибытии совершил таваф, семикратный обход вокруг Каабы, и некоторые другие правила обряда вступления в Священную Мекку во время хаджжа.

По существовавшему тогда обычаю, повествует Ш. Ишаев, каждый из далилей приветствовал самого богатого из опекаемых им паломников присылкой ему, на снимаемую им квартиру, «довольно сытого обеда». Ш. Ишаеву, как сотруднику консульства, «представителю всех мусульман, подданных Российской империи», и обеды прислали все те мекканские далили, которые «распределяли между собой паломников-мусульман из России по национальностям». По сложившейся традиции, далилей за их знаки внимания надлежало одаривать. В этом-то и заключалась «суть их любезности», пишет Ш. Ишаев, — получить за обед, «по меньшей мере, вдвое, а то и втрое против его стоимости».

Во время сезона хаджжа, когда город «битком набит паломниками», отмечает Ш. Ишаев, найти квартиру для съема в Мекке непросто. Цены на жилье — «страшно высокие»; учитывая же качество снимаемого жилья, — «высокие до безобразия». Самому Ш. Ишаеву подыскали квартиру «за 136 рублей в месяц» (в пересчете на русские деньги); и это притом, что «аренда ее за год не превышала 225 рублей». Из сказанного выше видно, замечает Ш. Ишаев, что «пользоваться удобным случаем» владельцы жилья в Мекке умеют.

Неподалеку от «военных конюшен» и стоявших рядом с ними «палаток расквартированного в Мекке отряда турецкой кавалерии» находилась площадь, где располагались на ночлег, «прямо на голой земле», толпы паломников из числа тех, кто не имел приюта. «Истощенные до последней степени», невероятно грязные и голодные, они, по выражению Ш. Ишаева, представляли собой «подобие копченых селедок».

Жилые строения в Мекке Ш. Ишаев описывает как «дома от двух до пяти этажей», возведенные из необтесанных каменных кусков, «сложенных в стены на цементе». Глубокое впечатление на Ш. Ишаева произвел, судя по всему, главный базар города, располагавшийся неподалеку от Каабы. В центре него действовал невольничий рынок. Женщины-невольницы, выставленные для продажи, сидели на скамейках, а мужчины-рабы — прямо на земле. Наблюдать за картиной «превращения людей в скот или вещь, — делится своими впечатлениями Ш. Ишаев, — было крайне неприятно».

В лавках на базаре имелись «всевозможные товары европейских фабрик»; повсюду стояло много медной посуды, завезенной из Индии. Торговцы предлагали ювелирные изделия (бусы, браслеты, кольца), а также благовония, духи и мыло. Из «произведений российских фабрик», представленных на мекканском рынке, Ш. Ишаев заприметил «высоко ценимые местным населением русские замки и ружья». «Горские мусульмане», согласно донесениям российских дипломатов, везли с собой «горы оружия, стрелкового и холодного». У бедуинов оно пользовалось повышенным спросом; в «особой цене была винтовка Мосина».

Свежие фрукты — виноград, абрикосы и персики — поставляли в Мекку из Та’ифа, а финики — из Медины. «Разную огородную зелень, а также дыни и арбузы» завозили из вади (долины) Фатима; а вот хлеб, картофель и капусту — отчасти из Каира, но в основном — из Бомбея.

Питьевая вода в Мекку поступала с близлежащих гор, по водоводу, проложенному еще Зубайдой, женой легендарного халифа Харуна ар-Рашида (786–809) из династии Аббасидов (750–1250 гг.). Водой этой наполняли резервуары, располагавшиеся в разных частях города. Жители пользовались ею бесплатно. У некоторых мекканцев имелись собственные цистерны для сбора дождевых вод.

В Мекке функционировала почтово-телеграфная станция. Почту в города Хиджаза доставляли «частные извозчики, на ослах». Лошадей в городе практически не было. Экипажи держали только губернатор и шариф Мекки. Постоянного населения в Мекке насчитывалось в то время (1895) «до 30 тысяч душ». Имелись две аптеки, небольшая больница, «казенная типография, печатавшая книги религиозного содержания», и два книжных базара. Повсюду работало «множество кофеен, съестных лавок и пекарен».

Рассказывая о женщинах Мекки, Ш. Ишаев сообщает, что курили они много, и почти поголовно. Поэтому, отправляясь к кому-нибудь в гости, заблаговременно посылали туда со слугой свой наргиле (кальян). Находясь в гостях, покуривали его, сидя на ковре, и болтая с хозяйкой дома о делах житейских. «Беседа за наргиле» в Хиджазе, поясняет Ш. Ишаев, это то же самое, что у нас разговор за чашкой чая, за самоваром, то есть приятное времяпрепровождение. Поэтому «и табак здесь — во всеобщем употреблении, и его в лаках частенько недостает».

Управляет Меккой, «военной и гражданской частью», турецкий губернатор. Из дома выезжает редко, но всегда в коляске, «запряженной в дышло парой темно-гнедых мулов, а иногда и верхом на большом белом муле. Кучер — простой араб, в обыкновенном арабском костюме и в калошах на босую ногу». В коляске губернатор ездит один. Адъютант, сопровождающий его, семенит рядом. Одет губернатор не в генеральский мундир, а в «длинный халат»; на голове у него — феска. Адъютант же всегда при параде, облачен в «черный мундир с золотыми аксельбантами».

Описывая Каабу, Ш. Ишаев отмечает, что главная святыня ислама находится в центральной части Мекки; «выстроена из больших кусков горных камней». Форма храма — квадратная. В один из углов вделан Священный Черный камень, и «на такой высоте, чтобы можно было его поцеловать; сверху и с боков обложен серебром». Деревянная входная дверь с наружной стороны покрыта «листовым серебром». Крыша Каабы плоская. Для стока дождевой воды «устроен желоб». На нем «висят золотые украшения величиною с кисть руки». Говорят, что изнутри он покрыт золотом.

Все здание Каабы с наружной стороны, «от крыши до фундамента», укрыто «черного цвета шелковой материей». Ежегодно, по распоряжению турецкого султана, изготавливается новое покрывало, «по особому заказу». За три дня до начала хаджжа «покрывало подбирают снизу до половины высоты здания, а обнаженную часть стен покрывают белым полотном». Простой народ думает, пишет Ш. Ишаев, что Дом Аллаха одевают в ихрам. На самом же деле, так поступают для того, чтобы паломники не рвали кисву на сувениры. Дело в том, что часть снятого с храма старого покрывала «поступает в пользу служащих храма». Его разрезают на куски и в качестве сувениров продают паломникам. Те же части кисвы, что «затканы серебром», отсылают шарифу Мекки. «Извлеченное из материи серебро он продает серебряных дел мастерам». Они, в свою очередь, мастерят из него «особые кольца, которые называются баб ас-сир айюзюк, то есть кольца от грыжи». Концы таких колец никогда не спаивают. По поверьям мусульман, кольца эти обладают целебными свойствами, и потому ценятся они довольно дорого. И шариф, продающий серебро, вынутое из кисвы, и серебряных дел мастера, делающие из него кольца, «получают хороший доход».

Пол Каабы, рассказывает Ш. Ишаев, «устроен из мраморных квадратных плиток. Нижняя часть стен, в виде панели, … обложена мраморными плитами с арабскими на них надписями. Стены обтянуты парчовой материей». Какого вида потолок, замечает Ш. Ишаев, «точно не знаю, так как смотреть на него почему-то считается большой неучтивостью». Посреди Каабы «поставлены три деревянных столба»; они поддерживают потолок. От стен, «по линии столбов, выше человеческого роста, протянута простая пеньковая веревка в палец толщиной. На ней повешено множество серебряных и золотых, разной величины и формы, кувшинов и ваз». Все это — приношения богатых паломников. С левой стороны от входа, у двери, стоит «небольшой, самой простой работы, ничем не покрытый деревянный столик. На нем лежит большой серебряный ключ. По желанию паломника ключ этот прикладывают ему к груди и на язык, за что взимают плату — по усердию и щедрости паломника».

Внутри Храма, в правом углу, Ш. Ишаев обратил внимание на «загородку в виде небольшого чулана», с выходом на крышу Каабы. Говорят, пишет он, что из «этой загородки» есть, будто бы, спуск в подземелье, располагающееся под зданием. Ходит молва, что в подземелье том хранятся «редкостные драгоценные вещи», поднесенные в качестве даров владыками стран мусульманских и именитыми паломниками. Проникнуть внутрь Каабы не так-то просто. Дверь в Каабу во время хаджжа «отворяют только в известные дни …». Можно попасть в Каабу и в другой день, но исключительно «по особому, предварительному заказу». Сопряжено это с множеством хлопот и «порядочных издержек», и «доступно лишь весьма богатым лицам».

Повествуя о легендах, связанных с Каабой, Ш. Ишаев отмечает, что арабы Аравии верят в то, что в Каабу каждый день со всех концов земли «являются на поклонение 72 ветра»; что «много между ними полезных для здоровья ветров»; и поэтому «омываться» ими стоит непременно.

Во дворе Заповедной мечети, продолжает свой увлекательный рассказ Ш. Ишаев, рядом с Каабой, находится Священный источник Замзам. По легенде, Замзам чудесным образом забил у ног младенца Исма’ила, ставшего прародителем арабских племен Северной Аравии, когда он и его мать, Хаджар, мучились от жажды. Арабы говорят, что глубина источника-колодца «до поверхности воды — 11 человек, а глубина воды до его дна — 7 человек». Дело в том, поясняет Ш. Ишаев, что «глубину колодца в здешних местах измеряют обыкновенно ростом человека». Считается, что вода из Замзама «смывает все грехи» и обладает целебными свойствами. Поэтому паломники «набирают ее в бутылки, флаконы, пузырьки» и увозят с собой, когда возвращаются из хаджжа.

На территории Заповедной мечети находятся пять почитаемых мусульманами макамов (мест). Макам Ибрахима (Авраама, общего предка арабов и евреев) расположен неподалеку от Каабы, в «забранном решеткой павильоне, с дверью под замком». Это — камень; покрыт он материей, расшитой золотыми нитками. При сооружении Каабы, как гласят легенды, камень этот «служил пророку Ибрахиму подставкой для ног»; «по желанию его то поднимался, то опускался, заменяя собой строительные леса». Другие четыре макама, в виде небольших павильонов, расположены по сторонам Каабы. Они символизируют собой четыре мазхаба, то есть религиозно-правовых школы (слово «мазхаб» в переводе с арабского языка значит «путь следования»), носящие имена их основателей. Речь идет о ханбалитах (основатель — имам Ахмад ибн Ханбаль), маликитах (основатель — имам Малик ибн ‘Анас, ум. 795, автор одного из самых авторитетных сборников хадисов), ханафитах (основатель — Абу Ханифа) и шафиитах (основатель — Мухаммад ибн Идрис аш-Шафии, ум. 820).

О мекканском шарифе Ш. Ишаев пишет, что в былые времена шарифы Мекки, являясь потомками Пророка Мухаммада, «играли роль эмиров, то есть независимых высших правителей». И хотя звание это при турках за ними и осталось, но власть свою, подпав под османов, они утратили, и сохранилась она, можно сказать, «только на бумаге». Подчиняются шарифы турецкому генерал-губернатору Хиджаза, и утверждаются турецким султаном. При шарифе «состоит турецкий конвой из 50 солдат при двух офицерах, считающихся адъютантами шарифа». Все духовенство Хиджаза, служители Каабы, а также далили и их вакили «находятся у него в полном подчинении». Костюм шарифа украшен множеством орденов, усыпанных бриллиантами.

Возвращаясь после хаджжа на родину, сообщает Ш. Ишаев, многие паломники везли с собой из Мекки «куски белой бязи или полотна на саван». Покупали их на местном рынке, «промачивали в воде Священного источника Замзам» и «просушивали во дворе Заповедной мечети, у Каабы». По поверью мусульман, «покойник, обернутый в саван, обмоченный в воде источника Замзам, избавляется от мучений адского огня (если он их заслуживает) на том свете».

Всех паломников, делится своими наблюдениями Ш. Ишаев, можно было бы разделить на несколько категорий. «Истинные паломники» из них — это те, которые едут в Мекку «единственно по религиозному устремлению», как христиане в Иерусалим или буддисты в Тибет, в Лахсу. Заняты они исключительно исполнением обрядов хаджжа, и, разумеется, представляют собой «лучших из паломников». Другую категорию пилигримов составляют бадили, то есть лица, которые занимаются «совершением хаджжа вместо других», за вознаграждение. Ш. Ишаев называет их «паломниками-специалистами». И третью категорию мусульман-богомольцев составляют паломники-коммерсанты, которые во время хаджжа активно занимаются еще и торговлей. «Останавливаются там, где для них выгодно … Часто женятся, … и остаются на постоянное жительство».

Проникают в среду паломников и плуты, замечает Ш. Ишаев. Они специализируются на обирании мусульман. Пристроившись к хаджиям, идущим с караваном, втершись к кому-нибудь из них в доверие, «изучив характер спутника и узнав, чем он богат, эти плуты при первом же удобном случае, обирают доверчивую жертву и бросают ее на произвол судьбы».

В части записок, посвященных ритуалу хаджжа, Ш. Ишаев рассказывает о тавафе, о «хождении к горе ‘Арафат», о «посещении местности Муздалифа», о «бросании камней» и об обряде жертвоприношения «в местности Мина». ‘Арафат — это то место, пишет он, где «Адам свиделся с Евой после долгой разлуки»; отсюда — и это название горы (‘Арафа в переводе с арабского языка значит Место узнавания). Здесь же, как гласят легенды, явил себя Пророку Мухаммаду (в своем настоящем виде) архангел Джабра’ил (Гавриил).

В местечке Муздалифа паломники останавливаются, чтобы совершить, по правилам хаджжа, два вечерних намаза и набрать «по 63 мелких камешка — для бросания их в Мине в кучи-изваяния, символизирующие шайтана» (Иблиса).

В местности Мина паломники должны прожить три дня, и совершить обряд жертвоприношения. На улицах города и в его окрестностях много купцов. Торгуют они не только животными, но и другими товарами. Персы, к примеру, цветными камнями, «преимущественно бирюзой, любимым камнем на Востоке».

Здесь же, повествует Ш. Ишаев, находятся «три, отдельные одна от другой, конусообразные кучи, сложенные из горных камней». Символизируют они собой шайтана (Иблиса). Согласно преданию древних аравийцев, когда, по повеленью Божьему, вел пророк Ибрахим (Авраам) сына своего Исма’ила для принесения его в жертву, то в этом именно месте, на пути его, трижды вставал Иблис. И говорил «обреченному в жертву», что отец собирается его зарезать. Склонял к тому, чтобы не слушался он отца своего и возвращался домой. Пророк Ибрахим бросал в «лукавого шайтана» камнями, дабы не мешал он исполнению воли Божьей. В память об этом здесь, в трех местах, где вставал Иблис, преграждая путь Ибрахиму, и «сложены три каменных кучи». Во время трехдневной стоянки в Мине паломник должен «каждый день отправляться к этим кучам и бросать в них по 21 камешку в день из 63-х набранных в Муздалифе» (трижды по семь камней в трех обозначенных местах появления Иблиса). Только тот, кто использует все 63 камешка «в указанном порядке», подчеркивает Ш. Ишаев, и может считаться «исполнившим этот обряд».

Для совершения жертвоприношений в Мине имеются «особые бойни». На них, под навесами, «лежат запасы извести, и выкопаны ямы, где режут жертвенных животных». Занимаются этим «особые резаки», поставленные мекканским шарифом. За работу свою берут небольшую плату. В жертву приносят баранов и верблюдов. «Право на шкуры с жертвенных животных, которые иногда снимают, а иногда нет, принадлежит мекканскому шарифу». Иногда шариф сдает бойни в аренду коммерсантам, иначе говоря, «продает им свое право на шкуры», и тогда они поступают в пользу арендатора (21).

К месту, думается, будет упомянуть о том, что, совершая обряд жертвоприношения, богатые паломники довольно часто приносили и приносят в жертву соответствующее их возрасту количество животных. По преданию, так поступил Пророк Мухаммад, заколовший в год своего последнего паломничества 63 верблюдов — по числу лет прожитой жизни.

Примечания

Предисловие

1. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 2979. Л. 3, 4, 8, 13.

2. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 88, 89; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 148; Д. 1245. Л. 148.

3. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 327, 330.

4. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 154; Д. 1245. Л. 330.

5. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 331.

6. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447.. Л. 301.

7. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 90, 91.

8. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1238. Л. 157.

9. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 345. Л. 20–32.

10. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 154.

11. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 71.

12. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 144.

13. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 122.

14. https://ru.wikipedia.org/wiki/Зиновьев,_Иван_Алексеевич_(дипломат)

15. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 158. Л.1–5; ДЛСИХД. Оп. 749/1. Д. 1032. Л. 121, 126. https://ru.wikipedia.org/wiki/Круглов,_Алексей_Федорович

16. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Нелидов,_Александр_Иванович

17. АВПРИ. ДЛСИХД. Оп. 749/1. Д. 985. Л. 264, 265; Сенченко И. П. Аравийский полуостров: «колыбель арабов». СПб, 2014. С.127, 128.

18. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 168. Л. 1,2, 4.

19. Там же. Л. 7.

20. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 6029. Л. 13, 32.

21. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 159. Л.1, 7; ДЛСИХД. Оп. 749/1. Д. 985. Л. 266.

22. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 167. Л. 2.

23. Там же.

24. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 6026. Л. 5; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 168. Л. 15.

Часть I

1. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 154–158; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 120; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 52.

2. АВПРИ. Ф 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1233. Л. 49, 50; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 345. Л. 20–32.

3. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л.43–46; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 53.

4. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 49.

5. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 156; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 160. Л. 1, 4.

6. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 48.

7. Там же. Л. 166; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 54.

8. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 166, 167; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 54–56.

9. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 78.

10. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1272. Л. 8.

11. Ллойд Джордж Дэвид. Правда о мирных договорах. М., 1957. Т. 2. С. 120.

12. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 99.

13. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 20.

14. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 163, 168.

15. АВПРИ. Ф 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 257.

16. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 46.

17. Богоявленский Н. В. По берегам Персидского залива. СПб, 1903. Полный текст указанного сочинения см. в работе Горячкина Г. В., Кисловой М. А. Поездка Н. В. Богоявленского в арабские княжества Персидского залива в 1902 г. М., 1999. С. 43.

18. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 9, 10; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4041. Л. 2.

19. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1272. Л. 7–9; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 771. Л. 44.

20. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 47.

21. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. 1243. Л. 154–158.

22. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 94, 95.

23. Там же. Л. 91.

24. АВПРИ. Ф.180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 64.

25. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 94, 95, 97, 98.

26. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 46.

27. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 64.

28. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 37.

29. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 58–65, 177.

30. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3181. Л. 1–3.

31. Там же. Л. 5–7.

32. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 23, 24.

32* АВПРИ. Ф. 207/2 (Консульство в Басре). Оп. 1. Д. 7. Л. 10, 11, 15, 16.

33. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 121.

34. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 172–174.

35. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 2, 3.

36. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 352. Л. 42; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 4.

37. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 178.

38. Там же. Л. 180.

39. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1238. Л. 157.

40. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 150.

41. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 49.

42. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 8.

43. АВПРИ. Ф 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 238–241.

44. Там же. Л. 238.

45. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д.352. Л. 148.

46. Архив МИД Франции. Политическое управление 1900. Маскат. Серия «Д». Досье 5. Л.10.

47. Там же; Kumar, India and the Persian Gulf Region, 1858–1907. DelhiBombay, 1965, p. 224.

48. АВПРИ. Ф 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 163.

49. Там же.

50. АВПРИ. Ф.180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 150.

51. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп.488. Д. 4062. Л. 48.

52. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7781. Л. 2–5.

53. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол). Оп. 502/2. Д. 167. Л. 7–15; Д. 169. Л. 1–10.

54. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7781.

55. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 517/2. Д. 160. Л. 1, 4.

56. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 158. Л. 14; Ф. 207/2 (Консульство в Басре). Оп. 1. Д. 1. Л. 5.

57. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Остен-Сакен,_Николай_Дмитривиеч

58. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 4464. Л. 3, 6, 9, 10, 14; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1782. Л. 7, 20, 39. https://ru.wikipedia/org/wiki/Тухолка,_Сергей_Владимирович

59. https://ru.wikipedia.org/wiki/Клемм,_Василий_Оскарович

60. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 5282. Д. 41.

61. АВПРИ. ДЛСИХД. Оп. 749/1. Д. 1032. Л. 18, 20, 24, 25, 27–37.

62. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 166. Л. 1, 2 http://xn-80aaomqb4ao.www.kmay.ru/sample_pers.phtml?n=3633

63. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Сазонов,_Сергей_Дмитриевич&oldid=%2087085477

64. https://traditio.wiki/w/index.php?title=Валерий_Всеволодович_Жадовский&oldid=494200

Часть II

1. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 166.

2. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 3.

3. Там же. Л. 3, 4.

4. Там же. Л. 4.

5. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 255, 257, 258; Ф 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064; Л. 5.

6. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 4.

7. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 255–258.

8. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 4; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 255–258.

9. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 1. Д. 1675. Л. 56.

10. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 55, 56; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 255–260.

11. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 5, 6.

12. Архив МИД Франции. Политическое управление. 1900 г. Маскат. Досье 5. Л. 105 (Культурный фонд ОАЭ).

13. Там же.

14. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 3750. Л. 1.

15. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 1, 10–16.

16. Там же. Л. 18.

17. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 125.

18. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 588. Л. 3.

19. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 364. Л. 7.

20. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1233. Л. 45, 68.

21. Там же.

22. Там же. Л. 46.

23. АВПРИ. Ф. ДЛС и ХД. Справочный материал. Оп. 664/1. Д. 92.

24. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 272. Л. 297–309; Ф. 144 (Персидский стол). Оп.488. Д. 4064. Л. 163–167; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 152–157.

25. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 165; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 364. Л. 3–8; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 154.

26. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 364. Л. 6; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 155.

27. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 9.

28. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 176. Л. 1–3.

29. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 17.

30. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 173.

31. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 123.

32. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 188; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 91; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп 517/2. Д. 1245. Л. 304–307.

33. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 188; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 92.

34. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 189.

35. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 91, 92; Ф. 144. (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 189.

36. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 189; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482.. Д. 354. Л. 92.

37. Сборник консульских донесений. Год шестой. Выпуск I. СПБ, 1903. С. 29.

38. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 276.

39. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 38, 44.

40. Иран: история и современность. М., 2014. См. статью Зайцева И. В. «С. П. Олферьев (1875–1942) судьба дипломата».

41. http://history.mk.ua/poxitonov-ivan-fedorovich-22-07-1853-gchernyaxovka-elisavetgradskogo-uezda-13-08-1913-g.htm

42. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Гирс,_Николай_Карлович

43. http://www.rusdiplomats.narod.ru/passek-np.html

44. http://pkk.memo.ru/page%202/KNIGA/Re.html

45. АВПРИ. Ф. 207/2 (Консульство в Басре). Оп. 1. Д. 9. Л. 1–3 (Личное дело К. В. Иванова).

46. АВПРИ. Ф. 159 (ДЛСиХД). Оп. 749/1. Д. 316 (1878 г.). Л. 45, 46, 52, 53, 56–65 (Формулярный список о службе), 78, 85, 86, 92, 93, 103.

Часть III

1. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 54.

2. Там же. Л. 64, 68.

3. Сборник консульских донесений. Год шестой. Выпуск I. СПб, 1903. С. 3, 4.

4. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 156.

5. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 80.

6. Там же. Л. 48.

7. Там же. Л. 32.

8. Там же. Л. 24.

9. Шаповалов В. Л. Экспансия английского капитала в Месопотамию в начале XX в. Проблемы преподавания и изучения истории зарубежных стран. Выпуск 1. Курск, 1999. С. 102.

10. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 7.

11. Там же. Л. 54.

12. Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. СПб, 2014. С. 170, 171.

13. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 267; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д.162. Л.11.

14. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 162. Л. 10.

15. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 53.

16. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 324.

17. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 2, 3.

18. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол) Оп. 488. Д. 4035. Л. 10.

19. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/б. Д. 30. Л. 42.

20. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 263.

21. Там же. Л. 275, 276.

22. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 12–15; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 357. Л. 2.

23. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4081. Л. 1–3.

24. Там же. Л. 7.

25. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488.Д. 4066. Л. 132; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 357. Л. 3.

26. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488.Д. 4066. Л. 176.

27. Там же. Л. 177.

28. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4044. Л. 31.

29. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/б. Д. 30. Л. 33.

30. АВПРИ. Ф 151 (Политархив). Оп. Д. 373. Л. 69–71.

31. Торговля России в Персидском заливе, 1903–1913 гг. (Историческая справка). Торговля СССР с Востоком. Орган Российско-Восточной Торговой Палаты. М., 1928. № 7–8. С. 26.

32. АВПРИ. Ф 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 282; Сборник консульских донесений. Год шестой, 1903. СПб, 1903. С. 506.

33. Шульцэ Э. Борьба за персидско-месопотамскую нефть. М., 1924. С. 61.

34. Сборник консульских донесений. Год 9-й, 1906. СПб, 1906. С. 116, 117.

35. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 860. Л. 6.

36. АВПРИ. Ф 147 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 106. Л. 91.

37. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 11–22.

38. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 9; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 13.

39. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 14.

40. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 14; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 10.

41. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 14.

42. Там же; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 11.

43. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 14.

44. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 11.

45. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 15.

46. Там же. Л. 16.

47. АВПРИ. Ф 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 12.

48. Там же. Л. 13.

49. Там же. Л. 14.

50. Там же. Л. 15.

51. АВПРИ. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 18.

52. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 16.

53. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 21.

54. Там же. Л. 23.

55. АВПРИ. Ф 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 1–7.

56. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 2.

57. АВПРИ. Ф 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 33; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 134.

58. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 34.

59. Там же; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 135.

60. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4038. Л. 1, 4.

61. АВПРИ. Ф 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 35; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 135, 136.

62. Архив МИД Франции. Политическое управление. 1901 г. Маскат. Серия «Д». Папка 14. Досье 2. Л. 66 (Культурный фонд ОАЭ).

63. Архив МИД Франции. Политическое управление. 1901 г. Маскат. Серия «Д». Папка 14. Досье 2. Л. 66.

64. Там же. Л. 11–13.

65. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 35;

66. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 136.

67. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 36, 37; Ф. 144 (персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 137.

68. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 70, 71.

69. Там же. Л. 72.

70. Там же. Л. 73.

71. Там же. Л. 74.

72. Там же. Л. 75.

73. Там же. Л. 76.

74. Там же. Л. 78.

75. Там же. Л. 320.

76. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 38; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 139

77. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 39, 40; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 139–140.

78. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 56, 57; Ф. 207/2 (Консульство в Басре). Оп. 1. Д. 1. Л. 6.

79. Там же: Д. 4064. Л.82; Д. 1. Л. 6–8.

80. Там же: Д. 4064. Л. 83, 84; Д. 1. Л. 9.

81. Там же: Д. 4064. Л. 90; Д. 1. Л. 10–16

82. Там же: Д. 4064. Л. 91; Д. 1. Л. 16.

83. Там же: Д. 4064. Л. 92.

84. Там же: Д. 4064. Л. 93; Д. 1. Л. 17

85. Там же: Д. 4064. Л. 111.

86. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 23–25.

86* АВПРИ. Ф. 207/2 (Консульство в Басре). Оп. 1. Д. 1. Л. 18, 19, 35.

87. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 141, 142; Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 41, 42.

88. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 44.

89. Там же; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1246. Л. 43; Ф. 207/2 (Консульство в Басре). Оп. 1. Д. 1. Л. 67.

90. АВПРИ. Ф. 207/2 (Консульство в Басре). Оп. 1. Д. 1. Л. 3.

91. Архив МИД Франции. Политическое управление. 1901 г. Тегеран. Досье 6. Л. 44 (Культурный фонд ОАЭ).

92. АВПРИ. Ф 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 121.

93. Там же. Л. 131.

94. Архив МИД Франции. Политическое управление. 1901 г. Маскат. Серия «Д». Досье 6. Л. 139 (Культурный фонд ОАЭ).

95*АВПРИ. Ф. 207/2 (Консульство в Басре). Оп. 1. Д. 1. Л. 48, 49.

95. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л.193, 198, 315.

96* АВПРИ. Ф. 207/2 (Консульство в Басре). Оп. 1. Д. 1. Л. 53–55.

96. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 198.

97. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 12.

98. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4068. Л. 9.

99. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 158.

100. Там же. Л. 159.

101. Там же. Л. 161.

102. Там же. Л. 163.

103. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4068. Л. 17.

104. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 2, 3.

105. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4068. Л. 75, 76.

106. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 180.

107. Там же. Л. 107.

108. Там же. Л. 103, 104.

109. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4168. Л. 5.

110. Там же. Л.8.

111. Там же. Л. 38, 57.

112. Там же. Л. 65.

113. Там же. Л. 77.

114. Там же. Л. 83.

115. Там же. Л. 85.

116. Там же. Л. 86.

117. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 52–54, 63.

118. Там же. Л. 110.

119. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 299, 300.

120. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/б. Д. 30. Л. 5; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4044. Л. 27, 28.

121. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/б. Д. 30. Л. 21.

122. Там же. Л. 22, 23.

123. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 117.

124. Там же. Л. 118.

125. Там же.

126. Там же. Л. 119.

127. К вопросу о русской торговле в Персии (Донесение консула в Кермане А. Миллера). Сборник консульских донесений. Год восьмой. Выпуск I. СПб, 1905. С. 49.

128. Там же. С. 50.

129. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 103–105.

130. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 61–65.

131. Там же. Л. 66.

132. Там же. Л. 70.

133. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 5–9; Д. 4064. Л. 263

134. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 265.

135. Там же. Л. 266.

136. Curzon, G. Persia and the Persian Question. Vol. II. L., 1892. P. 465.

137. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 228.

138. АВПРИ. Ф 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 126. Л. 2.

139. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4087. Л. 28.

140. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 53; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1274. Л. 28, 36.

141. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 213.

142. Там же. Л. 214.

143. Там же. Л. 215.

144. Там же. Л. 216.

145* АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1786. Л. 72.

145. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 102.

146. Там же. Л. 217.

147. Там же. Л. 217.

148. Там же. Л. 218, 219.

149. Там же. Л. 225.

150. Там же. Л. 209, 210.

151. Там же. Л. 211.

152. Торговля России в Персидском заливе, 1903–1913 гг. (Историческая справка). Торговля СССР с Востоком (Орган Российско-Восточной Торговой Палаты). М., 1928. № 7–8. С. 27, 28.

153. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 291, 292.

154. Торговля России в Персидском заливе, 1903–1913 гг. Указ. соч. С. 29.

155. Там же. С. 30.

156. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 278, 280.

157. Там же. Л. 165, 166.

158. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 1.

159. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 9.

160. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 279, 280; Ф. 207/2 (Консульство в Басре). Оп. 1. Д. 1. Л. 66.

161. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 43, 44.

162. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1246. Л. 41–45; Ф.207/2 (Консульство в Басре). Оп. 1. Д. 1. Л. 68.

163. Там же. Л. 49; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 46.

164. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1246. Л. 49.

165. Там же. Л. 92.

166. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 357. Л.1.

167. Там же. Л. 2.

168. Сборник консульских донесений. Год шестой, 1903. СПб, 1903. С. 314.

169. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 278.

170. Сборник консульских донесений. Год шестой, 1903. СПб, 1903. С. 504, 505.

171. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Аргиропуло,_Кимон_Эммануилович

172. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Ламсдорф,__Владимир_Николаевич

173. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Гартвиг,_Николай_Генрихович

174. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Шпейер,_Алексей_Николаевич

175. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Миллер,_Александр_Яковлевич; АВПРИ. Ф. ДЛСИХД. Оп. 749/1. Д.985. Л.288.

176. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Гревениц&oldid=82646358; https://www.rusdiplomats.narod.ru/grevenic-ga.html

177. https://ru.wiwipedia.org/w/index.php?title=Симонич,_Иван_Осипович

178. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Извольский,_Александр_Петрович__

179. https://ru/wikipedia.org/w/index.php?title=Аркас,_Николай_Андреевич&oldid=88973996

180. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Сыромятников,_Сергей_Николаевич&oldid=86530232

Часть IV

1. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 166.

2. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 12–15.

3. Там же.

4. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 177.

5. РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2032. Л. 7.

6. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 1.

7. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4063. Л. 14.

8. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4063. Л. 10; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2032. Л. 8.

9. РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2032. Л. 10.

10. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л.56, 58; АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 4, 7.

11. АВПРИ. Ф 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 5; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4063. Л. 24; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 58–65, 177; Ф. 151(Политархив). Оп. 482. Д. 364. Л. 3–8; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2032. Л. 21, 22.

12. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4063. Л. 24.

13. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 5.

14. РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2032. Л. 21, 22.

15. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244.Л. 34–90.

16. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 8.

17. Там же. Л. 8, 42.

18. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 58.

19. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 44.

20. Там же. Л.14, 15, 102.

21. Там же. Л. 57.

22. Там же. Л. 32, 90.

23. РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2032. Л. 120.

24. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 34.

25. Там же. Л. 63.

26. Там же. Л. 120.

27. Там же. Л. 121.

28. Там же. Л. 68.

29. Там же. Л. 48.

30. Там же. Л. 121.

31. Там же. Л. 54.

32. Там же. Л. 55.

33. Там же. Л. 58.

34. Там же. Л. 72, 73.

35. Там же. Л. 74.

36. Там же. Л. 121.

37. Там же. Л. 52.

38. Там же. Л. 66.

39. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 45. См.: «Отчет о командировке консула в Багдаде надворного советника Круглова на встречу „Гиляка“ в Бассору, Мохаммеру и Кувейт». Л. 42–105.

40. Там же. Л. 74, 75.

41. Там же Л. 46.

42. Там же. Л. 48; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 39.

43. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 49.

44. Там же. Л. 48.

45. Там же. Л. 124, 125.

46. Там же. Л. 74, 75, 78, 79.

47. Там же. Л. 50.

48. Там же. Л. 89.

49. Там же. Л. 93, 126.

50. Там же. Л. 83, 84.

51. Там же. Л. 85.

52. АВПРИ. Ф.180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 72, 73; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 85, 86.

53. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 73; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 86.

54. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 74; ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 87.

55. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 76; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 88.

56. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 75; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 88.

57. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 100.

58. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 26.

59. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 96.

60. Там же. Л. 92.

61. Там же.

62. Dr. Robin Bidwell. The Affairs of Kuwait, 1896–1901, two vols. London, 1971, vol. I, part III, p. 25.

63. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 37.

64. Там же. Л. 131.

65. Там же. Л. 132.

66. Там же. Л. 133.

67. Там же. Л. 135; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2032. Л. 120.

68. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 113, 118.

69. Там же. Л. 100.

70. Там же. Л. 102.

71. Там же. Л. 103; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 89.

72. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д.1954. Л. 104.

73. Архив МИД Франции. Политическое управление. 1900 г. Маскат. Серия «Д». Досье 5. Л. 13 (Культурный фонд ОАЭ).

74. Архив МИД Франции. Политическое управление. 1900 г. Багдад. Серия «Д». Досье 5. Л. 52, 63 (Культурный фонд ОАЭ).

75. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3181. Л. 15.

76. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д.1244. Л. 92.

76* https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Гиляк_(канонерская_лодка)&oldid=85231870

76** https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Индрениус,_Иван_Бернгардович&oldid=8059567

77. АВПРИ. Ф.144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 24.

78. Там же. Л. 28.

79. Там же. Л. 29; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2436. Л. 15.

80. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1956. Л. 1; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 40; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 52–54; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 183; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2436. Л. 20, 21.

81. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л.184; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 52–54.

82. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1956. Л. 1, 2; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 41; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 184; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2436. Л. 20, 21.

83. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д.4067. Л. 51.

84. Там же. Л. 58.

85. Там же. Л. 1.

86. Там же.

87. Там же. Л. 2.

88. Там же. Л. 2, 3.

89. Там же. Л. 3.

90. Там же. Л. 4.

91. Там же.

92. Там же.

93. Там же. Л. 5.

94. Архив МИД Франции. Политическое управление. 1901 г. Бендер-Бушир. Серия «Д». Папка 18. Досье 1. Л. 71–78 (Культурный фонд ОАЭ).

95. Там же. Л. 71.

96. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 6; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 5.

97. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 20; Ф. 144 (персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л.251; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1956. Л. 8.

98. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 21; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 6; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 252.

99. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 21; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 252, Д. 4067. Л. 7; ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1956. Л. 11; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 6.

100. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1956. Л. 11; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 7, 8; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 6.

101. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 8.

102. АВПРИ. Ф.144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 22; Д. 4064. Л. 253; Д. 4067. Л. 7, 8; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 6, 7.

103. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 9.

104. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 60; Д. 4046. Л. 225; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 7.

105. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 11.

106. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1956. Л. 12; ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 253, Д. 4047. Л. 22; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л.7, 8.

107. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 22, Д. 4064. Л.254; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1956. Л. 14; ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 8.

108. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 23. Д. 4064. Л. 254 Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1956. Л. 15; Ф. 147 (210) Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 8, 9.

109. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 23, 24, Д. 4064. Л. 254, Ф. 4067. Л. 11; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1956. Л. 16; Ф.147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 9, 10.

110. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 24, Д. 4064. Л. 255 Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1956. Л. 16, 17; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 10.

111. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 12.

112. Там же.

113. Там же. Л. 13.

114. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 255, Д. 4047. Л.24 Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1956. Л. 17; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 10, 11.

115. Dr. Robin Bidwell. The Affairs of Kuwait, 1896–1901, two vols., London, 1971, vol. I, part III, p. 159.

116. Ibid, vol. II, part IV, p. 3, 11.

117. Ibid, vol. I, part III, p. 168.

118. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 28, Д. 4064. Л. 258 Ф.147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 16.

119. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 14.

120. АВПРИ. Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 17.

121. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 15, 16.

122. Там же. Л. 16, 17.

123. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 79, Д. 4047. Л. 29, Д. 4064. Л. 259, 260; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 18

124. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 29, Д. 4064. Л. 260; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 18, 19.

125. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 18.

126. Там же. Л. 18.

127. Там же. Л. 19.

128. Там же.

129. АВПРИ. Ф 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 3. Л. 26–31.

130. РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2512. Л. 28.

131. Там же.

132. Там же. Л. 9.

133. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/1. Д. 1955. Л. 35.

134. Там же. Л. 38.

135. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 177.

136. Dr. Robin Bidwell, op. cit., vol. I, part III, p. 163. 136* http://www.serafimovich.org/vlasovpm.html

137. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 131; ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 48.

138. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 138; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 49.

139. АВПРИ. Ф. 144 (персидский стол). Оп. 488. Д. 4034. Л. 2–19.

140. АВПРИ. Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 55; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. д. 1957. Л. 7.

141. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 171, 172; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л.57, 58.

142. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 173; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 30, 58, 59.

143. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 174.

144. АВПРИ. Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 60.

145. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 175.

146. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 51.

147. Там же. Л. 34.

148. Там же. Л. 37.

149. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 14.

150. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 194.

151. Там же. Л. 195; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1266. Л. 3–12.

152. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 195; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1266. Л. 5.

153. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 196.

154. Там же.

155. Dr. Robin Bidwell, op. cit., vol. II, part V, p. 10.

156. Там же. С. 13, 18.

157. Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. СПб, 2014. С. 191.

158. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 175, Д. 4034. Л. 2–19; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 61, 62.

159. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 190.

159* https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Аскольд_(палубный_крейсер)&oldid=85665197

159** https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Рейценштейн,_Николай_Карлович&oldid=84567425

160. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 143.

161. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бендер-Бушире). Оп. 623. Д. 4. Д. 96.

162. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 182.

163. Там же. Л. 92.

164. Там же. Л. 100.

165. Там же. Л. 162.

166. Там же. Л. 161.

167. Там же. Л. 166.

168. Там же.

169. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4034. Л. 2, 3.

170. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 183, 184, 189.

171. АВПРИ. Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 93–108.

172. Там же. Л. 93, 94.

173. Там же. Л. 95.

174. Там же. Л. 96.

175. Там же. Л. 96–98.

176. Там же. Л. 98, 99.

177. Там же. Л. 99.

178. Там же.

179. АВПРИ. Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 100, 101.

180. Там же. Л. 101, 102.

181. Там же. Л. 103–106.

182. Там же. Л. 96–99.

183. Архив МИД Франции. Политическое управление. 1903. Маскат. Серия «Д». Папка 18. Досье 1, Л. 120–122 (Культурный фонд ОАЭ).

184. Там же. Л. 119.

185. Там же. Л. 133.

186. Там же. Л. 128.

187. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 207.

188. АВПРИ. Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 4. Л. 106.

189. Dr. Robin Bidwell, op. cit., vol. II, part V, p. 24.

190. Там же. С. 27, 28.

191. Там же. С. 29.

192. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Сарычев,_Владимир_Федорович&oldid=83541140

193. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Урусов,_Лев_Павлович&oldid=80451526

194. Богоявленский Н. В. По берегам Персидского залива. СПб, 1903. Полный текст см.: Горячкин Г. В., Кислова М. А. Поездка Н. В. Богоявленского в арабские княжества Персидского залива в 1902 г. М., 1999. С. 52–54.

Часть V

1. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528а. Д. 1395. Л. 2; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 3753. Л. 1, 2, 6.

2. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 3753. Л. 6.

3. Богоявленский Н. В. По берегам Персидского залива. СПб, 1903. Полный текст соч. см. Горячкин Г. В., Кислова М. А. Поездка Н. В. Богоявленского в арабские княжества Персидского залива в 1902 г. М., 1999. С. 39, 48, 49.

4. АВПРИ. Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 3. Л. 26.

5. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 8, 9, 10; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3753. Л. 13; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 26, 27; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2512. Л. 13–16; Н. Богоявленский. Указ. соч. С. 49–50.

6. АВПРИ. Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 3. Л. 27; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2512. Л. 13–16; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 9, 10; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 3753. Л. 13; Сенченко И. П. Персидский залив: взгляд сквозь столетие. М., 1991. С. 63.

7. АВПРИ. Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 3. Л. 27, 28; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 3753. Л. 14, 15.

8. Богоявленский Н. В. Указ. соч. С. 57–60.

9. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 6; Ф. 144 (Персидский стол) Оп. 488. Д. 3753. Л. 10, 11; Ф. 147 (210). Консульство в Бушире. Оп. 623. Д. 3. Л. 22; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2512. Л. 13–16.

10. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 7; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 3753. Л. 11, 12; АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 4. Л. 22–25; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 23, 24, 26–31

11. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д.4050. Л. 7.

12. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 25; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Д. 4. Л. 22–25, 48, 49.

13. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 10; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 3753. Л. 12; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп 623. Д. 3. Л. 28.

14. Горячкин Г. В., Кислова М. А. Поездка Н. В. Богоявленского в арабские княжества Персидского залива в 1902 г. М., 1999. С. 122–125.

15. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 10; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 3753. Л. 15; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 28–30.

16. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 10, 11; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 3753. Л. 10, 15, 16; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 30, 31.

17. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 25.

18. Там же. Л. 48.

19. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 11; Д. 3753. Л. 16, 17; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 32, 33.

20. Сенченко И. П. Арабы Аравии. Очерки по истории, культуре и этнографии. СПб, 2015. С. 307, 308.

21. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 5.

22. АВПРИ. Ф 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 3753. Л. 10.

Часть VI

1. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 280. «Историко-политический обзор северо-восточного побережья Аравийского полуострова». Составлен российским императорским послом в Константинополе действительным тайным советником Зиновьевым (май 1904.). СПб, Сенатская типография, 1904. С. 1–4, 25–35.

2. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 8.

3. Там же. Л. 79.

4. АВПРИ. Ф 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 68–97; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 1–33; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 51–79.

5. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 2, 3;Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 49, 50.

6. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 5; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 52.

7. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 72; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 6; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 53.

8. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 54, 55; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 6–8.

9. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 72; Ф.144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 8; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д.1447. Л. 55.

10. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д.4046. Л. 9; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 56.

11. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 9, 10; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 56.

12. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 72.

13. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 10; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 57.

14. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 10; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 57.

15. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 11.

16. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 75; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 12.

17. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 72.

18. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп 517/2. Д. 1243. Л. 76; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 13; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 60, 66.

19. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 90; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 27; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 73.

20. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 90; Ф. 144 (персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 27; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 72.

21. Д-р Руир. Англо-русское соперничество в Азии в XIX в. М., 1924. С. 32.

22. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 17, 23.

23. Там же. Л. 14.

24. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 96; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 32; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 78.

25. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 28, 29; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 71.

26. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1233. Л. 48.

27. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 150; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 36.

28. Адамов А. Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем. СПб, 1912. С. 49.

29. Там же. С. 48–50.

30. Там же. С. 50.

31. Там же.

32. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 9.

33. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 150.

34. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1272. Л. 36.

35. Там же. Л. 11.

36. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 95.

37. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 114.

38. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 183–185.

39. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1241. Л. 80–82.

40. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 9.

41. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 151.

42. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 37, 38.

43. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1241. Л. 81.

44. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 28, 29.

45. Там же. Л. 34, 35.

46. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 198–202.

47. Там же. Л. 204–205.

48. Там же. Л. 205–207.

49. Там же. Л. 213.

50. Там же. Л. 217; АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 152.

51. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 205.

52. Там же. Л. 221.

53. Там же. Л. 222, 223; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1241. Л. 80–82.

54. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 223, 224.

55. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4065. Л. 9, 10.

56. Там же. Л. 10.

57. Там же. Л. 12.

58. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д.1240. Л. 61.

59. Там же. Л. 60.

60. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 96, 97.

61. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 21.

62. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 54.

63. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1247. Л. 39.

64. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 37.

65. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 8.

66. Там же. Л. 11, 13, 15.

67. Там же. Л. 15, 16.

68. Там же. Л. 18, 19.

69. Там же. Л. 25, 26.

70. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 26.

71. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 13.

72. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1710. Л. 25, 26.

73. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 48.

74. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 334; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 303.

75. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 336.

76. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 88.

77. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. 1244. Л. 80.

78. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 92–94.

79. Там же. Л. 51.

80. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 81; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 94.

81. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 81.

82. Там же. Л. 83.

83. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 97.

84. Там же. Л. 98.

85. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 20, 21.

86. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 22, 23.

87. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д.1954. Л. 96.

88. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 32–34.

89. Там же. Л. 49.

90. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3181. Л.17.

91. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 41, 42; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3181. Л. 17.

92. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3181. Л. 17.

93. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д.1446. Л. 41, 42, 47, 48.

94. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 100, 101; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л.92, 93; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 143.

95. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 202.

96. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 92–94; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 102.

97. АВПРИ. Ф 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 103; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 95.

98. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 103; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 96.

99. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 104, 105; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 96, 97; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д.1245. Л. 146, 147.

100. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 97; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 146, 147.

101. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 62.

102. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 106, 107; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 97, 98; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 147–149.

103. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 108; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л.99; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 150.

104. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 108; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 100.

105. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 100, 101.

106. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 109, 110; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 101; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 151.

107. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 110; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 102.

108. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 62.

109. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 111; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 102, 103.

110. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 112, 113; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 103, 104; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 154, 155; Историко-политический обзор Северо-Восточного побережья Аравийского полуострова. Указ. соч. С. 23–30.

111. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 113–115; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 103–105.

112. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 116, 117; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 107, 108.

113. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 108; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 117.

114. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 118, 119; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 109, 110; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 155.

115. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 119.

116. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 120; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. д. 1446. Л. 111; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л.162.

117. Там же.

118. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 120, 121; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 111, 112; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 163.

119. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 121, 122; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 112; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д.1245. Л. 163.

120. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 62; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 39.

121. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 122; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 113.

122. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 113.

123. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 114; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 123.

124. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 76.

125. АВПРИ. Ф 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 51.

126. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 80, 81 (Донесение титулярного советника Г. Овсеенко «О неудавшемся походе турок против Кувейта и поездке туда Бассорского генерал-губернатора Мухсина-паши»; л. 80–98); Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 130, 131(тот же документ; л. 130–148); Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 166 (тот же документ; л. 166–187).

127. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 167.

128. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 63.

129. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 81; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 131; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 167.

130. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 65–67.

131. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 82; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 132, 133; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 167.

132. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 83; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 76, 133; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 169.

133. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 84, 85; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 134, 135.

134. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 86; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 136, 137.

135. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 87; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 137.

136. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 87, 88; Ф. 194. (Миссия в Персии). 528/а. Д. 1446. Л. 138.

137. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 88, 89; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 138–140.

138. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 90; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 140.

139. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 90, 91; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 140, 141, 152.

140. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 91; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 141.

141. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 92.

142. Там же. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 142.

143. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 92, 93; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 142, 143.

144. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 145, 146.

145. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 94; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 144.

146. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 78, 79; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 115.

147. АВПРИ. Ф. 144 (персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 145; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 153.

148. Там же; Ф.144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 12, 40, 41, 144.

149. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 145.

150. Там же. Л. 144, 145.

151. Там же. Л. 145.

152. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 30.

153. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 157, 158; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 14, 15; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 223.

154. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 158; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 115; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. «Историко-политический обзор Северо-Восточного побережья Аравийского полуострова». Составлен российским императорским послом в Константинополе действительным тайным советником Зиновьевым (май 1904). СПб, Сенатская типография, 1904. С. 31–33.

155. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 158–160; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 117, 118.

156. АВПРИ. Ф.194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д.1446. Л. 161, 162.

157. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 1.

158. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528а. Д. 1446. Л. 163.

159. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 140, 141.

160. Там же. Л. 234, 235.

161. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 25; Д. 4064.Л. 256.

162. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 20.

163. Там же.

164. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 20–30; Д. 4064. Л. 257; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 90.

165. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 199.

166. АВПРИ. Ф.144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 27; Д. 4064. Л. 258

167. АВПРИ. Ф 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 155.

168. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 51, 54; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 75.

169. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 123; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 133.

170. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 124; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 134; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 195.

171. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 119; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 140; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 201.

172. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 141; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528а. Д. 1446. Л. 119.

173. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 125; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 135; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 196.

174. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 125, 126; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 135, 136; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 196, 197

175. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 126; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 197.

176. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 120; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 202; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 135.

177. АВПРИ. Ф. 144 (персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 127, 136.

178. АВПРИ. Ф. 144 (персидский стол), Оп. 488. Д. 4046. Л.141; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп 528/а. Д. 1446. Л. 120; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 197.

179. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 127; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 136.

180. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 121; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 142; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 203.

181. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 128; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 142; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 188, 203.

182. АВПРИ. Ф 144 (Персидский стол). Оп 488. Д. 4046. Л. 142; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 121.

183. АВПРИ. Ф.194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 122; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 142, 143.

184. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 122, 128; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 143; Ф. 180. Посольство в Константинополе. Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 189, 204.

185. АВПРИ. Ф. 151(Политархив). Оп. 482. Д. 56. Л. 79.

186. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 70.

187. Там же. Л. 72.

188. АВПРИ. Ф 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 364. Л. 3–8; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 156, 161, 162, 168.

189. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 126, 127; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 85, 86.

190. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 127; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 85, 86.

191. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 128–130; ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 87–89.

192. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 130; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 89.

193. РГВИА. Ф. 444. Д. 23. Л. 4.

194. Dr. Robin Bidwell. The Affairs of Kuwait 1896–1901, two vols, London 1971, vol. I, part III, p. 54.

195. Там же. Том 1. Часть 1. С. 26.

196. Там же. С. 27.

197. Там же.

198. Там же. С. 44.

199. Там же. С. 47.

200. Там же. С. 58.

201. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 54.

202. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 20.

203. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 417.

204. Там же. Л. 416.

205. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4048. Л. 1.

206. Там же. Л. 22, 24.

207. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4049. Л. 1.

208. Историко-политический обзор северо-восточного побережья Аравийского полуострова. Указ. соч. действительного тайного советника Зиновьева С. 34 (АВПРИ. Ф. 180. Посольство в Константинополе. Оп. 517/2. Д. 126).

209. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 2,3.

210. Там же. Л. 2.

211. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 52.

212. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4043. Л. 5.

213. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126, л. 584

214. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4037. Л. 3.

215. Там же. Л. 14, 15.

216. Там же. Л.3.

217. Там же. Л. 5, 9.

218. Там же. Л. 6,7.

219. Там же. Л. 21.

220. Там же. Л. 22.

221. Adelson Roger. London and the Invention of the Middle East: Money, Power, And War, 1902–1922, New Haven, 1995, p.47–49; Bose, Sugata. A Hundred Horizons: The Indian Ocean in the Age of Global Empire, Cambridge, 2006, p. 36–40.

222. Hawley D. F. The Trucial States, London, 1970, p. 323–325.

223. Там же.

224. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4037. Л. 35.

225. Там же. Л. 27, 41.

226. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 17.

227. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4037. Л. 20.

228. Там же. Л. 58.

229. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 25; Д. 4037. Л. 36.

230. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4037. Л. 59, 60.

231. Там же.

232. Morsey M. A. The United Arab Emirates. A Modern History, London, 1978, p. 29.

233. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4037. Л. 4; Д. 4067. Л. 213.

234. Там же.

235. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4037. Л. 7.

236. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 1.

237. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4037. Л. 88.

238. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 53; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 548.

239. АВПРИ. Ф 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 373. Л. 35.

240. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4041. Л. 2.

241. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 27. Л. 2, 3, 30.

242. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 482. Д. 4082. Л. 1, 7, 15, 19.

243. Там же; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 482. Д. 4066. Л. 155.

244. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 155.

245. Там же. Л. 156.

246. Там же. Л. 157.

247. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол) Оп. 488. Д. 4082. Л. 36, 38.

248. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 159.

249. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4082. Л.40.

250. Там же. Л. 45.

251. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 163.

252. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4082. Л.28, 30.

253. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 26

254. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 7.

255. Там же. Л. 9; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 28.

256. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 9, 10; Д. 4050. Л. 28, 29.

257. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 19, 20; Ф. 144 (персидский стол). Оп. 517/2. Д. 4050. Л. 33, 34; Д. 4033. Л. 20, 21.

258. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 11

259. Там же.

260. Там же. Л. 12–15.

261. Там же.

261* АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4048. Л. 85.

262. Ротштейн Ф. Аравия и европейские державы. М., 1924. С. 9; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 336.

263. Основные вопросы внешней политики России в связи с программой нашей военно-морской политики. Одесса, 1910. Т. 1. С. 444.

264. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1246. Л.25.

265. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4049. Л. 3.

266. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1274. Л.77

267. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 177–181.

268. http://www.rusdiplomats.narod.ru/xerbachev-yun.html

Часть VII.

1. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 10.

2. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 167–175.

3. Там же. Л. 164.

4. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 58, 59.

5. Там же. Л. 60.

6. Там же. Л. 61.

7. Там же. Л. 62, 64, 65, 68.

8. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 56.

9. Там же. Л. 57.

10. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 185, 186; Д. 4068. Л.60–63.

11. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 9, 10.

12. Письмо Н. В. Богоявленского управляющему генеральным консульством Российской империи в Бушире Г. В. Овсеенко (16.06.1902). www.vostlit.info/texts/Documents/Persian

13. Богоявленский Н. В. По берегам Персидского залива. СПб, 1903. Полный текст: Горячкин Г. В., Кислова М. А. Поездка Н. В. Богоявленского в арабские княжества Персидского залива в 1902 г. М., 1999. С. 54–56.

14. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 482. Д. 4042. Л. 56.

Часть VIII

1. Адамов А. Очерк международной торговли в Персидском заливе. Сборник консульских донесений. Год третий. Выпуск II. СПб,

1900. С. 120.

2. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1233. Л. 47, 48.

3. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 72, 73.

4. Сборник консульских донесений. Год 9-й. СПб, 1906. С. 120, 121.

5. Сыромятников С. Н. Мировое значение Персидского залива и Куэйта. Общество ревнителей военных знаний. № 52, 23 ноября 1901. СПб, 1901. С. 2.

6. Богоявленский Н. В. По берегам Персидского залива. СПб, 1903. Полный текст указанного сочинения смотри: Горячкин Г. В., Кислова М. А. Поездка Н. В. Богоявленского в арабские княжества Персидского залива в 1902 г. М., 1999. С. 62–67.

7. Там же. С. 64, 66.

8. Там же. С. 64, 65.

9. АВПРИ. Ф. 147 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 4. Л. 24; Д. 3. Л. 28; Сенченко И. П. Персидский залив: взгляд сквозь столетие. М. 1991. С. 84.

10. Богоявленский Н. В. По берегам Персидского залива. Указ. соч. См. там же. С. 67, 69, 70; Богоявленский Н. В. О жемчужных промыслах Персидского залива. Дневник отдела ихтиологии Императорского русского общества акклиматизации животных и растений. М., 1905. Кн. 2, выпуск 5–6. С. 76–81. Полный текст смотри в сочинении Горячкина Г. В, Кисловой М. А. Поездка Н. В. Богоявленского в арабские княжества Персидского залива. Указ. соч. С. 76–81.

11. Богоявленский Н. В. О жемчужных промыслах в Персидском заливе. Указ. соч. С. 78.

12. Там же. С. 35–42. Полный текст см. там же. С. 76, 81.

13. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 28 °Cм.: Историко-политический обзор северо-восточного побережья Аравийского полуострова. Составлен российским императорским послом в Константинополе действительным тайным советником Зиновьевым (май 1904 г.). СПб, Сенатская типография, 1904. С. 18–24.

14. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4044. Л. 18–25.

15. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 122, 123; Д. 4045. Л.13, 14.

16. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 19, 20.

17. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 15; Д. 4033. Л. 43.

18. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 43; Д. 4045. Л. 1, 3, 4, 11, 12, 15; Д. 4048. Л. 25–27.

19. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 16.

20. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 43; Д. 4048. Л. 56; Д. 4045. Л. 16.

21. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 16; Д. 4048. Л. 56, 57.

22. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4048. Л. 55, 56; Д. 4033. Л. 43 Д. 4045. Л. 15, 16.

23. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 1, 3, 4, 11, 12.

24. Там же. Л.15.

25. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 50; Д. 4045. Л. 23.

26. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4041. Л. 2.

27. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4048. Л. 77; Д. 4033. Л. 50.

28. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 24.

29. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д.1447. Л. 333, 334.

30. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 2.

Часть IX

1. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 221–235.

2. Там же. Л. 226–228.

3. Там же. Л. 229.

4. Там же. Л. 230.

5. Там же. Л. 231.

6. Там же.

7. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д.1236. Л. 268–271.

8. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 30, 31.

9. Сыромятников С. Н. Мировое значение Персидского залива и Куэйта. Общество ревнителей военных знаний. № 52, 23.11.1901. СПб, 1901. С. 2.

10. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 280. Историко-политический обзор северо-восточного побережья Аравийского полуострова. Составлен российским императорским послом в Константинополе И. А. Зиновьевым. Сенатская типография, 1904. С. 15, 16.

11. Адамов А. Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем. СПб, 1912. С. 63.

Часть X

1. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4044. Л. 9, 10.

2. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 280. Историко-политический обзор северо-восточного побережья Аравийского полуострова. Указ. соч. И. А. Зиновьева. С. 12–15.

3. Адамов А. Очерк международной торговли в Персидском заливе. Сборник консульских донесений. Год 3-ий. Выпуск II. СПб, 1900. С. 95–123. Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. СПб, 2014. С. 107–113.

4. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4042. Л. 90.

5. Там же. Л. 92, 93.

6. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). П. 517/2. Д. 1236. Л. 70–72.

Часть XI

1. АВПРИ. Ф. 147 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 32, 33;

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 11–66; Д. 1786. Л. 82; Д. 1243. Л. 45–47; Сборник консульских донесений. Год 9-ый. 1906. СПб, 1906. С. 99–128.

2. Деполович П. Рассказы о земле Аравийской. СПб, 1898. Изд. 2-е; кн. 4-ая. С. 90.

3. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1233. Л. 40.

4. Там же. Л. 40, 41.

5. Там же. Л. 41.

6. Там же. Л. 42.

7. Там же.

8. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 3, 4.

9. Там же. Л. 5.

10. Там же. Л. 22.

11. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1242. Л. 41–56; Д. 1785. Л. 9.

12. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1785. Л. 11; Д. 1233. Л. 37–50.

13. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 17.

14. Там же. Л. 18, 19.

15. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 280. Историко-политический обзор северо-восточного побережья Аравийского полуострова. Составлен российским императорским послом в Константинополе действительным тайным советником И. А. Зиновьевым. Указ. соч. С. 4.

16. Там же. С. 5; Сенченко И. П. Арабы Аравии. Очерки по истории, этнографии и культуре. СПб, 2015. С. 293, 294.

17. Историко-политический обзор северо-восточного побережья Аравийского полуострова. Указ. соч. С. 6.

18. Там же. С. 7.

19. Там же. С. 11.

20. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4044. Л. 1–7.

21. Там же. Л. 1, 2.

22. Там же. Л. 2–5.

23. Там же. Л. 5.

24. Там же. Л. 6, 7.

25. Там же. Л. 7.

26. Сыромятников С. Н. Указ. соч. С. 2.

27. Богоявленский Н. В. По берегам персидского залива. СПб, 1903. С. 40, 70–73.

28. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 12.

29. Там же. Л. 24–26; ДЛСИХД. Оп. 749/2. Д. 44. Л. 2.

30. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 13–15, 36.

31. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 161.

32. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп 488. Д. 4033. Л. 25.

33. Там же. Л. 36.

34. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 277.

35. Там же.

36. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 39.

37. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 278; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 39, 40.

38. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 278; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 40, 41.

39. Там же.

40. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 41, 42; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 278, 279.

41. Там же.

42. Архив МИД Франции. Политическое управление. 1901 г. Маскат. Досье 6. Л. 38, 39 (Культурный фонд ОАЭ).

43. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/1. Д. 177. Л. 1, 2.

44. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1272. Л. 7–9.

45. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 45, 179–180.

46. Там же.

47. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 101–105.

48. Сборник консульских донесений. Год 9-ый. СПб, 1906. С. 114, 115.

49. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1785. Л. 8; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 4.

50. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1785. Л. 9; Ф.151 (Политархив). Оп. 517/2. Д. 775. Л. 5.

51. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 373. Л. 13–15, 73; Д. 775. Л. 5; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1785. Л. 9; Д. 1240. Л. 102; Ф.144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4080. Л. 2–9.

52. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4042. Л.1.

53. Там же. Л. 8.

54. Там же. Л. 28.

55. Там же. Л. 76.

56. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4048. Л. 90–92.

57. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4042. Л. 43.

58. Там же. Л. 50–53; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1786. Л. 82

59. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4042. Л. 57.

60. Там же. Л. 61.

61. Там же. Л. 63.

62. Там же. Л. 82, 86.

63. Там же. Л. 91.

64. Там же. Л. 98.

65. Там же.

66. Там же. Л. 100.

67. Там же. Л. 101.

68. Там же.

69. Там же. Л. 102.

70. Там же. Л. 105.

71. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4039. Л. 2, 8, 11.

72. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп 488. Д. 4042. Л. 60.

73. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 45, 46.

74. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/1. Д. 1947. Л. 15.

75. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 49, 50.

76. Там же. Л. 2–5.

77. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 232–241.

78. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 81–91.

79. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4035. Л. 3.

80. Там же. Л. 25.

81. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4038. Л. 11.

82. Там же. Л. 12.

83. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4041. Л. 2, 8, 9.

84. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4040. Л. 2, 3.

85. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 93.

86. https://ru.wikipedia.org/wiki/Чарыков,_Николай_Валерьевич; www.rusdiplomats.narod.ru/charwkov-nv.html

87. https://ru.wikipedia.org/wiki/Шиллинг_(фамилия) feb-web.ru/feb/rosarc/rad.331-.htm?cmd=2www.rp-net.ru/pdf/Index/rfshirin_index.pdf

88. www.bfrz.ru/data/rus_diplomatu/rus_diplomatu_spisok.pdf

89. http://www.rusemb.org.uk/benkendorf; https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Бенкендорф,_Александр

90. http://www.rusdiplomats.narod.ru/lwtsh-yaya.html

Часть XII

1. Вестник Европы. 1815. № 8. Часть 83 (См. ст. О супружестве у арабов и домашней их жизни).

2. Салтыков А. Д. Письма об Индии. М., 1851; Сенченко И. П. Аравийский полуостров: «колыбель арабов». СПб, 2014. С. 266.

3. Скальковский К. А. Путевые впечатления в Испании, Египте, Аравии и Индии, 1869–1872. СПб, 1873. С. 112–117.

4. Елисеев А. В. На берегу Красного моря. Вестник Европы. 1883. № 6.

5. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3376. Л. 2, 3, 5, 16, 17а, 18б, 27. Ухтомский Э. Э. Путешествие на Восток Его Императорского Высочества Наследного Цесаревича, 1890–1891. СПб, 1891.

5* АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3376. Л. 20, 21а.

6. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3182. Л. 46–114.

7. Там же. Л. 46–50.

8. Там же. Л. 50–52.

9. Там же. Л. 52–56.

10. Там же. Л. 56–58.

11. Там же. Л. 58–61.

12. Там же. Л. 61, 62.

13. Там же. Л. 62.

14. Там же. Л. 63–65.

15. Там же. Л. 65–68.

16. Там же. Л. 68–69.

17. Там же. Л. 68–71, 105–107.

18. Там же. Л. 113, 114.

19. Там же. Л. 71, 72.

20. Там же. Л. 73–80.

21. Там же. Л. 74, 80, 111.

22. Там же. Л. 79.

23. Там же. Л. 82, 83, 84, 87.

24. Там же. Л. 84.

25. Там же.

26. Там же. Л. 85–87.

27. Там же. Л. 92, 95, 101.

28. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 774. Л. 10, 15 б; Ф 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 717/2. Д. 1781. Л. 57, 58.

29. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 774. Л. 11, 12; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1781. Л. 58, 59.

30. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 774. Л. 12, 13.

31. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 4; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1782. Л. 11.

32. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 7; Ф.180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1782. Л. 12.

33. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 94; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1782. Л. 17.

34. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 106, 107; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1782. Л. 21.

34* АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1782. Л. 35.

35. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 22, 41.

36. Там же. Л. 42.

37. Там же. Л. 44.

38. Там же. Л. 425, 426.

39. Там же. Л. 456, 457.

40. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 58; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 583.

41. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 594.

42. Там же. Л. 709, 710.

43. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 778. Л. 22.

44. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 847, 848.

45. Там же. Л. 868.

46. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 79, 81.

47. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 62.

48. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3182. Л. 8.

49. Там же. Л. 9.

50. Там же. Л. 21.

51. Там же. Л. 37, 44.

52. Там же. Л. 22.

53. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3183. Л. 1–10.

54. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д.226. Л. 2, 3; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1792. Л. 3, 4.

55. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп.482. Д. 779. Л.19.

56. Чернявский С. И. Российские дипломаты в Первой мировой войне. Серия: «Книги и брошюры ИМИ». Том 26. М., 2014. С. 72.

57. Исторический архив. 1994. № 3. С. 43; https://public.wikireading.ru/82752

58. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 26. Л. 56.

Часть XIII

1. АВПРИ. Ф. Отчеты МИД. 1890. Л. 127, 128.

2. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 425. Л. 3,4; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1772. Л. 10.

3. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 425. Л. 3,4.

3* АВПРИ. Ф 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д.1772. Л. 12, 14.

4. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 425. Л. 9, 10.

5. Там же.

6. Там же. Л. 12; Сенченко И. П. Персидский залив: взгляд сквозь столетие. М., 1991. Л. 66.

7. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 424. Л. 31.

8. Там же. Л. 26; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1772. Л. 27.

9. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 2976. Л. 1–5; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1772. Л. 19–22; Ф. 149 (Турецкий стол). Оп. 502/б. Д. 3312. Л. 4–13; Сенченко И. П. Персидский залив: взгляд сквозь столетие. Указ. соч. С. 66, 67; Сенченко И. П. Аравийский полуостров: «колыбель арабов». СПб, 2014. С. 300–302.

10. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 771. Л. 1.

11. Масанов Э. А. Ибрагимов — друг Ч. Ч. Валиханова. Вестник Академии наук Казахской ССР. Алма-Ата, 1964. № 9. С. 53–60; Лунин Б. В. Среднеазиатский этнограф Шахимардан (Иван) Ибрагимов. Общественные науки в Узбекистане. Ташкент, 1966. № 7. С. 38–48.

12. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол). Оп. 502/б. Д. 3312. Л. 4–8.

13. Там же. Л.13.

14. Там же. Л. 10–12.

14* АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1772. Л. 23, 26, 27.

15. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 771. Л. 2, 3, 12, 15, 22.

16. Там же. Л. 4, 5, 12, 22; Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 424. Л. 18.

17. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 771. Л. 7, 13, 16.

18. Там же. Л. 5.

19. Там же. Л. 6, 13, 16, 23.

20. Там же. Л. 11, 14.

21. Там же. Л. 8, 9, 14.

22. Там же. Л. 10.

23. Там же. Л. 17, 18.

23* АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1772. Л. 35–38.

24. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 217. Л. 7, 8, 14, 15, 18–21.

25. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 217. Л. 1,2; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 7.

25* АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 217. Л. 8.

26. Там же. Л. 25–28, 30.

26 * Ишаев Ш. М. Мекка — Священный город мусульман. Рассказ паломника. Среднеазиатский вестник. Ташкент, 1896 (ноябрь-декабрь). №. 11, 12.

27. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7220. Л. 78.

28. Сенченко И. П. Аравийский полуостров: «колыбель арабов». Указ. соч. С. 305.

29. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 424. Л. 42.

30. Там же. Л. 42, 44–53.

31. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 771. Л. 20; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. д. 234. Л. 1–4; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1773. Л. 1

32. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 771. Л. 20, 21; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1773. Л. 2–7, 13.

32* АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1773. Л. 22, 23.

33. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 425. Л. 15.

34. Там же. Л. 16.

35. Там же. Л. 15; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1772. Л. 14.

36. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. д. 424. Л. 4; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1772. Л. 14, 15.

37. Там же. Л. 33, 34.

38. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1774. Л. 72.

39. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 425. Л. 17; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 7.

40. АВПРИ. Ф.149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 425. Л. 19; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1774. Л. 3, 5.

40* АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1774. Л. 19, 20; Д. 1778. Л. 41.

41. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1774. Л. 70–74.

42. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 424. Л. 104–119.

43. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д.1778. Л. 27.

44. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 6510. Л. 52.

45. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 424. Л. 39.

46. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1786. Л. 93, 94.

47. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 224. Л. 1–2.

48. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 125, 126; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 241. Сборник материалов по мусульманству. Составлен по распоряжению Туркестанского Генерал-Губернатора, Генерала-от-Инфантерии С. М. Духовского, под редакцией поручика В. И. Ярового-Равского. СПб, 1899. См. ст. Паломничество (хадж) в Мекку и Медину. С.143–146.

49. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 126; Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 424. Л. 104.

50. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д.1774. Л. 70–74.

51. Там же. Л. 104, 105; Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 126.

52. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1774. Л. 115; Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 136; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 241. См. Сборник материалов по мусульманству (под редакцией поручика В. И. Ярового-Равского). Указ соч. С. 137, 138.

53. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 135.

54. Ротштейн Ф. (ред.). Аравия и европейские державы. М., 1924. С. 152.

55. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 6000. Л. 126.

56. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 424. Л. 106; Д. 1586. Л. 127; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп 502/2. Д. 241. См. Сборник материалов по мусульманству. Указ. соч. С. 140, 141.

57. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 424. Л. 107.

58. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 128; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 241. См. Сборник материалов по мусульманству. Указ. соч. С. 141.

59. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 129; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1773. Л. 13, 14.

60. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 130.

61. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1585. Л. 2; Д. 1586. Л. 131, 132; Ф. 149 (Турецкий стол/новый) Оп. 502/2. Д. 241. См. Сборник материалов по мусульманству. Указ. соч. С.134

62. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 140; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 241. См. Сборник материалов по мусульманству. Указ. соч. С. 131, 136.

63. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 138.

64. Там же. Л. 133.

65. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 233. Л. 1, 2.

66. Там же.

67. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1585. Л. 2.

68. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1242. Л. 170; д. 1236. Л. 255, 256, 11–66; Д. 5310. Л. 18–22; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 6510. Л. 51, 52; Д. 3318. Л. 2–6.

68* АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 3335. Л. 1, 3, 4.

68** АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 37; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1710. Л. 36, 40, 44, 53; Ф.180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 6000. Л.126.

69. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1585. Л. 11.

70. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 232. Л. 16–18.

71. Там же. Л. 17.

72. Там же. Л. 18.

73. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 6510. Л. 50–52.

74. Там же. Л. 57.

75. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1774. Л. 72; Д. 1775. Л. 72–74.

76. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 7.

77. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 141–158; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 5172. Д. 1775. Л. 16–31.

78. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 141, 142; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1775. Л. 16, 17.

79. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 143; Ф.180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1775. Л. 18.

80. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 144; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1775. Л. 19, 20.

81. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 148, 149; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1775. Л. 23, 24.

82. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1586. Л. 150–152; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1775. Л. 25–27.

83. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3312. 22–25.

84. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1775. Л. 4.

85. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 1595. Л. 1–10.

85* АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 126. Л. 2, 3.

85** АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1775. Л. 39.

86. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 771. Л. 40, 45–47.

86* АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1775. Л. 44.

86** Там же. Л. 50, 52.

87. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 771. Л. 42.

88. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 772. Л. 1.

89. Там же. Л. 22, 23.

90. Там же. Л. 4, 5.

91. Там же. Л. 12.

92. Там же. Л. 14.

93. Там же. Л. 24.

94. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502а. Д. 428. Л. 1; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 771. Л. 49.

95. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 772. Л. 28, 29.

96. Там же. Л. 35–38.

97. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 428. Л. 7, 33.

98. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 772. Л. 31; Д. 771. Л. 51–53.

99. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 772. Л. 43, 44.

100. Там же. Л. 8, 11.

101. Там же. Л. 15.

102. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 771. Л. 51–53; Д. 772. Л. 39–42.

103. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 772. Л. 11.

104. Там же. Л. 23, 24.

105. Там же. Л. 33.

106. Там же. Л. 16.

107. Там же. Л. 43.

108. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 218. Л.2.

109. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 772. Л. 21.

110. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 773. Л. 4; Д. 772. Л. 1.

111. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 773. Л. 8.

112. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 772. Л.1

113. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3044. Л. 5, 8.

114. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп.502/б. Д. 219. Л. 1.

114* АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1777. Л. 20

114** Там же. Л. 24–26, 30, 32.

114*** Там же. Л. 28.

115. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7220. Л. 6.

115* АВПРИ. Ф 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1779. Л. 1, 8, 17.

116. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/а. Д. 429. Л. 1; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 219. Л. 4, 5; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1782. Л. 7, 20, 39.

116* АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 3320. Л. 3, 8, 14; Д. 3319. Л. 3.

117. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 6000. Л. 17; Д. 6047. Л. 1; Д. 1783. Л. 1.

118. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 41.

119. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 221. Л. 1–8, 16, 18; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1788. Л.16; Д. 1789. Л. 9–29.

120. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 232. Л.25.

121. Азия и Африка сегодня. № 9, 1984. С. 59.

122. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 232. Л. 4.

123. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 6000. Л. 5.

124. Там же. Л. 6, 17.

125. Там же. Л. 17.

126. Там же. Л. 2, 3.

127. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 96; Д. 780. Л. 1.

128. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 780. Л. 4, 5.

129. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 232. Л. 9–11.

130. Там же. Л. 16.

131. АВПРИ. Ф. 147 (Среднеазиатский стол). Оп. 485. Д. 932. Л. 210–213.

132. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 218. Л. 4, 6; Оп. 502/2. Д. 4017. Л. 1–6.

133. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 771. Л. 61.

134. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 7, 8; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3313. Л. 3; Д. 3343. Л. 1–4.

135. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 109, 101; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 3343. Л. 6.

136. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 123; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 3343. Л. 10.

137. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 8; АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3313. Л. 3.

138. АВПРИ. Ф.151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 14, 100, 101, 102.

138* АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1783. Л. 3

139. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3314. Л. 2.

140. Там же. Л. 21, 22, 132, 134; Д. 3313. Л.3, 4.

141. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3314. Л. 95; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1778. Л. 27.

142. Там же. Л. 38.

143. Там же. Л. 8–14; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 238. Л. 1–4.

144. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 76.

145. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 106; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3313. Л. 4.

146. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 83.

147. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 781. Л. 30–32.

148. Там же. Л. 34.

149. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 6; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3313. Л. 3.

150. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 6.

151. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 776. Л. 3–5.

152. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 5.

153. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 86.

154. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 774. Л. 15а.

155. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 781. Л. 16, 17.

156. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 10.

156*. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 3319. Л. 50.

157. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 6000. Л. 319, 320, 323, 325; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 3319. Л. 2, 3.

157*. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 4016. Л. 1.

158. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 6000. Л. 299, 300.

159. Там же. Л. 281.

160. АВПРИ. Ф. 147 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д.106. Л.99.

161. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3371. Л. 1.

162. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л.11.

163. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. д. 3371. Л. 21–26.

164. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 75.

165. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 6000. Л. 277, 337.

166. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3371. Л. 21, 22.

166*. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 3319. Л. 5, 7, 19, 44, 53, 55; Д. 5310. Л. 23.

167. Тухолка С. Русские мусульмане в Хиджазе. Сборник консульских донесений. Год четвертый. Выпуск VI. СПб, 1901. С. 483.

168. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 64.

169. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 6000. Л. 58–86.

170. Там же. Л. 58.

171. Там же. Л. 59.

172. Там же. Л. 60.

173. Там же. Л. 60–63.

174. Там же. Л. 64.

175. Там же. Л. 65–68.

176. Там же. Л. 71, 72.

177. Там же. Л. 73–75.

178. Там же. Л. 81.

179. Там же. Л 86.

179* АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3313. Л. 4–6.

180. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3308. Л. 5–182; Д. 241. Л. 20, 22.

181. Там же. Л. 15, 16.

182. Там же. Л. 17.

183. Там же. Л. 17–19, 22.

184. Там же. Л. 23, 24.

185. Там же. Л. 24, 25.

185*. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 235. Л.3.

186. АВПРИ. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3308. Л. 25–27, 49, 59.

187. Там же. Л. 28–31.

188. Там же. Л. 32–37.

189. Там же. Л. 40–43.

189*. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 241. См. Сборник материалов по мусульманству. СПб, 1899. С. 153, 154.

190. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3308. Л. 57.

191. Там же. Л. 53.

192. Там же. Л. 80, 81, 86; Д. 234. Л. 1–6; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 74, 91.

193. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп.502/б. Д. 3308. Л. 88, 129.

194. Там же. Л. 108.

195. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 777. Л. 4, 6

196. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 301–306.

197. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1249. Л. 33.

198. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 14.

199. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3313. Л. 11; Ф. 151. Оп. 482. Д. 775. Л. 14.

200. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3313. Л. 12; Ф. 151. Оп. 482. Д. 775. Л. 15.

201. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 3313. Л. 12, 13. Ф. 151. Оп. 482. Д. 775. Л. 16.

202. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 224. Л. 1–5; Д. 235. Л. 2.

203. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 220. Л. 1, 6; Д. 219. Л. 9; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1788. Л. 40.

204. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 772. Л. 48; Д. 774. Л. 16; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1782. Л. 16.

205. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 11; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 239. Л.12.

206. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 11; Д. 774. Л. 14б; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. д. 239. Л.11–13.

207. Там же.

208. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 13; Д. 781. Л. 45.

209. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 43.

210. Там же. Л. 44.

211. Там же. Л. 66, 67; Д. 1785. Л. 6.

212. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 74.

213. Там же. Л. 119.

214. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 778. Л. 2; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1785. Л. 6, 7.

215. Там же. Д. 778. Л. 3; Д. 1785. Л. 7

216. Там же. Д. 778. Л. 3–5; Д. 1785. Л. 7–9.

217. Там же. Д. 778. Л. 5–7; Д. 1785. Л. 9–11.

218. Там же. Д. 778. Л. 7–9. Д. 1785. Л. 11–13.

219. Там же. Д. 778. Л. 9; Д. 1785. Л. 13.

220. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 778. Л. 10.

221. Там же. Л. 11.

222. Там же. Л. 11, 12.

223. Там же. Л. 13–15.

224. Там же. Л. 15–17.

225. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 446.

226. Там же. Л. 581.

227. Там же. Л. 802, 803.

228. Там же. Л. 806, 807.

229. Там же. Л. 869.

230. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7816. Л. 1–6.

231. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 108; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1782. Л. 26.

232. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 111; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1782. Л. 30, 31.

233. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 781. Л. 40.

234. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 774. Л. 2–5.

235. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 75, 76.

236. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1780. Л. 18–26; Д. 1243. Л. 113.

237. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 2158. Л. 2.

238. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 3.

239. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3044. Л. 10–12.

240. Там же. Л. 14.

241. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д.777. Л. 2.

242. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 781. Л. 19–21.

243. Там же. Л. 24–27; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1788. Л. 36–38.

243* АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1788. Л. 38, 39.

244. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 781. Л. 29; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1788. Л. 41.

244* АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1788. Л. 11–13.

245. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 6000. Л. 138.

246. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 219. Л. 11; Оп. 502/2. Д.6525. Л. 12.

246* АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 5172. Д. 1788. Л. 18–26.

246** АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 6525. Л. 4, 5, 9, 10, 15.

246*** АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 6528. Л. 1.

247. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1790. Л. 4, 8, 9; Д. 1794. Л. 1.

247* АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 219. Л. 14–16; Ф. 180 (Посольство а Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1794. Л. 3.

247** АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1793. Л. 1

248. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1246. Л. 25.

249. Там же.

250. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1249. Л. 85.

251. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3184. Л. 6, 23.

252. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 782/1. Л. 1.

253. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 6510. Л. 5, 26, 49–56, 59–62.

254. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Капнист,_Дмитрий_Алексеевич&oldid=69052994

255. АВПРИ. Ф. ДЛСиХД. Оп. 749/1. Д. 666. Л. 1, 14, 15, 25, 33, 46; ДЛСиХД. Оп. 749/1. Д. 833. Л. 2.

256. АВПРИ. Ф. ДЛСиХД. Оп. 749/1. Д. 833. Л. 2.

257. АВПРИ. Ф. ДЛСиХД. Оп. 464. Д. 1004. Л. 1–4.

258. www.rusdiplomats.narod.ru/lobanov-r-ab.html; https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Лобанов-Ростовский,_Алексей_Борисович&oldid=88362148

259. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Нератов,_Анатолий_Анатольевич&oldid=82078424

260. https://ru.wikipedia.org/w/index?title=Эссен,_Николай_Оттович_фон&oldid=88856601

260* АВПРИ. Ф. 159 (ДЛСиХД). Оп. 749/1. Д. 316 (1878 г.). Л. 208–225; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/б. Д. 221. Л. 8.

261. Карцов Ю. С. Семь лет на Ближнем Востоке. 1879–1886. СПб, 1906. С. 3.

262. https://ru.wikipedia.org/w/index.php?title=Нольде,_Борис_Эммануилович&oldid=89006606

263. АВПРИ. Ф. ДЛСиХД. Оп. 749/2 (1903 г.). Д. 30. Л. 1, 6, 10, 13, 14, 17, 18; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1786.

Часть XIV

1. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/старый). Оп. 502/1. Д. 3785. Л. 5, 6.

2. Там же. Л. 7.

3. Там же. Л. 11.

4. Там же. Л. 9.

5. David George Hogarth. The Penetration in Arabia: A Record of the Development of Western Knowledge Concerning the Arabian Peninsula. New York, 1904, p. 252, 255.

6. Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 470.

7. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 146.

8. Там же. Л. 126–128.

9. Там же. Л. 215, 216.

10. Адамов А. Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем. СПб, 1912. С. 62.

11. Zwemer S. Arabia: The Cradle of Islam, New York, 1900, p. 115.

12. Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 59.

Часть XV

1. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 5308. См. Отчет штабс-капитана Давлетшина о командировке в Хиджаз. СПб, 1899. С. 5.

2. Там же. С. 6–10.

3. Там же. С. 11, 13.

4. Там же. С. 24–26.

5. Там же. С. 36–48.

6. Там же. С. 53.

7. Там же. С. 54–66, 83–85.

8. Там же. Л. 66–69.

9. Там же. С. 69–70.

10. Там же. С. 88, 89, 96, 102, 117–119, 126.

11. Там же. С. 119, 129, 131.

12. Там же. С. 79–81; Деполович П. Рассказы о земле Аравийской. СПб, 1898. С. 140–142; Машанов М. Очерк быта арабов в эпоху Мухаммеда как введение к изучению ислама. Миссионерский противомусульманский сборник. Выпуск XVII. Казань, 1885. С. 386–388, 554; Цветков П. Исламизм. Асхабад, 1912. Т.1. С. 48.

13. Zwemer S. M. Arabia: The Cradle of Islam, op. cit., p. 31.

14. Отчет штабс-капитана Давлетшина о командировке в Хиджаз. Указ. соч. С. 22, 23, 71–73.

15. Там же. С. 73.

16. Там же. С. 73, 79–81.

17. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 5172. Д. 5308. Л 150. См. Отчет о командировке в Джидду врача. Д. Заболотного. СПб, 1897. С. 1–23.

18. Отчет о командировке в Джидду врача Д. Заболотного. Указ. соч. С. 3–13.

19. Там же. С. 13–23.

20. Соколов Д. Ф. Поездка в город Джедду. Исторический вестник. 1902. № 5. Том 88 (май).

21. Ишаев Ш. М. Мекка — Священный город мусульман. www.vostlit.info/Texts. Восточная литература. Средневековые исторические источники Востока и Запада. Аравия.

Перечень фотоматериалов архива внешней политики Российской империи

1. Фотографии генерального консула России в Багдаде, Алеппо и Иерусалиме Алексея Федоровича Круглова. б/д АВПРИ. Ф. Планы и фото. Оп. 911. Д. 146. Л. 2 (А. Ф. Круглов с внуком А. Шукейром, дочерями Марией, Верой и Александрой и мужем Веры У. Шукейром); Л. 4 (А. Ф. Круглов в 1948 г.).

2. Фотографии генерального консула России в Реште, Тавризе и Тегеране Ивана Федоровича Похитонова. б/д АВПРИ. Ф. Планы и фото. Оп. 911. Д. 153. Л. 2 (И. Ф. Похитонов в Баку); Л. 5 (И. Ф. Похитонов в Тегеране); Л. 6 (И. Ф. Похитонов с семьей); Л. 7 (И. Ф. Похитонов в кругу коллег по службе).

3. Фотография посла России при короле Швеции и Норвегии, и в Османской империи Ивана Алексеевича Зиновьева. б/д АВПРИ. Ф. Планы и фото. Оп. 911. Д. 153. Л. 3.

4. Фотография паломников-мусульман из числа русскоподданных и бухарскоподданных, присутствовавших в качестве гостей на приеме в консульстве России в Джидде, устроенном по случаю тезоименитства Николая II. 6 декабря 1905 г. АВПРИ. Ф. Политархив. Оп. 482. Д. 779. Л. 97.

Content

Игорь Петрович Сенченко
Российская империя, Аравия и Персидский залив. Коллекция историй

К читателю

Предисловие

Часть I. Российское генеральное консульство в Багдаде

«Око» Российской империи в Месопотамии, Аравии и Персидском заливе

Часть II. «Новая политика» Российской империи в Персидском заливе — «Политика дела»

Забытые страницы истории

Часть III. Торговая деятельность Российской империи в бассейне Персидского залива

Становление морского торгового сообщения между Российской империей и портами Персидского залива

Торговая деятельность Российской империи в бассейне Персидского залива, Месопотамии и Прибрежной Аравии

Коммерческие проекты Российской империи по прокладке к побережью Персидского залива двух трубопроводов — керосинового и нефтяного

Выход русских товаров на рынки Персидского залива

Часть IV. Акции военной дипломатии Российской империи в Персидском заливе

Коллекция архивных документов

Часть V. Николай Васильевич Богоявленский

Аравийская одиссея русского ученого

Часть VI. Кувейт

Земля людей мужества, достоинства и чести

Часть VII. Мохаммера

Качели судьбы

Часть VIII. Бахрейн

Жемчужный остров Персидского залива

Часть IX. Катар

Земля и люди, времена и судьбы

Часть X. Эш-Шамал (Объединенные Арабские Эмираты)

Странички из дневника времен

Часть XI. Оман

Российская империя и Оман

Часть XII. Йемен

На ветрах истории

Часть XIII. Хиджаз

Русское консульство в Джидде — дипломатический пост Российской империи в Аравии

Часть XIV. Неджд и Эль-Хаса

Портрет в интерьере времени

Часть XV. Аравийские новеллы

Рассказы россиян об Аравии

Примечания