И. П. Сенченко

Кувейт. Мозаика времен

© И. П. Сенченко, 2017

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2017

* * *

Книга, предлагаемая вниманию читателя, приглашает его в увлекательное путешествие в прошлое и настоящее Кувейта. Она расскажет ему языком архивных документов, преданий и сказаний об истории Кувейта, обычаях, традициях и нравах народа этого богатого и процветающего государства Аравии.

Воспоминания о Кувейте, оставленные известными путешественниками-исследователями Аравии, торговцами и дипломатами, просеянные сквозь сито времени и собранные воедино в этой книге, представляют собой красочный калейдоскоп историко-этнографического прошлого не только Кувейта, но и «Острова арабов» в целом.

Следуя по нити жизни, Кувейт вписал яркие страницы в историю Аравии, «колыбели арабов», сохранил все лучшее, отобранное временем, из наследия предков, обычаев и традиций аравийской пустыни.

Взяв в руки эту книгу, любознательный читатель познакомится с легендами и сказаниями, преданиями и притчами коренных жителей Кувейта, которые, по их выражению, являются «путеводными звездами при хождении по голубым и желтым просторам прошлого», по лабиринтам морской и пустынной истории края, по ухабам «временных лет» Аравии.

Перелистывая страницы этой книги и заглядывая в толщу веков, читатель увидит, что горестей и бед за свою многовековую историю Кувейт пережил немало. Но выстоял, и уверенно продолжает путь по дороге жизни как одно из богатейших и процветающих государств мира, возглавляемое легендарной династией Аль Сабах.

Пески и время хранят аромат прошлого Кувейта, а память народа — имена его воинов и правителей, отстоявших независимость и свободу Кувейта. Светлые крылья их славы и поныне шумят над Кувейтом.

Дипломаты и офицеры Военно-морского флота Российской империи величали Кувейт «землей людей мужества, достоинства и чести», российские купцы — «обителью гостеприимства», а русские путешественники — местом, где «свято чтут обычаи и традиции предков».

Старые кварталы красавицы-столицы Кувейта, в пешую прогулку по которым автор книги приглашает своего читателя, буквально пропитаны духом истории. Хождение по ним — это лекарство от усталости. Ряды-улицы древнего городского рынка можно назвать островами времен и судеб семейно-родовых кланов Кувейта, стоявших у его основания.

Историческая жемчужина Кувейта — остров Файлака. Пережив смену многих цивилизаций и культур, Файлака обрела историко-археологическую индивидуальность и привлекательность. Мифы и легенды, сказания и предания, связанные с именами бывавших здесь знаменитых греческих полководцев и мореплавателей, царей-воителей древних царств Аравии, Месопотамии и Персии, живы на Файлаке и поныне.

Часть I. Пески времени. Странички из летописи веков

Город Эль-Кувейт, столица одноименного государства, был заложен в 1672 г., в прибрежной полосе глубоководной бухты. Вначале там появилось поселение рыбаков. Позже шейх племени бану халид отстроил в нем небольшую крепость, давшую название и возникшему на месте того поселения городу, и близлежащим к нему землям, сложившимся со временем в независимый удел — шейхство Кувейт (в переводе с арабского языка слово «кувейт» — это «крепостца»; происходит от слова «кут» — «крепость»).

Древнее наименование нынешнего Кувейта, под которым он фигурирует на первых европейских картах бассейна Персидского залива, составленных датчанами, — Грейн. Так европейцы произносили арабское слово «карнейн» («крейн» в лексиконе мореходов-аравийцев), что значит «два рога». Им арабы Прибрежной Аравии называли земли нынешней Кувейтской бухты, «помеченной», как тогда говорили, с обеих сторон песчаными холмами-рогами.

Кувейт — это «Наджд на море». Именно так коренные кувейтцы, потомки тех первых переселенцев, которые более 300 лет тому назад пришли в эти земли из Наджда (Неджда), что в Северной Аравии, величают порой свою красавицу-столицу.

Постепенное превращение рыболовецкой деревушки Кут в бойкий приморский город началось году где-то в 1710-м, после поселения там племени бану ‘утуб. Состояло оно из семейно-родовых кланов племени ал-амарат, члена крупнейшей в Аравии конфедерации племен бану ‘аназа, «арабов чистокровных», «аристократов Аравии», родословная которых уходит в глубину веков.

Кувейту принадлежит несколько островов. Один из них, Файлака, буквально пропитан духом истории. Впервые — под именем Острова воды (Da goada) — его обозначил на карте, составленной в 1596 г., известный нидерландский купец, путешественник и историк Ян Гюйген ван Линсхотен (1563–1611). Именно ему приписывают копирование сверхсекретных португальских морских карт Индийского океана и Персидского залива, что позволило британцам и голландцам подорвать монополию Португалии на торговлю с Индией.

На протяжении столетий остров Файлака, богатый источниками пресной воды, с удобной бухтой напротив него, являлся важным пунктом для стоянки судов на древнем морском торговом пути. Пролегал он между ушедшими в легенды блистательными цивилизациями в долине Инда (Мохенджо-Даро и Хараппа) и в Южной Аравии (Маган и Саба), в бассейне Персидского залива (Умм-ан-Нар и Дильмун) и в Месопотамии (‘Убайд).

Об участии Файлаки в морской торговле ‘убадийцев и шумеров с индусами и аравийцами их седого прошлого говорят обнаруженные археологами (в северной части побережья Кувейтской бухты) части камышовой лодки, древнейшей, к слову, из тех, что найдены до сих пор в мире.

О наличии морского торгового обмена между народами Месопотамии и арабами Восточной Аравии времен неолита свидетельствуют и извлеченные из земли на Файлаке обломки сосудов цивилизации ‘Убайд (датируются 4000 г. до н. э.). На это же указывают и археологические находки, относящиеся к бронзовому веку, в том числе стеатитовые печати (200 штук, 3000–2100 гг. до н. э.). На одной из них отчетливо видны изображения двух мужчин, потягивающих вино через коралловые трубочки. Их вырезали мастера в торговых центрах Прибрежной Аравии, и они пользовались повышенным спросом в Древнем мире, особенно в «стране фараонов». Ученые полагают, что на Файлаке имелась кустарная мастерская, занимавшаяся изготовлением печатей для торговцев.

Следует отметить, что основной массив сведений о неолите и бронзовом веке в Аравии дали раскопки, проведенные учеными в землях Восточной Аравии, в том числе на острове Файлака, важном пункте морского торгового пути между ранними цивилизациями человечества в долинах Инда, Тигра и Евфрата.

На наличие тесных отношений между древними народами Северо-Восточной Аравии и Месопотамии указывают и необычные захоронения на Файлаке, такие же, что встречаются в Месопотамии. Речь идет о погребальных сосудах далекого прошлого — огромных, плотно запечатанных глиняных цилиндрах с телами умерших (датируются учеными V в. до н. э.)[1].

Остров Файлака, судя по всему, был хорошо известен жителям ‘Убайды, протошумерской цивилизации, существовавшей на юге современного Ирака в период с конца VI по первую половину IV тысячелетия до нашей эры. Убайдцы, прашумеры, — это потомки сыновей Хама, одного из сыновей Ноя.

Занимались ‘убайдцы земледелием и скотоводством. Построили первые в Древней Месопотамии оросительные каналы. Навыки их прокладки, равно как и гончарное ремесло, переняли у них шумеры. Глиняные статуэтки лодок и женские жемчужные ожерелья, обнаруженные археологами в местах проживания ‘убайдцев, показывают, что знали они и морское дело. Древнейшее поселение ‘убайдцев — Эриду.

Камышовые суда древних месопотамцев, которые ходили по торговым делам в бассейн Персидского залива, передвигались вдоль побережья. Главным рынком для обмена товарами там выступал Дильмун, включавший в себя в то время не только острова Бахрейнского архипелага, но и земли Эль-Хасы с портом Эль-Катиф, а также Катар и острова Файлака и Тарут.

Во времена джахилийи (эпохи язычества) Тарут считался довольно крупным рынком морской торговли и одним из мест исполнения обрядов, посвященных богине Иштар. Расположен он в двух милях от Эль-Катифа. Главное поселение острова носит то же самое название, что и сам остров. Лежит оно у высокого холма. По мнению исследователей, возможно, на нем и стоял древний храм, посвященный богине Иштар[2].

«Глиняные архивы» шумеров и ассирийцев повествуют о том, что на островах Тарут, Дильмун и Файлака, автохтоны этого края исполняли культовые обряды. Терракотовые фигурки, найденные при раскопках на Файлаке, дают основания полагать, что это — изображение местного божества.

Воды, омывающие острова Дильмун, Файлаку и Тарут, древние народы Месопотамии называли Морем восходящего солнца и Горьким озером, Нижним морем и Рукавом края Большой воды (Индийского океана). В речи греков Персидский залив фигурировал как Залив персов и арабов. Португальцы именовали его Заливом Ормуза, а турки-османы — Заливом Басры, Заливом Катифа, Заливом Аравии и Заливом Индийского океана[3].

Оставили свой след на Файлаке и ‘азды, люди колена Малика ибн Фахма ал-‘Азда, одного из потомков Химйара, брата Кахтана (библейского Иоктана), родоначальника оседлых племен Южной Аравии. Вместе с родом своим и несколькими другими семейными кланами он переселился в земли, соседние с Хадрамаутом. Заложил там независимый удел, и нарек его ‘Уманом (Оманом), то есть «пристанищем безопасным», (в честь одного из мест у Ма’рибской плотины, размыв которой и подтолкнул Малика к уходу на юго-восток Аравии)[4]. По древнему обычаю йеменитов, родовые кланы и родоплеменные колена, отпадавшие от своих племенных союзов и удалявшиеся жить в «чужие края», давали их поселениям в новых местах оседлости имена «родных земель».

Несколько семейств из рода Малика ибн Фахма ал-‘Азда проследовали из ‘Умана дальше на восток, и осели в оазисе Бурайми (ОАЭ). Оттуда перебрались со временем в пределы Дильмуна. Объединившись там с другим коленом ‘аздов из рода ‘Имран, основали поселение. Так, говорится в сказаниях аравийцев, и установил Малик ибн Фахм власть свою над землями от ‘Умана до Дильмуна.

Шло время. ‘Азды, поселившиеся на Дильмуне, распались на два крыла. Одни из них, «взяв имя танукх, отодвинулись в земли Савад» (в Южную Месопотамию). Другие, оставшиеся жить на Дильмуне, вошли в союз с племенем бану ‘абд ал-кайс. Оно громко заявило о себе во время правления в Персии шахиншаха (царя царей) Шапура II Великого (309–379) из династии Сасанидов.

‘Азды Дильмуна использовали остров Файлака для пополнения водой судов, осуществлявших перевозку грузов вдоль юго-восточного побережья «Острова арабов», главным образом из Сабы и Хадрамаута, Катабана и ‘Умана — на Дильмун и в Месопотамию.

Не обошли вниманием Файлаку и легендарные финикийцы, покинувшие Дильмун и «ушедшие морем», как гласят легенды, в земли современного Ливана, где создали великую морскую империю. Греки отзывались о финикийцах как о «хитрых гостях моря»[5].

Во времена жительства на Дильмуне финикийцы построили две верфи для ремонта судов. Одну из них — на самом острове, а другую — в Эль-Джубайле, что на территории Восточной провинции нынешней Саудовской Аравии. Занимаясь морской торговлей, хаживали по Соленому морю (Персидскому заливу) и досконально разведали его. Часто гостили на Файлаке, их излюбленном месте отдыха. Оставив родные края и двинувшись в пределы Верхнего (Средиземного) моря (VI в. до н. э.), они основали по пути туда несколько поселений, в том числе в районах нынешних Сура (Оман) и Фуджайры (ОАЭ).

На островах Тирос и Арадос, то есть на Бахрейне и Мухарраке, что на расстоянии 10-дневного пути от Тередона, отмечал в своей «Географии» древнегреческий историк и географ Страбон (64/63 до н. э. — 23/24 н. э.), имелись «святилища, похожие на финикийские». Жители этих островов, писал он, утверждали, что и одноименные финикийские города в Леванте, заложили выходцы с Дильмуна[6].

Свидетельство «аравийских корней» финикийцев — финиковая пальма, главная деталь украшений их зданий. Финиковая пальма — дерево Аравии, но не Ливана.

Финикийцев, выходцев с «Острова арабов», историки обоснованно считают величайшим торгово-мореходным народом человечества. В глубокой древности, задолго до аргонавтов, о которых поведал миру Гомер, они уже бороздили воды Черного моря, исследовали побережье Крыма и устье Дона. Пройдя Гибралтарский пролив, познакомились с Атлантическим океаном, добрались до Балтийского моря, изучили бухты и гавани Западного побережья Африки. Во времена легендарных царей Давида и Соломона суда финикийцев регулярно ходили в богатые города-порты хорошо известных им Аравийского (Персидского) залива, Южной Аравии и Эритрейского (Красного) моря, в земли сказочно богатой Индии. Финикийцы открыли практически все морские торговые пути прошлого. Сведения о них держали в строжайшей тайне, и плотно контролировали морскую торговлю Древнего мира.

Раскопки на острове Файлака показали, что там располагалось поселение древних месопотамцев. В нем проживала коммуна торговцев из шумерского Ура, города-царства, расцвет которого относится примерно к третьему тысячелетию до н. э. Обнаружены клинописные тексты с упоминанием шумерского бога Энки, который почитался жителями Эриду, другого знатного города шумеров. Найдена цилиндрическая печать, относящаяся к периоду 3-ей династии Ура (правила более ста лет, с 2112 по 2003 гг. до н. э.; объединила под своей властью всю Месопотамию). Легендарный царь-воитель Аккад, Саргон Древний, покоривший Ур в 2310 г. до н. э., поставил там жрицей-энтум, верховной служительницей бога луны Нанна, свою дочь Энхедуанну.

Шумеры, к сведению, первыми в истории человечества разделили год на 12 месяцев, а сутки — на 24 часа; разработали систему мер и весов; изобрели колесо и повозку; наладили почтовую службу. Подарили человечеству архитектуру и письменность, литературу, архивное дело и многое другое.

Шумеры — это народ колена Иафета, одного из трех сыновей библейского Ноя. Пришли они в Месопотамию в веке где-то 42–40 до н. э. Родиной своей считали Дильмун, «остров-рай». В их представлении он был земным Эдемом, прародиной человечества. Первым городом, появившимся на земле после Великого потопа, они называли Эриду, город бога Энки, божества мудрости, знаний и ремесел, подземных и наземных вод, рек и морей. Стоял Эриду на побережье моря Восходящего солнца (Персидского залива). Торговал с Дильмуном и «народом ‘араба», проживавшим в землях, что у «Большой воды» (Индийского океана).

У арабов Древней Аравии, рассказывают собиратели аравийской старины, в том числе и у жителей Файлаки, каждый год имел своего Господина, истукана-кумира, которому они поклонялись и величали его их защитником и покровителем. Храм своему божеству древние аравийцы, также как и шумеры, возводили в центре главного города их царства.

Для шумеров Дильмун являлся священным местом, единственным на земле, сохранившемся после Великого потопа в своем первозданном виде, чистом и непорочном. Где не было «ни глазных болезней, ни головных болей, ни состарившихся мужчин, ни пожилых женщин». В шумерско-аккадском эпосе о боге Энки говорится, что явил себя «людям Шумерума» (Шумера) «многомудрый Энки», «предок всех ремесленников и земледельцев», со стороны моря и «сияния восходящего солнца». Энки предупредил Зиусудру (шумерского Ноя) о скором ниспослании на людей Великого потопа и необходимости постройки Ковчега.

Вавилонский жрец и историк Беросс (350/340–280/270 до н. э.) в своей знаменитой «Вавилонской истории», богатой мифами, легендами и преданиями седой старины, сказывает об этом так. Однажды пожаловало, дескать, в их земли со стороны моря, оттуда, где лежит Дильмун, некое существо дивное, одаренное разумом, — получеловек-полурыба. Представилось Оанном (или У-Аном). Светлое время суток проводило среди людей. Учило их грамоте и счету, искусству строить города, возводить храмы и возделывать почву. После захода солнца погружалось в море, служившее ему жилищем[7].

Мифический Оанн — это и есть бог Энки, явившийся к шумерам с их прародины, с Дильмуна, где «души умерших, — как они считали, — вкушают загробное блаженство».

Древние мореходы-аравийцы везли в Шумер (через Дильмун, с остановкой на Файлаке) золото и сердолик из Индии, лазурит из нынешнего Афганистана и медь из Магана, что в ‘Умане (Омане).

В состав ушедшей в предания и легенды цивилизации Дильмун, одной из древнейших на нашей планете, входил и остров Файлака. Владения Великого Дильмуна, как отзывается о нем знаменитый арабский историк, географ и путешественник ал-Мас’уди (896–956), включали в себя, помимо островов Бахрейнского архипелага, Файлаки и Тарута, все Восточное побережье Аравии от Дильмуна (Бахрейна) до ‘Умана (Омана).

В «глиняных архивах» шумеров и ассирийцев, повествующих о Дильмуне, остров Файлака фигурирует как «земля Инзака», главного божества дильмунцев, связанного с культом воды. Это древнее наименование Файлаки, равно как и найденные там две каменные статуэтки с надписью «и-гал Ин-зак» (храм бога Инзака), дают основания полагать, что Файлака в те времена почиталась дильмунцами культовым местом. Там находился храм, посвященный этому божеству, сыну шумерского бога Энки[8].

Дильмун, контролировавший тогда морской торговый путь из Двуречья в Индию, имел на острове Файлака, подпавшем под власть Дильмуна на рубеже III–II тысячелетий до н. э., военно-сторожевой пост.

Аккадцы именовали Дильмун островом Нидук-ки, а ассирийцы — Тильмуном (перечень почетных званий царей Ассирии включал в себя титул «царь Тильмуна»).

В 1872 г., после столетий забытья, в мировом научном сообществе вновь заговорили о Дильмуне. Объяснением тому — обнаруженные археологами «глиняные книги» царской библиотеки Ашшурбанипала (правил 669–627 до н. э.), владыки Ассирии, собравшего крупнейшую библиотеку Древнего мира[9]. Одна из этих «книг» содержала сказание о Гильгамеше, властелине (энси) шумерского города Урук (правил в конце XXVII — начале XXVI в. до н. э.), который посещал Дильмун для встречи и беседы со спасшимся от Великого потопа старцем-мудрецом Ут-Напиштимом (Зиусудрой в эпосе шумеров), дабы узнать открытый ему богами секрет вечной молодости. Он-то и поведал ему, что секрет этот — в «цветке бессмертия», в «волшебном растении моря», в белоснежной жемчужине, наделенной свойствами «продления молодости». Но вот найти «цветок бессмертия» непросто. Покоится он в «подземном море пресной воды». Гильгамеш спустился за ним туда через указанное ему старцем «отверстие в дне соленого моря». Отыскал и поднял на поверхность. Растерев его в порошок и выпив с водой, Гильгамеш мог обрести вечную молодость. Но решил поступить иначе — поделиться им со своим народом. Случилось так, что Гильгамеша, уставшего от неоднократных погружений на дно морское в поисках «цветка», одолел сон… и «цветок бессмертия», белоснежную жемчужину, похитила змея. Она проглотила ее — и лишила род людской, раз и навсегда, всякой надежды на обретение бессмертия. Так гласит легенда.

Когда боги решили погубить созданных ими людей за грехи их земные, говорится в эпосе о Гильгамеше, то Энки, бог подземных и надземных вод, повелел Ут-Напиштиму, которого возлюбил за благоговение перед богами, построить Ковчег и укрыться в нем, вместе с семьей его, скотом и утварью домашней.

Энки воспротивился решению богов «обустроить все на земле сызнова». Не захотел, чтобы подвергся наказанию весь род людской. Ибо имелись среди людей, как он считал, и создания, богам угодные, такие как Ут-Напиштим. Человека этого Энки счел достойным того, чтобы «быть убереженным» от гнева богов и стать прародителем нового рода людей, «земных существ разумных», чистых и непорочных[10].

Энлиль (Владыка-ветер), сын бога неба и богини земли, один из трех великих богов в сонме божеств шумеро-аккадской мифологии, замысливший уничтожить людей Потопом, согласился с доводами Энки. Спустившись с небес на борт возводимого Ут-Напиштимом Ковчега, он сказал: «Был ты смертным, Ут-Напиштим. Теперь же, подобно богам, обретешь бессмертие. Поселишься невдалеке от устья двух великих рек, в стороне, где восходит солнце, на земле Дильмун».

Текст одной из глиняных табличек о деяниях Ур-Нанше, царя шумерского Лагаша, правившего около 2500 г. до н. э., рассказывает о том, как корабли Дильмуна доставляли в его царство лес и камень из «чужих земель». Ур-Нанше, отмечается в тексте, поддерживал динамичные торговые связи с Дильмуном и с Маганом (Оманом). В Лагаше и Уре, Уруке и Эриду, в этих блистательных городах седого прошлого Месопотамии, проживали влиятельные коммуны торговцев Дильмуна, ведущего торгового партнера Шумера.

Довольно часто маганцы складировали свои товары на Файлаке и на Дильмуне. И уже оттуда, по мере надобности, торговцы-дильмунцы везли их в города Месопотамии. Дильмун, с «большим складским местом на Файлаке», выступал основным транзитным пунктом «великого морского пути», снабжавшего царства Месопотамии «дорогими товарами»: медью и мыльным камнем (стеатитом) из Магана; благовониями из Хадрамаута; деревом, цветными камнями и слоновой костью из Индии; панцирями морских черепах и «рыбьим глазом» (жемчугом) из Персидского залива.

Медь из Магана была товаром в землях Древней Месопотамии широко востребованным. Поступала туда по знаменитой морской торговой цепочке, пролегавшей через Диббу и Умм-ан-Нар (ОАЭ), острова Дильмун, Файлаку и Тарут. Образцовой для своего времени являлась служба дильмунских таможенников, метивших товары, ввозимые в земли Дильмуна, специальными печатями на таможенно-сторожевых постах, разбросанных вдоль Восточного побережья Аравии. Один из них, заложенный еще в 2300 г. до н. э., располагался на Файлаке.

Дошедшие до наших дней «глиняные летописи» тех далеких времен, хранившиеся в архивах храмов Древней Месопотамии, и глиняные таблички-письма торговцев свидетельствуют, что уже в начале III тысячелетия до нашей эры Дильмун и его доминионы на островах Файлака и Тарут поддерживали широкие торговые связи с внешним миром. В списке торговых партнеров Дильмуна значатся Мелухха, что в долине Инда, Млейха (находилась на территории нынешнего эмирата Шарджа, ОАЭ), Маган (Оман), что у «края Большой воды», и все блистательные города-царства Древней Месопотамии. На это указывают и артефакты, обнаруженные археологами в ходе раскопок в Кал’ат-эль-Бахрейн, древней столице царства Дильмун. Среди них: хараппские весы и печати, а также гончарные изделия цивилизации Умм-ан-Нар (III в. до н. э.). Зародилась она в землях, принадлежащих сегодня эмирату Абу-Даби (ОАЭ), и специализировалась на торговле медью, что добывали в горах Хаджар.

Дильмунские мореходы и торговцы по пути в Месопотамию и Сузы (один из древнейших городов мира) непременно останавливались на Файлаке, чтобы принести жертву богу Инзаку.

В 1880 г. Генри Роулинсон (1810–1895), известный британский археолог, ассиролог и дипломат, брат историка Джорджа Роулинсона, высказал предположение, что в конце III — начале II тысячелетия до н. э. нынешний остров Бахрейн являлся не только торговым, но и культовым центром Королевства Дильмун.

Фрагмент стеатитовой чаши, найденный на подвластном тогда Дильмуну острове Файлака, с сохранившейся на нем надписью «Храм бога Инзак», также подтверждает факт наличия на Дильмуне храма, посвященного богу Инзаку, хранителю и защитнику Дильмуна. Это, в свою очередь, говорит о том, что и Файлака, также как и Дильмун, почиталась народами Древней Месопотамии и Восточной Аравии священным местом.

В 1897 г. британское внешнеполитическое ведомство направило на Бахрейн капитана Дюрана. Миссия его состояла в том, чтобы подготовить об острове всесторонний и подробный отчет. Выдавая себя за археолога, он внимательно исследовал Бахрейн. Обнаружил и доставил в Лондон знаменитый черный базальтовый камень с письменами-упоминаниями о царстве Дильмун, и вписал свое имя в историю открытий Великого Дильмуна, легендарного царства мореходов и торговцев Древней Аравии.

Когда на Дильмуне утвердились аккадцы, то подпала под их власть и Файлака. Саргон I (XXIV в. до н. э.), этот ушедший в легенды и предания народов Месопотамии и Аравии властелин величайшей империи в древней истории человечества, первым из владык-воителей Ассирии «захватил и поставил под власть меча своего богатый и знатный Дильмун». Имея в виду прибрать к рукам всю торговлю Древнего мира, он укрепил таможенно-сторожевые посты Дильмуна на островах Файлака и Тарут. «Ходил с оружием» в Серебряные горы (Малую Азию) и в земли Верхнего (Средиземного) моря, в Кедровые леса (Ливан) и Амурру (так ассирийцы называли Сирию).

«Глиняные тексты» тех далеких времен повествуют о том, что торговцы Магана (аккадцы именовали его Маканом), «земель, богатых медью, что в крае у Большой воды» (Индийского океана), регулярно наведывались в заложенное Саргоном I «великое царство Аккадское». Богатые торговые караваны их приходили к нему из Магана, морем и по суше, с «дорогими товарами» из Мелуххи и из удела «народа ‘араба» (Йемен). Они-то и натолкнули его на мысль установить контроль над всеми ключевыми пунктами «великого морского пути» из Индии в Месопотамию, сделать Аккад единственными «торговыми воротами» для всех этих товаров в уделы и земли народов Верхнего моря и «Страны пирамид» (Египта).

Умирая, Саргон I завещал своим потомкам «непременно овладеть Маганом», равно как и другими богатыми землями, что «ниже Дильмуна». Сожалел о том, как гласят предания, что, будучи занятым расширением рубежей царства Аккадского на север, сам не успел претворить в жизнь эту его давнюю и заветную мечту.

Держава, основанная Саргоном I, простиралась от Нижнего моря (Персидского залива) до вод Верхнего (Средиземного) и Черного морей. Регулярная армия, сформированная им, насчитывала 5400 хорошо обученных воинов. Имелись в ней и отряды лучников, первые в мировой военной истории. Династия, заложенная Саргоном I, правила 200 лет.

В шумерском «Списке царей» о Саргоне I, который значится в нем под титулом Шаррукин (Истинный царь), сказано, что отец его выращивал финики. Мать Саргона I была жрицей. Родила его втайне. Положила в корзинку-плетенку, обтянутую кожей, и бросила в реку. Так он и попал в семью водолея, подцепившего эту корзинку багром. Вырос. Сделался садовником, потом исполнял обязанности виночерпия. Хорошо изучил «тайны и секреты царского двора». Благодаря дерзости, отваге и удаче стал царем. Правил 55 лет[11].

Следуя заветам своего великого предка, два преемника Саргона I, сын Маништушу и внук Нарам-Син, предприняли походы в «уделы народов моря», то есть в земли арабов Прибрежной Аравии. Маништушу (правил 2252–2237 до н. э.) обрушился на них, как гром среди ясного неба. Пройдя морем вдоль берегов Файлаки и Дильмуна, пополнив там запасы воды и «число судов своих», он пересек Нижнее море (побывал, судя по всему, на Умм-ан-Наре), и вторгся в уделы народов Юго-Восточной и Южной Аравии. Где-то там и состоялась «великая битва», в ходе которой, как следует из надписей на его стелах, он «разбил коалицию 42 царей».

Нарам-Син (правил 2236–2200 до н. э.), внук Саргона I, «опрокинувший» Маган и Млейху и «победивший 17 царей», пленил самого Маниума, владыку Магана. Пытался реализовать грандиозные планы деда — установить контроль над «великим морским путем». Пролегал он из Мелуххи (Индия) в Маган и «земли благовоний». По Нижнему морю шел оттуда на Дильмун и в Месопотамию, а по Эритрейскому (Красному) морю — в «Страну пирамид». Чтобы крепко держать торговлю в руках своих, повествуют сказания арабов Аравии, покорил он много «пристанищ морских, больших и малых», раскинувшихся вдоль этого пути. В главных из них (не исключено, что и на Файлаке) учредил военно-сторожевые и таможенные посты. В другие назначил агентов-смотрителей.

В период 1595–1155 гг. до н. э., когда в Южной Месопотамии властвовали касситы, все владения Дильмуна, включая остров Файлака, находились под управлением касситской династии Вавилона. На Файлаке, одном из коммерческих центров Восточной Аравии, располагалось торговое поселение касситов, а на Дильмуне — зимняя резиденция их правителей. Делами на Дильмуне и в его доминионах, в том числе на Файлаке, управляли наместники. Печати, датируемые XV в. до н. э., найденные археологами на Бахрейне, сохранили имя одного из них — Арада-Эа, а также его сына — Убалису-Мардука.

Касситы — это древние племена горного Элама (Западного Ирана). Появились на рубежах Месопотамии после смерти Хаммурапи (правил 1792–1750), легендарного царя Вавилона. Около 1742 г. до н. э. касситский вождь Гандаш впервые вторгся в Вавилонию — и сразу же титуловал себя «царем Шумера, Аккада и Вавилона». На самом же деле правление касситов в Месопотамии началось только в 1595 г. до н. э. Свергнув аморейскую династию и установив контроль над Вавилоном, они властвовали там с XVI по XII вв. до н. э.

Испытали на себе древние народы Восточной Аравии и силу оружия правителей Ассирии. Хроники их деяний сохранили сведения о «большом походе» в прибрежные земли, что «на восходе солнца», царя Салманасара III (правил 859–825 до н. э.). Покорив в тех краях «народы воинственные», омыл он, по обычаю предков, лезвие меча своего в Горьком море, и заявил тем самым, что земли, захваченные им, и воды, их омывающие, подпали под власть Ассирии.

Сообщают «глиняные файлы» ассирийцев и о «большой войне» с арабами ассирийского царя Тиглатпаласара III (правил 745–727 до н. э.), отца Саргона II. Когда добрался Тиглатпаласар III до Моря восходящего солнца, говорится в них, то «отвернула судьба лицо свое от народов тамошних». И «склонились цари и царицы их у ног Тиглатпаласара III». Став вассалами грозного владыки Ассирии, платили ему дань, золотом, благовониями и «рыбьим глазом» (жемчугом).

Одна из мемориальных стел легендарного царя-воителя Саргона II (правил 722/721–705 до н. э.) рассказывает об Упери, правителе Дильмуна. Жил он, дескать, «как рыба», в середине моря, на острове, что в «30 двойных часах» от Ашшура. «Прослышав о силе царства Саргонова», об изгнании им из Вавилона (710 г. до н. э.) Меродаха Валадана (правил 721–710 до н. э.), сам явился к нему с дарами богатыми.

Слал Саргону II подарки царские и Йиса’амар, властелин Сабы. В 715 г. до н. э. направил ему караван с благовониями, ладаном и миррой. Шел тот караван, судя по всему, по древнему торговому пути, пролегавшему в землях нынешнего Кувейта, через местность, где в 636 г. состоялась легендарная «Битва цепей», первая в истории ислама схватка мусульман с персами.

В «глиняных книгах» ассирийцев обнаружены сведения о том, что воины-аравийцы из подвластных Дильмуну «племен пустыни», помогли другому властелину Ассирии, воинственному Синаххерибу (правил 705/704–681/680 до н. э.), в «пленении Вавилона». Речь идет о карательной экспедиции Синаххериба против Вавилона, задумавшего отложиться от Ассирии.

В наказание за это Синаххериб повелел «вычеркнуть Вавилон из памяти людей», а верхний слой земли, где стоял дотла сожженный им Вавилон, — «похоронить»: снять, развеять по воздуху и потопить в водах Евфрата. Тучи пыли и пепла, поднятые тогда в «месте упокоения» древнего города, если верить сказаниям арабов Аравии, «затмили на какое-то время солнце» даже у берегов Файлаки и Дильмуна.

В 673 г. кровопролитную войну в «уделе арабов», что напротив Дильмуна, где «змеи и скорпионы покрывали землю как термиты», вел воинственный ассирийский царь Асархаддон (правил 680–669 до н. э.), сын Синаххериба и «властной Накии». Подчинив край тот своей власти, заложил он в нем город красивый, ставший со временем крупным перевалочным центром морской и караванной торговли. Так, свидетельствуют летописи «временных лет» Аравии, и явила себя миру Герра. Из небольшого поселения, служившего при Синаххерибе местом ссылки для повстанцев-вавилонян, сделалась со временем одним из крупнейших рынков Древней Аравии.

Повествуя о «Герре торговой», Агатархид Книдский (II в. до н. э.), греческий историк и географ, работавший в Александрии, отмечал, что геррейцы слыли «одним из самых богатых народов мира». И богатством своим обязаны были торговле «дорогими товарами», аравийскими и индийскими. Те из них, что поступали к ним морем, геррейцы перегружали с парусников на плоты и надувные кожаные лодки, и доставляли по рекам в Месопотамию.

Упоминают мемориальные стелы Асархаддона и о его отношениях с царством Хиджазским. Жизнь Хасана, владыки Хиджаза, приближалась к концу, говорится в них. И посему возвел Асархаддон на престол царский Йала, сына Хасана. Увеличил дань, наложенную на хиджазцев. Определил ее десятью минами золота (1 мина составляла 600 граммов), тысячью каменьями драгоценными и пятьюдесятью верблюдами лучшей породы[12].

Три похода против арабов Аравии предпринял Ашшурбанипал (правил 669/668–627), последний из великих царей Ассирии. Отличались они крайней жестокостью. С зачинщиками мятежа в Хиджазе, к примеру, он обошелся так: приказал содрать с них кожу и отправить в кожевенные мастерские в Ниневию. Цель военных походов Ашшурбанипала состояла не в том, чтобы просто «опрокинуть врага», а в том, чтобы «раздавить» его и «стереть с лица земли». Поэтому города-крепости в захваченных им «уделах арабов» воины его разрушали; мужчин «истребляли», ремесленников уводили в плен, финиковые рощи вырубали, а земли, пригодные для выращивания зерна, «портили» — засыпали селитрой.

Жалования, как такового, воины Ашшурбанипала не получали. Его им заменяла военная добыча. Ценились золото и серебро, драгоценные камни и ювелирные изделия с ними, оружие и дорогие одежды. Наименьшую ценность представляли люди. Пленных подвергали всяческим унижениям и надругательствам. Даже правителей покоренных городов и властелинов земель, не говоря уже о простых смертных. Обращались с ними, как со скотом. Проводили по улицам Ниневии с кольцами в носах, связав друг с другом продетой через эти кольца веревкой. На ночь загоняли в стойбища для скота. Днем выставляли на площадях, на потеху горожанам, в клетках, как «диковинных зверей пустыни».

Правителей, побежденных Ашшурбанипалом, впрягали в царскую колесницу. На ней он проезжал перед парадным построением своих войск[13].

На знаменитом цилиндре Ашшурбанипала приводится перечень его владений, включавших в себя Дильмун с доминионами на Файлаке и Таруте. Дань Ашшурбанипалу правители подвластных земель слали регулярно и в срок. Впасть в немилость Ашшурбанипала страшились. Хундару, царь Дильмуна, лично каждый год являлся к нему с поклоном и дарами богатыми, дабы засвидетельствовать могучему и грозному владыке Ниневии чтимое Дильмуном, царем и народом, положение вассала Ассирии[14].

Невероятно, но факт: в конце жизни царь Ашшурбанипал превратился из полководца-завоевателя в книгочея. Выучил вышедший из употребления шумерский язык. Собрал богатейшую в Древнем мире библиотеку, насчитывавшую 25 000 глиняных клинописных табличек с шумерскими, аккадскими, вавилонскими и ассирийскими текстами. Главный хранитель библиотеки и «книжные агенты» Ашшурбанипала разыскивали и свозили в Ниневию «глиняные архивы» царских дворов Древней Южной Месопотамии и «клинописные учетные книги» торговцев края. Задача их состояла в том, чтобы сосредоточить в одном месте, в Царской библиотеке, все письменное наследие древних народов Двуречья.

В 609/8 г. до н. э. Ассирия пала и на подмостках истории Древнего Востока главную роль вновь стала играть Вавилония. В это время (историки называют его Ренессансом Вавилона) громко заявили о себе в землях Аравии два выдающихся монарха-вавилонянина: Небучаднеззар (правил 605–562 до н. э.), больше известный как Навуходоносор II, и Набонид (ум. 539 до н. э.), последний царь Нововалонского царства.

Замыслив прибрать к рукам Вавилона торговлю Древнего мира, в том числе и те рынки в Аравии, где велась оптовая торговля благовониями и жемчугом, а также специями из Индии, он поставил под свой контроль морские торговые пути в Персидском заливе и в Красном море. Покорил портовые города на побережье Йемена. Разорил Хиджаз. ‘Аднан, потомок Исма’ила, прародителя племен Северной Аравии, встал во главе войска на подступах к Мекке, чтобы остановить рать Навуходоносара и защитить Ка’абу (Каабу), но был разбит и бежал в горы. Часть населения Хиджаза Навуходоносор пленил и увел в Вавилон[15].

В 605 г. до н. э. Навуходоносор победил египтян. В 597 г. до н. э. разгромил иудеев, захватил и разграбил Иерусалим. Царя Иоакима, владыку Иудеи, и его приближенных казнил, а трупы их побросал прямо у въездных ворот города. Десять тысяч евреев, самых знатных, богатых и образованных, пленил и увел в Вавилон (событие это вошло в историю человечества как «великое вавилонское пленение евреев»)[16].

Во время второго нашествия на Иудею, чтобы подавить вспыхнувший там мятеж, Навуходоносор безжалостно надругался над Иерусалимом. Город был разрушен. Оборонительные стены повергнуты, царский дворец и Храм Соломона сожжены. Иудейское царство, куда слали подарки и приходили узреть мудрость царя Соломона правители многих земель Востока, в том числе и легендарная царица Билкис, владычица Савская из Южной Аравии, перестало существовать, и сделалось провинцией Вавилона. Ремесленников, в первую очередь кузнецов и плотников, угнали в Вавилон.

В 590 г. до н. э., по пути в «восставший Иерусалим», Навуходоносор сокрушил Набатею. Сделал это, по его же словам, в наказание за присоединение Набатеи к мятежу, поднятому Седекией, царем Иудеи, поддержавшим, в свою очередь, фараона Египта в его решении выступить против Вавилона. Покарал набатейцев Навуходоносор жестоко. Села (Петра), столица Набатеи, подверглась тотальному грабежу. Население Селы, а потом и финикийского Тира, лишилось всего своего имущества. Склады в этих крупных центрах торговли на пути между Индией и Средиземноморьем опустошили и сожгли. Скот, занятый в караванной перевозке грузов, изъяли.

Покорив Египет и Иудею, Набатею и Финикию, Навуходоносор обрушился на царство Сабейское. Вошел в его пределы со стороны Красного моря. Навалился оттуда на Аден. Город захватил, но вот удержать не смог.

Навуходоносор II мечтал сделать Вавилон, «Столицу царей» и «Рынок Востока», «Пуп неба и земли», как его величал царь Хаммурапи (правил Вавилоном в 1792–1750 до н. э.), «средоточием торговли» Древнего мира. Активно занялся улучшением морского сообщения Вавилона с Заливом арабов (Персидским заливом). Построил шлюзы и поднял плотины для удержания вод в Шатт-эль-Арабе. Заложил город-крепость Тередон. Обнес его мощной оборонительной стеной. Расширил старый судоходный канал и прорыл новый. Соединил им Тигр с Евфратом. Укрепил военно-сторожевые и таможенные посты на Дильмуне, Файлаке, Таруте и Бубийане (Бубияне).

Именно Небучаднеззар, как рассказывает Георг Вебер, автор «Всеобщей истории» (1885), разбил на стенах Вавилона чудо-парк, известный как Висячие сады Семирамиды. И сделал это, чтобы доставить удовольствие любимой женщине, жене Амитиде. Дорога на оградных стенах Вавилона, сообщает древнегреческий историк и географ Страбон (64/63 до н. э. — 23/24 н. э.), позволяла разъехаться на ней двум колесницам в четверку лошадей[17].

Одна из надписей на мемориальной стеле раскопанного археологами древнего руинированного дворца на острове Файлака гласит, что это — «дворец Небучаднеззара, царя Вавилонского царства». Ученые полагают, что делами на Файлаке, также как и на Дильмуне, ведал в эпоху Набучаднеззара его наместник. Клинописные таблички, найденные на Файлаке, указывают на присутствие среди обитателей острова вавилонских торговцев.

Дильмун с его таможенно-сторожевыми постами на Файлаке и Таруте подпал под власть Вавилона после 600 г. до нашей эры. Правители Вавилона носили титул царей Шумера и Аккада, Вавилона, Сиппура (шумерский Зимбир, «Город птиц»; находился в северной части Нижней Месопотамии, выше Вавилона) и Тильмуна (Дильмуна), владык Нижнего и Верхнего морей (Персидского залива и Средиземного моря)[18].

Набонид (правил 556–539 до н. э.), последний царь Нововавилонского царства, держал на Файлаке, равно как и в завоеванных им оазисных центрах Верхней Аравии, своих агентов-смотрителей. На Файлаке располагался храм, посвященный Шамашу, месопотамскому богу солнца.

Матерью Набонида историки называют жрицу бога Сина (луны), вавилонскую аристократку. Прожила она 102 года; 68 лет жизни отдала служению богу Сину. Ревностным поклонником Сина являлся и сам Набонид, ставивший Сина выше Мардука, верховного божества вавилонян. Набонид, отмечает в своем увлекательном сочинении «Аравия и арабы» Роберт Хойленд, удалился в Тайму (оазис в Северной Аравии), где провел около 10 лет (552–543). И сделал это, чтобы почитанием своим бога Сина не «возбуждать недовольства к себе среди вавилонской знати», жрецов и простого народа. Правя царством своим из Таймы, Набонид имел в виду расширить круг поклонников божества Син в самой Аравии, где культ небесных светил, в том числе луны и солнца, был чрезвычайно велик[19].

Острие своих военных походов Набонид направил против арабов Верхней Аравии. Завоевал там практически все крупные оазисные города: Тайму и Дедан, Падакку (Фадак) и Хибру (Хайбар), Йади’ и Ятрибу (Йасриб, Мадину). Действовал в захваченных им землях под стать Навуходоносору: карал и казнил правителей, сжигал дворцово-храмовые комплексы и разрушал капища. В Тайме, куда Набонид перенес свою резиденцию, он возвел великолепный дворец с храмом богу луны, рассказы о богатстве и красоте которого сохранились в преданиях арабов Аравии, и дошли до наших дней.

Создав царскую вотчину в землях Хиджаза, он сосредоточил свое внимание на том, чтобы поставить под контроль Вавилона все пролегавшие в тех краях торговые пути с располагавшимися на них широко известными за пределами Аравии рынками. В «глиняных хрониках», датируемых 554 г. до н. э., упоминается о том, что брат наместника Набонида на Дильмуне лично отвечал перед царем за вопросы поддержания «тишины и порядка» на караванном пути в «уделе арабов» между Дильмуном и Вавилоном.

Терпеливо выстраивал Набонид дружественные отношения с сильной и влиятельной в Аравии конфедерацией племен бану кедар. Земли кедаритов простирались до границ с Египтом, главным соперником Вавилона на Древнем Востоке. В лице кедаритов, воинственных кочевников, Набонид хотел обрести сильного союзника на случай проведения им военной кампании против Египта. Иными словами, использовал тактику Навуходоносора, поддерживавшего аналогичный союз с кедаритами, следуя, в свою очередь, примеру ассирийцев.

Опережая хронологию событий, скажем, что и персидский владыка Камбиз, «ходивший с оружием на Страну пирамид и покоривший ее», успешно пересек пустыню и неожиданно вторгся в «земли фараонов» благодаря содействию кедаритов, открывших коридор для прохода его войск.

Акцент в «оазисной политике» в землях арабов Хиджаза царь Набонид делал на Тайме, Дедане и Думе. Тайма, будучи вовлеченной в караванную торговлю с середины VIII в. до н. э., постоянно находилась в зоне повышенного внимания всех крупных соседних царств и народов.

Дедан, город богатый и знатный, как говорится в библейских источниках VI в. до н. э., считался крупным рынком на перекрестке караванных путей. За свою многовековую историю Дедан побывал под властью ассирийцев и вавилонян, правителей племени бану лихйан, вассалов царства минеев (500–100 гг. до н. э.), и хиджазской конфедерации племен бану ‘абд худхайл. Затем перешел в руки персов (539–334 гг. до н. э.), а к 24 г. до н. э. подпал под управление набатеев.

Дума, фигурирующая в ассирийских источниках под именем Адуммату, была центром конфедерации племен бану кедар. Здесь располагались их главные святилища, посвященные богам Руда, Нуха и Атарсамаин.

В заключение повествования о Набониде отметим, что он интересовался историей древних царств и народов. Увлеченно искал среди руин дворцово-храмовых комплексов памятные цилиндры древних владык и владычиц Аравии и Месопотамии.

Делясь сведениями об обычаях Вавилона, Геродот сообщает, что, по традиции предков, во главе каждого племени, проживавшего вокруг Вавилона, стояли «трое мудрых людей». Девушек, «достигавших брачного возраста», они «выводили в народ», и продавали мужчинам, желавшим на них жениться; но только «с торгов», и в первую очередь представителям семейств богатых и знатных.

Согласно другому обычаю, пишет Геродот, всякий раз после половой связи муж и жена в любой из вавилонских семей отдельно друг от друга покидали спальные покои, чтобы омыться и воскурить благовония.

Следуя «наставлению» почитаемого среди вавилонян оракула, продолжает Геродот, «у вавилонянок вошло в обычай» вступать в обрядовые, посвящаемые их богам, половые акты с чужеземцами. Происходило это так. Придя к одному из храмов Артемиды, женщина надевала на голову «повязку из веревочного жгута» и становилась у стен храма. Чужеземец, наведывавшийся туда, выбирал понравившуюся ему женщину, отводил ее подальше от храма и священной рощи вокруг него, и вступал с ней в половое общение. После чего клал на колени «своей избранницы» столько монет, сколько считал нужным дать. Деньги эти она вручала жрецам — в качестве подарка-посвящения Афродите, богине плодородия, красоты и любви.

В Вавилоне, рассказывает Страбон, существовало «три высших судебных органа». Один из них, ведавший «делами о насилиях», представляли лица, «освобожденные от военной службы». Другой, занимавшийся «делами о воровстве», состоял из «знатных людей города». Третий, в обязанности которого входило «выдавать девушек замуж и разбирать жалобы о прелюбодеяниях», формировался исключительно из старцев.

Многие из законов вавилонян прижились в Аравии. Также, кстати, как и некоторые из атрибутов их одежды. У мужчин, к примеру, льняной хитон и шерстяная плащ-накидка (дишдаша и бишт у аравийцев), серебряное кольцо-печатка и трость (‘аса у бедуинов Аравии). А вот обычай умащения себя благовониями и опрыскивания ароматами (духами) вавилоняне, в свою очередь, позаимствовали у жителей «Острова арабов».

После «пленения Вавилона» персами, «раскинувшими власть свою», как гласят сказания арабов Аравии, и на земли Восточной Аравии, Тередон зачах, сторожевые и таможенные посты на Файлаке и Таруте и якорные стоянки у этих островов «опустели».

Дело в том, что покорив Вавилон, повествует Страбон, персы решили обезопасить их обширные владения в том крае от любой возможной «угрозы с моря», то есть со стороны Персидского залива. Потому-то судоходные каналы, прорытые там Навуходоносором, засыпали, и путь судам преградили.

Вавилон угас и пришел в упадок. Морские торговые маршруты из Индии в Средиземноморье вновь стали пролегать через Южную Аравию (Йемен и Оман) и Эритрейское (Красное) море. Изменили направление и сухопутные караванные пути — пошли через Хиджаз в Месопотамию и Петру, а оттуда — в Дамаск, Пальмиру и страны Средиземного моря. Все это, конечно же, негативно сказалось на деловой активности Файлаки.

Начало эллинскому периоду истории Персидского залива вообще и Северо-Восточной Аравии в частности положил Александр Македонский. Возвращаясь из похода в Индию, он, по словам древнегреческого историка и географа Флавия Арриана (92–175), поручил флотоводцу Неарху провести корабли вдоль побережья Персии, и разведать морские гавани и прибрежные цитадели. В ходе этой экспедиции, длившейся 146 дней (октябрь 325 — март 324 до н. э.), эскадра Неарха, попав в шторм в Персидском заливе, укрылась у островов Бубийан (Бубиян) и Файлака, где затонул один из греческих кораблей. Каменную плиту с информацией о спасении Сотелеса, капитана того, ушедшего на дно, судна, археологи обнаружили на Файлаке в 1937 году. Посвящена она Зевсу, Посейдону и Артемиде[20]. Тогда-то, говорится в преданиях арабов Аравии, высаживался, дескать, на Файлаке, и Неарх. Осмотрев остров, он внимательно потом приглядывался к раскинувшейся напротив него бухте, стоя на холме Эль-Хазана (речь идет о нынешней Кувейтской бухте).

Неарх, как следует из повествования Арриана, пройдя древним морским торговым путем из Индии в Месопотамию, решительно поддержал намерения Александра Македонского основать в землях Счастливой (Южной) Аравии греческую морскую базу, а вдоль побережья арабов на морском пути из Месопотамии в Индию заложить цепь сторожевых постов. В рамках подготовки к задуманному Александром, но не состоявшемуся по причине его внезапной смерти «аравийскому походу», Неарх направил для исследования земель прибрежных арабов несколько разведывательных судов.

Первым из похода вернулся капитан Архий. Во время плавания он обнаружил дивный остров, «густо поросший лесом», богатый зверьми и птицами. На острове том (на Файлаке) стоял, по его рассказам, богатый храм. Присматривали за ним проживавшие у храма люди. На диких животных, коз и оленей, пасшихся вокруг храма, охотиться разрешалось не иначе как в целях принесения их в жертву тамошним богам. Древний храм тот, пишет Арриан, построенный еще до греков, ассоциировался у Архия и его матросов с храмом Артемиды[21].

Бахий, капитан другого 30-весельного разведывательного судна, добрался до «большой группы островов», что на расстоянии «дневного и ночного перехода при попутном ветре», знатных торговлей жемчугом (острова Бахрейнского архипелага). Самый большой из них (Бахрейн) он назвал Тиросом, а лежащий напротив него (Мухаррак) — Арадосом.

Третий разведчик, капитан Андросфен, тщательно исследовал открытые уже Бахием острова Тирос и Арадос, и нашел их удобными для основания греческих поселений. Продвинулся оттуда до полуострова, известного в наши дни как Катар, с «удобной гаванью для судов». Побывал в землях, входящих сегодня в состав ОАЭ. По возвращении доложил Александру о своих впечатлениях, о тех местах, что он видел, и о проживавших там людях, ловцах жемчуга и рыбы. Некоторые арабские исследователи полагают, что во время этой экспедиции Андросфен посетил древнюю Млейху, располагавшуюся на территории нынешнего эмирата Шарджа (ОАЭ). Кроме Шарджи, следы эллинов, обнаружены, к слову, в эмиратах Ра’с-эль-Хайма и Умм-эль-Кайвайн (ОАЭ).

Капитан Гиерон, командир последнего разведывательного судна, прошел вдоль «побережья арабов» до полуострова Мусандам. Дальше двигаться не рискнул. Испугали его, со слов Страбона, «песчаные пустынные берега, которым, казалось, нет конца». Возвратившись в Вавилон, он поведал Александру, что полуостров, «судя по той его части, что он осмотрел, поражает своей величиной», и глубоко вдается в Великое море (Индийский океан).

В эпоху Александра Македонского (356–323 до н. э.) греки заложили на Файлаке хорошо укрепленное торговое поселение. В ходе раскопок археологи обнаружили на острове руины двух греческих храмов, посвященных Аполлону и Артемиде. Исследования ученых показали, что греки использовали Файлаку в качестве стоянки для судов, и что защитные стены этого поселения разрушены из камнеметов, применявшихся в войсках персов[22].

Икаросом нынешний остров Файлака назвал Александр Македонский. И все потому, сообщает Арриан, что походил он по форме на один из островов в Эгейском море, где, согласно легенде, покоится мифический Икарос. Материковую часть нынешнего Кувейта греки именовали Лариссой[23].

На присутствие эллинов на Файлаке указывают также найденные там серебряные монеты (тетрадрахмы) и винный кувшин с печатью в форме розы, торговой маркой Родоса, и именем виноторговца (датируется III в. до н. э.).

Среди других артефактов, относящихся к временам греков, обращает на себя внимание статуэтка мужчины в шлеме, похожего на Александра Македонского, и каменная плита у входа в греческий храм. Из текста, начертанного на плите, следует, что сооружением храма на Икаросе занимался греческий управляющий островом, Анаксарх. Памятную же стелу у храма (с текстами писем-распоряжений о его строительстве и подготовке этой стелы) он установил по повелению своего начальника, некого Икадиона[24].

Ссылаясь на слова Аристобула из Кассандрии (ок. 380 — ок. 290 до н. э.), автора утраченных мемуаров с описанием походов Александра Македонского, Страбон замечает, что Александр, готовясь к своей «аравийской экспедиции», построил флот и опорные пункты в Заливе (в том числе на Файлаке и Дильмуне). И только смерть помешала ему исполнить задуманное им новое дерзкое предприятие. Свершилось предсказание халдеев, говорит Страбон, предупреждавших Александра, что он «может найти смерть в Вавилоне». И избежать ее ему удастся только в том случае, если восстановит он храм богу Бэлу, порушенный персами.

К советам мудрецов-прорицателей Александр не прислушался — и «обрел покой» в Вавилоне. Так, по велению судьбы, не осуществился план великого полководца по покорению Аравии, замысел поистине грандиозный даже в формате времени настоящего.

Увлеченность Александра Востоком, свидетельствует Арриан, чтобы он не делал и где бы ни был, не покидали его никогда. Легенды и сказания о далекой и загадочной Аравии, однажды услышанные им от финикийцев в покоренном Тире, будоражили его воображение. Рассказы мореходов о виденных ими богатствах аравийцев разжигали его желание включить в состав своей великой империи «жемчужный остров» (Дильмун), «страну благовоний» (Южную Аравию) и Сокотру, «остров-царство лучшего в мире алоэ» (так отзывался о Сокотре Аристотель, учитель Александра Великого).

«Приготовления», начатые к походу «против аравитян», Александр Македонский, по словам Арриана, объяснял в кругу друзей не только намерением овладеть их богатствами, но и стремлением «показать им силу меча своего». Судя по всему, замечает Арриан, Александр был задет тем, что «многочисленные племена их одни только не присылали ему даров и не изъявляли покорности…».

После смерти Александра Македонского (323 г. до н. э.), земли подвластные грекам в бассейне Персидского залива, перешли в руки его полководца, диадоха Селевка I Никатора (359–281 до н. э.). Он основал легендарную династию Селевкидов, павшую под натиском Рима. Государство Селевкидов — с центром в Сирии — включало в себя и «уделы арабов» в Восточной Аравии (находились под властью Селевкидов с 313 и по 64 гг. до н. э.).

Раскопки греческого храма на Файлаке, посвященного Артемиде, преподнесли ученым ценный подарок. В строении, примыкавшем к этому храму, они нашли клад с древними серебряными монетами (тетрадрахмами). На лицевой стороне одной из них, отчеканенной во времена царя Антиоха I (правил 281–261 до н. э.), высечен его портрет, а на тыльной — Аполлон, бог династии Селевкидов. На остальных монетах, относящихся к эпохе Селевкидов, на лицевой их стороне представлен Геракл, облаченный в шкуру Немейского льва, а на тыльной — Зевс на троне. В левой руке он держит скипетр, а на вытянутой правой руке — священного орла[25].

В другом греческом храме на острове Файлака археологи обнаружили большую каменную плиту с греческими письменами времен Селевка II Калиника (правил 246–225 до н. э.). Ученые полагают, что остров этот являлся личной собственностью Селевкидов. Здесь располагались укрепленный торгово-сторожевой пост Государства Селевкидов и морской терминал. Держали греки на Файлаке и небольшой военный гарнизон. Причиной тому — шедшая через Персидский залив и его главные перевалочные центры в Восточной Аравии (Дильмун, Тарут и Файлаку) торговля «дорогими товарами»: благовониями и ароматами, жемчугом и золотом, слоновой костью и драгоценными камнями.

Селевк II Калиник, яркий представитель династии Селевкидов, воевал практически беспрестанно, сообщают историки прошлого. Но вот что интересно: один из непродолжительных в его жизни периодов «мира и тишины» полностью посвятил обустройству Икароса (Файлаки) — сооружению на острове форта и возведению храма. Началу строительных работ предшествовали игры (спортивные состязания).

Заметный след в истории острова Файлака оставил Антиох III Великий (правил 223–187 до н. э.). Во время его «восточного похода», предпринятого в 212–205 гг. до н. э., он восстановил пошатнувшееся, было, господство Селевкидов в Заливе персов и арабов (Персидском заливе), подчинил себе парфян и Бактрию. Рассказывая об этом походе, Полибий (ок. 206–124 гг. до н. э.), древнегреческий историк, государственный деятель и военачальник, автор знаменитой «Всеобщей истории», упомянул и о Герре (ушедший в легенды и предания народов Аравии город этот громко заявил о себе в III–I вв. до н. э.). Хронисты отзывались о Герре, как об одном из процветавших городов Древнего мира, а о его жителях, владевших «большим количеством предметов из золота и серебра», — как о богатейшем народе Аравии. Герра, будучи центральным звеном торговой цепочки, связывавшей Месопотамию с Индией, Персией и Южной Аравией, служила торговым мостом для транспортировки товаров, шедших оттуда в Месопотамию, Набатею и Средиземноморье.

Повествуя о Герре, греческий историк и географ Страбон (64/63 до н. э. — 23/24 н. э.) пишет, что город этот «заселяли халдеи», изгнанные из Вавилона. Занимались они торговлей. Дома свои строили из соляных блоков, и потому вынуждены были постоянно поливать их водой, чтобы они не потрескались от солнца и не развалились.

Сказывал о Герре и ее купцах «проворных», державших своих представителей на Файлаке и на Дильмуне, в Вавилоне и Набатее, и Аристобул, один из друзей Александра Македонского, сопровождавший его в походах в Персию и в Индию. Аристобул, отмечает Страбон, утверждал, что «большую часть» товаров, поступавших в Герру, торговцы тамошние ввозили в Вавилонию на плотах. Шли на них вверх по Евфрату до крепости Фапсак, защищавшей брод на водном пути в Вавилонию, и уже оттуда развозили товары по всем концам Месопотамии[26].

Аравийские благовония, попадавшие через Герру в Месопотамию, торговцы-геррейцы складировали в Диридотисе, в небольшом селении в устье Евфрата, где во времена Александра Македонского базировались корабли греческого флота. В III в. до н. э., свидетельствует глава Александрийской библиотеки, греческий географ, астроном и математик Эратосфен (276–194 до н. э.), Герра играла заметную роль в вывозе аравийских благовоний в Сирию и Египет. Слава о купцах геррейских, говорит он, гремела по всему Средиземноморью.

В истории народов Древней Аравии с ее беспрестанными войнами Герра прославилась своим миролюбием, приверженностью принципам свободы и нейтралитета. Подтверждением тому — дошедшее до наших дней письмо правителя Герры (датируется 205 г. до н. э.) Антиоху III (241–187 до н. э.). Имея в виду уберечь Герру, которая никому не угрожала, а только торговала со всеми, притом достойно, он обратился к Антиоху III с просьбой: «пощадить город» и не лишать жителей Герры того, что даровали им боги — мира и свободы[27].

Антиох III, удовлетворенный изъявлением покорности и дарами богатыми, поднесенными ему жителями Герры, город не тронул. Подарки геррейцев, восклицает Полибий, были, воистину, щедрыми: 500 талантов серебра, 1000 талантов благовоний и 200 талантов мирровых благовонных мазей[28].

Замысел «восточной кампании» Антиоха III состоял не в том, чтобы подорвать торговлю в бассейне Персидского залива, а в том, чтобы продемонстрировать геррейцам, а заодно и всем арабам Прибрежной Аравии, силу и мощь Государства Селевкидов. Обязать их доставлять «дорогие товары» в Средиземноморье, поступающие к ним из Индии, Персии и Южной Аравии, не через Египет, а через Сирию. И, таким образом, отобрать у своих основных соперников, Птолемеев, богатые доходы от таможенных сборов, и перенаправить их в казну Селевкидов.

При Селевкидах, особенно при Антиохе III, Файлака, будучи важным пунктом транзитной торговли, процветала. На это указывают, к слову, и найденные на острове мелкие серебряные монеты Ма’ина, древнего царства Южной Аравии. Датируются они 150 г. до н. э. (на лицевой их части высечено имя одного из правителей Ма’ина — ‘Абйаса). Из сказанного выше видно, что и Файлака, и нынешняя Кувейтская бухта, и примыкающие к ней земли, входящие сегодня в состав Государства Кувейт, лежали в прошлом на оживленных морских и караванных торговых путях, шедших из Южной Аравии в Месопотамию, Сирию и все Средиземноморье[29].

Вписал свое имя в скрижали истории Восточной Аравии и Антиох IV Эпифан (правил 175–164 гг. до н. э.). Летом 165 г. до н. э. во время похода в «земли персов и арабов» он укрепил влияние Государства Селевкидов в сатрапиях Армения и Персида, и усилил военно-сторожевые посты в Персидском заливе, в том числе на островах Файлака, Тарут, Дильмун и Умм-ан-Нар (Абу-Даби, ОАЭ). Острова эти, наряду с городами Дибба и Сур, Калхат и Герра, являлись важными звеньями морской торговой цепочки, связывавшей ‘Уман (Оман) и Хадрамаут с Месопотамией.

Ученые высказывают предположение, что земли между Файлакой и Дильмуном, покрытые сегодня водами Персидского залива, были некогда сушей. Ушли под воду вследствие тектонических сдвигов, приведших к разрыву Аравии с Африкой на западе и образованию Персидского залива на месте располагавшегося там прежде пресноводного озера.

После падения Государства Селевкидов остров Файлака и земли, что напротив него, вошли в состав царства Харакена. Сложилось оно в Южной Месопотамии, году где-то в 130-м до н. э., со столицей в городе Спасину Харакс. Царство это, заложившее в нынешней Кувейтской бухте сторожевой пост, играло в то время ключевую роль в торговле Индии с Месопотамией. Первым царем Харакен древние источники называют Гиспаосина (Спасина по Птолемею, правил 127–124 гг. до н. э.), бывшего селевкидского сатрапа, перса по происхождению. В наследство от Селевкидов ему достались Дильмун с Файлакой и другими землями нынешнего Кувейта. Резиденция наместника владыки Харакен в восточных провинциях царства располагалась на Дильмуне.

Во времена правления в Парфянском царстве Митридата II (124/123–88/87 до н. э.) Файлака играла роль порта морской торговли подвластной ему Харакены. На Файлаке найдена глиняная статуэтка мужчины, сидящего на троне с парфянской короной на голове. Полагают, что это — фигурка Митридата II.

Город, ставший столицей царства Харакена, основал Александр Македонский, и назвал его Александрией-на-Тигре. О нем упоминали в своих сочинениях древнегреческий писатель-эрудит Плиний Старший (23–79), автор «Естественной истории», крупнейшего энциклопедического сочинения античности; Клавдий Птолемей (ок.100 — ок.170), позднеэллинский астроном и географ, живший и работавший в Александрии Египетской; и Дион Кассий (155–235), римский консул и историк, автор «Римской истории». Город этот, разрушенный наводнением, восстановили и обнесли мощной дамбой. Отсюда и его новое название — Харакена (слово «харакс» значит «ограда»). Антиох IV, перестроивший Харакену, переименовал ее в Антиохию. Еще один раз город изменил название при Гиспасиане, который именовал его в свою честь Спасину Хараксом (Крепостью Гиспасиана).

В Харакене проживали влиятельная греческая коммуна и торговая община евреев. Через этот город товары из Индии поступали в Сузы.

В 116 г. во время похода в Парфию царство Харакена захватил император Траян (53–117), выдающийся администратор и талантливый полководец. Находясь там, сообщают его хронисты, наблюдал за тем, как корабли купеческие отправлялись оттуда в вожделенную им Индию. Сам ходил на судах вдоль «побережья арабов».

Высаживался, будто бы, на Файлаке. Помышлял повторить поход Александра в Индию, но морем.

Во время парфянской кампании Траяна римская армия заняла большую часть Месопотамии. Пал под натиском римлян блистательный Ктесифон, столица Парфянского царства (ок. 250 г. до н. э. — 224 г. н. э.). Царь парфян постыдно бежал, оставив в городе святая святых любого из древних царств Востока — «золотой трон» и знамя правящей династии Аршакидов.

В Святом писании говорится, что прародителем племен парфян был Авраам. После смерти жены своей Сарры взял Авраам в жены Кетуру, от которой родились Емран и братья его. Также как «отделил» Авраам от Исаака сына своего Измаила (Исма’ила у арабов), рожденного Агарью, родоначальника племен Северной Аравии, «отделил» он потом от Исаака и Емрана с братьями, и отослал их в «восточную страну», где и стали они родоначальниками парфян.

Одолев Ктесифон, римляне возжелали прибрать к рукам Дильмун и Южную Аравию. Чтобы добраться до этих земель, занялись сооружением кораблей на верфях Вавилона, некогда заложенных Александром Македонским. К концу 116 г. построили их и спустили на воду. Но так же, как, по велению судьбы, не состоялся «аравийский поход» Александра Великого, эллина-первооткрывателя Востока, не осуществилась и задуманная Траяном восточная экспедиция к берегам Южной Аравии, а оттуда — в Индию. Готовившуюся кампанию в «Страну ладана» пришлось свернуть из-за мятежей, вспыхнувших в Двуречье и в ряде других восточных провинций империи (конец 116 — начало 117 гг.). Парфян от полного разгрома спасла тогда смерть Траяна (117 г.).

В 224 г. остров Файлака и другие земли нынешнего Кувейта вошли в состав империи Сасанидов (224–651). В 260 г. Шапур I (правил 240/243–272/273) пленил императора Валериана, рассказывает ат-Табари (838–923), и увел его в рабство. Поселил в Гендушапуре, и вместе с другими пленными использовал на земляных работах при сооружении плотины в Шустере, «в версту шириной», что на реке Карун.

Всякий раз, когда Шапур садился на лошадь, императора Валериана подводили к нему, заставляли сгибаться и подставлять спину под его ногу. После завершения строительства плотины, пишет ат-Табари, Шапур «взыскал» с императора «много денег, отрезал нос и отпустил; по словам других, — умертвил»[30].

Властвовало некогда в землях нынешнего Кувейта и ушедшее в предания и сказания арабов Аравии царство Кинда[31]. Основали его в IV в. выходцы из Йемена (племена ал-ва’ил и ал-таглиб во главе с племенем бану кинда). Столица киндитов, город Тамр, располагался на расстоянии двух дней пути от Мекки. Объединив под своим началом несколько крупных кочевых племен Восточной и Северо-Восточной Аравии, киндиты начали совершать дерзкие набеги (газу) на владения персов в Месопотамии. Первый вождь киндитов, доблестный ал-Худжра, по прозвищу Марир (Решительный), прославился отвагой и неугасимой ненавистью к Лахмидам, сторонникам Сасанидов. Будучи разгромленными (540–547), киндиты отодвинулись в Хадрамаут. Занимались тем, что водили торговые караваны химйаритов, в том числе в Багдад и Басру. Путь их пролегал вдоль земель, входящих в наши дни в состав Кувейта.

После падения царства Кинда уделы арабов в Северо-Восточной Аравии перешли к Лахмидам, правившим царством Лахмидским с 308 по 602 годы. Заложили его, с центром в городе Эль-Хира, арабы-йемениты из племени бану лахм[32].

Царский титул, дозволявший роду Лахмидов властвовать над арабами в вотчинах персов в Восточной Аравии и в Месопотамии, шейх ‘Амр ибн ‘Адийа получил из рук шаха Персии. Отец мусульманской историографии, как часто называют российские востоковеды ат-Табари, автора знаменитой «Истории пророков и царей», всеобщей истории арабов от сотворения мира до IX в., отзывался о Лахмидах, как о личностях хитрых, изворотливых и жестоких.

Один из них, Имр ал-Кайс II ибн ‘Амр (правил 380–405), имел прозвище Ал-Мухаррик (Сжигатель), так как из всех известных и практиковавшихся в то время казней предпочтение отдавал одной — сожжению человека на костре, живьем.

Другой правитель из Дома Лахмидов, прозванный византийцами «Аламундаросом, королем сарацинов», отличался не только коварством, хитростью и изворотливостью, но и интриганством. Вмешивался даже в такие деликатные дела Сасанидов, как споры о троне. Ат-Табари и другие арабские историки считают, что именно он содействовал воцарению в Персии в 420 г. Бахрома V Гора, с которым познакомился и подружился во время принудительного пребывания этого знатного перса в Хире.

Еще один повелитель Хиры, ан-Ну’аман V, правивший царством Лахмидов в 405–433 гг., действовал и поступал порой так, что поступки его становились притчами во языцех. Однажды, сообщает историк Ибн ал-Асир (1160–1234), автор знаменитой «Полной истории» («Полного свода всеобщей истории» от сотворения мира до 1230 г.), Ну’аман V, которого арабы Аравии именовали Одноглазым дьяволом, решил построить вблизи Хиры замок для своего сына, наследного принца (речь идет о замке Хаварнак). Пригласил для этого известного византийского архитектора Синимара. Когда работы по сооружению замка были закончены и награда-плата за труд Синимаром получена, архитектор во время прощальной встречи с Ну’аманом V сказал, что если бы знал он, что награда будет столь щедрой, то возвел бы дворец повыше и покрасивее. Получив утвердительный ответ Синимара на уточняющий вопрос о том, действительно ли дворец мог быть краше и величественнее, Ну’аман V приказал сбросить архитектора с самой высокой башни этого дворца, головой вниз. О случившемся стало известно далеко за пределами Хиры. Тогда-то и сложилась у арабов поговорка о «награде Синимара». Смысл ее состоит в том, что и у верных своему слову арабов Аравии встречаются люди, платящие злом за добро.

В первой половине апреля 633 г. на территории нынешнего Кувейта, у небольшого поселения Казима, произошла первая в истории ислама схватка армий Арабского Халифата и Государства Сасанидов, известная как «Битва цепей». Войсками мусульман, численностью в 18 000 человек, командовал прославленный арабский полководец Халид ибн ал-Валид (Пророк Мухаммад называл его Мечом ислама). Во главе персов, силы которых насчитывали 20 000 человек, стоял Хормуз, персидский правитель приграничной области Даст Майсан, что в Южном Ираке.

Перед тем как исполнить приказ «праведного» халифа Абу Бакра (правил 632–634) и выступить из Йамамы в «поход на ‘Ирак», Халид направил Хормузу послание следующего содержания:

«Примите ислам — и пребудете во здравии. Или согласитесь платить джизйу — и тогда будете под нашей защитой. Откажетесь — пеняйте на себя, ибо веду я за собой мужчин, жаждущих смерти так же, как вы жаждите жизни»[33].

Хормуз, рассказывает ат-Табари, прочел это послание «с гневом и презрением» к «неотесанным арабам-пустынникам», которых, как он докладывал своему владыке Ардаширу, войска его постараются проучить так, чтобы навсегда запомнили они преподнесенный им урок, и забыли даже о самой мысли насчет того, чтобы когда-либо впредь обнажать мечи свои против персов.

Хормуз слыл воином опытным и отважным. Пользовался абсолютным доверием у своего владыки. Потому-то и поставил он его управлять таким неспокойным, но в тоже время важным в торговом и сельскохозяйственном отношениях приграничным районом, как Даст Майсан, с центром в ‘Убалле. Располагалась ‘Убалла на оживленном перекрестке караванных путей, шедших из Персии, Западного и Центрального Ирака, из Южной и Восточной Аравии. Являлась, ко всему прочему, главным портом Государства Сасанидов в бассейне Персидского залива.

Человеком в сочинениях арабских историков Хормуз предстает гордым и надменным. С нескрываемым презрением, как пишет о нем в своей книге о Халиде ибн ал-Валиде генерал-лейтенант А. И. Акрам, Хормуз относился к местным арабам. Обращался с ними сурово. Тяжелая рука Хормуза, гласят сказания арабов Южного Ирака, которые «страшно ненавидели его и жутко боялись», породила среди них поговорку: «Ненавистнее, чем Хормуз».

Имя Халида ибн ал-Валида гремело тогда по всей Аравии. Прославился он блистательными победами в битвах за веру. Сражаться под началом Халида означало не только одерживать верх над противником, но и захватывать богатые военные трофеи. В словаре бедуинов Аравии имя этого человека сделалось синонимом удачи, и, как магнитом, притягивало под его знамена воинов-кочевников.

Итак, прямой путь из Йамамы в ‘Убаллу пролегал через Казиму, где и сошлись армии персов и мусульман. Прибыв туда, Хормуз разделил свое войско на три части: центр и два фланга. Командовать флангами поставил военачальников Кубаза и Анушджана. Воинов повелел соединить цепями. Потому-то сражение мусульман с персами у Казимы и получило в истории ислама название «Битвы цепей». Надо сказать, что в войсках персов часто использовали цепи для того, чтобы сковывать ими в бою воинов — по три, пять, семь или десять человек. Тем самым персы выражали их решимость сражаться до конца, пасть в бою, но не показать противнику спину. Цепи в армии персов являлись зримым символом их настроенности на то, чтобы стоять в бою до конца, победить или погибнуть. Через ряды воинов, скованных цепями, трудно было прорваться коннице.

«Битва цепей», по обычаям войны, началась с поединка полководцев. Стать им в те времена, не заявив о себе как о воине мужественном и отважном, расчетливом, дерзком и опытном, вообще не представлялось возможным. Единоборство на мечах проходило непросто. Каждый из участников, сообщает А. И. Акрам, удивил друг друга своим искусством владения оружием. Поэтому мечи они вскоре вдели в ножны, и сразились врукопашную. Халид завалил Хормуза на землю и пронзил грудь противника кинжалом. Двое богатырей-персов бросились, было, вопреки традиции, на помощь своему военачальнику, но их остановил ринувшийся им навстречу отважный Ка’ка’ ибн ‘Амр, один из генералов Халида. В кровавом сражении, завязавшемся вслед за этой схваткой, мусульмане одолели персов. Те из них, кто мог передвигаться, — спаслись бегством, а скованные цепями — полегли на поле боя.

Арабам досталась богатая военная добыча: оружие и доспехи, деньги и продовольственные припасы, лошади и верблюды. Согласно правилам, пятую часть трофеев Халид отправил халифу, в том числе и чалму Хормуза, стоимостью в 100 000 дирхамов. Богатство ее объясняется тем, что зримым знаком-отличием ранга того или иного лица при дворе шаха в те времена выступал его головной убор. По мере того как повышался ранг человека, находившегося на службе у своего государя, повествует ат-Табари, дороже становился и его головной убор. «Обладатель самого высокого ранга носил головной убор, расшитый бриллиантами, жемчугом, рубинами и другими драгоценными камнями». Чело Хормуза венчал именно такой головной убор[34].

В соответствии с обычаями и традициями войны победителю схватки-единоборства переходило все имущество поверженного им противника. Потому-то благородный и честный халиф Абу Бакр, получивший у мусульман прозвище Ас-Сиддик (Честнейший), вернул этот головной убор Халиду. Тот же предпочел наличные деньги — и продал его.

Историки ислама рассказывают, что в «Битве цепей» мусульмане захватили у персов слона, которого вместе с другими трофеями отправили в Мадину (Медину). Многие из жителей Города Пророка никогда прежде не видели слона, и потому ходили поглазеть на него, выставленного на площади, толпами. Абу Бакр вскоре вернул слона Халиду, полагая, что место этого чудища, «туши-тарана», — в войсках.

О значении «Битвы цепей» в истории ислама говорит тот факт, что небольшое и мало кому известное в то время местечко Казима, расположенное на территории нынешнего Кувейта, попало в топонимический «Словарь стран» («Муаджим ал-булдан») Йакута ал-Хамави (ум. 1229), в известнейшее сочинение одного из самых прославленных арабских географов.

В VII в., практически сразу же после «Битвы цепей», на острове Файлака был размещен небольшой мусульманский гарнизон, а вся территория, принадлежащая сегодня Кувейту, вошла в состав Халифата. Находилась сначала под управлением династии Омейядов (‘Умайидов, 661–750), а потом — Аббасидов (750–1258).

Предания племен Восточной Аравии хранят печальную память о страшной засухе, случившейся во время правления халифа ‘Усмана ибн ал-‘Аффана (правил 644–656), вызвавшей ужасный голод (639 г.). Спасаясь от него, племена уходили в другие места, в том числе и в земли нынешнего Кувейта. Год этот в истории Халифата получил название «Года пепла»[35].

Ислам в кочевых племенах Аравии утверждался непросто, отмечал Константин Франсуа Вольней (1757–1820), известный французский ученый-ориенталист, просветитель и политический деятель. В беседах с ним бедуины, по его словам, не раз задавались вопросом о целесообразности исполнения ими целого ряда правил и положений ислама. Как нам выполнять омовение, сказывали они, когда у нас практически нет воды? Как подавать милостыню, если и сами мы не богаты? Для чего поститься в Рамадан, когда мы и так постимся круглый год? Зачем ходить в Мекку, если Бог — повсюду?!

В VII–IX вв. нынешние Кувейтская бухта и остров Файлака фигурируют в рассказах мореходов Восточной Аравии как «удобные пристанища морские для судов и товаров».

С конца IX по конец XI вв. на Восточном побережье Аравии хозяйничали карматы. Во владения их царства входили Эль-Хаса, Катиф, территории нынешних Кувейта, Катара и Бахрейна. Острова Файлака и Тарут являлись военно-сторожевыми постами карматов в бассейне Персидского залива, а Бахрейн и полуостров Катар — их морскими форпостами.

К 890 г. карматам удалось прочно обосноваться в Ираке, где на берегу Евфрата они заложили крепость. Назвали ее, по аналогии с Мадиной (Мединой), Городом Пророка Мухаммада, — Дар-эль-Хиджра (Домом убежища или Домом переселения), то есть местом резиденции махди, их мессии.

Карматы — это ветвь религиозно-политической секты исмаилитов, последователи исмаилитского проповедника Хамдана ибн ал-Ашаса по прозвищу Кармат.

Еще в 899–901 гг. несколько крупных семейно-родовых кланов карматов во главе с Абу Са’идом ал-Джаннаби переселились на Бахрейн. Подчинив его своей власти и основав там общинный независимый удел, они с течением времени расширили его границы на земли Восточной Аравии от Эль-Хасы до нынешнего Кувейта.

Царство карматов управлялось выборным советом старейших во главе с правителем, и несло прямую ответственность за благосостояние членов своей общины[36].

Карматы объявили необязательными молитвы, посты и паломничество. Допускали употребление хмельных напитков. Существовала у них, как пишет в своей работе «Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем» известный российский дипломат-востоковед А. Адамов, «общность жен и имущества»[37]. Все заработки и доходы поступали в кассу общины, и распределялись советом старейшин между ее членами. Те из них, кто нуждался особо, получали помощь из специального фонда.

Царство карматов располагало хорошо вооруженной и отлично подготовленной армией. В случае объявления войны карматы в течение короткого времени могли собрать и выставить под седлом 107 тысяч воинов. Их регулярные военные силы насчитывали 20 000 хорошо обученных бойцов, которые, в свою очередь, владели 30 000 рабами-исполинами, специально отобранными и подготовленными ими для ведения рукопашного боя. Многие известные исследователи-портретисты «Острова арабов» называли царство карматов «Аравийской Спартой». Для нужд внутренней торговли карматы чеканили собственную монету.

Отчаянной смелостью и отвагой, мужеством и щедростью, иными словами, лучшими, по понятиям бедуинов Аравии, качествами, которые должны «украшать истинного витязя пустыни», отличался вождь карматов Абу Тахир Сулайман, сын Абу Са’ида ал-Джаннаби. Ему сопутствовала удача в набегах и войнах. В глазах кочевников-бедуинов он был настоящим героем, полностью соответствовал характеру и духу бедуинов, и потому смог привлечь под свои знамена многие племена Северо-Восточной Аравии[38].

В 919 г. Абу Тахир ворвался в Басру. В 925 г. разграбил Куфу. Затем обрушился на Багдад, столицу Халифата, и овладел ею. В 930 г. набегу карматов подверглась Мекка. Притом в разгар паломничества, в день, когда паломников, по традиции, жители Мекки поят водой[39]. Но «напоили» карматы пилигримов, как сообщают историки ислама, не водой, а кровью. Согласно хроникам Мекки, погибло 2800 паломников. Тела гостей Дома Бога предводитель карматов распорядился побросать в Священный источник Замзам. Осквернил Абу Тахир и святая святых мусульман — Священную Каабу. Черный камень, захваченный им и вывезенный в Эль-Хасу, он будто бы использовал в своем доме в отхожем месте, — в качестве подставки для ног. Вернуть святыню удалось лишь спустя 21 год, при участии фатимидского халифа Мансура, и за большие деньги[40].

Карматы обложили тяжелой данью города, рынки и порты во всех подвластных им землях. Установили высокие таможенные пошлины и специальные налоги на владельцев судов и на следовавших в Мекку пилигримов (с членов самой общины карматов никакие налоги, к слову, не взимались). Все это привело к тому, что морская торговля края сместилась, на какое-то время, на Персидское побережье Залива.

Там, к сведению, закончил свой жизненный путь знаменитый английский мореплаватель и картограф Уильям Баффин (1584–1622). Находясь на службе у Британской Ост-Индской компании, он участвовал в совместных персидско-английских операциях по освобождению от португальцев островов Кешм и Ормуз, и погиб во время взятия Кешма (январь 1622 г.).

Располагая хорошо укрепленными сторожевыми постами на островах Файлака, Тарут и Бахрейн, а также специальными отрядами прибрежной патрульной службы, морской и наземной, с базами в Эль-Катифе и на острове Мухаррак, карматы плотно контролировали торговое судоходство в северной части Персидского залива.

Отрицательно сказалось на деловой активности Восточной Аравии и на жизни торговых коммун в городах-портах и торгово-сторожевых поселениях на островах, в том числе и на Файлаке, восстание рабов в Южной Месопотамии, известное больше как «мятеж зинджей» (чернокожих людей). Вспыхнув в 869 г. в районе Басры, этот бунт-протест невольников против тяжелых условий труда опалил все земли Южной Месопотамии. Возглавил выступление ‘Али ибн Мухаммад. Ни рабом, ни чернокожим сам он, что интересно, не был. В 860-х годах проживал на Бахрейне и в Катаре. Занимался торговлей. Разорился и подался в Басру. Назвавшись потомком ‘Али, четвертого «праведного» халифа, объявил себя махди, имамом-защитником бедных и угнетенных. К 876–878 гг. в руках повстанцев оказался весь юг Месопотамии. Подавить восстание удалось только в 881 г. Вождей мятежных рабов доставили в Багдад. Наказали жестоко. Вначале подвергли прилюдному бичеванию на центральной площади. Каждый из них получил по 200 ударов плетьми. Затем, лишив зачинщиков бунта рук и ног, тела их выволокли, привязав к ослам, за стены города, и оставили на съедение хищным зверям и птицам.

Те из числа рабов-повстанцев, кому удалось укрыться от возмездия Халифата в землях, лежавших поодаль от Багдада и Басры, в прибрежных районах Восточной Аравии, сделались ловцами жемчуга.

Во второй половине XIII в. вся Восточная Аравия находилась в руках у племени бану кайсар. Землями и племенами, платившими ему дань, оно управляло с острова Кешм.

В XIV веке в Восточной Аравии властвовал Бахрейн. В XV в. стал терять свои позиции, а в 1475 г. и вовсе сделался вассалом Ормуза. Тогда же в состав доминионов Королевства Ормуз в Восточной Аравии вошли и принадлежащие сегодня Кувейту остров Файлака, и лежащие напротив него земли с бухтой. Военный флот Ормуза, насчитывавший 500 парусных судов, использовал Файлаку в качестве стоянки для своих патрульно-сторожевых кораблей, обеспечивавших безопасность судоходства на морском торговом пути между Ормузом, Бахрейном и Басрой. Эль-Хаса и Эль-Катиф являлись вассалами Ормуза и платили их правителям дань. Бахрейн с подвластными ему в то время островом Файлака и прибрежными землями с бухтой, что напротив, управлялся Ормузом напрямую[41].

Затем вся территория, на которой в наши дни располагается Государство Кувейт, превратилась в вотчину Королевства Эль-Джубур. Заложило его в XVI в., в Неджде, несколько крупных родоплеменных кланов племени ал-джубур, мигрировавших туда с Бахрейна. Коренные недждцы называли их «арабами Востока». В Королевство Эль-Джубур входили также оазис Эль-Хаса, острова Бахрейнского архипелага и Эль-Катиф. Власть джубуритов над Бахрейном, Файлакой и Тарутом установил Сайф ибн Замиль ибн Джубр, второй владыка этого ушедшего в предания королевства. Правил он, по словам историков, справедливо, и власть в руках своих держал крепко.

Его преемник, Аджвад ибн Замиль, выстроил динамичные отношения с индийским Мусульманским Королевством Бахмани. Благодаря этому, а также контролю Королевства Эль-Джубур над портами Восточного побережья Аравии, богатства в земли джубуритов, как гласят сказания аравийцев, «потекли рекой».

В 1506 г. Аджвада ибн Замиля сменил на троне его сын, Мухаммад ибн Аджвад, носивший титул короля Бахрейна. Затем бразды правления в королевстве перешли к его брату, Мукрину ибн Аджваду ибн Замилю, «раскинувшему власть свою до Ормуза»[42]. Роль и место Королевства Эль-Джубур в системе морской торговли в бассейне Персидского залива усилились при нем кратно. Ормуз же, напротив, увял и зачах. Подпав под власть Португалии, Ормуз лишился солидных доходов от портовых и таможенных сборов в землях своих бывших вассалов в Южной Аравии, а также на Бахрейне и в Эль-Катифе. Платить дань португальцам королю Ормуза стало нечем, что и подтолкнуло его к организации совместной с ними военной кампании против Бахрейна (1521 г.).

Морская военная экспедиция против Бахрейна положила начало господству Португалии в бассейне Персидского залива. Захватив Бахрейн (1521) и Эль-Катиф (1545), Португалия поставила под свой контроль всю прибрежную полосу Аравийского полуострова от Маската до нынешнего Кувейта. Следы португальцев обнаружены на северной стороне острова Файлака и неподалеку от нынешнего кувейтского порта Шувайх, где располагался их военно-сторожевой пост (использовали его для контроля над судоходством в Персидском заливе).

Файлака с лежащей напротив нее прибрежной полосой вдоль бухты удерживались португальцами с 1521 по 1602 гг., то есть до времени их изгнания с Бахрейна персами. Расстояние между Ормузом и Бахрейном составляло 4–5 дней пути на паруснике при попутном ветре. На острове Файлака суда португальцев пополняли запасы воды и укрывались в непогоду[43].

Главные метки португальцев в Персидском заливе — развалины их фортов на обоих побережьях. Практически все они появились в эпоху д’Албукерки, легендарного «конкистадора Востока», покорителя Южной Аравии и Ормуза, человека, наладившего эффективную систему контроля Португалии над судоходством в Индийском океане, в том числе над морскими торговыми путями из Индии, Китая и Африки в бассейны Персидского залива и Красного моря.

Англичане, многовековые хозяева Персидского залива, пришли в этот район столетием позже португальцев. Первое торговое судно Английской Ост-Индской компании прибыло в персидский Джаск только в 1616 г.[44].

Сведения португальцев о зоне Персидского залива, когда они начали утверждать себя в Южной Аравии, на Ормузе, а потом и в самом Заливе, ограничивались записками об этом крае Клавдия Птолемея (ум. 168). Фигурировала в них и нынешняя Кувейтская бухта. Птолемей называл ее Хиерос Колпос (Hieros Kolpos). Только в 1563 г. португальский картограф Лазаро Луис представил мореплавателям карту Персидского залива с правильной топонимией, совокупностью названий данного района мира, содержавшей и первые сведения о территории нынешнего Кувейта. На ней упоминались: Остров Колодца (Ilha de Aguada), то есть Файлака, и два других принадлежащих сегодня Кувейту небольших острова под общим названием Две дольки (Dos Portos), то есть Авха и Куббар (44).

Когда португальцы, огнем и мечом пройдя вдоль Южного побережья Аравии, появились в 1507 г. у скалистых берегов Ормуза, за обладание Персидским заливом вели между собой схватку два королевства — Ормуз и Эль-Джубур; серьезные претензии на лидерство в нем высказывала Сафавидская (Сефевидская) Персия. Династию Сафавидов заложил шах Исмаил Сафави, году где-то в 1500-м. Центром Сафавидской Персии являлся Азербайджан. К 1510 г. Сафавиды владели уже всей Персией и Ираком. Продвижение Сафавидов в Месопотамию привело их к острой схватке с Оттоманской Турцией, не прекращавшейся в течение всего периода правления султана Селима I (1511–1520). Противостояние Сафавидов с турками отвечало интересам португальцев. Используя факт занятости Сафавидов делами в Месопотамии, португальцы задействовали все имевшиеся у них на Ормузе силы для восстановления контроля над перешедшими к Сафавидам Бахрейном и островами Файлака и Тарут[45].

Турки-османы, захватившие Багдад (1534), затем Басру и богатую оазисную провинцию Эль-Хасу, именовали ту часть Аравийского полуострова, где лежит сегодня Кувейт, «землей племен»[46]. Басра, ключевой торговый партнер Кувейта, считалась главными морскими торговыми воротами в Месопотамию.

Английская Ост-Индская компания основала факторию в Басре в 1723 г., а в 1764 г. резидентура фактории получила статус английского консульства и в этом качестве была признана Портой.

Государственный Совет Российской империи принял решение об учреждении русского консульства в Басре 16 января 1901 года.

Штат консульства состоял из двух человек: консула (приказом МИД от 19. 03. 1901 г. им был назначен А. А. Адамов) и секретаря. В инструкции российского посла в Константинополе И. А. Зиновьева от 31 августа 1901 г. консулу Адамову А. А. предписывалось: «обратить особое внимание на тщательное изучение всего этого края», Месопотамии и Северо-Восточной Аравии, «в этнографическом, политическом и экономическом отношениях», и «всячески способствовать» там «расширению русской торговли»[47].

Консульство Российской империи в Басре, наблюдавшее также за положением дел в Кувейте, открылось 17 октября 1901 г. и просуществовало до 18 октября 1914 года. По просьбе Франции, США и Греции на российское консульство в Басре возлагалась: с 1907 г. — защита интересов французских граждан; с 1912 г. — граждан США; с 1914 г. — греческих подданных.

Первую европейскую карту с обозначением территории, на которой в наши дни расположен Кувейт, составили датчане (1645 г.). Подготовил ее капитан Рубэкер (Roobacker), командовавший одним из двух небольших датских торговых судов, отправившихся в 1645 г. с первой торговой миссией из Бендер-Аббаса в Басру. Для «безопасного хождения» по Персидскому заливу глава миссии, капитан Корнелис, взял на острове Харк местного лоцмана. До устья Шатт-эль-Араб датчане добрались беспрепятственно. Но вот продвинуться дальше, вверх по реке, не смогли. Сделать это — из-за ее сильного обмеления — можно было только на мелководных арабских парусниках. Назвав Шатт-эль-Араб Рекой Бахрейна, датчане повернули назад, и вышли к острову Бубийан (Бубиян, принадлежит Кувейту)[48].

Вторая датская торговая экспедиция в Басру состоялась в 1646 г. Никаких сведений о Кувейте в сохранившихся отчетах о результатах ее деятельности учеными не обнаружено.

В 1654 г. известный французский королевский географ и картограф Николя Сансон д’Аббиль (1600–1667), основываясь на сведениях, почерпнутых из трудов прославленного арабского картографа XII в. ал-Идриси (1099–1164), составил карту «Трех Аравий». На протяжении XVII века она считалась одной из лучших среди всех существовавших в то время карт Аравийского полуострова. «Три Аравии», упомянутые в названии карты, это: Аравия Петрейская (включала в себя северо-западную часть Аравийского полуострова, Синайский полуостров и территорию нынешней Иордании), Аравия Пустынная (Центральная) и Аравия Феликс (Счастливая), то есть Южная Аравия. Отмечено на этой карте и известное уже читателю небольшое местечко Казима, расположенное в северной части побережья нынешней Кувейтской бухты. Впоследствии карта «Трех Аравий» несколько раз переиздавалась, в Амстердаме, являвшемся на протяжении столетий всемирным центром картографии.

Самые ранние упоминания о территории нынешнего Кувейта содержатся в документах и на картах торговых компаний датчан и англичан. Земли Кувейта фигурируют в них под названием Грейн (реже — Крейн). Происходит оно от арабского слова «карнейн», что значит «два рога». Так арабы-мореходы, как уже говорилось выше, именовали местность, лежащую у бухты, и обозначенную с обеих сторон холмами. Первым, кто в 1765 г. нанес Грейн на карту, был знаменитый датский путешественник и исследователь Аравии Карстен Нибур[49].

Много интересного поведал о Файлаке, археологической жемчужине Северо-Восточной Аравии, английский политический агент в Кувейте Х. Диксон. Его перу принадлежат одни из лучших работ по истории, культуре и этнографии этого края. В начале 1950-х годов, сообщает он, жители Файлаки занимались в основном рыбной ловлей и жемчужным промыслом. Верили в существование на Файлаке злобного недруга людей, демона Бу Дарайи, неустанно кружившего в прибрежных водах острова и опрокидывавшего лодки рыбаков. Под стать ему по коварным и жестоким проказам был и проживавший, дескать, на Файлаке некий джинн Шаху. Выглядел он, в описании островитян, как женщина, только с ногами ослицы и руками, похожими на коровьи копыта, да волосами, как у коричнево шерстной верблюдицы (49).

Примечателен этот остров и тем, что на нем есть несколько могил арабских святых. Одна из них, пишет в своей книге «Сорок лет в Кувейте» Вайолет Диксон, супруга Х. Диксона, фигурирует в речи кувейтцов под названием могилы Мухаммада ал-Бадави, что указывает на то, что человек, погребенный в ней, вел кочевой образ жизни[50].

На протяжении столетий, отмечает Вайолет Диксон, остров Файлака оставался для аравийцев священным. Сюда, чтобы поклониться гробнице мусульманского святого ал-Хидра, даровавшего, по преданиям, «плодовитость женщинам», приходили арабки-паломницы из Восточной и Центральной Аравии.

Имеется на Файлаке, рассказывает Вайолет Диксон, еще одно интересное захоронение, носящее название могилы шейха ал-Гариба. Легенды гласят, что «явился он из далеких чужих земель», влекомый дошедшими до него рассказами торговцев о древних храмах Файлаки. Прожил на острове недолго, но отзывчивостью своей на горести и беды людские и желанием прийти на помощь островитянам сумел завоевать их любовь и уважение. Жители острова веруют в то, что, побывав на могиле шейха ал-Гариба, можно обрести удачу.

Упоминается остров Файлака и в анналах монахов монастыря кармелитов, отстроенного ими в Басре. Известно, что они занимались торговлей. Владели несколькими судами. Предпринимая морские торговые экспедиции, не единожды укрывались от непогоды и на самом острове, и в лежащей напротив него удобной бухте Грейна.

В заключение рассказа о Файлаке следует отметить, что в 1766 г. там родился известный кувейтский историк ‘Усман ибн Санад[51].

Пережив смену многих цивилизаций и культур, Файлака сохранила свою индивидуальность и обрела историко-археологическую привлекательность. Мифы и легенды, связанные с именами бывавших здесь знаменитых греческих и римских полководцев и мореплавателей, владык-воителей древних царств Аравии, Персии и Месопотамии, живы на Файлаке и поныне. Знакомясь с богатым прошлым этого острова, намного рельефнее воспринимаешь историю становления Кувейта. Ярче представляешь себе формирование его как независимого арабского удела на Восточном побережье Аравийского полуострова. Со временем он трансформировался во влиятельное княжество (шейхство) в системе межплеменных отношений «Острова арабов» и громко заявил о себе в наши дни как об одном из богатейших государств мира. Становление Кувейта относится к началу XVIII столетия, ко времени прихода в земли нынешнего Кувейта племени ал-‘утуб.

Часть II. Шейх Сабах I (правил 1756–1762) Кувейт: в поисках истоков

Продолжительное время Северо-Восточное побережье Аравии от Катара на юге до Басры на севере входило в состав Османской империи. Решительно не приняло сюзеренитет турок племя бану халид из неджской конфедерации племен ал-раби’а, принадлежавших к арабам ‘аднани, к северному крылу коренных народов Аравии. Воспротивившись туркам, говорится в сказаниях аравийцев, явившимся к ним незвано, обнажили воины бану халид мечи, и «подвинули чужаков-османов» из земель своих предков.

Году где-то в 1660-м племя бану халид под предводительством шейха Ибн ‘Урай’ира (правил с 1651 г.) захватило Эль-Катиф, а в 1670 г. во главе с его сыном, шейхом Барраком I (правил 1669–1682) изгнало турок и из всей Эль-Хасы. Турецкий губернатор этой богатой оазисной провинции, Омар-паша, четвертый, к слову, по счету после занятия в 1555 г. Эль-Хасы османами, «сдался на милость» Барраку I, осадившему его крепость-резиденцию в Хуфуфе, главном городе Эль-Хасы.

Утвердив власть бану халид в Эль-Хасе, рассказывает в своем увлекательном сочинении об истории Кувейта Йакуб Йусуф ал-Гунайн, Баррак I сразу же занялся решением нескольких важных дел. Восстановил и укрепил порушенные турками военно-сторожевые посты на границах своего удела. Разместил в них патрульно-дозорные отряды. Построил склады и караван-сараи на перекрестках торговых путей. «Навел повсюду тишину и порядок».

Именно он заложил в 1680 г. на территории нынешнего Кувейта, в месте рыболовецкой стоянки на берегу бухты, небольшую летнюю резиденцию со сторожевой башней. В прилегавших к ней и как бы опоясывавших ее нескольких строениях расквартировал сторожевой отряд, контролировавший передвижение караванов между Эль-Хасой и Басрой. Со временем вокруг резиденции-форта шейха выросло поселение, положившее начало образованию нынешнего Государства Кувейт[52].

Выбор места для резиденции был неслучайным. В сравнении с другими уголками побережья Северо-Восточной Аравии воздух здесь летом — более сухой и прохладный.

В выстроенной им крепости-резиденции Баррак I хранил продовольственные и оружейные запасы, а во время летнего пребывания там «вершил суд»: «разбирал обиды» и решал споры обитавших в округе племен.

Небольшое поселение, возникшее у крепости, и всю местность Крейн (Грейн у европейцев) вокруг него бедуины нарекли Кувейтом (имя уменьшительное от слова «кут», что значит небольшое сооружение с оборонительными стенами в целях защиты от нападений, иными словами — «крепостца»). Так на карте Аравийского полуострова появился Эль-Кувейт, столица одноименной, богатейшей в наши дни монархии Аравии.

Словом «кут», к сведению, бедуины называли только то укрепленное строение, что располагалось вблизи воды: реки или моря, озера или болота[53].

Надо сказать, что племя бану халид, властвовавшее в Северо-Восточной Аравии на протяжении 200 лет, выделялось среди других племен Неджда (Наджда у арабов) военным мастерством своих воинов, их отвагой и боевым духом. Успешно отражало любые попытки могучих соперников, нацеленные на ущемление его прав в этой части Аравии. Примером тому — жесткое противостояние с шарифами Мекки (Макки у аравийцев), которые пытались, и не единожды, подчинить себе бану халид. Один из самых кровопролитных походов, который они предприняли в этих целях, датируется арабскими историками 1581 г.[54].

После смерти Баррака I (1682 г.) власть в уделе бану халид перешла в руки его брата Мухаммада ибн ‘Урай’ира ал-Хамида (правил 1682–1691). Как и его предшественник, он подумывал о том, чтобы сделать из поселения Эль-Кут «маленькую Бассору» (Басру) на побережье Залива. И потому всячески способствовал развитию тамошней торговли.

Той же линии придерживались и его преемники — Са’дун ибн Мухаммад (правил 1691–1722) и ‘Али ибн Мухаммад (правил 1722–1736).

Вожди племени бану халид, повествуют предания арабов Аравии, правили в своих землях справедливо, «по совести и по уму». Твердой рукой удерживали в них «тишину и порядок». Поощряли, как могли, торговлю, мореплавание и жемчужную ловлю.

Кочевые племена Северо-Восточной Аравии, признававшие превосходство племени бану халид и присягавшие на верность его вождям, обеспечивали безопасное сопровождение торговых караванов, ходивших с грузами из прибрежных портов, в том числе из тогдашнего Эль-Кута (Кувейта), в Басру и Багдад, Алеппо и Джабаль Шаммар.

Контроль над племенными вотчинами в их уделе шейхи бану халид осуществляло из двух «центров власти» в оазисе Эль-Хаса — из городов Эль-Хуфуф и Эль-Мубарраза. Отсюда они совершали дерзкие набеги (газу) на города и рынки Южной Месопотамии, где «наталкивались на мечи» воинственного племени ал-зафир, сообщает Ибн Бишр, прославленный летописец Неджда и хронист ваххабитов[55].

С позволения верховного вождя племени бану халид в земли нынешнего Кувейта переселилось племя бану ‘утуб. Утвердив себя там и прочно встав на ноги, оно и заложило в этом уголке Аравии новый независимый удел во главе с семейно-родовым кланом Аль Сабах. Со временем неподалеку от него, в Зубаре, что на полуострове Катар, появилось еще одно владение бану ‘утуб. Основал его семейно-родовой клан Аль Халифа, отодвинувшийся туда в 1766 г. из Эль-Кута (Кувейта). Перебравшись со временем на Бахрейн (1782 г.), катарское крыло бану ‘утуб, возглавляемое шейхами из семейства Аль Халифа, образовало там независимое княжество (шейхство) Бахрейн.

Управление землями на полуострове Катар в годы миграции туда семейно-родового клана Аль Халифа находилось в ведении рода ал-Мислим из племени ал-джубур, всесильного некогда хозяина Восточной Аравии. Катар принадлежал в то время племени бану халид.

Удел этого племени в Северо-Восточной Аравии, отмечает кувейтский историк Ахмад Мустафа Абу Хакима, был богат жемчужными отмелями. Располагал двумя крупными, стратегически важными для всего района портами: Эль-‘Укайр и Эль-Катиф, что в провинции Эль-Хаса. Они играли заметную роль в поставках индийских, персидских и африканских товаров в Центральную Аравию, а также в тогдашние владения Османской империи в Аравии, Южной Месопотамии и Сирии. Через них туда поступали рис, чай и специи, сахар и кофе. Активно подключилось к торговле края и племя бану ‘утуб, пришедшее в земли нынешнего Кувейта в начале XVIII века. Тогда-то тамошний удел их и стал именоваться купцами и мореходами «торговой гаванью» и «морскими воротами» Внутренней Аравии.

Хотя племя бану халид и владело многими портами в Северо-Восточной Аравии, «морским народом», по выражению прибрежных арабов, оно так и не стало. Вопросами «морского извоза», перевозкой грузов на судах, их строительством и обслуживанием портов занимались находившиеся под защитой бану халид и платившие ему дань племена, непосредственно проживавшие в тех местах, в том числе бану ‘утуб. Крупные морские флотилии имелись в то время у племенного союза кавасим (резиденция верховного шейха располагалась в Ра’с-эль-Хайме) и у султана Маската.

В 1729 г. шейх ‘Али ибн Мухаммад (правил 1722–1736), вождь племени бану халид, назначил одного из своих родственников главой паломнического каравана, шедшего из Эль-Хасы в Мекку с пилигримами из числа местного населения и жителей Катара и Бахрейна. При передвижении по территории Неджда караван подвергся нападению со стороны племени бану мутайр. Хаджжиев нещадно ограбили. Во время стычки полегло много знатных паломников из Эль-Катифа и с Бахрейна[56].

Нападение на богатый паломнический караван, находившийся под защитой племени бану халид, племя-налетчик осмелилось совершить, полагаясь на то, что набег этот останется безнаказанным. Основанием для такого предположения послужили распри, сотрясавшие тогда, после смерти шейха Са’дуна (правил 1691–1722), правящее семейство бану халид, распавшееся на два противостоявших друг другу крыла, жестко соперничавших за власть.

Сюзеренитет бану халид простирался на земли от Эль-Хасы до самой Басры. Подпадали под него и несколько даир (мест проживания племен) в Неджде. Дело в том, что до 1745 г., то есть до начала действий эмиров Эль-Дир’иййи из династии Аль Са’уд по расширению границ своих владений, шейхи крупных племен Неджда являлись самостоятельными, независимыми правителями, с «центрами власти» в крупных городах. Многие из них владели в оазисе Эль-Хаса богатой недвижимой собственностью — финиковыми садами. Шейху Эль-‘Уй’айна, к примеру, рассказывает кувейтский историк Ахмад Мустафа Абу Хакима, принадлежала там пальмовая роща, приносившая ежегодный доход в 60 тысяч золотых риалов[57]. Этим, говорит он, и объяснялось большое влияние вождей бану халид среди шейхов целого ряда провинций в Неджде.

Ярким примером тому — странички из жизни Мухаммада ибн ‘Абд ал-Ваххаба, основателя ваххабизма, религиозно-политического течения в исламе. Когда группа его последователей в Эль-‘Уй’айне, где он развернул свою деятельность, начала на практике применять проповедуемые им нормы жизни и поведения, в том числе забивать камнями женщин, заподозренных в супружеской неверности, то их действия не пришлись по вкусу тамошней торговой элите. И они обратились к своему шейху, ‘Усману ибн Му’аммару, с просьбой «угомонить ваххабитов». Не найдя у него понимания и поддержки, «стали искать помощи» у шейха Сулаймана ибн Мухаммада ал-Хамида (правил 1736–1752), племянника Баррака I, тогдашнего вождя племени бану халид, который, как они знали, имел влияние на шейха ‘Усмана. Поскольку шейх Сулайман покровительствовал торговцам, то недвусмысленно дал понять шейху Эль-‘Уй’айна, что ежели тот не приструнит Ибн ал-Ваххаба и продолжит защищать его, то это может сказаться на доходах, что он получает из Эль-Хасы. Шейх намек понял — и вскоре Ибн ал-Ваххаб покинул Эль-‘Уй’айн, перебрался в Эль-Дир’иййю, в удел Са’удов, где и укрылся. Это, в свою очередь, явилось впоследствии одной из причин острого противостояния ваххабитов с племенем бану халид, закончившегося в 1795 г. захватом ими Эль-Хасы[58].

Раннее религиозное воспитание шейх Мухаммад ибн ‘Абд ал-Ваххаб получил, к сведению, от своего отца, кади (судьи) Эль-’Уй’айн. Много путешествовал. В течение 20 лет странствий побывал в Эль-Хасе, Басре и Багдаде, Куме и Исфахане, Курдистане и Хамазане, Алеппо и Дамаске, Иерусалиме и Каире, Суэце и Йанбу’ (Янбо), Мекке и Бурайде. Возвратился в Эль-’Уйайн. Стал проповедовать там свое учение. Будучи изгнанным из родных мест, нашел защиту у Са’удов.

Надо сказать, что отношение горожан и кочевников Эль-Хасы, «жителей стен и шатров», к населению Неджда было в целом теплым и дружественным. Неджд и Эль-Хасу населяли арабы ‘аднани, племена коренных народов Северной Аравии. Род правителей Эль-Хасы из племени бану халид принадлежал к колену раби’а, одной из могущественных ветвей арабов ‘аднани. Когда в Неджде случались засухи, а происходило это довольно часто, то племена Неджда, как гласят их сказания, «укрывались от зноя и голода» в Эль-Хасе, богатой пастбищами, финиковыми деревьями и огородами. Страшная засуха 1722 г., сообщают хронисты Неджда, буквально вымела оттуда все его население. Места для всех пожелавших укрыться в Эль-Хасе не хватило, и многие племена ушли в окрестности Басры и другие земли Двуречья.

Кровные узы ‘аднанитов, связывавших бану халид с племенами Неджда, нисколько не сдерживали их, однако, от частых набегов (газу) на земли Неджда, в том числе на удел Са’удов с центром в Эль-Дир’иййи. К середине XVIII в. племя бану халид, «хозяева северо-восточного угла Аравии», повествуют арабские источники, представляли собой главного соперника Дир’иййского эмирата, сделавшегося «центром силы» Неджда. В случае объявления войны племя бану халид могло выставить под седлом 30 тысяч воинов[59].

В середине 70-х годов XVIII столетия племя бану халид совершило дерзкий набег на Неджд. Захватило и разграбило Бурайду в провинции Эль-Касим, что посреди Аравийского полуострова, в сердце песков Нафуд-эс-Сир. Правители оазисов Неджда готовы были уже признать над собой власть бану халид. Но именно в это время оборвалась жизнь шейха Са’дуна (правил 1691–1722), воинственного предводителя племени бану халид. Среди племенной верхушки произошел раскол, и схватка за власть покачнула сюзеренитет бану халид в Северо-Восточной Аравии.

Следует отметить, что пикировка и грызня, как в самом правящем семействе, так и среди племенной элиты, то и дело сотрясали племя бану халид. Очередная «внутриплеменная лихорадка», как называли бедуины тяжбы и раздоры между кланами, завершилась в 1752 г. изгнанием из Эль-Хасы шейха Сулаймана (правил 1736–1752). Он перебрался в Эль-Харадж, где в том же году и умер. Империя бану халид ослабла, как никогда прежде, и затрещала по швам. Следствием всего этого стало обособление от бану халид и обретение большей самостоятельности целым рядом подвластных ему племен, в том числе и бану ‘утуб в землях нынешнего Кувейта.

Годы правления шейха ‘Урай’ира, возглавившего племя бану халид в 1752 г., ознаменовались нескончаемой чередой войн с ваххабитами.

В 1758 г. он предпринял поход против Эль-Дир’иййи, «логова ваххабитов», но взять город так и не смог. В 1774 г. задался мыслью захватить Бурайду, но по пути туда скончался.

Вождем племени бану халид стал шейх Са’дун II (правил 1774–1786). Именно в этот период времени эмират ваххабитов, кратно окрепнув, распространил власть свою на весь Неджд. К 1780-м годам захватил почти всю Центральную Аравию, после чего нацелился на Эль-Хасу, оплот бану халид. Первый, рекогносцировочный, если так можно сказать, набег на Эль-Хасу эмир Са’уд предпринял в 1784 г. Начиная с этого времени, видя немощь племени бану халид, стал планомерно раздвигать границы своего эмирата в сторону прибрежных арабов. К 1795 г. племя бану халид, окончательно поверженное ваххабитами и навсегда вычеркнутое ими из списка «центров силы» Восточной Аравии, сошло с политической сцены этого района Аравийского полуострова[60].

Развитию земель нынешнего Кувейта способствовало переселение туда племени бану ‘утуб, выходцев из Неджда. Сформировали его несколько семейно-родовых кланов из племенного союза бану‘аназа, одного из крупнейших и влиятельнейших в Неджде, владевшего 1 млн. верблюдов[61]. Союз этот состоял тогда из трех колен «арабов благородных», автохтонов Северной Аравии[62]. В каждом из них насчитывалось примерно по 60 тыс. мужчин, способных носить оружие. Мужчины бану ‘аназа славились искусством верховой езды, смелостью и отвагой на поле боя.

Племя бану ‘утуб во главе с тремя семейно-родовыми кланами (Аль Сабах, Аль Халифа и Аль Джалахима) упоминается в трудах арабских историков и как бану ‘уттуби, и как бану ‘аттаба, и как бану ‘утба, но чаще всего — как бану ‘утуб[63]. Все указанные выше наименования этого племени происходят от одного и того же слова — «‘аттаба», что значит переступать порог. Бану ‘утуб — это «люди, перешагнувшие порог родных земель», и отодвинувшиеся жить, перекочевывая с места на место, в «чужие края», на север (‘аттаба ила аш-шамал)[64].

Х. Диксон, английский политический агент в Кувейте, ссылаясь на его беседу с шейхом ‘Абд Аллахом ал-Салимом Аль Сабахом, правителем Кувейта, писал, что тех, кто ушел с родом Сабахов из Неджда, стали называть этим именем, когда они покинули родную даиру (место традиционного обитания) и откочевали на север[65].

Семейно-родовые кланы Аль Сабах и Аль Халифа, заложившие независимые княжества (шейхства) в Кувейте и на Бахрейне принадлежали к арабам Неджда, проживавшим в местности Эль-Хадара, что в районе Эль-Афладж[66].

В то время как южные семейно-родовые кланы из племенного союза бану ‘аназа, сложившись в племя бану ‘утуб, мигрировали из Неджда на юго-восток, представители его северного крыла — бану рувалла — ушли на северо-запад[67]. Подвигла их к переселению из Неджда, как считают такие именитые исследователи истории Кувейта, как Ахмад Мустафа Абу Хакима и полковник Харальд Диксон, сильнейшая засуха, вызвавшая мор скота и голод[68].

Кувейтский историк ‘Абд ал-Азиз ал-Рашид называет еще одну причину этой миграционной волны: острые разногласия внутри самого племенного союза бану ‘аназа, вспыхнувшие между несколькими его крупными племенами по вопросам их роли и места в межплеменной иерархии и структуре власти[69].

Абу Хакима полагает, что бану ‘утуб покинули свои земли во времена «большого исхода» племен бану ‘аназа. Но прежде чем воссоединиться в Кувейте, семейно-родовые кланы бану ‘утуб проживали раздельно, в разных уголках Северо-Восточной Аравии. Вторая половина XVII в. и начало XVIII в., отмечает он, значатся в хрониках Неджда, как невероятно засушливые, что и подвигло племена к тому, что они отодвинулись в соседние уделы. Сказания арабов Аравии гласят, что, «лишившись божьей милости», дождя, многие племена Неджда вынуждены были оставить родные земли и скитаться по чужим краям. Кстати, слово «рахма» в языке арабов Аравии до сих пор имеет два значения: «дождь» и «божья милость». В отдаленном прошлом дождь для народов Аравийского полуострова, действительно, являлся «божьей милостью»[70].

Известный кувейтский историк ал-Кина’и сообщает, что, покинув Эль-Афладж, семейно-родовые кланы бану ‘утуб, собравшиеся впоследствии в Кувейте, мигрировали вначале в долину Вади Эль-Давасир, где рассчитывали найти пастбища для скота. Ожидания их не оправдались, и они ушли в Катар. Там, рассказывает полковник Х. Диксон, к семейно-родовым кланам Аль Сабах, Аль Халифа и Аль Джалахима (в наши дни он известен в Кувейте и на Бахрейне под именем ал-Нисф) присоединилось несколько других крупных семейств-мигрантов из Неджда. Среди них он называет семейства ал-Шамлан, ал-Сакр, ал-Салих, ал-Зайд (владел большими стадами верблюдов и домашнего скота) и ал-Ма’вид[71]. Проживая в Катаре, они занялись новым для них делом — рыболовством и «жемчужной охотой». Научились строить суда. Оттуда, по морю, «разошлись» на своих парусниках по разным сторонам. Одни из них направились в Южную Месопотамию, и поселились в районе деревушки Субайх, что у Басры. Другие перебрались в земли персов, в том числе в Абадан, а также на остров Кайс. Третьи продвинулись на северо-восток Прибрежной Аравии. Семейно-родовой клан Аль Халифа, к примеру, удалился в земли, входящие сегодня в состав Кувейта, где обосновался раньше Сабахов. Ссылаясь на историю своего рода, одного из древнейших в Кувейте, историк Йусуф ибн ‘Иса ал-Кина’и свидетельствует, что семейства рода ал-Кина’а явились в Кувейт и из Ирака Арабского, и из Катара, и с побережья персов, и с Бахрейна (там, к слову, есть целый квартал, носящий имя этого клана)[72].

Первое письменное сообщение о племени бану ‘утуб, как следует из работ кувейтских историков, содержится в депеше (датируется 1701 г.) губернатора Басры Али-паши (управлял Басрой в период 1701–1705 гг.) турецкому султану. В ней говорится о присутствии арабов Неджда в лице племени бану ‘утуб в местечке Мехран, что неподалеку от Басры, и об их «неодобренном им желании» поселиться в самой Басре[73]. Сообщается, что племя это насчитывало около 2 тыс. чел. и располагало 150 парусниками.

Упоминается в этой депеше и о бахрейнском крыле бану ‘утуб, которое, схлестнувшись там с племенем ал-хувалла и опасаясь актов кровной мести с их стороны, присоединилось к своим соплеменникам, покидавшим Катар, и ушло с ними в район Басры[74].

Поселившись там, в конце 1700 — начале 1701 гг., одни семейно-родовые каланы бану ‘утуб занялись сопровождением торговых караванов, ходивших в Багдад, Эль-Хасу и Алеппо, а другие — перевозкой грузов морем между Бахрейном и Басрой. Случалось, совершали газу (набеги) и на купеческие суда в Шатт-эль-Арабе, и на торговые караваны в пустыне. За что, дескать, и поплатились — были выдворены турецким губернатором Басры из окрестностей города.

Думается, однако, что все обстояло несколько иначе. Племя бану ‘утуб, свидетельствуют историки прошлого, пиратством не занималось, и этим резко отличалось от других племен-владельцев судов. Представляется, что причиной, подтолкнувшей бану ‘утуб к уходу «чуть подальше от беспокойной Басры», как справедливо отмечает в своем исследовании Б. Дж. Слот, послужила сумма обстоятельств-происшествий, а именно: разрушение Басры наводнением в 1704 г.; ее тотальный грабеж племенами мунтафиков в 1706 г.; и, конечно же, запрет на жительство в самой Басре[75].

Получив разрешение шейха бану халид на переезд в его удел, около 200 семейств бану ‘утуб, в том числе кланы Аль Сабах, Аль Халифа и Аль Джалахима, перебрались в Эль-Кут (нынешний Кувейт)[76].

Произошло это году где-то в 1710-м или 1713-м (согласно хроникам Английской Ост-Индской компании, — в 1716-м).

Надо сказать, что несколько семей из клана Аль Халифа во главе с Файсалом Аль Халифой обосновались в Эль-Куте еще раньше. Внук шейха Файсала по мужской линии, шейх Халифа ибн Мухаммад, родоначальник правящей сегодня на Бахрейне династии Аль Халифа, построил в Кувейте одну из старейших в этой стране мечетей — Масджид Аль Халифа. Умер он в Кувейте (1708). Сына его, Мухаммада, оставшегося сиротой, растил шейх Сабах I ибн Джабир, бывший, к слову, внуком шейха Файсала по женской линии (кланы Аль Сабах и Аль Халифа связывали родственные узы)[77].

Придя на судах к побережью нынешнего Кувейта, семейно-родовые кланы бану ‘утуб высадились вначале в небольшой бухте у острова Бубийан (Бубиян). Затем пересекли бухту и разбили шатры в местности Умм-Каср.

И только потом подвинулись поближе к деревушке Эль-Кут. Арабы Восточной Аравии по старинке называли всю ту местность у большой бухты, окаймленную с обеих сторон мысами-холмами, или рогами в речи кочевников, Крейном, а мореходы-европейцы — Грейном[78].

Из справочного материала, подготовленного в 1863 г. английским политическим резидентом в Персидском заливе Л. Пелли, следует, что, будучи потесненными из Басры, семейные кланы племени бану ‘утуб, действительно, проживали какое-то время в Умм-Касре, что неподалеку от бухты Хор ‘Абдалла. Затем перебрались в бухту Хор Субийа, что напротив острова Бубийан (Бубиян), и только потом (1710 г.) проследовали в Крейн[79]. Земли, где поселились, стали величать между собой «Надждом (Недждом) на море» — в память о родных краях[80].

В 1716 г. три самых влиятельных семейно-родовых клана бану ‘утуб (Аль Сабах, Аль Халифа и Аль Джалахима) договорились о разделе полномочий в управлении их племенной общиной в Эль-Куте. В сферу ответственности рода Аль Халифа вошли вопросы, связанные с торговлей и финансами. Роду Аль Джалахима поручили отвечать за морские дела: «жемчужную охоту», рыбную ловлю и судостроение. Роду Аль Сабах доверили административную деятельность, или «надзор за поселением», как тогда говорили, включая организацию его защиты от внешней угрозы. Род Аль Сабах возглавлял в то время шейх Сабах ибн Джабир ибн Сулайман ибн Ахмад; род Аль Халифа — шейх Халифа ибн Мухаммад Аль Халифа; род Аль Джалахима — шейх Джабир ибн Рахма ибн ‘Утба Аль Джалахима[81].

Находясь под защитой племени бану халид, семейно-родовые кланы бану ‘утуб старались, как могли, выстраивать отношения добро соседства и с кочевавшими в округе племенами, и с могучими соседями-турками, управлявшими тогда землями Южной Месопотамии с крупными городами-рынками в Басре и Багдаде.

В примыкавших к Эль-Куту пустынных районах обитали, наряду с племенами «благородными», то есть арабами «чистокровными», такими как бану ‘аджман, и племена «низшие» — сулаббы (слейебы), к примеру. Последние из них считались среди кувейтцов низшей кастой. Жить в стенах города им не разрешалось. Основным их транспортным средством был осел, но никак не верблюд.

Благодаря щедрости, гостеприимству и готовности прийти на помощь соседу в «годину нужды», племени бану ‘утуб удалось установить добрые отношения со всеми племенами кочевников.

Что касается турок, то, собравшись на маджлис (встречу) с участием «седобородых», то есть старейших членов племени, главы семейно-родовых кланов бану ‘утуб постановили направить в Басру депутацию (1756 г.). Задача ее заключалась в том, чтобы встретиться с мутасаллимом Басры (турецким чиновником, главой города) и объяснить ему, что никаких дурных намерений у бану ‘утуб нет и в помине. Донести до его сведения, что, проживая в Эль-Куте, «под боком» у Басры, бану ‘утуб хотело бы только одного — позволения турок торговать с Басрой, целиком и полностью уважая при этом правила, порядки и законы, установленные там турецкими властями.

В сказаниях кувейтцов говорится, что, опасаясь «встревожить и насторожить» турок, их «сильных соседей» в Басре, отрядили к ним бану ‘утуб группу своих представителей, дабы убедили они османов в том, что, переселившись в Эль-Кут, племя бану ‘утуб желает лишь одного — «жить в мире и тишине со своим могучим соседом». Старейшины племени хорошо понимали, сообщают хронисты, что для того чтобы спокойно существовать в землях, приграничных с Басрой, им нужно было смиренно, но в тоже время достойно и убедительно показать туркам, что Эль-Кут, находящийся на «задворках торговли» края, никак и ничем оттоманам не угрожает, ни их торговым, никаким другим интересам[82].

Главой делегации, отправившейся в Басру, совет старейшин избрал шейха Сабаха ибн Джабира. Будучи человеком «с сединой в бороде», то есть мужчиной с опытом жизни, и к тому же махзузом, то есть тем, кому из немногих непременно сопутствует удача (хаз), шейх Сабах сполна оправдал возложенные на него надежды. Справился с порученной миссией блестяще — установил теплые отношения с мутасаллимом. Покорил его прямотой суждений и «здравостью мыслей».

Надо сказать, что человек, наделенный в аравийских племенах властью, демонстрирующий щедрость и правосудие, храбрость и отвагу, может, несмотря на все это, стать среди кочевников-бедуинов их непререкаемым никем кумиром, за которым они последуют по первому же его зову, только в том случае, если имя его окружено ореолом удачи[83]. В понимании бедуинов Аравии непременный атрибут лидера — это сопутствующая ему удача.

Успех шейха Сабаха ибн Джабира на переговорах с турками способствовал дальнейшему росту авторитета его семейно-родового клана в племени бану ‘утуб, усилению роли и места Сабахов в структуре внутриплеменных отношений.

Род Аль Сабах из колена дахамшах племени бану ‘амарат, входившего в союз племен бану ‘аназа[84], богатством среди соплеменников не выделялся. Был вначале намного беднее не только своих партнеров по управлению делами племени бану ‘утуб (родов Аль Халифа и Аль Джалахима), но и многих других семейно-торговых кланов, таких, к примеру, как ал-Зайд, ал-‘Адасани, ал-Сакр и другие. Со временем ситуация стала меняться. В руки Сабахов, когда представителя их семейства избрали правителем Эль-Кута, начала поступать, помимо доходов от обслуживания торговых караванов, и выручка от сбора таможенных пошлин в порту.

Географическое расположение Эль-Кута обеспечило ему достойное место в структуре караванной торговли с Недждом, Южной Месопотамией и Сирией. Обладание же удобной глубоководной бухтой и флотом, достаточным для организации морских пере возок товаров из Индии, Маската и Южной Аравии в бассейн Персидского залива, сделало Эль-Кут (Крейн, Грейн) одним из ключевых пунктов морской торговли в Северо-Восточной Аравии.

Главными источниками доходов членов племени бану ‘утуб в Эль-Куте являлись «жемчужная охота», рыбная ловля, морская торговля и обслуживание караванов. Те из них, кто, проживая в Катаре, научились строить суда, либо шить паруса и плести канаты, занялись тем же делом и в новом месте поселения. Основные статьи вывоза бану ‘утуб составляли жемчуг, топленое масло, кожи и лошади чистой арабской породы, которые транзитом через Кувейт шли в Индию из Джабаль Шаммара.

Каждый из знатных семейно-родовых кланов бану ‘утуб — Аль Сабах, Аль Халифа, Аль Джалахима, ал-Зайд (ал-Ганим), ал-Шамлан (известны сегодня как ал-Мулла), ал-Салих, ал-Бадр, ал-Руми, ал-Халид, ал-Кина’а, ал-Сайф и другие — занимал в городе, в одном из трех его районов, отдельный, принадлежавший только ему квартал. На востоке располагался район Аш-Шарк; на западе, простиравшемся в направлении Мекки, — район Кибли или Джибли, как его еще называли; а между ними — район Васат, то есть Срединный или Центральный (здесь проживали Сабахи).

К возведению оборонительной стены вокруг города приступили году где-то в 1760-м, после того, как племя бану халид, обеспечивавшее «тишину и порядок» в окрестностях Эль-Кута, утратило свое влияние среди тамошних кочевых племен. Документы архива Английской Ост-Индской компании, рассказывает кувейтский историк Абу Хакима, свидетельствуют, что в 1770-х годах город опоясывала заградительная стена, выстроенная большей частью из глины. Поэтому всякий раз после проливных весенних и осенних дождей, когда стену основательно размывало, ее сооружали заново[85].

Даже в ранний период истории становления Кувейта как самостоятельного удела племени бану ‘утуб ему удавалось путем поддержания матримониальных связей с правящим в племени бану халид семейно-родовым кланом сохранять определенную независимость.

Пиратством племя бану ‘утуб, в отличие от других арабских племен Аравийского и Персидского побережий Залива, не занималось. За исключением, пожалуй, рода Аль Джалахима. Да и он «встал на тропу разбоя» и начал грабить суда, в первую очередь бахрейнские, из-за обиды на семейство Аль Халифа. Обиду эту породил отказ семейства Аль Халифа предоставить клану Джалахима ту долю в торговле, на которую он рассчитывал.

Несмотря на то, что род Аль Халифа отодвинулся в 1766 г. из Кувейта, отношения шейхов Кувейта из семейства Аль Сабах с шейхами из рода Аль Халифа всегда оставались теплыми. Ярким подтверждением тому — помощь, оказанная Сабахами роду Аль Халифа в захвате Бахрейна (1782–1783).

Следует отметить также, что к концу XVIII в. все три удела племени бану ‘утуб — в Кувейте, Зубаре и на Бахрейне — представляли собой влиятельный в политическом и торговом отношениях союз, во главе, заметим, с эмиром Кувейта из правящего там и поныне семейства Аль Сабах.

Со всеми своими соседями и с «центрами силы» в бассейне Персидского залива, в том числе и с торговавшими там европейскими державами, кувейтское крыло племени бану ‘утуб стремилось жить в мире и дружбе. Располагаясь вблизи Басры, удел племени бану ‘утуб никогда и никак за всю долгую историю пребывания турок в Южной Месопотамии и Северо-Восточной Аравии подвластен и даже подконтролен им не был. Ни военных гарнизонов, ни таможенных, карантинных или каких-либо других турецких представителей Кувейт у себя не видел.

Поселение Эль-Кут, рассказывает в своей увлекательной работе о Кувейте Б. Дж. Слот, накануне прихода туда племени бану ‘утуб посетил (1709) и описал сирийский пилигрим Муртаза ибн ‘Алван. Спустя 15 дней, сообщает он, как мы покинули Эль-Хасу, на нашем пути возник Эль-Кут. По типу строений и сторожевых башен он напоминал собой города Эль-Хасы. Располагался у глубоководной бухты, в 4 днях пути от Басры, а если идти на судне, — то и того меньше. Для ведения сельского хозяйства земля в Эль-Куте абсолютно не пригодна. Там нет никакой растительности, даже пальмовых деревьев. Вместе с тем цены на продовольствие дешевле, чем в Басре, так как через портовый город этот проходят торговые пути, морские и караванные[86].

В течение первой половины XVIII в. Эль-Кут находился под прямым управлением верховного вождя племени бану халид. Шейх Са’дун ибн Мухаммад ибн ‘Урай’ир ал-Хамид, покровительствовавший торговле, всячески способствовал ее развитию и в Эль-Куте.

После смерти шейха Са’дуна (1722) в правящем семействе племени бану халид, как уже говорилось выше, разгорелась острая схватка за власть. Верх в ней одержал шейх ‘Али (правил 1722–1736). Будучи человеком энергичным, он какое-то время удерживал в подчинении бану халид и земли своих вассалов в Северо-Восточной Аравии, в том числе и в Эль-Куте. Вместе с тем трещина, появившаяся в монолите единства и сплоченности племени бану халид, стала понемногу расползаться, что и пошатнуло власть бану халид в подконтрольных ему землях Северо-Восточной Аравии. Вожди крупных племен, формально сохраняя лояльность племени бану халид, на деле все больше и больше демонстрировали настроенность на обретение независимости.

Ослабляли некогда железную хватку племени бану халид в уделах его вассалов в Северо-Восточной Аравии, да и в самой Эль-Хасе, начавшиеся вооруженные стычки с ваххабитами. Рост их влияния, роли и места в межплеменной структуре Неджда, и как следствие — усиливавшаяся конфронтация между ними и племенем бану халид, конечно же, отвлекала внимание вождей бану халид от положения дел в Эль-Куте и других подвластных им землях в Северо-Восточной Аравии.

Смерть шейха Сулаймана ал-Хамида (управлял уделом бану халид с 1736 по 1752 гг.) обернулась расколом внутри правящего семейства племени и кровопролитной схваткой с ваххабитами. Все это привело к тому, что поднявшееся и утвердившее свое лидерство в Эль-Куте племя бану ‘утуб сочло время подходящим, чтобы взять там власть в свои руки и обособиться[87].

Родоначальником династии Аль Сабах, заложившей шейхство (княжество) Кувейт, стал шейх Сабах ибн Джабир Аль Сабах. В 1756 г. в период «вольницы и безвластия», образовавшегося в землях Северо-Восточной Аравии после смерти шейха Сулаймана ал-Хамида, совет (шура’) семейно-родовых кланов племени бану ‘утуб избрал шейха Сабаха своим вождем.

В полном, заметим, соответствии с правилами и обычаями племен Аравии, дабы «вершил он суд и надзирал за делами в их уделе»[88].

Приход шейха Сабаха к власти состоялся на волне острой межплеменной борьбы, развернувшейся в крае вследствие исчезновения с его авансцены племени бану халид. В то неспокойное и тревожное время, повествуют сказания, руководить племенем бану ‘утуб и образованным им уделом мог человек, олицетворявший собой лучшие качества араба Аравии. Шейх Сабах ибн Джабир отличался жизненной мудростью, силой воли и щедростью. Ему неизменно сопутствовала удача. Потому-то именно он и стал верховным шейхом племени бану ‘утуб, а затем и правителем удела Эль-Кут.

Своды кувейтской старины свидетельствуют, что шейх Сабах на деле доказал, что он, как никто другой из соплеменников, мог управлять уделом и достойно защищать интересы его жителей. Во-первых, он успешно провел, о чем уже известно читателю этой книги, непростые переговоры с турками в Басре (1756) по вопросу о признании ими удела, образованного племенем бану ‘утуб в Эль-Куте. Во-вторых, урегулировал противоречия и разногласия среди населения Эль-Кута, разделившегося, было, после утраты там власти племенем бану халид, «на два, вставших друг против друга, лагеря»: членов племени бану ‘утуб и тех, кто проживал в Эль-Куте до переселения туда бану ‘утуб. В-третьих, нашел общий язык со всеми обитавшими в округе бедуинскими племенами. Иными словами, продемонстрировал качества правителя мудрого и справедливого, способного договариваться с соседями и «наводить тишину и порядок» в своих землях не только силой оружия, но и «искусством слова», прозорливостью и умом[89].

Первым шейхом семейно-родового клана Сабахов арабские историки называют шейха Сабаха ибн ‘Абд Аллаха (1613). Вторым — шейха ‘Абд Аллаха ибн Сабаха (1663). Третьим — Джабира ибн ‘Абд Аллаха (1698). Четвертым, ставшим первым правителем удела бану ‘утуб в Эль-Куте и заложившим правящую там и поныне династию, — шейха Сабаха ибн Джабира, именуемого в истории Кувейта Сабахом I.

Управлять уделом, со слов кувейтских историков, Сабах I согласился при одном условии, а именно: если все обитатели Эль-Кута, бедные и богатые, знатные и простолюдины, будут безоговорочно следовать издаваемым им уложениям и законам, принимаемым в соответствии с традицией[90].

Становлению независимого удела бану ‘утуб в землях нынешнего Кувейта способствовало и то, что турки, вовлеченные в 1756 г. в войну с Россией и Австрией, пристального внимания своим владениям в Аравии, на окраине империи, за исключением, пожалуй, Мекки и Медины, не уделяли.

Власть шейха Сабаха I ибн Джабира простиралась тогда и на селение Джахра, где имелись колодцы, обеспечивавшие город и торговые караваны водой, а также на ряд островов, в том числе на Файлаку.

К 1758 г. власть Сабахов признавали уже не только жители Эль-Кута, но и обитавшие в его окрестностях племена. Немалую роль в этом сыграло то, что род Сабахов «крепко держался традиций предков». Морской торговлей не занимался. Снаряжая и отправляя из Кувейта караваны, установил тесные и доверительные отношения с шейхами влиятельных бедуинских племен, кочевавших в местах пролегания караванных путей в Багдад и Басру, Алеппо и Эль-Хасу. Платил им за безопасный проход караванов, вовремя и сполна. Отличался щедростью и гостеприимством.

Торговля в Эль-Куте набирала силу. Небольшой портовый городок этот сделался вскоре важным звеном морской и караванной торговли края. Товары, поступавшие в Эль-Кут из Индии, Персии и Южной Аравии, уходили оттуда с караванами в сирийский Алеппо и через него — в страны Средиземноморья. Перемещались с ними и те торговцы, путешественники и служащие европейских компаний в Индии, которым нужно было попасть в Средиземноморье. Сделать же это тогда быстрее всего, и, что не менее важно, безопаснее, можно было, пройдя с торговым караваном через пустыню из Эль-Кута в Алеппо[91].

В марте 1758 г. путешествующий врач Айвис, направляясь из Индии в Европу, оказался в бассейне Персидского залива. Судно, на котором он следовал, бросило якорь у острова Харк. Барон Книпхаузен, глава располагавшейся там в то время датской торговой фактории, рекомендовал ему и его спутникам в качестве кратчайшего маршрута до Алеппо караванный путь из Кувейта. Посоветовал добраться на фаллуке, местном паруснике, до Грейна (Кувейта), где, присоединившись к торговому каравану, проследовать с ним через пустыню до Алеппо. Пояснил, что путь этот составит не более 25–30 дней. Иными словами, сэкономит им довольно много времени — от двух до четырех недель — в сравнении с запланированным ими маршрутом на судне до Басры, а оттуда, с караваном через Багдад, до Алеппо[92].

Книпхаузен, которому шейх Грейна, по выражению барона, «был обязан», послал за ним парусник (31 марта 1758 г.). Возвратилось судно на Харк спустя две недели (14 апреля), с «долгожданным арабом», отмечает в очерках о своих путешествиях Айвис. Однако договориться с шейхом насчет содействия в организации перехода из Грейна в Алеппо не удалось — не сошлись в цене за услуги. Шейх хотел, чтобы ему заплатили 2000 пиастров. Барон же, выступавший от имени путешественников, предлагал только тысячу, максимум — тысячу сто пиастров, и не больше (800 пиастров составляли тысячу индийских рупий или 125 фунтов стерлингов).

Покидая остров, пишет Айвис, раздосадованный шейх заявил барону, что, состоя с ним в дружбе, он никак не ожидал, что Книпхаузен «отдаст предпочтение в торге странникам», выступит «защитником их интересов»[93].

Поскольку датчане серьезно враждовали тогда с турецкими властями в Басре, сообщает историк Абу Хакима, то доставляли свои товары в Месопотамию и в Центральную Аравию в обход Басры, через Грейн, что, конечно же, было в интересах тамошнего шейха. Отсюда — и та положительная реакция шейха на просьбу барона прибыть на Харк для встречи и деловой беседы с его гостями[94].

Караван, с которым Айвис, по совету барона Книпхаузена, планировал добраться до Алеппо, состоял, к слову, из 500 верблюдов и 1 тыс. человек.

Барон Тиддо Фредерик Книпхаузен слыл человеком энергичным и образованным, и в то же время — надменным, любвеобильным и несдержанным. Отец его занимал пост прусского министра. Сам же барон в начале своей карьеры был офицером. Служил в прусской армии. Из-за дерзкой перебранки с самим королем Пруссии оказался в тюрьме. При содействии отца совершил побег, и укрылся в Голландии. Там в 1747 г. поступил на службу в Датскую Ост-Индскую компанию. Получил назначение в Китай. И уже оттуда перевелся в Басру (1749 г.), где возглавил торговую факторию. В 1753 г. из-за конфликта с турецким губернатором Басры, который спровоцировал конкурент Книпхаузена, резидент торговой фактории Английской Ост-Индской компании, перебрался на остров Харк[95]. Играл заметную роль в торговых делах бассейна Персидского залива в период 1750–1759 гг. Желая «досадить турецкой Басре», и как можно больше, установил тесные коммерческие отношения с шейхом Кувейта из династии Аль Сабах.

С 1754 по 1766 гг. остров Харк являлся свободным торговым портом бассейна Персидского залива. Функционировал под датским флагом. Активно торговал с Кувейтом и многими другими городами-портами Аравийского побережья, но только не с Басрой. Личная охрана барона состояла из рослых, крепкого сложения рабов-африканцев. Сам барон страстно интересовался историей края. Собирал летописи, сказания и предания народов Залива.

Окунувшись в жизнь портовых городов Персидского залива, познакомившись с жемчужным промыслом арабов Прибрежной Аравии, задался мыслью непременно прибрать его к рукам Датской Ост-Индской компании, захватить Бахрейн, «жемчужную кладовую арабов». Подготовил и представил на рассмотрение директории компании соответствующий план. Указав на «огромные богатства» Бахрейна, подчеркнул, что оборона острова организована управляющим им племенем ал-матариш исключительно плохо. В сопроводительной записке упомянул и о том, как годом ранее власть свою над островом этим установил хитрый шейх Насир, правитель Абу Шахра (Бендер-Бушира), вождь арабского племени ал-матариш. Подкупами и подарками, рассказывает Книпхаузен, шейху удалось расколоть бахрейнский союз племен бану хувалла, который воспротивился его воле. Потом, ступив на Бахрейн, он взял этот остров в аренду — у шаха Персии, за 20 000 рупий в год.

В том же 1756 г. на Книпхаузена поступил донос. Барон обвинялся, ни много ни мало, а в экономической нецелесообразности открытия торговой фактории на острове Харк. Ответ Книпхаузена на соответствующий запрос директории компании последовал незамедлительно. Арабы Аравии, докладывал Книпхаузен, в силу традиции, придерживаются взятых на себя обязательств. В торговых делах они надежнее заносчивых, жадных и коварных турок или тех же хитрых, как лисы, персов. И потому факторию лучше держать на территории, находящейся в управлении арабов, нежели турок или персов, не в Басре или в Абу Шахре, а на том же Харке.

К ответу прилагались справка о положении дел на Бахрейне. В ней барон рекомендовал руководству компании сделать то, о чем он докладывал ранее, а именно: обрести контроль над жемчужным промыслом Персидского залива. До 1750 г., говорилось в справке, Бахрейном некоторое время владело племя ал-харам, одно из колен племени ал-хувалла. В 1751 г. его потеснили с острова арабы Верхнего Залива во главе с шейхами Бендер-Рига и Абу Шахра. Вскоре они рассорились. Этим тут же воспользовалось племя ал-харам. Оно восстановило свою власть над Бахрейном и удерживало за собой «жемчужный остров» в течение двух последующих лет.

Шейх Насир, правитель Абу Шихра, заручившись поддержкой племени бану ‘утуб из Эль-Кута, организовал морской набег на Бахрейн и овладел им (1754 г.). Взамен за помощь в захвате Бахрейна обещал шейху бану ‘утуб, что разрешит его племени свободно заниматься «жемчужной охотой» в водах вокруг Бахрейна, без уплаты каких-либо налогов.

В справке Книпхаузена содержалась также краткая информация и об уделе племени бану ‘утуб в Эль-Куте. Выйдя на судах из устья Евфрата, сообщал барон, двигаясь вдоль Аравийского побережья Залива, встречаешь на своем пути красивый остров (Файлаку), богатый источниками пресной воды. Напротив него, на побережье бухты, расположено поселение Грейн, удел племени бану ‘утуб. Флот бану ‘утуб насчитывает 300 небольших парусников. Военный кулак этого племени — 4000 мужчин, вооруженных мечами, щитами и копьями. Ружей у них почти нет, и пользоваться ими они не умеют. Правят племенем бану ‘утуб несколько шейхов, состоящих между собой в родственном союзе. Старший среди них — шейх из рода Аль Сабах. Он молод и небогат. А вот другой шейх, Магомет (Мухаммад), глава рода Аль Халифа, пользующегося равным с Сабахами уважением среди соплеменников, — богат; занимается торговлей, владеет судами. Вниз от Грейна, до самого до Эль-Катифа, других поселений на побережье нет[96].

Грейн барон Книпхаузен характеризовал как бурно развивающийся «город корабелов и мореходов, торговцев и ловцов жемчуга», а племя бану ‘утуб во главе с верховным шейхом из рода Аль Сабах, — как один из «зарождающихся центров морской силы» бассейна Персидского залива.

В 1759 г. Книпхаузена на посту управляющего факторией на острове Харк сменил его заместитель — Жан ван дер Халст (Jan van der Hulst).

Первое упоминание о Кувейте в европейских документах связано со скандалом, разгоревшимся в середине XVIII века в фактории Датской Ост-Индской компании в Басре. Резидентом ее, начиная с 1747 г., был некий Франс Кантер (Frans Kanter), католик, гражданин Амстердама.

В 1749 г. генерал-губернатор Датских Восточных Индий назначил на его место барона Книпхаузена. Накануне прибытия барона в Басру, Кантер, которого заподозрили в хищениях казны фактории, бежал в Грейн. Там присоединился к торговому каравану и ушел с ним в Алеппо. Оттуда проследовал в Амстердам. Город этот управлялся автономно, и находился вне юрисдикции всесильного совета директоров Датской Ост-Индской компании.

Помощь Кантеру в приискании судна для отбытия в Амстердам оказал проживавший в Алеппо его знакомый, кармелитский священник. Письмо с такой просьбой Кантер отправил ему заблаговременно, в день своего приезда в Грейн. Исследователи истории Кувейта считают, что письмо это (копия его сохранилась), написанное в 1750 г., является самым ранним из дошедших до наших дней писем, отправленных из Кувейта.

О том, что Кантер бежал из Басры, не предоставив финансового отчета о деятельности фактории своему преемнику, датский консул в Сирии, будучи информирован своим коллегой из Басры, тут же поставил в известность датского посла в Константинополе (письмом от 4 мая 1750 г.). Он, в свою очередь, сообщил датскому правительству, что Кантер, покинувший Басру тайно, прихватил с собой большую сумму денег, и ушел из Грейна с караваном в Алеппо. О том же маршруте движения «дезертира-казнокрада» говорится и в рапорте самого барона Книпхаузена, датированном 10 августа 1750 г.

Все эти документы свидетельствуют о том, отмечает в своем исследовании Б. Дж. Слот, что уже в середине XVIII века через Кувейт пролегал оживленный торговый путь между Персидским заливом и Средиземноморьем[97].

В 1765 г. на острове Харк побывал К. Нибур, знаменитый исследователь Аравии. В своих путевых заметках К. Нибур впервые обозначил на приложенной к ним карте нынешний Кувейт под его сегодняшним названием (именуется в его заметках Ковэйтом). Отметил также острова Бубийан (Бубиян) и Файлаку, и «сельцо Джахра»[98].

Вскоре после того как К. Нибур покинул Харк, датчан с острова потеснил шейх Мир Муханна, вождь племени бану за’б. Известие о падении датской фактории в Персидском заливе поступило в Амстердам через Кувейт, от кармелитского священника, служившего в Южной Месопотамии.

Уделом бану ‘утуб шейх Сабах ибн Джабир Аль Сабах (1756–1762) правил, как гласят сказания кувейтцов, «по совести и по уму», опираясь на поддержку знатных родовых кланов племени и сложившиеся в Кувейте влиятельные торговые семьи. Отличался умением лавировать и выпутываться из сложных ситуаций во взаимоотношениях с турками, персами и арабскими племенами, проживавшими на Персидском побережье Залива.

Шейх Сабах ибн Джабир был непререкаемым ни для кого лидером. «Судно своего удела вел по волнам жизни, — как следует из рассказов седой старины, — уверенно». Прислушивался к мнению членов консультативного совета племени (шура’). Состоял он из представителей знатных родов, богатейших торговых семейств, ‘арифов (знатоков истории, обычаев и традиций племени, и родословных семейно-родовых кланов) и ‘уламов (авторитетных знатоков теологии и религиозного права).

Суд в уделе Сабахов, сообщает кувейтский историк ал-Рашид и ал-Кина’и, вершился в соответствии с Ал-Кур’аном (Кораном), нормами шариата (исламского права), племенными традициями арабов Аравии и их обычаями. Сами шейхи Кувейта на протяжении всего XVIII столетия вообще крайне редко вмешивались в решение споров и разногласий между соплеменниками. По всем этим вопросам они обращались к ‘арифам, а также к судьям (кади). Со слов арабских исследователей истории земель Северо-Восточной Аравии, судьи Кувейта пользовались авторитетом не только среди своего населения, но и во всем крае. К их услугам часто прибегали, к примеру, жители Эль-Хасы[99].

Первым кади Кувейта, исполнявшим обязанности городского судьи во времена правления шейха Сабаха ибн Джабира, хронисты называют Ибн Файруза (1733–1801). Родился он в Эль-Хасе, в местечке Хаджара. Обучался в Неджде и в Эль-Хасе, в знаменитых школах ‘уламов (мадарис ‘улама’).

Среди семейств «благородных», стоявших, наряду с Сабахами, у истоков рождения шейхства Кувейт и входивших в состав шура’, консультативного совета при эмире, в хрониках Кувейта фигурируют кланы ал-Шамлан, ал-Ганим, ал-Салих, ал-Сакр, ал-Руми, ал-Бадр и ал-Китами. Род Сабахов относился к ним как к равным по знатности и «чистоте крови»; заключал с ними браки. Эмир Кувейта из рода Сабахов, согласно сложившейся в бану ‘утуб традиции, обязательно консультировался со старейшинами этих семейно-родовых кланов, игравших ключевую роль в торговых делах шейхства, перед принятием тех или иных важных решений[100]

Часть III. Шейх ‘Абд Аллах I (правил 1762–1812) След в истории

Годы правления шейха ‘Абд Аллаха I Аль Сабаха, находившегося у руля власти в течение полувека, арабские историки называют временем обретения Кувейтом, землей людей мужества, достоинства и чести, своей национальной идентификации. ‘Абд Аллах I не дрогнул перед ваххабитами, поставив их учение в своем уделе «вне закона»; «не преклонил колени» он и перед турками, гласят сказания кувейтцов. Все свои доходы использовал в интересах Кувейта и его жителей. «Щитом удела» племени бану ‘утуб называл твердый характер, силу воли и любовь к свободе народа Кувейта, «людей моря и пустыни». Многие известные исследователи Аравии считают, что именно шейх ‘Абд Аллах I упрочил фундамент правящего в Кувейте Дома Сабахов настолько, что сделал его не подвластным ни времени, ни ударам судьбы. Действительно, лет с тех пор минуло много. И если вглядеться в глубины истории и заглянуть в толщу веков, то бед и опасностей, грозивших Кувейту потерей независимости, было немало. Но Кувейт выстоял, и уверенно продолжает свой путь по дороге жизни как независимое самостоятельное государство, возглавляемое славным родом Сабахов.

Предания кувейтцов рассказывают о происшедшем в период правления шейха ‘Абд Аллаха первом в истории Кувейта крупном морском сражении поселенцев бану ‘утуб с «внешним врагом» в лице племени бану ка’б. Проживало оно на Персидском побережье. Слыло одним из тогдашних «центров силы» Персидского залива. Столица удела бану ка’б, город Даврак, располагался к востоку от Басры. Управлял уделом племени семейно-родовой клан ал-Нассар. Так же как и бану ‘утуб, племя бану ка’б составляли выходцы из Неджда, большей частью из Эль-Хасы. Родные земли они покинули намного раньше семейно-родовых кланов, из которых сложилось племя бану ‘утуб. Обитая на территории Персии, и беря в жены персиянок, утратили, по выражению арабов Аравии, «чистоту крови».

Занималось племя бану ка’б «морским извозом» и пиратством. Довольно ловко лавировало в отношениях с двумя своими сильными соседями — персами и турками. Занимало сторону того из них, кто, прибегая к его услугам, платил больше.

Зорко следило за становлением и развитием Эль-Кута, нового центра торговли и судостроения в бассейне Персидского залива.

В течение 1760-х годов предприняло несколько пиратских налетов на удел бану ‘утуб в Эль-Куте[101]. Не имея сил подмять под себя новоявленного конкурента в морской торговле и желая получить возможность хотя бы влиять на него, шейх Наср ибн Мазкур предложил шейху ‘Абд Аллаху I выдать его дочь, красавицу Марйам, замуж за своего сына (1783 г.). Шейх ‘Абд Аллах I ответил отказом. Дело в том, что, поступив иначе, «отдав дочь чужаку», «благородный» род Аль Сабах, клан «арабов чистокровных», смешался бы с кланом ал-Нассар, в «крови членов которого текла уже и персидская кровь». Допустить «осквернение крови» означало в те времена лишь одно — опозорить и «очернить», породнившись с «нечистокровными», не только род свой, но и все племя.

Отклонив предложение рода ал-Нассар, клан Сабахов нанес ему звонкую пощечину. Весть эта быстро разлетелась по племенам на обоих побережьях Залива, и сделала семейство ал-Нассар посмешищем в глазах арабов Аравии. Оскорбленное и уязвленное, оно решило отомстить — совершить морской набег на удел Сабахов в Эль-Куте, и «взять их женщину силой»[102].

Когда флот бану ка’б «затмил горизонт», повествуют кувейтские историки Абу Хакима и ал-Рашид, то шейх ‘Абд Аллах I, отдал два распоряжения. Одно из них — горожанам, чтобы были готовы они, если и когда потребуется, укрыться на островах.

А другое — своему флоту, чтобы «встал он цепью» у входа в Кувейтскую бухту, встретил противника в море, и воспрепятствовал его подходу к городу.

Рассказывают, пишет в своем сочинении «Кувейт и его соседи» Х. Диксон, что именно в разгар подготовки к схватке с бану ка’б семейно-родовой клан Аль Халифа и заявил о желании отодвинуться на юг, откочевать в Катар. Перед уходом туда якобы настоятельно убеждал шейха ‘Абд Аллаха I, других членов семейства Аль Сабах и их родственников, откупиться от бану ка’б и уберечь Эль-Кут, пожертвовав Марйам. На что ‘Абд Аллах I будто бы ответил, что пока он жив, то ни на какую сделку с бану ка’б за счет своей дочери не пойдет, Марйам в жены «нечистокровному» не отдаст[103].

Своды старины сообщают, что накануне сшибки с бану ка’б шейх ‘Абд Аллах I собрал на совет (маджлис) глав всех семейно-родовых кланов племени бану ‘утуб, и призвал их дать клятву, на пороге его дома, что встретят они врага достойно. Сражаться будут мужественно, защищая дочь его, честь их вождя и достоинство племени. Клятву такую собравшиеся дали. И нарекли себя, по аналогии с предками, «детьми порога».

В сказаниях, связанных с этой страничкой в истории Кувейта, говорится следующее. Когда вести о подходе врага к побережью удела бану ‘утуб достигли стен дворца эмира, то прекрасная дочь его, красавица Марйам, облачилась в доспехи и, вооружившись копьем и мечом, верхом на чистокровной арабской кобылице ежедневно стала объезжать возводимые горожанами оборонительные рубежи и военно-сторожевые посты бедуинов вокруг стен города. Обращаясь к мужчинам, вдохновляла их, по обычаям предков, на мужество и стойкость в отпоре врагу[104].

Из работ кувейтских историков известно, что кузен прелестницы Марйам, молодой шейх Салим ибн Мухаммад Аль Сабах, во главе дружины встретил «армаду» племени бану ка’б у острова Бубийан (Бубиян), ночью, «рассеянной и потрепанной бурей». Не мешкая, решил воспользоваться представившейся ему возможностью. Под видом рыбаков, на пяти парусниках, воины его тихо подходили к кораблям врага, «ставили на мечи» охрану и захватывали суда. Тех, кто «опускался на колени», то есть сдавался, задраивали в трюмах.

Действуя быстро и слаженно, овладели более десятком вражеских судов. Возвратившись поутру в Эль-Кут, всю доставшуюся им военную добычу свезли к дворцу шейха, и сложили у ног принцессы Марйам. Тогда-то, дескать, и родились в племенах Кувейта два известных их боевых клича: «Ана ах Марйам» («Я — брат Марйам!») и «Нахну авлад Салим» («Мы — дети Салима!»).

В этот же день, повествуют хроники Кувейта, наступившей ночью, «москитный флот» под командованием шейха Салима, на спущенных парусах, используя длинные весла, опять вышел в море. Окружил вставшие на якорь суда бану ка’б, и внезапно напал на них. Новый дерзкий налет небольших быстроходных и маневренных самбук племени бану ‘утуб на крупные неповоротливые суда бану ка’б возымел успех. Сразу же был выведен из строя флагманский корабль, на борту которого находился сам шейх Наср. Несколько других, стоявших буквально борт о борт с ним, — подожжены. Шейху чудом удалось спастись.

Бану ка’б, эти «хищные люди моря» (пираты), рассказывает историк ал-Рашид, ошарашенные смелым налетом на них воинов бану ‘утуб, пали духом, распались, потерпели поражение, и обратились в бегство[105]. Среди военных трофеев, захваченных в этой схватке племенем бану ‘утуб, ал-Рашид называет несколько крупнотоннажных судов бану ка’б. Орудия, снятые с них, кувейтцы, по его словам, установили на набережной города — в целях его защиты с моря и в знак увековечивания победы над сильным и грозным врагом. Со временем орудия эти стали зримым символом сплоченности и единства кувейтцов[106].

Отразив нашествие неприятеля, старейшины рода Сабахов приняли решение, согласно которому принцессы их могли впредь выходить замуж только за мужчин своего клана, и ни за кого другого. Взять их в жены с тех самых пор не могли даже члены семейства шарифов Мекки, потомков Пророка Мухаммада по линии Его внука Хасана (потомки другого внука, Хусайна, именуются сеййидами), что, заметим, для всех правящих на Арабском Востоке династий считается величайшей честью. Об этом своем решении семейство Аль Сабах — во избежание каких-либо недоразумений в будущем — официально оповестило шейхов всех аравийских племен и эмиров княжеств.

В заключение этого повествования следует отметить, что семейства «благородных» племен Аравии завет своих предков насчет «сохранности чистоты крови» блюли строго[107].

Историки полагают, что тогда же, после победы над племенем бану ка’б, совет старейшин племени бану ‘утуб утвердил и первый в истории их удела флаг — знак территориально-племенной идентификации и символ независимости. Представляло оно собой ярко красное полотнище с надписью «Кувейт» — по центру, и «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад Пророк Его» — по краю, вдоль древка.

Впоследствии, в 1770-х и в 1780-х годах, племя бану ка’б не раз пыталось силой оружия продемонстрировать племени бану ‘утуб свое первенство в водах верхней части Залива и заставить подчиниться ему. И всякий раз знамя Кувейта, говорится в сказаниях его народа, напоминало племени бану ка’б о доблести и отваге воинов бану ‘утуб, о том, что противники их — люди чести и достоинства, обнажающие мечи свои только против тех, кто бросает им вызов. И что в бою стоять они будут насмерть.

Опережая ход повествования, скажем, что покушались на Кувейт и крупные племена Южной Месопотамии, и всесильные некогда ваххабиты. Организовывали на него налеты с моря флотилии племен кавасим (нынешних Ра’с-эль-Хаймы и Шарджи) и султана Маската. Совершали набеги джабаль шаммары, племена северной части Неджда. Угрожали турки и персы. Осаждали отряды воинственных ихванов (братьев-мусульман). Пережил Кувейт и многолетнюю экономическую блокаду, введенную против него эмиром Ибн Са’удом, и тяжелые времена 1-й и 2-й мировых войн, и диктат-протекторат англичан. Перенес кровавую и разорительную иракскую оккупацию. Но выстоял. Не пошатнулся. Сохранил честь и достоинство, национальный суверенитет и независимость.

Шейх Сабах I оставил после себя пятерых сыновей: Салмана, Малиджа, Мубарака, Мухаммада и ‘Абд Аллаха. Наследовал власть шейх ‘Абд Аллах. Крупные исследователи истории Кувейта и правящей в нем уже более 260 лет династии Сабахов сходятся во мнении, что шейх ‘Абд Аллах, последний из сыновей шейха Сабаха I, был именно тем человеком, кто, став эмиром, мог достойно управлять Кувейтом в то нелегкое для страны время. Его отличали качества, которыми и поныне восхищаются во всех племенах Аравии, а именно: мужество и отвага, здравомыслие и справедливость, щедрость и великодушие[108].

Правил шейх ‘Абд Аллах 50 лет (1762–1812). Кувейт при нем поднялся, окреп и превратился в оживленный пункт морской и караванной торговли на Восточном побережье Аравии. Документы Английской и Датской Ост-Индских компаний, датируемых 1750-ми годами, свидетельствуют, что из Кувейта пролегало несколько крупных караванных путей, в том числе в Басру, Багдад и Алеппо. Дважды в году большие караваны, насчитывавшие не менее 5 тысяч верблюдов и более 1 тысячи человек, приходили в Кувейт из Алеппо[109].

Важный в структуре торговли Северо-Восточной Аравии караванный путь, одним из пунктов которого выступал Кувейт, пролегал к Красному морю. Грузы, поступавшие туда, завозили в Суэц. Оттуда они с караванами уходили в Александрию, где их перегружали на суда и доставляли в Европу.

Когда в 1799 г. Оттоманская империя закрыла Суэц для европейских судов и запретила там деятельность торговцев-христиан, то транспортировка товаров по караванным путям сообщения из Кувейта и Басры в Алеппо резко активизировалась.

Таможенные пошлины в Басре, по сравнению с Кувейтом, были, к слову, значительно выше. В Кувейте они составляли 2 % со стоимости всех поступавших в его порт и вывозимых из него грузов. В конкурентных целях, а также чтобы привлечь в Кувейт торговцев с их капиталами из соседних городов и уделов таможенные пошлины на некоторые категории товаров в кувейтском порту, время от времени, и вовсе отменялись[110].

В зимний период времени для транспортировки товаров морем и совершения торговых вояжей в Индию, на Мадагаскар и Цейлон, торговцы Кувейта использовали суда «жемчужного флота». Сначала парусники шли в Басру, брали там финики и везли их в порты Персии. Затем следовали в Карачи, оттуда — к побережью Восточной Африки. Возвращались в Кувейт через семь месяцев, груженные древесиной и специями, рисом, чаем, мукой и рабами.

Интересные сведения о Кувейте времен правления шейха ‘Абд Аллаха I оставил Карстен Нибур (1733–1815), известный немецкий картограф и натуралист. Состоя на датской службе, он прославился своими путешествиями по арабским странам — Египту, Сирии и Аравии. Среди востоковедов К. Нибур считается одним из самых ярких исследователей-портретистов «Острова арабов».

С декабря 1764 г. по июнь 1765 г., по пути из Бомбея в Копенгаген, он побывал в Маскате и Ширазе, в Абу Шахре, Басре и на острове Харк в Персидском заливе. Собрал информацию о племенах бану халид, бану ка’б и мунтафик, об арабах Абу Шахра и Бендер-Рига. Основываясь на сведениях, полученных им от барона Книпхаузена, тогдашнего главы датской фактории на Харке, К. Нибур поведал миру и об «уделе Сабахов». Отзывается он о нем, как о важном звене торговой цепочки между Индией и Средиземноморьем. Отмечает, что жители Грейна, численность которых составляла не менее 10 тыс. чел., зарабатывали на жизнь торговлей, рыбной ловлей, жемчужным промыслом и судостроением. Лес для постройки судов ввозили из Индии. В летнее время года, в разгар «жемчужной охоты» и рыбной ловли, город, по выражению К. Нибура, пустел. Практически все мужское население уходило в море, и жизнь в городе буквально замирала. Флот Грейна, насчитывал, по его словам, более 800 парусников. Когда возникала угроза нападения на город сильного врага, говорит К. Нибур, то жители Грейна вместе со своим скарбом укрывались на небольшом острове Фелуджи (Файлаке)[111].

Датчане, надо сказать, оставили заметный след в истории Персидского залива. Довольно долго выступили там главными соперниками-конкурентами Английской Ост-Индской компании, позиции которой в данном районе мира усилились на волне ее совместных с персами военных операций по изгнанию оттуда португальцев. К 1639 г., потеснив англичан, датчане сделались «центром силы», как тогда говорили аравийцы, зоны Персидского залива. И только с утратой фактории на острове Харк (1766), последнего из их оплотов в этом крае (Басру и Бендер-Бушир они оставили в 1753 г., а Бендер-Аббас — в 1759 г.), главенствовать в Персидском заливе стали англичане.

Располагались датчане на Харке, когда его посещал К. Нибур, уже совсем не так, как в былые времена: не на правах «хозяев Залива», а на условиях арендаторов, выплачивая шаху Персии довольно крупную сумму за разрешение содержать на острове военный гарнизон в заложенном ими небольшом форте. Вместе с тем, несмотря ни на происшедшие изменения в расстановке сил, ни на утрату былого могущества, вести себя в бассейне Персидского залива продолжали так же, как и прежде. По отношению к англичанам, вместе с которыми, к слову, и изгнали в 1625 г. из Бендер-Аббаса португальцев, — подчеркнуто вызывающе, а по отношению к местному населению — традиционно пренебрежительно, всячески притесняя и обирая его.

Когда же задумали прибрать к рукам жемчужный промысел, то есть завладеть одним из главных источников доходов племен обоих побережий Залива, то недовольство персов и арабов выплеснулось наружу. И приобрело такие ярко выраженные формы и такой размах, что датчанам не оставалось ничего другого, как ретироваться и пойти на попятную. Однако изменить ситуацию к лучшему уже не представлялось возможным. Последствия предпринятого ими шага не замедлили сказаться и на их отношениях с населением обоих побережий, и на политической ситуации в районе в целом. Испытывая на себе мощный прессинг со стороны Англии, в торговом и военном отношениях, датчане противиться ему были уже не в силах. Их торговлю в крае серьезно подтачивал открытый бойкот, объявленный им местными племенами и торговыми сообществами Персии и Восточной Аравии. Столкнувшись со всем этим, равно как и с угрозой попасть в плен к пиратам Мир Муханны, плотно осадившим и взявшим Харк в клещи, датчане покинули остров (1765/1766) и ушли из Персидского залива.

Мир Муханна, арабский шейх из приморского города Бендер-Рига, что к северо-западу от персидского порта Бендер-Бушир, слыл тогда среди мореходов главным пиратом Персидского залива. Отстаивая коммерческие интересы его родного города-порта, он перекрыл движение торговых караванов между Ширазом и Бендер-Буширом, куда в конце 1762 г. Английская Ост-Индская компания переместила центр своей коммерческой деятельности после разорения ее фактории в Бендер-Аббасе французской морской экспедицией во главе с графом Дестеном (d’Estaing)[112].

Действия Мир Муханны шли вразрез с линией шаха на выстраивание добрых отношений с Англией. Вследствие мер, предпринятых в отношении него шахом, Мир Муханна оставил Бендер-Риг и бежал с материка на маленький островок Каргу в Заливе. Оттуда и развернул настоящую охоту на торговые суда англичан, союзников шаха. Попытки изгнать его с этого острова, предпринятые буширским шейхом Насиром, при содействии кораблей военного флота Английской Ост-Индской компании, закончились неудачей[113].

По соседству с «Бастилией» Мир Муханны, рассказывает российский дипломат-востоковед А. Адамов, лежал остров Харк, где размещалась «цветущая фактория», основанная бароном Книпхаузеном. История возникновения фактории, о которой уже упоминалось в предыдущих главах этой книги, не менее интересна, чем зарождение пиратской флотилии Мир Муханны. В 1748 г., будучи представителем Датской Ост-Индской компании в Басре, барон Книпхаузен «подвергся необоснованному задержанию» со стороны тогдашнего городского головы, конфисковавшего все имевшиеся на складе фактории товары. Заплатив крупную сумму и выйдя на свободу, Книпхаузен задался мыслью «отомстить оскорбившей его Басре». Для исполнения задуманного им плана решил сначала «обособиться» — обосноваться на одном из островов в Персидском заливе, «поодаль от турок и персов». С помощью военных фрегатов, приведенных им из Ботавии, утвердился на острове Харк, построил там форт, заложил поселение, и начал, попросту говоря, «кошмарить» Басру, препятствуя проходу в нее торговых судов[114]. Продолжалось это до тех пор, пока турки не выплатили ему компенсацию — за нанесенные оскорбления, а также за ущерб, причиненный фактории.

Разбойничьи набеги Мир Муханны, разворачивавшиеся параллельно с действиями барона Книпхаузена, но на другом конце Персидского залива, дерзкие и жестокие, корежили морское судоходство настолько, что продолжаться так дальше не могло.

И «пиратское гнездо» Мир Муханны подверглось осаде со стороны англо-персидского флота. Флибустьеру потребовалась помощь. Он обратился за ней к харкцам, но те ему в его просьбе отказали. Шейх с ситуацией справился, но злобу затаил. Стал терпеливо выжидать подходящий момент, чтобы отомстить «заносчивым датчанам».

В 1766 г., когда те замахнулись на жемчужный промысел Залива, что вызвало недовольство прибрежных арабов и персов, Мир Муханна воспользовался ситуацией, и захватил Харк. Овладев им, сделался грозой всех мореходов Персидского залива[115].

Морской разбой, чинимый Мир Муханной, побудил шаха предпринять в отношении него новую военно-морскую карательную экспедицию (1769). Блокировав флот Муханны на рейде у острова Харк, персы заставили пиратов сложить оружие. Однако самого Муханну схватить не смогли. Он умудрился выскользнуть из окружения и скрыться[116]. Бежал сначала в Кувейт, а оттуда в Басру. Там его, в конце концов, и казнили, по приказу самого Омара-паши, генерал-губернатора Багдада. Труп обезглавленного «хищника моря» (так арабы Аравии называли флибустьеров) выбросили за городскую стену — на съедение диким зверям и птицам, как объявил глашатай[117].

Еще одним важным событием в истории Кувейта, имевшим место в период правления шейха ‘Абд Аллаха I, явился уже известный читателю уход из Кувейта, в 1766 г., семейно-родового клана Аль Халифа, за которым вскоре последовал и клан Аль Джалахима.

В отчете Фрэнсиса Вардена, генерального секретаря Бомбейского правительства английских колониальных властей в Индии, за 1817 г. говорится, что, спустя 50 лет после поселения бану ‘утуб в Грейне (1716–1766), земли эти начали играть заметную роль в коммерции края. Род Аль Халифа, отвечавший за торговлю и финансы удела бану ‘утуб, не захотел, дескать, делиться получаемыми им доходами с другими кланами, и решил обособиться. В качестве предлога для переселения из Кувейта сослался на намерение его рода «обогатить бану ‘утуб еще больше», заложив промыслово-коммерческий центр по ловле и торговле жемчугом непосредственно у жемчужных отмелей, либо в Зубаре, что в Катаре, либо на самом Бахрейне. Идеей этой будто бы увлек и род Сабахов, и род Аль Джалахима[118]. Отодвинувшись же в Зубару и осев там, семейно-родовой клан Аль Халифа отложился от Кувейта, разорвал тройственный союз с кланами Аль Сабах и Аль Джалахима, и «пошел своим путем».

Ссылаясь на справочные материалы Фрэнсиса Вардена, кувейтский историк Абу Хакима рассказывает об этом событии так. Род Аль Халифа во главе с шейхом Халифой ибн Мухаммадом, пишет он, договорившись с семейно-родовыми кланами Аль Сабах и Аль Джалахима (известен сегодня в Кувейте и на Бахрейне под именем крупного торгового семейства ал-Нисф), ушел на юг, поближе к Авалу (Бахрейну), дабы целиком и полностью вовлечься в торговлю жемчугом. По пути туда, прежде чем поселиться в Зубаре, некоторое время пребывал на Бахрейне. Однако тамошнее племя бану мазкур, как гласят сказания, не захотело принять у себя деятельный и богатый род Аль Халифа, опасаясь утверждения его первенства в торговле, и он проследовал в Катар. Бахрейн в то время, сообщает Абу Хакима, находился под сюзеренитетом правителя Абу Шахра, удела арабов Аравии на Персидском побережье Залива, который платил дань шаху Персии, и от его имени управлял и Абу Шахром, и Бахрейном[119].

Выбор родом Аль Халифа Зубары, повествует Абу Хакима, не был решением случайным. Изначально, наряду с Бахрейном, Зубара рассматривалась им в качестве одного из возможных мест нового поселения, хорошо известного, к тому же, еще по времени пребывания там племени бану ‘утуб до его разделения и миграции в разные порты бассейна Персидского залива перед сбором в Кувейте. Катар, когда туда пришел род Аль Халифа, контролировало одно из колен племени бану халид, находившегося в теплых отношениях с бану ‘утуб. Поэтому никаких проблем с переселением в Зубару у рода Аль Халифа не возникло. Помогло и то, что большим весом и влиянием в Зубаре пользовалось племя бану тамим, мигрировавшее в Катар из Неджда, родных земель клана Аль Халифа, в первой четверти XVIII века. К нему принадлежит, к слову, и семейно-родовой клан Аль Тани, правящий и ныне в Катаре.

Главной причиной ухода семейно-родового клана Аль Халифа из Кувейта, где, как уже говорилось, он поселился раньше Сабахов, стало, судя по всему, переизбрание представителя семейства Аль Сабах вождем племени бану ‘утуб и эмиром Кувейта.

Похоже, что род Аль Халифа, обосновавшийся в землях нынешнего Кувейта еще в 1611 г., отмечает арабский богослов ан-Набхани, то есть задолго до прихода туда Сабахов из Басры, был крайне раздосадован таким поворотом дел. Понял, что обрести власть в уделе, заложенном бану ‘утуб в Кувейте, ему едва ли удастся, и решил основать новый независимый удел, под своим главенством[120].

Из увлекательного сочинения шейха Хаз’ала, посвященного истории Кувейта, следует, что шейх Мухаммад Аль Халифа, который претендовал на то, чтобы стать правителем, не захотел после прихода к власти в 1762 г. шейха ‘Абд Аллаха I Аль Сабаха, вновь оказаться на втором плане — и род Аль Халифа покинул Кувейт. Шейх Мухаммад Аль Халифа, замечает шейх Хаз’ал, не раз открыто высказывался в том плане, что власть на трон в уделе бану ‘утуб ограничивать только родом Аль Сабах негоже, что это — не в обычае предков. После восшествия на престол шейха ‘Абд Аллаха, младшего сына шейха Сабаха I ибн Джабира, понял, что «обойти» Сабахов и возглавить племя бану ‘утуб ему едва ли удастся, и покинул Кувейт[121].

Когда шейха Сабах I из рода Аль Сабах, пишет в своей «Истории Восточной Аравии» Абу Хакима, избрали первым вождем племени бану ‘утуб и эмиром нового удела, заложенного в Эль-Куте, то дядья его из семейно-родового клана Аль Халифа против этого не возражали. Они, думается, рассчитывали на то, что следующим правителем станет представитель их клана, внесшего заметную лепту в становление и развитие удела, более того — пришедшего в эти земли раньше Сабахов. Действительно, когда род Сабахов появился в Кувейте, сообщает Абу Хакима, то шейх Файсал Аль Халифа тепло и радушно принял его, отдал замуж за шейха Джабира, отца шейха Сабаха I, свою дочь, скрепив родственными узами союз двух ключевых в племени бану ‘утуб семейно-родовых кланов. Переизбрание же эмиром Эль-Кута шейха ‘Абд Аллаха Аль Сабаха, младшего сына умершего шейха Сабаха I, вызвало среди старейшин рода Аль Халифа раздражение и породило обиду на соплеменников, что и подвигло их к миграции. Кстати, в самом племени бану ‘утуб членов рода Аль Халифа называли не иначе как «ашрафами бану ‘утба», то есть аристократами своего племенного сообщества[122].

Предания кувейтцов упоминают еще об одной причине, подтолкнувшей род Аль Халифа к уходу из Кувейта, — о будто бы возникших у него разногласиях с семейством Аль Сабах по острому тогда для клана Аль Халифа вопросу, связанному с обычаем кровной мести. Член этого клана, находясь по торговым делам в Давраке, столице удела племени бану ка’б, убил в пылу ссоры представителя одного из знатных семейств того племени. Принять прямое участие в решении возникшей у рода Аль Халифа проблемы семейство Аль Сабах, дескать, не захотело. Посчитало, что урегулировать ее, согласно традиции, договорившись о цене «выкупа пролитой крови», должен сам семейно-родовой клан Аль Халифа, без вовлечения в ссору племени бану ‘утуб в целом. Ибо в противном случае все это могло обернуться для племени непредсказуемыми последствиями[123].

Многие современные европейские исследователи истории Кувейта придерживаются мнения, что семейство Аль Халифа отодвинулось из Кувейта главным образом все же потому, что не захотело делиться своими доходами — в соответствии с ранее достигнутыми договоренностями — с двумя другими семействами (Аль Сабах и Аль Джалахима), причастными тогда к управлению делами в Кувейте. Уход свой мотивировало благовидным предлогом — предпринимаемой им попыткой «раздвинуть границы» удела бану ‘утуб в сторону жемчужных отмелей, и усилить тем самым роль и место племени бану ‘утуб в жемчужном промысле и в торговле края[124].

Как бы то ни было, но все происшедшее в Кувейте, показало, что в бассейне Персидского залива, на Северо-Восточном побережье Аравийского полуострова, сложилось и во весь голос заявило о себе в межплеменной структуре края признанное тамошним племенным сообществом новое правящее семейство — Аль Сабах.

После того как род Аль Халифа, основной претендент на лидерство в уделе племени бану ‘утуб, покинул Кувейт, единственным соперником семейства Аль Сабах оставался какое-то время клан Аль Джалахима, третий из участников тройственного семейно-родового союза, стоявшего у основания Кувейта. Отвечая в нем за морские дела, род Аль Джалахима контролировал одну треть доходов удела. Когда же клан Аль Халифа оставил Кувейт, то семейства Аль Сабах столкнулось с определенными финансовыми трудностями, связанными с содержанием городских служб и дозорных постов. Они-то и привели к разногласиям между Сабахами и Джалахима. Своей новой долей в суммарных доходах от торговли (морской и караванной) и жемчужного промысла клан Аль Джалахима остался недоволен, и вслед за родом Аль Халифа отодвинулся из Кувейта[125].

В сторону быстро крепнувшего Кувейта все чаще и чаще бросали настороженные взгляды турки-османы и персы. Завистливо поглядывали на богатеющий удел племени бану ‘утуб ваххабиты, тогдашние «господа Аравии», и племена кавасим, создавшие мощную морскую империю в Юго-Восточной Аравии с центром в Ра’с-эль-Хайме. Вынашивали планы насчет того, как прибрать к рукам новоявленного конкурента в морской торговле и арабы Персидского побережья Залива. Все это, отмечают историки, приучило бану ‘утуб «внимательно присматривать за горизонтом», дабы «не проглядеть надвигавшейся на них угрозы со стороны моря или пустыни». То неспокойное время, повествуют они, хорошо обучило правителей Кувейта искусству политико-дипломатического лавирования, умению «вовремя ставить паруса» на тот или иной бравший верх в Заливе «центр силы», мастерству использования в своих интересах англо-турецко-персидских противоречий и разногласий[126].

Главными «центрами силы» зоны Персидского залива в период обустройства племени бану ‘утуб в заложенном им уделе в Эль-Куте выступали Персия и Османская империя, а также Англия и Дания.

Планы Персии тогда сводились к тому, чтобы поставить под свой контроль морские торговые пути в Персидском заливе, захватить Басру, овладеть Бахрейном и заставить повиноваться себе все ключевые города-княжества Арабского побережья Залива. Надир-шах Афшар, правивший Персией в 1736–1747 гг. и сделавший ее ведущей военной державой Азии, страстно мечтал о создании флота, «достойного величия Персии», флота, который обеспечил бы ей доминирование в Южном и Северном морях (в Персидском заливе и Каспийском море)[127]. В состав основанного им царства входили (в качестве провинций или вассальных территорий) Армения и Азербайджан, Грузия и часть Дагестана, Афганистан и Белуджистан, Хивинское и Бухарское ханства. Утвердив свою власть на караванных торговых путях, пролегавших оттуда в Индию, он возжелал властвовать и в омывающих эти земли водах — в Персидском заливе, Каспийском и Аравийском морях.

В качестве базы для своего будущего флота шах избрал Абу Шахр (1734), переименовав его в Бендер-Надириййю.

В 1735 г. напал на Басру. Попытался взять ее броском с моря. Но затея эта успехом не увенчалась. Небольшой его военный флот, состоявший всего лишь из 6–7 кораблей, натолкнулся на шквал огня крепостных орудий Басры и палубной артиллерии двух выступивших на стороне турок судов Английской Ост-Индской компании. Понеся потери, затеянную им военно-морскую операцию шах тотчас же свернул.

Следует отметить, что собственными профессиональными военно-морскими кадрами персы не располагали. Для того чтобы укомплектовать даже такой небольшой флот хорошо обученными матросами, а тем более капитанами, вынуждены были обращаться за помощью к арабам, проживавшим на Персидском побережье залива, а также к индусам, и даже к недавним недругам-португальцам[128]. Достаточно сказать, что «адмиралом всего побережья», то есть командующим персидским флотом, шах назначил некого Мирзу, который никогда прежде, как говорят, корабль даже в глаза не видел[129].

Должной морской силы персы не имели, и потому доминировать на море, в бассейне Персидского залива, как того страстно желали, не могли. Главной же причиной отсутствия у них деятельного военно-морского флота являлось «неодолимое, — по выражению кувейтского историка Абу Хакимы, — отвращение персов к морю». Вместе с тем добиться морского превосходства в Персидском заливе Надир-шах хотел непременно, во что бы то ни стало.

С присущей ему целеустремленностью стал строить новые корабли на стапелях Бендер-Надириййи (Абу Шахра). Разместил соответствующие заказы на судоверфях ‘Умана (Омана). В 1736 г. захватил Бахрейн. Подмяв под себя этот остров, шах Персии завладел не только одним из ключевых пунктов морской торговой цепочки между Индией и Месопотамией, но и солидным источником доходов (ежегодный суммарный объем продаж жемчуга на Бахрейне оценивался в те годы в 500 тысяч индийских рупий)[130].

В 1737–1738 гг. Надир-шах совершил военный поход в Северную Индию, и в 1739 г. захватил Дели, столицу Великих Моголов. В течение всего этого времени не переставал сооружать суда на заложенной им судоверфи в Абу Шахре (новое имя, Надириййа, данное им городу в свою честь, приживалось тяжело). Дерево для корабелов доставляли по суше, из провинции Мазендеран. Стремясь не допустить ухудшения отношений с шахом и, как следствие, — утери прибыльного для себя богатого рынка Персии, Английская и Датская Ост-Индские компании положительно отреагировали на обращение шаха о предоставлении помощи в укомплектовании его флота судами. Обещали поставить их — на компенсационной основе — как можно скоро.

Кампанию, затеянную шахом по созданию военного флота, сполна ощутили на себе и арабы на обоих побережьях Персидского залива. Тем из них, кто проживал на «персидском берегу», велено было выделить на нужды флота — в обязательном порядке и на безвозмездной основе — по нескольку судов. Арабам же Аравийского побережья, в том числе артели мореходов Кувейта, славившейся искусными лоцманами и капитанами, передали приглашение шаха поступить к нему на службу. Дабы «не озлоблять могучего соседа, показавшего уже силу меча своего», гласят сказания аравийцев, морские сообщества в уделах арабов Восточной Аравии сочли целесообразным направить к нему своих квалифицированных лоцманов. Некоторых из них, сообщают хроники тех лет, он тут же отослал на Каспий, где также помышлял сформировать военную флотилию.

Как бы то ни было, но завершить задуманное им строительство «морского величия Персии» Надир-шах Афшар не успел. Ушел из жизни 19 июня 1747 г., от удара мечом, который нанес ему капитан его личной охраны. Будучи смертельно раненым, в завязавшейся схватке он все-таки поквитался и с самим капитаном, и с двумя другими гвардейцами-заговорщиками[131].

Когда власть в Персии после многих лет упадка оказалась в руках Керим-хана Зенда Мохаммеда (правил 1763–1779), человека деятельного и воинственного, Басра на какое-то время (1775–1779) отошла, наконец, к так страстно мечтавшим о ней персам. Керим-хана, к слову, называют одним из лучших правителей в истории Персии. Именно он благоустроил Шираз. Возвел мавзолей над гробницей великих персидских поэтов Саади (1203–1292) и Хафиза (1325/6–1389/90). Сам после смерти (1779) был похоронен в Ширазе. В 1791 г. этот блистательный древний город пал к ногам Ага Мохаммеда Шаха Каджара. И он распорядился достать прах Керим-хана из его гробницы и поместить под порогом своего дворца в Тегеране, дабы, ступая на него, вспоминать поверженного им противника, сильного и властного.

После смерти Керим-хана влияние Персии в бассейне Персидского залива пошатнулось, а вскоре и вовсе сошло на нет. Значение же самого Персидского залива как водного торгового пути, напротив, возросло. Причиной тому — закрытие турками Суэца для христиан. Это решение Стамбула активизировало судоходства по Персидскому заливу, что способствовало превращению его портов в оживленные перевалочные терминалы и места складирования товаров при их транспортировке из Индии в Средиземноморье и в Европу.

Что же касается роли и места Османской империи в бассейне Персидского залива, то реальная власть турок дальше Басры не распространялась. Со времени оккупации Южной Месопотамии (1530–1540–4 гг.) турки-османы находились в состоянии не прекращавшихся войн с персами. Отсюда и их заинтересованность в поддержании ровных отношений с арабскими племенами, проживавшими в окрестностях Басры и в сопредельных с ней землях, в том числе на территории нынешнего Кувейта.

Складывались эти отношения непросто. Племена мунтафиков и ал-зафир, к примеру, пришедшие в Месопотамию из Неджда и поселившиеся вокруг Басры, в целом, можно сказать, были лояльны туркам. Племя бану ка’б, проживавшее на востоке и юго-востоке от Басры, часто меняло свои политические ориентиры, становясь то на сторону персов, то турок. Племя бану ‘утуб, во главе с Сабахами, придерживалось сбалансированных отношений и с турками, и с персами.

Датская и Английская Ост-Индские компании, занимавшиеся коммерческой деятельностью в бассейне Персидского залива, следовали линии на выстраивание добрых отношений и с турками, и с арабами Персидского побережья Залива, Южной Месопотамии и Северо-Восточной Аравии. Дело в том, что состояние этих отношений напрямую сказывалось на интенсивности и масштабах их торговли, а значит — и на доходах[132].

Процветание Басры, а с ней и ритм деловой жизни и коммерции в соседних арабских уделах, как справедливо отмечает в своих исследованиях, посвященных истории Кувейта и Восточной Аравии, Абу Хакима, во многом зависело от мудрости турецких властей. И в первую очередь от степени их опеки как над коммунами местных и иноземных торговцев, так и над европейскими торговыми факториями.

В донесении совету директоров Английской Ост-Индской компании от 10 апреля 1726 г., рассказывает Абу Хакима, ее агент в Басре, господин М. Френч, докладывал, что много неприятностей торговцам Басры доставляли набеги кочевых племен на караваны, шедшие с товарами в Месопотамию из Центральной и Восточной Аравии. Большинство из сухопутных путей пролегало через местечко Джахра, что на территории нынешнего Кувейта, в землях «пустынных арабов», по выражению турок. Там располагались колодцы с пресной водой, единственные на всем отрезке пути из Кувейта в Басру. Контролировало их, как следует из донесения М. Френча, «быстро набиравшее силу» в том крае племя бану ‘утуб. Водопои караванов у тех колодцев, свидетельствует М. Френч, приносили племени неплохие доходы. В поддержании добрососедских отношений, обоюдовыгодных, заметим, говорит он, были заинтересованы и арабы племени бану ‘утуб, и турки. Первые из них обеспечивали караваны водой и их безопасное прохождение через земли Грейна (нынешнего Кувейта) в Багдад и Басру, заключая договоренности на этот счет с кочевыми племенами. Турки же, со своей стороны, видя, что «ни морским, ни пустынным разбоем» племя бану ‘утуб, проживая на периферии их империи, не занималось, никаких репрессивных мер в отношении него не предпринимали. Все это создавало должную атмосферу и условия для роста и развития удела племени бану ‘утуб[133].

Вместе с тем, по мере упрочения положения Кувейта в системе торговли края и наращивания им связей с европейцами, турки все чаще и чаще стали с настороженностью поглядывать в сторону удела Сабахов. В отношениях их начали появляться разногласия, и, как следствие, — возникать кризисные ситуации. В 1787 г., например, в рассматриваемый нами период правления шейха ‘Абд Аллаха I, серьезные размолвки обозначились у эмира Кувейта с Сулейманом-пашой, бывшим главой Басры, переведенным на повышение в Багдад. Причиной тому — укрытие в Кувейте нового начальника Басры, Мустафы-аги, его брата Мааруфа-аги и примкнувшего к ним вождя племени мунтафиков шейха Сувайни, которые, объединившись, выступили против Сулеймана-паши. Дело было так. До 1776 г., то есть до захвата Басры персами, управлял ею Сулейман-паша, назначенный впоследствии (1780) генерал-губернатором Багдада. Заняв эту высокую должность, он захотел сохранить за собой и «прямой надзор» за делами в «богатой и хлебной Басре». Новый ее хозяин, естественно, воспротивился этому. На его сторону встал шейх Сувайни, вождь мунтафиков, одного из крупнейших племенных союзов Южной Месопотамии. Обстановка в крае обострилась донельзя. Торговля в Басре приостановилась. Залихорадило соседние с Басрой племена и уделы. В 1787 г., шейх Сувайни решил положить всему этому конец, и «навести тишину и порядок» в крае. С согласия турецкого гарнизона, расквартированного в Басре, и ее «мятежного» начальника, Мустафы-аги, как отзывался о нем в своих депешах Сулейман-паша, объявил себя временным руководителем. Сразу же после этого направил в Константинополь, ко двору султана, главного муфтия Басры, дабы убедил он центральные турецкие власти в том, чтобы они утвердили его, шейха Сувайни, горячо радеющего за дела города, каиммакамом (вице-губернатором) Басры и ее окрестностей[134].

В ответ на это Сулейман-паша предпринял в отношении Басры карательную экспедицию. Мятежники, опрокинутые его войсками, бежали в Кувейт, где и укрылись, попросив защиту у шейха ‘Абд Аллаха ибн Сабаха. Сулейман-паша потребовал незамедлительно выдворить их из Кувейта, но получил отказ. Разгневавшись, замыслил военную кампанию и в отношении самого «строптивого Кувейта», «давшего приют мятежникам». В задуманном им походе пригласил принять участие резидента Английской Ост-Индской компании в Южной Месопотамии, но тот отказался. Более того, предупредил шейха Кувейта (письмом от 17 апреля 1789 г.) о планах паши Багдада «идти с войском на Кувейт», если беженцы-повстанцы не будут возвращены.

В ответном послании резиденту шейх ‘Абд Аллах прямо и решительно заявил, что если война неизбежна, то он готов схлестнуться с пашой, и с оружием в руках «защитить своих гостей», получивших у него приют согласно обычаям и традициям племен Аравии.

Зная решительный характер, отвагу и силу воли шейха Сувайни, этого «мужественного и коварного», по его выражению, араба-пустынника, Сулейман-паша опасался неожиданных ответных ходов с его стороны. И опасения эти подтвердились. В начале июля 1789 г. шейх Сувайни собрал боевой летучий отряд у местечка Джахра и выдвинулся в сторону Басры. Участвовал в походе и Мустафа-ага, мятежный мутасаллим Басры, во главе со 150 ушедшими вместе с ним в Кувейт турецкими кавалеристами, не пожелавшими подчиниться паше Багдада.

10 июля 1789 г. их отряд встал лагерем у небольшого местечка в 30 милях от Басры. Там их и встретило войско Сулеймана-паши, поддержанное шейхами нескольких местных племен. Мятежники потерпели поражение. Шейх Сувайни укрылся у шейха Гусбана, вождя племени бану ка’б, а Мустафа-ага вместе с братом и их сторонниками-турками вновь бежали в Кувейт. Дабы не создавать еще большую угрозу уделу Сабахов и не провоцировать своим нахождением в Кувейте вплотную приблизившихся к его рубежам турок, мятежники продали их верховых лошадей и на одном из кувейтских судов ушли в Маскат, имея в виду проследовать оттуда в Мекку[135].

Этот эпизод в истории отношений Кувейта с Турцией, достаточно ярко свидетельствует о том, что своему сюзерену, Османской империи, шейхи Кувейта, как докладывали в Санкт-Петербург дипломаты Российской империи, «повиновались сдержанно», и «служили только губами».

Немалое влияние на процесс становления Кувейта как независимого удела оказали во второй половине XVIII в. торговавшие в бассейне Персидского залива португальцы и датчане, англичане и французы.

Португальцы первыми из европейцев проложили морской путь в Индию (1498) и установили торговые связи с народами обоих побережий Персидского залива. Их продвижению в Индию и в земли Южной Аравии содействовал, кстати, знаменитый лоцман-аравиец XV в. из Джульфара, что на территории нынешних ОАЭ, «лев моря», Шихаб эд-Дин Ахмад ибн Маджид.

В начале XVII столетия влияние португальцев в зоне Персидского залива покачнулось. В 1602 г. они потеряли Бахрейн, а в 1622 г. — Ормуз. Последнего своего оплота в Южной Аравии — с цитаделью в Маскате — португальцы лишились в 1651 г. Вместе с тем одна из заложенных ими торговых факторий в зоне Персидского залива продолжала функционировать до 1721 г.

Англичане и датчане, плотно вначале сотрудничавшие друг с другом, имея целью выдавить португальцев, и как можно скоро, из этого района мира, вступили затем в острую схватку за сферы влияния в Персии, Прибрежной Аравии и Южной Месопотамии[136].

Позже всех, в 1664 г., после создания Французской Ост-Индской компании, о своих претензиях на лидерство в Персидском заливе заявили французы.

Верх над датчанами и французами взяла, в конце концов, Англия. Она установила тесные торговые отношения с Кувейтом. В период 1793–1795 гг. Английская Ост-Индская компания держала даже в Кувейте — по причине острых разногласий, возникших у ее представителя в Басре, г-на Мэнести (Samuel Manesty), с мутасаллимом Басры — свою факторию[137].

Среди арабских племен зоны Персидского залива, жестко соперничавших на море с племенным уделом бану ‘утуб в Кувейте и их соплеменниками в Зубаре, а потом и на Бахрейне, можно отметить следующие:

— бану ка’б с центром в Давраке; проживало к востоку от Басры, на персидско-османской границе в Южной Месопотамии; пришло туда из Неджда, в XVII столетии;

— бану са’б и ал-матариш с центрами в портовых городах Бендер-Риг и Абу Шахр; оба племени перебрались на Персидское побережье из ‘Умана (Омана)[138];

— племенной союз ал-кавасим с центрами в Шардже и Ра’с-эль-Хайме (ОАЭ). Наименование свое союз этот получил в честь шейха Касима, заложившего удел племен кавасим[139].

Земли обитания племени бану ка’б сами арабы Восточной Аравии называли не иначе, как «гнездом хищных людей моря». Пресечь их пиратскую деятельность пытались в 1765 г. и шах Персии Керим-хан Зенд, и турки-османы, предпринявшие в этих целях специальную военно-морскую экспедицию. Однако обуздать корсаров бану ка’б, от разбойничьих набегов которых несли убытки судовладельцы и торговцы во всех землях Верхней Аравии, так и не смогли[140]. Проживая поблизости от Кувейта, в северной части Персидского залива, в шаговой доступности от Шатт-эль-Араба, водного торгового коридора в Месопотамию, племя бану ка’б соприкасалось с Кувейтом гораздо плотнее, чем арабы Абу Шахра и Бендер-Рига. Места проживания племени бану ка’б лежали на стыке границ владений турок и персов в Месопотамии. Шейхи этого племени придерживались в отношениях с ними линии на извлечение большей для себя выгоды, тактики лавирования и балансирования. В отношении же Английской Ост-Индской компании были настроены крайне недружелюбно, даже враждебно. «Держали бриттов на отдалении от себя», говорится в рассказах аравийской старины. Захватывали и грабили их корабли. В 1750-х годах морская сила бану ка’б возросла настолько, что, время от времени, они стали даже перекрывать вход в Шатт-эль-Араб и собирать дань со всех шедших в Басру судов.

В 1761 г. шейх Салман, вождь бану ка’б, возжелал отобрать у своего соседа, правителя Абу Шахра, подвластный ему тогда Бахрейн. Арабы племени бану ‘утуб, с центром в Эль-Куте, пользовавшиеся на Бахрейне привилегированным, по сравнению с другими племенами Прибрежной Аравии, положением, поддержали шейха Абу Шахра, выступили на его стороне. Именно эта сшибка и положила начало серии последующих кровопролитных схваток на море между племенами бану ка’б и бану ‘утуб.

Из донесения Жана ван дер Хальста, главы датской торговой фактории в бассейне Персидского залива, датированного 22 июня 1761 г., следует, что в феврале этого года два галиота шейха Салмана попытались, было, овладеть Бахрейном. Затея не удалась. Отступив, они успели прихватить, однако, в качестве военной добычи два парусника арабов Абу Шахра.

В ответ на эту акцию шейх Са’дун, правитель Абу Шахра, решил «ответить набегом на набег». Обратился за помощью к шейху племени бану ‘утуб, эмиру Грейна (Кувейта). В апреле 1761 г. во главе флотилии в составе 1 патрульно-сторожевого корабля, двух галиотов и 30 небольших маневренных парусников выступил в поход. Под покровом ночи, в то время когда суда бану ка’б блокировали один из рукавов водного пути в Басру, шейх Са’дун незаметно проследовал, по другому рукаву, к Абу Шахру. Удара с его стороны там не ждали. Обрушившись на противника, спалив два его стоявших на рейде парусника и захватив два других, он также стремительно, как и пришел, отодвинулся от Абу Шахра, дезорганизовав и расстроив все планы шейха Салмана.

Губернатор портовой Басры, торговля которой несла потери от вооруженного противостояния трех крупных племен Верхнего Залива, попытался примирить их. Предложил шейхам этих племен собраться под его эгидой в одном из предместий Басры. Однако шейх Салман, вождь племени бану ка’б, его предложение о посредничестве отклонил, чем сильно озлобил турок. Дабы образумить и приструнить шейха Салмана, Али-ага, губернатор Басры, заявил о своей поддержке совместных действий правителей Абу Шахра и Эль-Кута.

Выступление турок на стороне арабов Абу Шахра и Грейна (Кувейта), докладывал Жан ван дер Хальст (в рапорте от 1 сентября 1762 г.) подвигло шейха бану ка’б «встать под защиту персов»[141]. Племя бану ка’б, сообщают арабские историки, покинувшее Неджд в XVII столетии, громко заявило о себе, когда во главе его стоял шейх Сулайман. Силой меча своего, как гласят легенды, этот отважный и дерзкий вождь аравийцев-недждцев вырвал Даврак и Фаллахиййю из рук воинственных Афшаридов-туркоманов. Династию Афшаридов, свергнувших в 1736 г. Сафавидов (Сефевидов), заложил Надир-шах Афшар.

Шейх Салман правил племенем бану ка’б до 1766 г. Поссорившись с британцами, начал нещадно грабить суда Английской Ост-Индской компании[142]. Имя его было хорошо известно торговцам Индии и Маската, Англии и Дании, Басры и Кувейта. По сути, именно он основал знаменитую пиратскую флотилию бану ка’б, насчитывавшую в 1765 г. 10 крупных быстроходных галиотов и около 70 небольших маневренных парусников (самбук)[143].

Земли бану ка’б, повествуют арабские историки, богатые водами, давали хорошие урожаи зерновых, славились финиковыми садами и пастбищами. Однако земледелию и животноводству племя предпочитало морской разбой.

В 1765 г. пираты бану ка’б захватили в устье Шатт-эль-Араба три судна Английской Ост-Индской компании. Британцы ответили карательной экспедицией. Попытались взять форт бану ка’б в бухте Хор Муса, но не смогли. И тогда плотно перекрыли водные пути к уделу бану ка’б, и в течение двух лет держали введенную ими морскую блокаду. Дирекция Английской Ост-Индской компании обращалась даже к центральному правительству в Лондоне с просьбой направить в Персидский залив военную эскадру, чтобы защитить там «торговые интересы британской нации» от действий пиратов[144].

В 1774 г. пиратская флотилия бану ка’б разграбила Эль-Катиф, крупный морской порт в Северо-Восточной Аравии, славившейся жемчужной торговлей. В Даврак парусники бану ка’б возвратились с богатой добычей. Этот морской набег (газу) бану ка’б спланировало и провело без участия арабов Абу Шахра. Хотя прежде, уладив межплеменные неурядицы (1770), действовало с ними в паре. Вместе они совершили немало разбойничьих налетов на уделы арабов Восточной Аравии.

Надо сказать, что шах Персии, Керим-хан, смотрел на действия пиратов сквозь пальцы. И все потому, что неоднократно прибегал к услугам шейхов Абу Шахра и Даврака, его вассалов, в схватке Персии с турками-османами, в том числе при осаде и захвате Басры (1775–1779).

Кувейтцы пиратством не занимались, но в целях обеспечения собственных торговых интересов и защиты себя со стороны моря нуждались в крупном флоте, и целеустремленно наращивали его. Уже к 1779 г. он окреп настолько, что сравнялся по силе с флотом племени бану ка’б, и мог успешно противостоять любым пиратским налетам на море на свои торговые караваны.

В 1780 г. из-за разбойничьих действий племени бану ка’б на вод ных торговых путях в Персидском заливе между кувейтским крылом бану ‘утуб и племенем бану ка’б разгорелась настоящая вой на. Продолжалась она несколько лет. В 1783 г. бану ка’б, будучи наголову разбитым бану ‘утуб в одном из морских сражений, запросило кувейтцов о мире. Шейх ‘Абд Аллах на установление мира пошел, но на условиях получения от племени бану ка’б, одного из тогдашних «центров силы» Залива, ежегодной дани.

Время это ознаменовалось в истории племени бану ‘утуб, да и Аравии в целом, еще одним важным событием — установлением на Бахрейне, при поддержке и прямом участии Кувейта, власти семейно-родового клана Аль Халифа, главы так называемого южного крыла бану ‘утуб. Совместный флот двух уделов бану ‘утуб, в Кувейте и на Бахрейне, сделался вторым по численности и мощи после маскатского.

Крупной морской силой в бассейне Персидского залива, с которой Кувейту необходимо было считаться и выстраивать отношения, являлись арабы Абу Шахра. Принадлежали они к племенному союзу хувалла; переселились на Персидское побережье Залива из ‘Умана (Омана). Управляли ими три знатных родовых клана, во главе с семейством из колена ал-матариш.

В 1753 г. арабы Абу Шахра захватили Бахрейн, где оставались у власти более 30 лет, пока их не потеснили оттуда арабы бану ‘утуб из Кувейта и Зубары[145].

Несмотря на то, что тогдашний эмир Абу Шахра, шейх Наср ал-Мазкур, управлял Абу Шахром и Бахрейном с дозволения и по воле Керим-хана, шаха Персии, тот, судя по всему, сполна ему не доверял. И посему в качестве одного из средств по сохранению его лояльности удерживал в заложниках сыновей шейха[146].

Вместе с тем, поскольку человеком в морских делах шейх Наср слыл сведущим и мог оказать, когда потребуется, помощь шаху в проведении операций против турок, то он назначил его «адмиралом персидского флота» в Заливе. Своими собственными военными судами персы в эпоху Керим-хана не располагали, и прибегали к услугам флотилий подвластных им шейхов Даврака (бану ка’б) и Абу Шахра (ал-матариш)[147].

Карстен Нибур, автор увлекательных записок об Аравии, посещавший Абу Шахр в 1765 г., отзывался о нем как об арабском уделе на побережье Персии, находившемся в вассальных отношениях с шахом. Именовал Абу Шахр «портом Шираза», столицы Керимхана Зенда, правителя Персии.

Удерживая в своих руках Бахрейн, важное звено морской торговой цепочки из Индии в Южную Месопотамию и Северо-Восточную Аравию, шейхи Абу Шахра внимательно приглядывали за тем, что происходит в стане их соперников, в уделах племени бану ‘утуб в Кувейте и в Зубаре. В целях сохранения за собой Бахрейна использовали выстроенный ими крупный морской флот и цепь хорошо укрепленных охранно-сторожевых постов на побережье острова с размещенными в них военными гарнизонами.

В начале 1759 г., после того как французы атаковали и разгромили торговую факторию Английской Ост-Индской компании в Бендер-Аббасе, британцы переместили ее в Абу Шахр, что еще больше усилило его роль и место в структуре морской торговли зоны Персидского залива[148].

В 60 километрах к северу от Абу Шахра, нынешнего Бендер-Бушира, располагался еще один племенной удел арабов Аравии на Персидском побережье Залива с центром в Бендер-Риге. Проживало в нем племя бану са’б, представленное выходцами из ‘Умана (Омана). В 1753 г. тогдашний правитель Бендер-Рига, шейх Мир Наср, позволил датчанам основать на принадлежавшем ему острове Харк торговую факторию. Вскоре, однако, в том числе и по причине тесного коммерческого взаимодействия датчан с Кувейтом, соперником Абу Шахра в морской торговле, между шейхом и главой фактории, бароном Книпхаузеном, возникли довольно острые разногласия, сохранявшиеся до последних дней жизни шейха (1758). С учетом его натянутых отношений с персами, то и дело вмешивавшихся в дела Бендер-Рига, шейх Мир Наср поддерживал — на случай непредвиденного развития событий — добрососедские связи с пашой Багдада и губернатором Басры.

В 1758 г. к власти в Бендер-Риге пришел Мир Муханна, сын шейха Мир Насра. В 1765 г., как уже говорилось в этой книге, он изгнал датчан с острова Харк. Великий путешественник К. Нибур называл его самым «кровожадным пиратом» Залива. Известно, что он собственноручно убил свою мать, осудившую его за многочисленные злодеяния. Печально прославился тем, что «злостно», по выражению арабских историков, пиратствовал в водах Персидского залива. Захватывал все попадавшие ему в руки суда, за исключением тех, что принадлежали торговцам Басры и Кувейта, с властями которых он состоял в добрых отношениях. Поэтому, будучи зажатым у Харка флотилией Керим-хана, но выскользнув из «клещей шаха» на быстроходном легком паруснике, бежал в Кувейт (1769), не забыв прихватить с собой награбленные им богатства[149]. Оттуда проследовал в Басру. Поскольку строго придерживался своих договоренностей с пашой Багдада насчет того, чтобы суда, следовавшие в Басру и из нее, не грабить, то глава Басры принял его приветливо, как «друга паши Багдада». Пробыв там некоторое время, Мир Муханна возжелал явиться в Багдад, целовать паше руку и просить его о турецком подданстве. Паша, наслышанный о жестокостях Мир Муханны, счел его обращение уничижительным для Османской империи, чернящим честь и достоинство турок, и велел губернатору Басры казнить Мир Муханну. Роль свою он исполнил сполна, и нужды в нем больше не было. Мир Муханну схватили и предали смерти (1770). Но жизнь его сотоварищам, укрывшимся вместе с ним в Басре, сохранили. На всякий случай. Авось, когда-нибудь, да и сгодятся.

Следует, думается, упомянуть и об одной интересной страничке из жизни деда Мир Муханны, основавшего удел племени бану са’б в Бендер-Риге. Будучи суннитом, но поддерживая тесные торговые отношения с персами, он счел целесообразным перейти в шиизм.

Более того, женился на знатной персиянке. Арабы Аравии, рассказывает Абу Хакима, узнав об этом, исключили весь его род из списка «благородных», то есть «чистокровных» семейств Аравии[150]

Для отражения угроз со стороны Даврака и Абу Шахра шейхи Кувейта использовали апробированный временем набор сил и средств. Повышенное внимание уделяли выстраиванию и поддержанию отношений мира и дружбы с главными «центрами силы» тогдашней Северо-Восточной Аравии. Речь идет об Английской Ост-Индской компании, турецких властях в Южной Месопотамии и вождях племени бану халид, покровителях и защитниках племени бану ‘утуб на этапе становления его удела в Эль-Куте.

В Северо-Восточной Аравии, когда там властвовало племя бану халид, царили тишина и порядок. Шейхи бану халид всячески покровительствовали торговле, и «твердой рукой» обеспечивали безопасность на пролегавших по их землям караванных путях в Басру и Багдад, Эль-Хасу и Алеппо, в том числе и тех, что шли из Кувейта. Долгое время успешно противостояли усиливавшимся год от года ваххабитам. Вставали, если так можно сказать, непреодолимой стеной на пути «ваххабитской лавины», устремившейся из Неджда во все стороны обширной Аравии. Мощный щит в лице племени бану халид, прикрывавший племя бану ‘утуб на протяжении более 70 лет от угроз со стороны пустыни, содействовал спокойному обустройству племени бану ‘утуб на его новом месте жительства, в Эль-Куте, постепенному ввинчиванию в торговлю края и упрочению позиций в структуре тамошних межплеменных отношений.

В 1762 г. ваххабиты совершили первый набег на Эль-Хасу, центральную область удела бану халид. Хотя и были отброшены, но отчетливо продемонстрировали свои намерения и цели, равно как и возросшую консолидацию сил и возможностей. Двумя годами позже, в 1764 г., дважды пытался захватить Эль-Дир’иййю, столицу ваххабитов, шейх ‘Урай’ир ибн Дуджайн ибн Са’дун, вождь племени бану халид. Однако сделать этого не смог, что также свидетельствовало о грядущих изменениях в расстановке сил среди племен Верхней Аравии[151].

Для бану ‘утуб в Крейне (Кувейте) вывод из всего этого напрашивался один: «зорко присматривать» за тем, что происходит в уделах ваххабитов и бану халид, вовремя принимать верные решения и делать шаги в правильном направлении.

Схватка за лидерство в Северо-Восточной Аравии между племенем бану халид и ваххабитами имела для племени бану ‘утуб в Кувейте как положительные, так и отрицательные моменты. С одной стороны, она отвлекала внимание эмиров Эль-Дир’иййи от Кувейта, что способствовало его дальнейшему становлению и развитию как независимого удела. С другой же стороны, — сильно мешала торговле с Недждом.

Большую опасность для Кувейта — и подтверждением тому десятилетия его истории — представляли ваххабиты, последователи учения Мухаммада ибн ‘Абд ал-Ваххаба (1691–1787), проповедовавшего возврат к «первоначальной чистоте ислама». Кодекс поведения мусульман, говорили они, — это Ал-Кур’ан (Коран). Все, что не разрешено им, то запрещено. Всякий, кто не придерживался убеждений ваххабитов, являлся, по их мнению, «недругом Аллаха». Ограбить и даже убить такого человека, считали они, было не только можно, но и должно.

В землях Неджда, довольно плотно изолированных от внешнего мира, ваххабизм пророс необычайно быстро и повсеместно. Шейх Мухаммад ибн Са’уд (правил 1744–1765), эмир ‘Арида, одной из провинций Неджда со столицей в Эль-Дир’иййи, принял учение Мухаммада ибн ‘Абд ал-Ваххаба в 1742 г. Власть в «эмирате ваххабитов» после смерти эмира Мухаммада (1765) наследовал его сын, шейх ‘Абд ал-‘Азиз ибн Мухаммад Аль Са’уд (правил 1765–1803).

В течение примерно 20 лет (1745–1765) в схватке с ваххабитами за лидерство в Неджде одерживало верх племя бану халид.

С приходом же к власти шейха ‘Абд ал-‘Азиза ситуация в их противостоянии стала заметно меняться. В 1773 г. ваххабиты заняли Эр-Рийад (Эр-Рияд), которым правил в то время влиятельный в Неджде шейх Даххам ибн Даввас. Укрепившись в Неджде, ваххабиты стали заинтересованно поглядывать в сторону удела бану халид, помышляя о том, чтобы прибрать к своим рукам не только Эль-Хасу, но и подвластные племени бану халид земли в Северо-Восточной Аравии, с их торговыми портами и богатыми рынками.

Раздор внутри правящего семейства племени бану халид, возникший после смерти влиятельного и воинственного шейха ‘Урай’ира (1772), дезорганизовал племя и создал благоприятные условия для осуществления ваххабитами их планов.

Во времена правления шейха ‘Абд Аллаха ибн Сабаха ваххабиты неоднократно вторгались в земли Кувейта. Так, в 1788 г. во главе с эмиром ‘Абд ал-‘Азизом они напали на столицу Кувейта, но захватить ее не смогли, и проследовали в направлении Багдада.

В 1792 г., во главе уже с его сыном, шейхом Са’удом ибн ‘Абд ал-‘Азизом (правил 1803–1814), повторили попытку овладеть Кувейтом. Встали лагерем в районе Эль-Шамийа, имея в виду отрезать город Эль-Кувейт от располагавшихся в Эль-Шамийи колодцев. Затея не удалась. Воду и хворост для очагов кувейтцы завозили морем — с острова Файлака и из Басры. Блокада Кувейта ожидаемых результатов не дала, и ваххабиты ушли.

На следующий год (1793) ваххабиты во главе с Ибрахимом ибн ‘Уфайсаном, генералом, выигравшим схватку с бану халид за Эль-Хасу, вновь атаковали Кувейт. Войско ибн ‘Уфайсана, состоявшее только воинов неджских племен (ал-хардж, ал-‘арид и бану судайр), хорошо организованное и отменно подготовленное, представляло собой грозную силу. Но мужество и стойкость жителей столицы Кувейта и воинов племени бану ‘утуб, схлестнувшихся с ваххабитами в открытой схватке за стенами города, помогли кувейтцам выстоять и на этот раз. Среди военной добычи, захваченной ваххабитами во время набега, особую ценность представляло «дорогое оружие», то есть ружья[152].

Спустя несколько месяцев ваххабиты обрушились на Кувейт снова. Набег предприняли из Эль-Хасы, во главе с другим своим известным генералом — Мана’ Абу Риджланом. И опять безрезультатно.

В 1794 г. они в очередной раз двинулись на Кувейт. Войско их состояло из 4 тыс. воинов и 2 тыс. верховых верблюдов. Отбить атаку помогли англичане, используя орудия палубной артиллерии двух находившихся в то время в Кувейтской бухте боевых кораблей.

В 1795 г. ваххабиты предприняли новый набег. В нем уже участвовало и несколько племен из Эль-Хасы, подпавшей уже к тому времени под власть ваххабитов. Чтобы хоть как-то приструнить их, шейх ‘Абд Аллах ибн Сабах решил ответить ударом на удар — организовать ответный рейд. В 1796 г. небольшой кувейтский летучий отряд на быстроходных верблюдах во главе с Мушари ибн ‘Абд Аллахом ал-Хуссайном напал на племя ал-зиаб, союзника эмира Ибн Са’уда, и увел у него крупное стадо верблюдов и домашнего скота[153].

Из донесений резидента торговой фактории Английской Ост-Индской компании в бассейне Персидского залива, сообщает историк Абу Хакима, следует, что набеги ваххабитов на Кувейт не прекращались в течение всего того времени, когда фактория вела свою деятельность не из Басры, а из Кувейта (30 апреля 1793 г. — 7 августа 1795 г.). Пребывание ее в Кувейте, вызванное целым рядом обстоятельств, связанным с положением дел в Басре, для Кувейта во всех отношениях можно считать позитивным. Во-первых, это содействовало заметному увеличению числа судов, посетивших кувейтский порт, что соответствующим образом отразилось на объ еме товарооборота Кувейта и его доходах. Во-вторых, военные силы, приданные фактории, представленные хорошо вооруженным отрядом сипаев и несколькими судами, оснащенными артиллерийскими орудиями, сдерживали натиск ваххабитов на Кувейт. Дальнобойные корабельные орудия англичан неплохо остужали воинственный пыл ваххабитов и притупляли аппетит поживы. Несколько орудий было снято с кораблей и размещено на оборонительных стенах города[154].

Несмотря на все попытки ваххабитов захватить Кувейт, сделать это им не удалось. Кувейт под власть ваххабитов, в отличие от Катара и Бахрейна, не подпал.

Арабские историки сходятся во мнении, что один из самых яростных газу на Кувейт ваххабиты предприняли в 1797 году. Проходил он под главенством Манна’ Абу Риджлайна. Встретив противника на подступах к столице, но потерпев поражение, кувейтцы отступили, и укрылись за ее защитными стенами. На поле боя оставили несколько десятков убитых и оружие. Из сочинений Ибн Бишра, хрониста ваххабитов, следует, что в налете на Кувейт, проходившем по личному распоряжению эмира Эль-Дир’иййи, участвовало и несколько племен из Эль-Хасы, лояльность которых, присягнувших ему на верность, он решил проверить на деле. Набег этот, как и все предыдущие вторжения ваххабитов в удел Сабахов, имел целью показать, что те, кто не с ними, да еще укрывает у себя их противников, сам становится недругом ваххабитов.

Эмиры Кувейта, и это следует отметить особо, всегда приходили на помощь своим соседям, друзьям и союзникам, когда те к ним за ней обращались. До конца оставались верными взятым на себя обязательствам, в том числе и перед племенем бану халид, лютым недругом ваххабитов. О данном ими слове чести помнили, и твердо его держали. Примером тому — предоставление убежища шейху Зайду ибн ‘Урай’иру, вождю племени бану халид, когда в 1793 г. удел его в Эль-Хасе подвергся массированному нападению ваххабитов. В 1795 г. по той же причине правитель Кувейта укрыл у себя и шейха Баррака ибн ‘Абд ал-Мухсина.

Бежали от ваххабитов в Кувейт и простые жители Эль-Хасы. Помимо удела Сабахов, они переселялись также в Зубару и на лежащие вдоль побережья острова. С морем ваххабиты знакомы не были, свидетельствуют хронисты, относились к нему с опаской, и потому прибрать к рукам острова у Северо-Восточного побережья Аравии особо и не хотели[155]. Первым островом, которым они завладели, стал Эль-‘Амайир. Но даже и его, куда легко можно было добраться вплавь, отмечает Абу Хакима, они поручили захватить племени ал-махашир, одному из колен племени бану халид, вставшему на их сторону[156].

В 1795 г. ваххабиты окончательно взяли верх над племенем бану халид. Наголову разбили их, овладели Эль-Хасой, вышли к побережью Персидского залива и начали угрожать Басре. Их «продвижение на восток» имело целью получить доступ к портовым городам, через которые индийские и европейские товары поступали в Неджд[157].

Продвигаясь в сторону Басры, ваххабиты в 1795 г. организовали поход против Зубары. Командовал их войсками хорошо известный уже читателю человек — Ибрахим ибн ‘Уфайсан, назначенный эмиром ‘Абд ал-‘Азизом губернатором Эль-Хасы. Взять город он планировал, отрезав его от источников воды. Колодцы, снабжавшие Зубару питьевой водой, располагались в полутора фарсаках (11 км.) от города. Были защищены фортом. Путь между колодцами и Зубарой охраняли несколько укрепленных военно-сторожевых постов.

Жители осажденной ваххабитами Зубары полагали, что противник устанет от безрезультатных действий и отойдет. Но осада продолжалась, и длилась несколько месяцев. В течение этого времени ваххабиты захватили несколько других городов в Катаре: Фурайху, Эль-Хувайлу, Эль-Йусуфиййю и Эль-Рувайду. Взяли, в конце концов, и Зубару. Но вот поживиться там оказалось им нечем. Военной добычи (гана’им), на которую они так рассчитывали, чтобы расплатиться и с участниками похода, и пополнить казну Эль-Дир’ийййи, они там не захватили. Дело в том, что, оставив под покровом ночи Зубару перед ее решающим штурмом ваххабитами и уйдя вместе с шейхом Салманом ибн Ахмадом Аль Халифой морем на Бахрейн, жители города прихватили с собой и все накопленные ими богатства. Избрав Бахрейн местом своего постоянного присутствия, шейх Салман поселился в выстроенной им, хорошо укрепленной цитадели в южной части острова, в Эль-Джаве.

На стороне ваххабитов выступили арабы племенного союза ал-кавасим с центром в Ра’с-эль-Хайме. Их пиратские действия в «нижних водах», как аравийцы называли южную часть Персидского залива, примыкающую к Ормузскому проливу, получили с принятием ими ваххабизма огромный размах. Ведь ваххабизм, по сути, оправдывал проводимые ими грабежи судов «неверных».

Решительно воспротивились ваххабитам проживавшие по соседству с Кувейтом крупные племена Южного Ирака: бану зафир и мунтафики. Поддержало их и племя бану ‘утуб. Дело в том, что действия ваххабитов в Северо-Восточной Аравии, чинимые ими и их союзниками грабежи караванов, разбои на море и захваты судов, — все это крайне отрицательно сказывалось на делах Кувейта и получаемых им доходах от морской и караванной торговли.

Больно ударил по Кувейту и введенный ваххабитами запрет на прохождение через Неджд в Хиджаз мусульман-паломников из Персии. Шииты, эти «неверные» в представлении ваххабитов, не вправе были пересекать границы Неджда и «топтать его землю», направляясь на паломничество в Святые места ислама — в Мекку и Медину. До введения этого запрета пилигримы из Персии прибывали морем в Кувейт, на кувейтских, заметим, к тому же судах; и оттуда, через Эль-Хасу, с паломническими караванами следовали в Мекку.

Рассказывают, что именно из-за надругательств над шиитами некий дервиш ‘Усман из Мосула и убил — ударом кинжала, в мечети Турайф, во время пятничной молитвы — эмира ‘Абд ал-‘Азиза (1803). Известно, что в ходе налета ваххабитов на Кербелу (1802) и учиненного там ими тотального грабежа погибла семья этого дервиша.

Доходные, как их характеризовали кувейтцы, торговые дела с шиитами-персами, крупная колония которых проживала и в самом Кувейте, равно как и их деловые отношения с оптовиками-персами в Басре и Багдаде, определяли и отношение Кувейта к шиитам в целом — благородное и добропорядочное.

Служа убежищем для племен, уходивших из своих земель из-за насилий, чинимых ваххабитами, эмиры Кувейта и Бахрейна, правители двух уделов племени бану ‘утуб в Восточной Аравии, вызывали раздражение у вождей ваххабитов, и не оставляли им никакого другого выбора, как «силой меча подвести бану ‘утуб под свою власть».

Изначально враждебную настроенность ваххабитов против бану ‘утуб Кувейта и Бахрейна определяло само учение ваххабитов, призывавшее своих последователей вести бескомпромиссные войны со всеми теми, «в уделах которых бытуют ширк и бида’». Иными словами, с теми, в землях которых, помимо мусульман, проживают еще и христиане, и иудеи, и огнепоклонники, «люди нечистые», признающие других богов, кроме Аллаха, где бытует религиозный плюрализм и свобода вероисповеданий, где широко практикуются в повседневной жизни разного рода новшества и нововведения, не освященные Кораном, а значит — «недозволенные». Бахрейн, к слову, ваххабиты вообще объявили «землей ширк» и «уделом рафидитов», как они называли шиитов.

Враждебные настроения и алчные аппетиты ваххабитов в отношении колен племени бану ‘утуб в Кувейте и на Бахрейне подпитывали богатства их городов, накопленные от морской и караванной торговли. Объявив членов племени бану ‘утуб муширкинами, приверженцами ширка, ваххабиты вывели их имущество из-под защиты закона и сделали его своей потенциальной добычей. Богатства же крупных семейно-родовых кланов племени бану ‘утуб, Ибн Ризка, к примеру, или Бакра Лу’лу, составлявших, по выражению ваххабитов, «основу процветания уделов ширка», — именовали добычей, подлежащей изъятию в первую очередь[158].

Следует отметить, что совместных действий по отражению набегов ваххабитов со стороны уделов бану ‘утуб в Кувейте, Зубаре и на Бахрейне не наблюдалось. Причиной тому, как справедливо пишет Абу Хакима, — расположенность их на значительном расстоянии друг от друга. Это не позволяло им вовремя сгруппироваться и прийти на помощь, когда кто-либо из них в ней нуждался. Мешали тому и высокая маневренность, и мобильность ваххабитов, а также их военная тактика. Суть ее состояла в проведении неожиданных, молниеносных и часто повторяемых набегов на избранную ими жертву, удел или племя.

Обращения торговцев края, равно как и укрывшихся в Басре жителей Эль-Хасы, к турецким властям в Южной Месопотамии с просьбой приструнить ваххабитов, были ими услышаны, и повлекли за собой ответные в отношении ваххабитов действия со стороны Османской империи. Первая экспедиция турок в Эль-Хасу, организованная пашой Багдада и предпринятая в 1798–1799 г. в целях восстановить там утерянную власть Порты, ожидаемых результатов не дала. Эль-Хуфуф, главный город этой оазисной провинции, османы не взяли, и отошли в Кувейт, что лишь усилило престиж ваххабитов среди их сторонников из числа местных племен. Военный кулак ваххабитов насчитывал в то время 50 тысяч вооруженных всадников на верблюдах[159]. Кувейт и Бахрейн выступили на стороне турок. Кувейт, в частности, предоставил им суда для переброски в порты Эль-Хасы продовольствия, боеприпасов и тяжелых орудий.

В 1799 г. произошло еще одно важное событие в истории народов и земель Восточной Аравии вообще и племени бану ‘утуб в частности. Речь идет о военной кампании, организованной султаном Маската против бахрейнского колена бану ‘утуб, которое он обвинил в уклонении от уплаты ему дани за проход бахрейнскими судами Ормузского пролива. Захватить Манаму во время этого похода флот султана не смог. «Пленил Бахрейн» в следующем году (1800). В качестве заложников вывез в Маскат представителей 26 крупных семейно-родовых кланов бахрейнского крыла бану ‘утуб[160].

Бежавшие в Зубару жители Бахрейна обратились за помощью к своим врагам, ваххабитам. И те с готовностью откликнулись на это обращение. В 1801 г. бахрейнское крыло племени бану ‘утуб во главе с родом Аль Халифа при содействии ваххабитов отбило Бахрейн у Маската, но подпало под власть ваххабитов.

Арабские историки сообщают, что после овладения Бахрейном маскатцы планировали напасть на Зубару. Но поскольку Зубара находилась под защитой ваххабитов, сунуться туда не решились. Задались мыслью проследовать в Кувейт, чтобы «собрать долги» с укрывшихся там бахрейнских владельцев судов, не заплативших Маскату дань за проход Ормузского пролива. Готовясь к проведению военной акции против Кувейта, обвинили и его в несоблюдении ранее достигнутых договоренностей об уплате аналогичных сборов судами торгового флота Кувейта оманскому сторожевому посту на полуострове Мусандам[161].

Удалось ли султану Маската, Ибн Ахмаду (правил 1793–1804), получить дань с Кувейта во время этого похода, точно не известно. Сохранились лишь сведения о том, что после короткого пребывания у побережья Кувейта его корабли возвратились на Бахрейн, откуда вскоре ушли в Маскат.

Угрозу правителя Маската обрушиться на Кувейт, продемонстрированную его военным флотом, исследователи Кувейта классифицируют, как неудавшуюся попытку султана заставить шейха Кувейта признать над Бахрейном верховенство ‘Умана (Омана).

В 1802 г. султан Маската попытался «вернуться на Бахрейн». Однако практически сразу же вынужден был снять осаду Манамы и срочно отбыть в Маскат. Причиной тому — угроза нападения на Маскат ваххабитов, организовавших набег на земли Омана в ответ на действия султана в отношении Бахрейна[162].

Занятость ваххабитов делами в Катаре на Бахрейне, их острое противостояние с шарифами Мекки и племенами мунтафиков в Южной Месопотамии, равно как и схватка с турками за Эль-Хасу, все это отвлекало внимание ваххабитов от Кувейта. Тем более что никакой угрозы для них небольшой удел племени бану ‘утуб в Кувейте не представлял[163].

Кувейт все это время рос и креп. Будучи окруженным оборонительной стеной, располагая довольно крупным флотом и возможностью выставить под седлом от 5 до 7 тыс. воинов, он мог уже оградить себя и от морских набегов на его суда со стороны племен кавасим в море, и от наскоков ваххабитов с суши.

Помогало Кувейту выдерживать пресс ваххабитов и искусство политического лавирования шейха ‘Абд Аллаха Аль Сабаха, гибко реагировавшего на всякого рода обращения к нему эмира ваххабитов, и в первую очередь на просьбы деликатного характера. Так, когда в 1803 г. ваххабиты недвусмысленно дали понять правителю Кувейта, что хотели бы видеть флотилии бану ‘утуб Кувейта и Бахрейна в совместной с флотом бану кавасим кампании демонстрации силы Маскату, то шейх Кувейта отреагировал на такое пожелание ваххабитов положительно. Не преминул, однако, отметить, что выделяет суда в самое востребованное в них время — в сезон «жемчужной охоты», дающей средства к существованию многим его соплеменникам. И рассчитывает на то, что эмир ваххабитов не забудет об этом.

Из донесений полковника Кэмбелла, английского политического резидента в Персидском заливе, следует, что к 1800–1802 гг. влияние ваххабитов простиралось на огромной территории — от Басры на севере до удела племен кавасим на юге. Доподлинно известно, что в списке наместников ваххабитов в подвластных им землях в Восточной Аравии шейхство Кувейт не значилось[164].

После убийства эмира ‘Абд ал-‘Азиза ибн Мухаммада (1803) сын его, шейх Са’уд, сменивший отца у руля власти, направил всю мощь ваххабитов на Южный Ирак и Хиджаз. Кратно усилил «хватку ваххабитов» над Эль-Хасой и рядом провинций ‘Умана (Омана). Контроль над Зубарой и Бахрейном ваххабиты осуществляли из Эль-Катифа и Эль-‘Укайра, что в Эль-Хасе. Зубара сделалась главным перевалочным центром для индийских товаров, ввозимых в города и провинции Неджда. В 1803 г. эмир Са’уд (правил 1803–1814) взял Та’иф и вошел в Мекку, а в 1808 г. продвинулся до Дамаска.

В 1808–1815 гг. объединенные силы ваххабитов и племен кавасим представляли собой доминирующую силу Восточного побережья Аравии. Перечить им не осмеливался никто. Самостоятельность Кувейта, конечно же, раздражала ваххабитов. Но и в 1808 г. Кувейт, по словам Ибн Бишра, в списке ваххабитских провинций все еще не числился.

В июне 1808 г. отряд ваххабитов, численностью в 4 тыс. чел., на быстроходных верблюдах, предпринял очередной набег на Кувейт. Основанием для «выплеска злобы против Кувейта», как повествуют хронисты, послужил отказ шейха ‘Абд Аллаха платить им дань. Однако и эта их попытка «опрокинуть непокорный Кувейт и поставить его на колени» не увенчалась успехом. Мужество и стойкость жителей Кувейта по достоинству оценили даже турки.

В знак благодарности за решительный отпор ваххабитам, стреноживший их бросок на Басру, турецкий паша Багдада направил шейху ‘Абд Аллаху подарки[165].

Эта пощечина, нанесенная ваххабитам Кувейтом, не давала покоя эмиру Са’уду. Будучи занятым набегами на Южный Ирак и расширением границ своего эмирата за счет включения в него земель Хиджаза, он попытался убедить Султана ибн Сакра, имама Маската, совершить совместный с племенами кавасим бросок на Кувейт с моря. Однако и тот, и другой ответили отказом. Предпочли непослушание заинтересованному в них эмиру Са’уду, пишет Абу Хакима, вполне возможному проигрышу в схватке с хорошо вооруженным уже к тому времени кувейтским флотом, на стороне которого, как они считали, могли выступить и англичане.

До конца XVIII столетия ни британцы, ни турки-османы активных военных действий против ваххабитов не предпринимали. Ситуация изменилась, когда ваххабиты захватили Священные места ислама, Мекку и Медину, и получили выход и к Красному морю. Иными словами, встали твердой ногой на обоих побережьях Аравийского полуострова, восточном и западном.

Период правления эмира Са’уда ибн ‘Абд ал-‘Азиза арабские историки называют «золотым веком ваххабитов», а самого эмира Са’уда — архитектором Дир’ийского эмирата ваххабитов. Ко времени прихода к власти ему исполнилось 55 лет. Из них 35 лет он провел в войнах и набегах. Слыл непревзойденным мастером газу, ловким и удачливым. Редко когда набрасывался на города, обнесенные оборонительными стенами; даже в том случае, если численность его войска превышала 50 тыс. человек. Еще одно железное правило Человека-меча, как его величали бедуины, гласило: не нападать на турок в открытую, никогда и ни в коем случае, дабы огневая мощь их ружей, по выражению эмира, не косила ряды его воинов, как «лезвие бритвы щетину».

Современники отзывались о нем как о мужчине статном и хорошо сложенном. Лицо его украшали длинная борода и пышные усы, из-за которых бедуины прозвали эмира Отцом усов (Абу Шавариб).

Рассказывают, что под одеждой он носил специально выкованный для него кузнецами стальной жилет, оберегавший его от пуль и стрел, лезвий мечей и кинжалов. Еду, что подавали ему на стол, непременно пробовали в его присутствии, чтобы избежать отравления, слуги, а кофе — личный кагваджи, то есть человек, готовивший этот напиток.

Охрана эмира состояла из 300 вооруженных до зубов и хорошо обученных своему делу гвардейцев. Тела их коней защищали специальные стеганые покрывала, с так искусно вплетенными в них конскими и верблюжьими волосами, что стрелы в них попросту застревали.

Вечера эмир Са’уд любил посвящать беседам с улемами. Его годовой доход оценивался англичанами не менее чем в 1 млн. фунтов стерлингов по ценам тех лет. Расходов на содержание армии он не нес никаких. «Кормили» войско набеги (газу) и та добыча, что они приносили.

Высшей мерой наказания за провинность, «не затрагивавшую основ веры», являлось в империи эмира Са’уда прилюдное «лишение провинившегося его усов». За несоблюдение поста в Рамадан полагалась уже смертная казнь, как и за адюльтер у женщин. Табак, курительные трубки и кальяны во всех захватываемых ваххабитами городах они у населения изымали и сжигали. Женщину, уличенную в курении, провозили на ослике «с позором» (лицом к хвосту животного и с гибкой трубкой от кальяна на шее) по улицам города. Аравийкам, в обычае которых было хвастаться своими ювелирными украшениями, выставляя их напоказ, хаживать в них на людях строго-настрого запретили. Общение правоверных с иудеями и христианами объявили «делом срамным и негожим».

Медину, окруженную стеной, эмир Са’уд взял без боя (1804). Помогли ему в этом предавшие мединцев и впустившие его войска в город братья Бади и Бадай из местного племени ал-харб. Пресветлая Медина подверглась тотальному грабежу. Ваххабиты покусились даже на гробницу Пророка Мухаммада. Растащили сокровищницу Мечети Пророка и разрушили позолоченный купол над усыпальницей Посланника Аллаха.

Годом ранее, расторгнув мир с шарифом, Са’уд вошел в Мекку. По пути туда, в Та’ифе, «летней столице Хиджаза», устроил массовое избиение населения, а в Мекке стер с лица земли могилу Аббаса, дяди Пророка Мухаммада. Предания гласят, что именно тогда он распорядился снять с Каабы традиционное черное покрывало (кисву) и набросить на нее красное (цвет рода Са’удов).

Разместив в Мекке военный гарнизон, состоявший из ветеранов-ваххабитов, сместив шарифа, ставленника Высокой Порты, он бросил вызов султану Османской империи, халифу правоверных, «тени Аллаха на земле». Мусульманский мир содрогнулся. Паломничество приостановилось. В Святых местах ислама в Аравии происходило тогда то, что, в видении некоторых европейских историков, могло произойти в Риме, случись, Ватикан захватил бы Кромвель.

«Очистив, — как сказывал эмир Са’уд, — Мекку и Медину от скверны», он бросил свои полчища на Месопотамию, Сирию и Южную Аравию. Набегам ваххабитов подверглись Басра, Зубайра и Багдад. Была взята дань с Маската, и получен выкуп с Алеппо; разорены и разграблены 35 поселений в окрестностях Дамаска.

Когда орды ваххабитов выплывали из своих песчаных просторов и как тучи саранчи надвигались на города, будь то в самой Аравии, в Южной Месопотамии или в Сирии, размахивая мечами и паля из ружей, то сердца мирных жителей сжимались от страха.

Также, думается, как в свое время немели от ужаса древние англичане при виде красных парусов викингов.

Разгул ваххабитов на территориях, подвластных Османской империи, и особенно переход в их руки Мекки и Медины, отрицательно сказались на авторитете султана в мусульманском мире. Почувствовав это, он приказал Мухаммаду ‘Али, своему деятельному наместнику в Египте, организовать поход в Аравию, и «высвободить Священные Мекку и Медину из ваххабитского плена».

Действительно, побороть и опрокинуть эмира Са’уда мог такой же, как он сам, человек, равный ему по дерзости и отваге, силе воли и целеустремленности. К 33 годам имя Мухаммада ‘Али гремело уже по всем уголкам Турецкой Албании. О мужестве и храбрости его говорили при дворе султана. Немудрено, что именно его турки и бросили во главе албанского военного отряда в Египет, чтобы освободил он «землю пирамид от неверных», пришлых чужаков-европейцев.

Обладая твердой волей, полководческим талантом и будучи к тому человеком честолюбивым, он с поставленной перед ним задачей справился сполна. В 1806 г. стал наместником-правителем Египта, и властвовал там до самой смерти (умер в 1849 г., в возрасте 80 лет).

Британцы попытались «вернуть Египет» (1807), воспользовавшись мятежом, организованным Мухаммадом-беем Эльфи, последним мамлюкским эмиром. Однако английский экспедиционный корпус в составе 5 тысяч человек, высадившийся на побережье Египта, потерпел сокрушительное поражение.

В сказаниях говорится, что тысяча англичан полегла в схватке под Александрией. Выжившие и захваченные в плен несли в руках — из Александрии в Каир — «отсеченные арнаутами» головы 450 своих товарищей-сослуживцев. Там из голов этих соорудили, дескать, на площади пирамиду, а тех, кто нес их, — продали в рабство.

Султан, решивший бросить в Аравию, на подавление ваххабитов, Мухаммада ‘Али, обещал ему щедрую награду, а именно: передать в управление пашалык Хиджаз, а одному из его сыновей — пашалык Дамаск. Притом сразу же, как только «заберет» он у ваххабитов и «вернет» ему Мекку и Медину.

Прежде чем обрушиться на Аравию Мухаммад ‘Али решил «покончить с мамлюками». Пригласил в Каир — по случаю объявления войны ваххабитам — около 700 знатных и именитых мамлюков. И после пира, устроенного в их честь в дворце-форте Саладдина, на окраине Каира, приказал перебить их. Что и было исполнено — на узкой улочке, идущей из форта к городу. Событие это, получившее в истории Египта название «Резни в цитадели», явилось сигналом для аналогичных действий в отношении мамлюков по всему Египту. Погибло, как сообщают хронисты, около 4000 тысяч человек. Те, кто выжил, бежали в Судан.

В экспедиции против ваххабитов, начатой в 1811 г., участвовало 14 тыс. египетских солдат во главе с Туссуном-пашой, 18-летним сыном Мухаммада ‘Али. В октябре войска прибыли в Йанбу (Янбо). Город взяли штурмом. Затем отбили у ваххабитов Джидду. Продвинувшись дальше, египтяне стали нести потери. Под Та’ифом, в январе 1812 г., Туссун-паша угодил в засаду и потерял в схватке около 4000 человек (ваххабиты, для сравнения, — только 600). Дабы вывести войска из окружения, смело ринулся на врага. Прикрывал его в этом бою, и, как говорят, спас от смерти, 20-летний шотландец Том Кейс (Tom Keith) из Эдинбурга, человек необычной судьбы.

Попал он в плен под Александрией, во время уже известной читателю египетской экспедиции англичан. Был одним из тех, кто нес отсеченные головы своих товарищей в Каир. Оказавшись в рабстве, служил у казначея Мухаммада ‘Али, некого Ахмада-аги, по прозвищу Буанапарте (Бонапарт), известного, по словам историков, пристрастием к алкоголю и всякого рода «отвратительным вещам». Принял ислам. Взял имя Ибрагима-аги. Будучи, как-то раз, оскорбленным телохранителем своего хозяина, рабом с Сицилии, столь же дерзким и бесшабашным, как и он сам, скрестил с ним клинки, и прикончил беднягу. Страшась гнева хозяина, укрылся во дворце любимой жены Мухаммада ‘Али, которую просто очаровал, когда прислуживал паше, гостившему с ней в доме Ахмада-аги.

Женщина эта, мать Туссуна-паши, убедила сына взять «отчаянного скотта» (шотландца) с собой, в Аравийский поход. Туссун-паша согласился. Велел привести к нему Тома Кейса. Но во время их встречи и беседы тот вдруг заспорил с сыном правителя. Когда же стража попыталась арестовать его и подвергнуть наказанию, то он начал отчаянно защищаться. Уложил на месте нескольких гвардейцев, и бежал. Укрылся, как и в предыдущий раз, у своей защитницы — у матери Туссуна-паши.

Надо сказать, что отвага Кейса и умение владеть оружием, саблей и пистолетом, произвели на Туссуна-пашу должное впечатление. Такие люди в предстоящем походе в Аравию нужны ему были позарез. И потому он простил шотландца. Более того, сделал его начальником своей охраны, а когда выяснилось, что Том, ко всему прочему, знал еще «письмо и цифирь», то назначил его и своим казначеем.

Итак, вырываясь из окружения под Та’ифом с остатками войск, Туссун-паша, с подсказки Тома, лагерь свой не поджег. Специально оставил его для врага нетронутым, дабы тот, вломившись в него, «увяз в дележе добычи», и не стал преследовать их. Оторвавшись от ваххабитов, Туссун-паша со своим отрядом ушел в Йанбу (Янбо). Продав там верховых верблюдов и лошадей, египтяне приобрели на полученные деньги продукты питания, и занялись перегруппировкой сил. В противостоянии сторон возникла пауза.

Пополнив к октябрю 1812 г. свои силы, турки двинулись из Йанбу на Медину. Встали у Города Пророка лагерем. Сделали подкоп под стену, и взяли город. Произошло это на рассвете, когда размещенный в нем гарнизон ваххабитов исполнял утренний намаз в мечети. Отрядом, проникшим по подкопу в Медину и открывшим ее въездные ворота, руководил Том Кейс. Через три недели осады сдалась и стоявшая на скале крепость, где укрылись спасшиеся от налета египтян ваххабиты. Сложившим оружие ваххабитам Том Кейс обещал беспрепятственный уход из города и верблюдов в дорогу. Но как только они достигли окрестностей Медины, обрушился на них. Головы, отсеченные у перебитых им ваххабитов, собрали и соорудили из них пирамиду на дороге в Йанбу.

Вслед за Мединой египтяне освободили от ваххабитов и Мекку. Мустафа-бей, зять Мухаммада ‘Али, руководивший походом египетской армии на Мекку, вошел в город 26 января 1813 года. Встречал египтян (одну тысячу всадников и 500 человек пехоты) в окрестностях города сам шариф Мекки.

Так, после 10 лет владения Святыми местами ислама, Меккой и Мединой, ваххабиты, теснимые египтянами, оставили Хиджаз, ушли в Неджд и укрылись в Эль-Дир’иййе. Слава их потускнела, повествуют хронисты, имя поблекло.

Несмотря на вынужденный «исход из Хиджаза», ваххабиты под руководством одного своего отважного военачальника, ‘Усмана Музайфа, попытались отбить Та’иф. Помышляли о том, чтобы сделать его плацдармом для нового похода на Мекку и Медину. Задумка не удалась. Будучи преданным и схваченным, ‘Усман, за голову которого египтяне обещали крупное вознаграждение, оказался в Каире. Оттуда Мухаммад ‘Али отправил его в Константинополь, где, стоя на коленях, он вручил султану ключи от Достопочтимой Мекки и Пресветлой Медины, отобранные египтянами у ваххабитов. После чего ‘Усмана казнили — прилюдно отсекли голову[166].

В сентябре 1813 г. Мухаммад ‘Али лично прибыл в Аравию во главе войска, состоявшего из 2 тыс. пехотинцев и 8 тыс. кавалеристов. В Джидде его встречал шариф Мекки. Оттуда пышная процессия проследовала к Каабе, во главе египетских пилигримов, явившихся на хаджж в Святые земли.

Шариф, как рассказывают арабские историки, жил в Мекке в неприступном замке, «под охраной 800 гвардейцев и под защитой 12 орудий». В один из вечеров он пожаловал в резиденцию Туссуна-паши, в сопровождении небольшого отряда охраны. Туссун-паша любезно принял шарифа. Во время беседы, сославшись на недомогание, прервал встречу. Покидая рабочий кабинет, где она проходила, попросил шарифа пройти с ним в его покои, и по пути закончить начатый разговор. Охраны ни у кого из них при этом не было. Но как только они вошли в другой зал, то из соседних с ним комнат неожиданно появилось около ста гвардейцев, старший из которых заявил, что шариф арестован.

Туссун-паша обвинил шарифа в служении ваххабитам, и заставил подписать документ о добровольном отречении, передаче замка и казны (в размере 250 тыс. фунтов стерлингов) в распоряжение Мухаммада ‘Али. Затем предложил ему выйти на балкон, объявить горожанам, собравшимся у резиденции Туссуна-паши, о своем отречении, и попросить их разойтись, что тот, к слову, и сделал.

Спустя несколько дней шарифа с двумя сыновьями, шестью слугами-евнухами и его любимыми шахматами сослали в Каир. По дороге туда один из его сыновей умер. Женам шарифа разрешили последовать за их мужем. Из Каира вся семья отправилась в изгнание в Салоники, где, по распоряжению султана, им предоставили жилье и выделили пансион. Там все они, за исключением сестры шарифа и его младшего сына, и умерли, во время эпидемии чумы.

В ноябре 1813 г. Туссун-паша предпринял новую экспедицию, замыслив отобрать у ваххабитов город Тураба, что на границе между Недждом и Хиджазом. Но опять попал в засаду. Выбраться из окружения ему помог все тот же шотландец, Том Кейс. Во главе небольшого конного отряда он атаковал ваххабитов с флангов. Отбил у них несколько орудий и, открыв огонь по противнику, дал возможность одной тысяче египтян, угодивших в ловушку, выбраться из нее.

Если при освобождении городов, занятых ваххабитами, успех сопутствовал Туссуну-паше, то, оказавшись в пустынной и горной местности, он стал нести ощутимые потери. Продовольствия в войсках недоставало. Египетские пиастры хождения в Аравии не имели. Солдаты, чтобы прокормиться, продавали ружья. На полученные за них деньги покупали хлеб и другие продукты. Участились случаи дезертирства. Воинов перед сражениями связывали, порой, даже друг с другом цепями, группами по 30 человек, чтобы они не бежали с поля боя. Так прошла зима 1813–1814 г.

В мае 1814 г. умер эмир Са’уд. Власть наследовал его сын ‘Абд Аллах. Кампания египтян начала пробуксовывать. И вот тогда-то у Турабы, с войском в 20 тыс. чел., появился сам Мухаммад ‘Али. Сделав небольшое отступление от хода повествования, скажем, что за Мухаммадом ‘Али в Аравию вскоре последовала и его любимая жена (1814), мать Туссуна-паши, — во главе паломнического каравана, численностью в 12 тыс. пилигримов, среди которых находилось и несколько знатных лиц из Константинополя. Багаж ее едва вмещался на 400 верблюдах. Шатровый комплекс, разбитый у горы ‘Арафат, напоминал собой город. Ее же собственный шатер, говорится в сказаниях аравийцев, огромный и белоснежный, походил по великолепию убранства на шатры Зубейды, жены халифа Харуна ал-Рашида.

Среди многочисленной прислуги, сопровождавшей жену Мухаммада ‘Али, имелись каменщики, каменотесы и плотники; 500 человек занимались только обогревом шатров в ее лагере. Несколько десятков верблюдов везли с собой из Египта мешки с семенами разного рода растений, которыми она собиралась засеять то место, на котором стояла «воспротивившаяся ее мужу Тураба».

15 января 1815 г. Мухаммад ‘Али бросил на Турабу всю свою армию. Ваххабиты выставили 30 тыс. воинов, во главе с шейхом Файсалом, братом эмира ‘Абд Аллаха. Поползли слухи о разгроме египтян. На самом же деле все было с точностью до наоборот. Мухаммад ‘Али выманил ваххабитов на открытое место, и буквально скосил их шквальным огнем. Перед началом операции, как гласят предания арабов Аравии, дабы расколоть ряды противника, воинственного и дерзкого, повелел оповестить обитавшие в округе племена, что за каждую голову ваххабита бедуину, доставившую ее, будет выплачена денежная награда. И к вечеру того же дня у входа в его шатер будто бы лежало уже 5000 голов ваххабитов. В последовавшей затем схватке попали в плен еще 300 ваххабитов. Под конвоем их провели через Мекку и отправили в Джидду. Несмотря на обещанную пощаду, 50 пленников закололи у въездных ворот Мекки; 12 человек скончались в пути от полученных ран. Всех остальных по прибытии в Джидду казнили, прилюдно. Телами обезглавленных ваххабитов скормили собак и стервятников. Войско Мухаммада ‘Али потеряло в этом походе 500 человек.

Туссун-паша решил продолжить кампанию. Выдвинулся в направлении Эль-Касима. На помощь ему выступил из Медины отряд кавалеристов в составе 250 человек во главе с Томом Кейсом. Но по пути туда, перед провинцией Эль-Касим, что в 12 днях от Медины, попал в засаду. Тома Кейса окружили, стащили с лощади и разрубили саблями на куски. Но прежде чем умереть, он успел уложить четверых ваххабитов. Так закончилась жизнь легендарного шотландца, оставившего по себе яркий след в истории Аравии. Эмир ‘Абд Аллах Аль Са’уд (пришел к власти в 1814 г.) называл Туссуна-пашу и Ибрагима-агу (Тома Кейса) храбрейшими воинами среди противников-египтян.

Освобождая город за городом, Туссун-паша продвинулся к Эль-Дир’иййе, столице ваххабитов. Будучи вконец измотанными, египтяне предложили ваххабитам встретиться и договориться о мире. Эмир ‘Абд Аллах согласился. Договор подписали в Эль-Касиме. Эмир ‘Абд Аллах признал себя вассалом турецкого султана, отказался от претензий в отношении Хиджаза, и обещал вернуть сокровища, похищенные ваххабитами из сокровищниц мусульманских святынь в Мекке.

Неджд вслед за этим Туссун-паша оставил, и ушел в Мекку. Мухаммад ‘Али Аравию покинул и возвратился в Египет (май 1815 г.). Эмир ‘Абд Аллах, как и договаривался с египтянами, заложников из числа знатных ваххабитов в Мекку отправил. Но вот драгоценности, похищенные из сокровищницы Каабы, не вернул. И начал активные работы по укреплению Эль-Дир’иййи.

Мухаммад ‘Али, извещенный о военных приготовлениях ваххабитов, принял решение организовать против них новую военную кампанию — и бросил в Аравию свежие силы. На сей раз — во главе с 26-летним Ибрагимом-пашой, другим своим сыном. Перед тем, как направить Ибрагима-пашу в Аравию, пишет Х. Диксон, Мухаммад ‘Али провел совещание с генералами. Внимательно выслушав их соображения по захвату Неджда, Мухаммад ‘Али приказал внести в помещение, где проходило совещание, большой ковер, и расстелить его на полу. Затем, поднявшись из-за стола и взяв в руки яблоко, ступил на ковер и поместил яблоко точно посредине ковра. Обратившись к участникам совещания, сказал, что овладеть Недждом, по его разумению, сможет тот из них, кому удастся достать яблоко с ковра, не шагнув на него. После того, как каждый из генералов попытался сделать это, но не смог, к ковру подошел Ибрагим-паша (было ему в ту пору 26 лет). Обойдя ковер со всех сторон, он присел, и стал сворачивать его, пока яблоко не оказалось на расстоянии вытянутой руки. Взяв яблоко, он улыбнулся, и положил его на стол. Тогда-то Мухаммад ‘Али, в присутствии всех своих генералов, и назначил Ибрагима-пашу новым командующим египетским экспедиционным корпусом в Аравии[167]. Мать, прощаясь с сыном, повесила ему на шею четки с бусинками из драгоценных камней — в качестве оберега, а сам он, перед тем как отправиться в Аравию, дал обет не бриться до тех пор, пока не возвратится с победой. Так, повествуют хроники, началась 30-летняя карьера этого талантливого человека.

Офицером-инструктором у Ибрагима-паши, обучавшим его воинов владению огнестрельным оружием, служил француз, полковник Сив (Seve), личность столь же яркая, как и Том Кейс. Он тоже принял ислам, и взял арабское имя Сулайман.

В сентябре 1816 г. Ибрагим-паша выступил с войском из Египта, и 9 октября 1816 г. был уже в Медине. Снял с себя четки-обереги, повешенные ему на шею матерью, возложил их на гробницу Пророка Мухаммада, и поклялся расквитаться с ваххабитами, надругавшимися над Мечетью Пророка.

Надо сказать, что противники люто ненавидели друг друга. Эмир ‘Абд Аллах Аль Са’уд называл Ибрагима-пашу «египетской задницей с мозгами», а тот его, в свою очередь, — «ваххабитской свиньей».

В 1817 г. Ибрагим-паша захватил крупные, хорошо укрепленные Эль-Рассу, Бурайду и ‘Унайзу. Подойдя в апреле 1818 г. к «логову ваххабитов», к Эль-Дир’иййе, столкнулся во время осады города с непредвиденными обстоятельствами, чуть было не обернувшимися для него поражением. Сумум, песчаная аравийская буря, занесла в лагерь египтян пучок горящего хвороста, и швырнула его прямо на шатры, где хранилась амуниция. Возник пожар. Взорвалось 200 бочек с порохом. Огонь объял весь лагерь. Началась паника. Однако ваххабиты, видевшие все это со стен Эль-Дир’иййи, представившейся им возможностью нанести удар по лишенному боеприпасов противнику почему-то не воспользовались. В течение нескольких последующих недель Ибрагим-паша получил подкрепление (подошло из Месопотамии и из Хиджаза), а с ним — и боеприпасы, похищенные у его войска, как он говорил, «коварным аравийским зверем — сумумом». Тогда же на сторону египтян встало и крупное племя бану ‘утайба, вождь которого являлся правителем Эль-Рийада (Эр-Рияда).

5 сентября Ибрагим-паша начал штурм Эль-Дир’иййи. Египетской артиллерией, к слову, командовали, два состоявшие на службе у Мухаммада ‘Али французских офицера, участвовавшие в военных кампаниях Наполеона.

Эмир ‘Абд Аллах заперся в соборной мечети Эль-Дир’иййи. Сын его, шейх Са’д, с группой знатных ваххабитов укрылись в старинном дворцовом замке Турайф. Горожане забаррикадировались в своих домах. Воины расположились на защитных стенах города. И если бы не шквальный огонь артиллерии, то поставить Эль-Дир’иййю на колени, выдержавшую к тому времени 5-месячную осаду, было бы совсем не просто.

9 сентября 1817 г. эмир ‘Абд Аллах Аль Са’уд, «видя силу египтян», послал на переговоры с Ибрагимом-пашой депутацию во главе с сыном Мухаммада ‘Абд ал-Ваххаба. В ответ на их просьбу прекратить обстрел Эль-Дир’иййи Ибрагим-паша обещал не вести артиллерийский огонь только по раскинувшемуся вокруг города оазису, «по финиковым рощам и садам, кормящим людей». Что же касается самой Эль-Дир’иййи, то дал слово сделать это сразу же после капитуляции города. Заявил, что одно из непременных его условий — это сдача эмира в плен, и его последующий выезд в Каир.

Следует отметить, что представители Дома Са’удов дрались во время осады Эль-Дир’иййи мужественно и отважно. Три брата эмира и 18 его родственников пали смертью храбрых.

15 сентября цитадель ваххабитов пала. Город разграбили и разрушили до основания. Плененного имама ваххабитов, эмира ‘Абд Аллаха, «сдавшегося на милость» Ибрагима-паши, отправили в Каир. Мухаммад ‘Али готов был помиловать имама, но Порта, как сообщает российский востоковед А. Е. Крымский, потребовала незамедлительной высылки главы ваххабитов в Константинополь. Там, в течение трех дней, его водили по улицам города и выставляли на площадях, напоказ жителям, а потом обезглавили (публичная казнь состоялась 18 декабря 1818 г.)

К членам семейства Аль Са’уд, плененным им при взятии Эль-Дир’иййи, Ибрагим-паша отнесся достойно. Гнев свой, по выражению хронистов, обрушил на ваххабитскую элиту. Шейху Ахмаду, к примеру, главному кади (судье) ваххабитов, повыбивали во время допроса все зубы, а потом и засекли до смерти. Сулаймана, внука ‘Абд ал-Ваххаба, заставили «вволю насладиться», как, насмехаясь, говорили ему в лицо победители, отрицаемой учением ваххабитов «божественной музыкой», специально для него сыгранной кем-то из них на гитаре. После чего препроводили в подвал замка и предали смерти, как и многих других.

Покончив с репрессиями, Ибрагим-паша собрал в Соборной мечети города 500 ваххабитских теологов и судей на встречу с приглашенными им из Каира богословами-суннитами. Диспут длился целых три дня. Ибрагим-паша, рассказывают арабские историки, едва уже сдерживал себя от проявлений гнева. На четвертый день, взорвавшись и заявив, что наслушался речей ваххабитских ‘уламов (улемов, религиозных авторитетов) вдоволь, велел всех их казнить. В течение нескольких минут, повествуют хронисты Дома Са’удов, Соборная мечеть Эль-Дир’иййи стала для ваххабитских теологов «кровавой могилой».

«Поход египетских пашей в Аравию, — отмечал в своих информационно-справочных материалах управляющий консульством Российской империи в Багдаде А. Круглов, — на некоторое время значительно ослабили власть ваххабитов, и эмиры их вынуждены были платить дань Египту»[168].

В течение последующих 23 лет Неджд, хотя и оставался провинцией Турецкой Аравии, его, то и дело, сотрясали мятежи. Так, в 1822 г. арабы перебили весь турецкий гарнизон в Эр-Рийаде (Эр-Рияде). Нападения на патрульно-сторожевые посты турок в Неджде имели место и в 1823, и в 1824 гг.

Влиятельной внутренней силой Кувейта, с которой его эмирам приходилось считаться, историки называют торговцев. Шейхи Кувейта понимали, что также как и они сами, правители соседних приморских городов будут рады принять у себя любого из состоятельных кувейтских торговцев, решившего перебраться в их удел, что, конечно же, — не в коммерческих интересах Кувейта. Поэтому, начина с 1766 г., со времени ухода из Кувейта двух крупных родовых торговых кланов, Аль Халифа и Аль Джалахима, семейство Аль Сабах сделало участие именитых местных торговцев в решении ключевых вопросов жизнедеятельности шейхства непременным и обязательным. Это помогало Сабахам вовремя улавливать настроения, царившие среди влиятельной коммуны кувейтских коммерсантов, гибко реагировать на них, и, таким путем, удерживать лояльность торговой элиты. Шейхи Кувейта исходили из того, что лучше регулировать вопросы, вызывающие недовольство торговцев, на месте, держа их под контролем, нежели доводить дело до их ухода в другие уделы, не ведая о том, что они там замышляют[169].

Во второй половине XVIII в. уделы племени бану ‘утуб в Кувейте, Зубаре и на Бахрейне, специализировавшиеся на доставке товаров из Маската (регионального складского центра) в порты Персидского залива, жестко схлестнулись с конфедерацией племен кавасим с центром в Ра’с-эль-Хайме. Дело в том, что в 1758 г. имам Ахмад ибн Са’ид, правитель Маската, утвердив власть свою над всем Оманским побережьем, стал прилагать усилия к тому, чтобы поставить под нее и непокорные племена кавасим, контролировавшие судоходство на морских путях вдоль Юго-Восточного побережья Аравии. Несколько крупных семейно-родовых кланов этого влиятельного племенного союза проживало также и на Персидском побережье, на территории от Бендер-Аббаса до Ра’с Бердистана (небольшой город в провинции Бушир).

Чтобы зримо представить себе флот арабов кавасим тех лет, приведем почерпнутые из архивов времени данные. Согласно информации Английской Ост-Индской компании, в 1798 г. флотилия племен кавасим насчитывала около 900 парусных судов, транспортных и военных, в том числе 63 крупнотоннажных океанских и 669 быстроходных, превосходивших «по скорости бега», как говорили тогда мореходы-аравийцы, суда англичан. Общая численность экипажей флотилии кавасим составляла 18 760 чел.[170].

Напомним, что основал племя ал-кавасим, вокруг которого со временем сложился одноименный племенной союз, шейх Касими, отважный воин и поэт[171]. По преданиям, он был одним из потомков рода Пророка Мухаммада. Парусные суда кавасим отличались быстротой хода и маневренностью; лоцманы — отменным знанием морских торговых путей, сезонов ветров, бухт и мелей; матросы — профессиональным мастерством и бесстрашием. Из этого легендарного племенного союза во главе с родом Аль Касими вышли правящие семейства Ра’с-эль-Хаймы и Шарджи, двух эмиратов, входящих сегодня в состав ОАЭ.

Всемирно известный исследователь «Острова арабов» К. Нибур, посещавший Джидду, Йемен и Маскат, писал в своих путевых заметках, что флот шейха Рашида ибн Маттара Аль Касими (правил 1727–1777), большой и отменно укомплектованный, вел «активную торговлю в Заливе и вне его». Ф. Варден с восхищением отзывался, в свою очередь, о «деловой хватке» и «оборотистости» арабов-торговцев из племенного союза кавасим. В 1770-х годах они, по его словам, «управляли на рынках Бомбея самыми доходными делами»[172].

В 1762 г. правитель Маската, имам Ахмад, направил в Эль-Сир (земли нынешних ОАЭ) флотилию в составе 4 боевых кораблей и 10 транспортных парусников доу, приказав им блокировать тамошнее побережье. Все шейхи прибрежных арабов признали верховенство имама, за исключением вождя кавасим, эмира Ра’с-эль-Хаймы. Острое противостояние сторон продолжалось в течение года.

В 1763 г. шейх Сакр и его дядя посетили Рустак. Во время состоявшейся там встречи с имамом договорились, что осада портов племенного союза кавасим в Юго-Восточной Аравии будет снята, флот имама из прибрежных вод шейхства уйдет. Рас-эль-Хайма, в свою очередь, обязалась на суда имама не нападать. Договоренности эти оставались в силе 20 лет.

Перемирие, установившееся между двумя крупными морскими силами Нижней Аравии, как называли южную часть полуострова сами аравийцы, способствовало гладкому встраиванию Кувейта в систему морских перевозок товаров из Маската в порты Персидского залива.

В 1803 г. племенной союз кавасим возглавил шейх Султан Сакр Аль Касими, правитель прозорливый, политик осторожный и расчетливый. Действовать, когда требовалось, он мог быстро и решительно. Выстраивать политические комбинации и заключать союзы был способен самые неожиданные, но для него самого — определенно результативные. Примером тому — его совместные с ваххабитами действия против Маската. Именно в период правления шейха Султана ибн Сакра племена кавасим потеснили в морской торговле края Маскат и восстановили свое превосходство на морских путях у берегов Южной Аравии, что отрицательно сказалось на объемах морских операций Кувейта с Маскатом[173].

Со всем основанием можно говорить о том, что арабы племен кавасим, властвовавшие в прибрежных водах ‘Уман-эль-Сир (земель современных ОАЭ), состоя в союзе с ваххабитами, являлись эффективным инструментом по реализации их замыслов и намерений в Персидском заливе, выступали в качестве рычага давления на Маскат и на Кувейт[174].

Подвергаясь непрестанным набегам ваххабитов с суши и нападениям племен кавасим, их союзников, со стороны моря, династия Аль Бу Са’ид, правившая Маскатом и ‘Уманом (Оманом), вынуждена была принять вассалитет ваххабитов и платить им дань (с 1803 по 1818 гг.). В понимании арабов Аравии уплата дани считалась знаком выражения подчиненности более сильному, со всеми вытекающими из этого негативными последствиями для авторитета и престижа рода Аль Бу Са’ид среди родоплеменных кланов Маската, племен ‘Умана и ‘Уман-эль-Сира.

В конце 1804 — начале 1805 г. племена кавасим, объединившись с соплеменниками из Линге, овладели островами Кешм и Ормуз, и установили плотный контроль над Ормузским проливом, через который пролегала главная судоходная артерия, связывавшая Индию с бассейном Персидского залива.

5 сентября 1806 г., обвинив племена кавасим в захвате портовых городов Хор Факкан и Кальба (территория современных ОАЭ), имам Маската во главе своего военного флота выступил в военный поход против Ра’с-эль-Хаймы. Надо сказать, что обвинение, предъявленное им племенам кавасим, не имело под собой никаких оснований: два порта эти издревле принадлежали не Маскату, а племенам земель Эль-Шамал. Авантюра не удалась. Наступление на Хор Факкан и Кальбу захлебнулось. Имам возвратился в Маскат ни с чем[175].

Шейх Султан ибн Сакр решил ответить ударом на удар. В мае 1807 г. флотилия кавасим в составе 22 маневренных судов подошла к городу Суру и попыталась овладеть им. Однако и ответная кампания племен кавасим не увенчалась успехом.

Столкновения Маската с Ра’с-эль-Хаймой на море мешали судоходству. Тогда-то британцы, имея в виду показать всем прибрежным арабам, «кто в доме хозяин», и решили «поставить племена кавасим на место», силой. Сделать все возможное, но «кавасим усмирить». И предприняли в отношении них серию карательных экспедиций.

В ходе кампании 1808–1809 гг. «акциям возмездия», как англичане характеризовали свои действия против племен кавасим, их торговых конкурентов в бассейне Персидского залива, подверглись Ра’с-эль-Хайма, где бритты сожгли 100 кораблей кавасим, а также Хор Факкан, Линге и остров Кешм. Арабы дрались отчаянно. Жесткое сопротивление англичанам оказали жители Ра’с-эль-Хаймы. Каждый дом там превратился в крепость. Обливаясь кровью, Ра’с-эль-Хайма стояла как утес. Взять цитадель арабов кавасим англичанам удалось только после трехчасового массированного обстрела крепостных стен города и его сторожевых башен орудиями палубной артиллерии своей эскадры[176].

Эту кровавую акцию, как заявляли впоследствии англичане, они провели в ответ на ограбление племенами кавасим в 1808 г. двадцати судов, перевозивших товары из Индии в порты Персидского залива. Среди них оказалось и несколько грузовых парусников, принадлежавшим племенным уделам бану ‘утуб в Кувейте и на Бахрейне, а также 4 корабля Английской Ост-Индской компании[177]. На борту одного из них, «Минервы», находилась попавшая в плен к арабам жена влиятельного в зоне Персидского залива английского чиновника, лейтенанта Тейлора. Поэтому данный конкретный случай англичане расценили как крайне для них оскорбительный, требовавший «должной сатисфакции». Следует отметить, что инцидент с «Минервой» только ускорил начало проведения англичанами давно уже готовившейся ими крупномасштабной кампании по «демонстрации силы» арабам «Океанской Аравии».

На долю жены лейтенанта Тейлора, попавшую в руки к арабам, выпали, к слову, тяжелые испытания. Оказавшись вместе с другими пленниками в Ра’с-эль-Хайме, «пиратском гнезде» прибрежных арабов, как отзывались об этом шейхстве англичане, и, будучи выставленной на продажу на тамошнем невольничьем рынке, одном из крупнейших тогда в Аравии, она чудом избежала рабства. Женщину выкупил знавший ее в лицо арабский торговец с Бахрейна, принадлежавший к племени бану ‘утуб. Доставил в Бендер-Бушир, и, получив вознаграждение в 1 тысячу серебряных луидоров Марии Терезии, передал английскому резиденту в Персидском заливе, в штате которого состоял лейтенант Тейлор.

«Акцию возмездия» англичане проводили совместно с Маскатом, правитель которого находился в договорных отношениях с Британской империей. Только с английской стороны в ней приняли участие 2 фрегата Королевских военно-морских сил Великобритании (Caroline, Chifon), 8 боевых кораблей и 4 транспортных судна Английской Ост-Индской компании, 700 военнослужащих-англичан, 500 индусов-сипаев и 183 орудия[178].

Акция завершилась полным разгромом племен кавасим, сожжением их флота, созданием на острове Кешм хорошо укрепленного в военном отношении патрульно-сторожевого поста англичан, а также размещением в Ра’с-эль-Хайме агента Английской Ост-Индской компании.

К инициативе правителя Кувейта насчет участия кувейтских судов в этой карательной экспедиции англичане отнеслись прохладно. Эмир Кувейта предлагал им в «походе на кавасим», грабивших суда кувейтских торговцев, не только парусники, но и лоцманов в целях обеспечения безопасной проводки их кораблей вдоль «побережья кавасим», то есть территории нынешних эмиратов Шарджа, Ра’с-эль-Хайма и Фуджайра (ОАЭ).

Позже, сообщает историк Абу Хакима, капитан-лейтенант Вэйнрайт, отвечавший в этой экспедиции за действия английского флота (полковник Смит командовал сухопутными войсками), сожалел, что не принял предложение шейха Кувейта воспользоваться услугами его лоцманов, имевших точное представление о многочисленных мелях и гаванях[179].

Отказ англичан от помощи, предложенной Кувейтом, имел целью продемонстрировать ваххабитам, которых они в то время раздражать не хотели, никак и ничем, что данная акция против племен кавасим — это всего лишь ответ на их пиратские действия в отношении английских судов. И что эта кампания против кавасим никак не связана с ваххабитами, что проблемы, возникшие у них с кавасим, они решают исключительно собственными силами, не прибегая к услугам ни одного из племен Восточной Аравии, вотчины ваххабитов. Англичане хорошо знали о враждебных настроениях ваххабитов в отношении Кувейта, и потому озлоблять их и настраивать и против себя, и против Кувейта, прибегая к услугам Сабахов, не хотели[180].

По этой же причине капитан-лейтенант Вэйнрайт, глава военного флота Английской Ост-Индской компании, отрицательно отреагировал на просьбу британского резидента в Персидском заливе «наказать» Рахму ибн Джабира, легендарного корсара. Свой отказ мотивировал тем, что Рахма нападал, дескать, исключительно на арабские суда. Являясь союзником ваххабитов, в отношении англичан никаких разбойничьих акций на море не предпринимал.

Такой ответ ясно демонстрирует двойственный характер политики британцев в объявленной Англией кампании борьбы с пиратством в целях обеспечения безопасности морских торговых коммуникаций в зоне Персидского залива.

Предлагая Англии участие кувейтской флотилии в карательной экспедиции против кавасим, шейх Кувейта рассчитывал на помощь англичан в действиях, которые он намеревался предпринять в отношении Рахмы ибн Джабира, досаждавшего торговым судам Кувейта больше, чем кавасим. Рахма выступал союзником кавасим. Он всегда поддерживал тех, кто являлся недругами его врагов, к главным из которых Рахма ибн Джабир причислял семейно-родовые кланы Аль Халифа на Бахрейне и Аль Сабах в Кувейте[181].

В 1820 г. англичане организовали еще одну осаду Ра’с-эль-Хаймы. Сожгли все стоявшие в бухте суда. Тогда же, кстати, обстреляли и разрушили Доху, дабы подтолкнуть шейха Катара к вхождению в разработанную ими систему договорных княжеств под протекторатом Британской империи.

Хроники Английской Ост-Индской компании за 1815–1836 гг., рассказывает историк Абу Хакима, содержат множество историй о пиратствовавших в зоне Персидского залива племенах Прибрежной Аравии и их занятии работорговлей. Среди известных корсаров залива они упоминают племена кавасим с центром в Ра’с-эль-Хайме, а также семейно-родовой клан Аль Джалахима из племени бану ‘утуб во главе с Рахмой ибн Джабиром. Колена бану ‘утуб в Кувейте и на Бахрейне морским разбоем не занимались. Вместе с тем пираты кавасим, как следует из донесений английских политических агентов в Персидском заливе, прибегали, время от времени, к услугам кувейтских судовладельцев для доставки награбленных ими товаров с Бахрейна, главного в то время в крае рынка по их сбыту, в Басру и Абу Шахр[182].

Обращались к пиратам с разного рода просьбами деликатного характера и англичане. В первую очередь к Рахме ибн Джабиру, уроженцу Кувейта. Именно он выполнял функции связного в контактах англичан с ваххабитами.

Арнольд Вильсон, автор увлекательного сочинения о Персидском заливе, называет его самым известным флибустьером-аравийцем, который в течение 20 лет был грозой этих мест. Логовом для его флота служил Даммам (нынешняя столица Восточного административного округа Саудовской Аравии). Начинал Рахма ибн Джабир как торговец лошадьми. Слыл довольно преуспевающим дельцом. Однако судьбе было угодно распорядиться так, что впоследствии одно имя этого человека приводило в трепет немало повидавших на своем веку отважных арабских и английских капитанов. История жизни Рахмы ибн Джабира, по кусочкам разбросанная на страницах работ известных исследователей Аравии, будучи собранной, воедино, являет собой яркий пример межплеменной борьбы арабов Аравии прошлого, и потому заслуживает того, чтобы быть обстоятельно изложенной.

Начав карьеру пирата на небольшом паруснике, в компании всего лишь с 12 сотоварищами, Рахма ибн Джабир окончил ее сражением с целым флотом, бахрейнским, главным его неприятелем. Маниакальную ненависть к правящим семействам Бахрейна и Кувейта Рахма, по-видимому, впитал с молоком матери. Личные обиды только воспламенили ее.

Рахма ибн Джабир принадлежал к семейно-родовому клану Аль Джалахима, одному из трех знатных родов племени бану ‘утуб, из которого вышли правящие династии Аль Сабах в Кувейте и Аль Халифа на Бахрейне. Отодвинувшись в Катар, род Аль Джалахима осел в Хор Хасане, что в районе Рувайс, и занялся пиратством.

В 1783 г., когда Бахрейн перешел под управление рода Аль Халифа, его новый правитель, шейх Ахмад ибн Халифа, одарил всех активных участников кампании по утверждению его власти на Бахрейне садами финиковых пальм. Рахма ибн Джабир остался недовольным степенью внимания, проявленного к его роду, и вступил в схватку с семейством Аль Халифа. Стал безжалостно грабить все попадавшие ему в руки бахрейнские суда, а заодно кувейтские и персидские. Не трогал только корабли своих могущественных покровителей — англичан и ваххабитов, а также союзников ваххабитов в лице племен кавасим.

В конце 1809 г. совершил акт, потрясший все население Прибрежной Аравии: захватил 20 кувейтских торговых судов, шедших караваном из Маската. Товар изъял, а экипажи перерезал. Несмотря на это, Рахма по-прежнему продолжал поддерживать тесные отношения с англичанами, не вызывая у них ни обеспокоенности, ни намерений остановить его разбойные действия. Английские суда он не трогал, а его налеты на арабов играли на руку британцам. Помогали им — под предлогом борьбы с пиратством — проводить силовые действия в отношении своих конкурентов в торговле в лице арабских племен, тех же кавасим.

Часто выполнял Рахма и поручения ваххабитов, особенно те, когда действовать следовало не напрямую, а скрытно. Делал это потому, что был в долгу перед ваххабитами, приютившими его у себя после поражения, понесенного от флота эмира Бахрейна. Будучи запертым в одной из бухт Катара превосходящими морскими силами своего заклятого врага, Рахма спокойно мог уйти и укрыться в пустыне. Но не сделал этого. Как обычно, смело ввязался в схватку. С бахрейнской стороны сражением руководил старший сын эмира. Флагманское судно, на котором он находился, оказалось бок о бок с кораблем Рахмы, в упор расстрелявшим и разнесшим его в щепки. Сын эмира погиб. Сгорел и лично подожженный им корабль Рахмы. Однако пирату, перебравшемуся на быстроходную самбуку, все же удалось прорваться сквозь цепь кораблей неприятеля и уйти в Даммам, к ваххабитам. Истекая кровью, Рахма поклялся, что бахрейнцы дорого заплатят за уничтожение его флота. Заявил, что пока он жив, «мира и безопасности их судам в Заливе не видать». И слово свое сдержал.

В 1810 г., когда ваххабиты утратили контроль над Бахрейном, они попросили своего союзника, Рахму ибн Джабира, а также шейха катарского союза племен совместно напасть на Бахрейн. О готовившемся ими вторжении узнал шейх Кувейта, и незамедлительно направил на помощь роду Аль Халифа крупный отряд кувейтских кораблей. Сражение, разыгравшееся вскоре у побережья Бахрейна, арабские историки называют одним из самых ожесточенных в истории межплеменных морских схваток арабов в бассейне Персидского залива.

Повествуя об этой «сшибке кораблей», Ибн Бишр пишет, что объединенные силы бану ‘утуб потеряли во время боя семь судов и одну тысячу человек убитыми. Многие из затонувших судов ушли на дно из-за прицельных обстрелов их орудиями палубной артиллерии пиратской флотилии Рахмы, точно сориентированных на места хранения бочек с порохом. Среди погибших, по словам Ибн Бишра, значились шейх Ду’айдж, сын эмира Кувейта ‘Абд Аллаха I, и шейх Рашид ибн ‘Абд Аллах Аль Халифа, член правящего семейства Бахрейна, а также представители целого ряда других знатных семейств обоих колен племени бану ‘утуб. Нападавшие, со своей стороны, также лишились семи судов; их потери в живой силе составили 200 человек убитыми. Погиб шейх Абу Хуссайн, вождь катарских племен[183].

Внешность Рахма ибн Джабир, как описывают его встречавшиеся с ним английские офицеры, имел настолько устрашающую, что она «запоминалась невольно, сразу и надолго». Лицо и тело этого человека, рассказывает в своих «Путешествиях в Ассирию» (1830) Дж. Букингем, было испещрено шрамами от сабельных ударов, стрел, копий и пуль. Одноглазый, в сопровождении отряда исполинов-телохранителей, он приводил людей, попадавшихся ему на пути, буквально в ступор, вызывал у них ужас. Армия флибустьеров Рахмы насчитывала 2000 человек, представленных в большинстве своем освобожденными им из неволи и потому беззаветно преданными ему рабами-африканцами. Его власть над ними путешественник называет абсолютной. Если захватывали в плен членов правящего на Бахрейне семейства Аль Халифа, шедших на судах в Индию, то их забивали и разделывали как животных на бойне; и главным палачом-мясником выступал сам Рахма.

Будучи баснословно богатым, одевался просто. Рубаху, раз надетую на себя, носил до тех пор, пока она не расползалась на куски. Отличить Рахму в кругу его сотоварищей можно было, пожалуй, только по черной повязке на лице, скрывавшей потерянный в бою глаз.

Английского политического резидента в Бендер-Бушире Рахма навещал по крайней надобности: либо по его вызову, либо когда сам наведывался в Бушир на прием к врачу британской резидентуры — для осмотра и лечения ужасно обезображенной левой руки, на которую он, к слову, надел впоследствии серебряный цилиндр.

Легенды об этом пирате, передающиеся из поколения в поколение в племенах Прибрежной Аравии, будь то в Кувейте, на Бахрейне или в Катаре, гласят, что за свою долгую жизнь он никогда и ни перед кем не спасовал. Рассказывают, что одного из своих сыновей Рахма навсегда «вычеркнул из памяти», и никогда больше о нем не вспоминал. Причиной тому — поведение сына в схватке с врагом, когда он дрогнул, отступил и бежал. В назидание всем флибустьерам Рахма собственноручно связал его и выбросил за борт — на съедение акулам. Сыну чудом удалось высвободиться от пут и спастись. Узнав, что он выжил, Рахма заявил, что для него сын-трус умер[184].

В набеге на любое торговое судно в Заливе участвовало обычно 5–6 быстроходных парусников его пиратской флотилии. Экипажи плененных им бахрейнских торговых судов подвергались поголовному истреблению.

Союз Рахмы с ваххабитами, на территории которых он укрывался, был обоюдовыгодным. Рахма обретал дарованное ему учением ваххабитов право на морские набеги на «неверных» и муширкинов, а ваххабиты, в свою очередь, получали от Рахмы подать — солидный куш от его грабежей, в размере 1/5 с захваченной им добычи. «Разрешенной добычей» для Рахмы являлись и суда персов-шиитов, религиозное учение которых ваххабиты предавали анафеме.

Почувствовав, что империя ваххабитов во главе с родом Са’удов под ударами египетско-турецких войск зашаталась, Рахма тут же встал на сторону турок. Принимал участие в организованной ими экспедиции против Дир’иййи, столицы ваххабитов. За что и получил от них щедрое вознаграждение — разрешением на основание своего поселения все в том же прибрежном Даммаме. Там он возвел хорошо укрепленный форт, подобный тому, что заложил на Ямайке Генри Морган, известный английский пират и капер. Для египетско-турецких властей Рахма в то время представлял определенный интерес. Они именовали его своим «морским сторожевым псом» у «черного хода» поставленной ими на колени, сломленной и поверженной империи Са’удов.

Жизнь «флибустьерского царства» Рахмы в Даммаме продолжалась недолго. Верные Са’удам племена бедуинов обрушились на возведенный им форт и стерли его с лица земли.

Рахма бежал и укрылся в Персии, суда которой до этого нещадно грабил. Но шах имел на Рахму планы — хотел использовать пирата в качестве инструмента для возвращения утерянного им Бахрейна. Потому-то и дозволил осесть в своих землях. Оттуда Рахма начал совершать морские набеги на города и порты Прибрежной Аравии. Отбил даже на какое-то время свой «пиратский удел» в Даммаме (1818).

Однако век его близился к концу. Сильно состарившийся, почти слепой, ветеран пиратов все никак не мог освободиться от сжигавшей его ненависти к семейству Аль Халифа. В 1826 г. в водах Залива произошла их последняя схватка. Будучи отрезанным от своих кораблей бахрейнской флотилией, Рахма бесстрашно ринулся напролом. Когда стало ясно, что сражение проиграно, что пленения и позорной смерти не избежать, — он взорвал «Гатрушу», его корабль, собственными руками. Помимо самого Рахмы и преданной ему команды, на этом ушедшем на дно овеянном легендами судне находились его младший (восьмилетний) сын и телохранитель Таррар, родом из Африки. Так закончился жизненный путь некоронованного короля пиратов Персидского залива, Рахмы ибн Джабира. Сам залив времен Рахмы английские купцы называли, к слову, «Морем горестей и бед».

В заключение рассказа о пиратах Персидского залива, досаждавших торговцам Аравии, Индии и Европы, следует отметить, что действия некоторых из них, особенно Рахмы ибн Джабира и Мир Муханны, отличались, порой, невероятной жестокостью. В 1696 г., пишет в своих воспоминаниях капитан Гамильтон, арабские пираты перехватили судно Британской Ост-Индской компании под командованием капитана Собриджа (Sawbridge), перевозившее лошадей из Басры в Сурат (Индия). Собридж начал, было, спорить с ними. Пираты велели ему попридержать язык, но он не внял их предупреждению. И тогда пираты просто-напросто зашили ему рот — огромной парусной иглой. Заломили за спину руки, привязали к мачте и продержали в таком положении несколько часов. Ограбив судно, сожгли его и пустили на дно. Капитана с его командой усадили на лодку и бросили в море, на произвол судьбы.

Параллельно с уделом бану ‘утуб в Кувейте, где правил род Сабахов, развивался и другой удел этого племени — под главенством рода Аль Халифа — сначала в Зубаре (Катар), а потом на Бахрейне.

Шейх Халифа ибн Мухаммад, возглавивший семейно-родовой клан Аль Халифа во время его переселения в Зубару (1766), — это сын Мухаммада ибн Файсала, пришедшего в Кувейт с родом своим раньше Сабахов и Джалахима.

Поселившись в Зубаре, клан Аль Халифа активно участвовал в торговых обменах народов Персидского залива с Индией, Южной Аравией и бассейна Красного моря. Окреп, разбогател и серьезно заявил о себе как о новом «центре силы» на Восточном побережье Аравийского полуострова.

Правитель Абу Шахра (нынешнего Бендер-Бушира), под властью которого находился в то время Бахрейн, обеспокоенный «ростом военной силы соседних арабов», связанных родственными узами с Кувейтом, равно как и укреплением их позиций в торговле, решил «опрокинуть Зубару». Военная кампания организованная им против Зубары, во главе с его племянником, провалилась. Более того, спровоцировала ответные действия рода Аль Халифа — совместную с эмиром Кувейта военную операцию по захвату Бахрейна (1783).

Зубару, удел бану ‘утуб в Катаре, ярко описали в своих путевых заметках капитан Роберт Тейлор, помощник английского политического резидента в Персидском заливе, и капитан Джордж Бернес, офицер английского флота в Британской Индии, отвечавший в период 1821–1829 гг. за вопросы, связанные с судоходством в Персидском заливе[185].

Из заметок Роберта Тейлора следует, что в 1818 г., то есть спустя 52 года после переселения рода Аль Халифа в Зубару, там насчитывалось 400 домов. Многих жителей города связывали родственные узы с проживавшим неподалеку, в Хор Хассане, семейно-родовым кланом Аль Джалахима, отодвинувшимся из Кувейта вслед за родом Аль Халифа.

Капитан Дж. Брукс, посетивший Зубару в 1824 г., сообщает, что, судя даже по тому, что осталось от Зубары после нашествия на нее султана Маската (1810–1811), можно смело утверждать, что она являлась «важным местом торговли», хорошо укрепленным, с отменно налаженной системой хранения товаров и обслуживания торговцев.

Дж. Лоример, чиновник англо-индийской администрации, «летописец Персидского залива», как его величают арабские историки, рассказывает, что Зубару, помимо мощных оборонительных стен, окружала цепь разбросанных вокруг нее, в радиусе 7 милей, охранно-сторожевых постов-фортов. Крупнейшими из них он называет Халван, Лишу, ‘Айн Мухаммад, Ракийат, Умм-эль-Ширвайл и Сагхаб. Форт Кал’ат Мурайр в самой Зубаре соединял с Заливом врезавшийся в прибрежную полосу удобный водный рукав, и поэтому разгрузка судов проходила прямо у ворот форта. К 1904 г. и этот, и другие сторожевые посты-форты разрушились, а водный проход к Кал’ат Мурайр и вовсе занесло песками.

Зубара, пишет историк Абу Хакима, колодцами питьевой воды внутри стен города не располагала. Ближайший колодец находился в фарсаке (5–6 км.) от города, что и помогло ваххабитам захватить Зубару.

Если отношения семейно-родового клана Аль Халифа с племенем бану халид, с позволения шейха которого они поселились в Зубаре, сложились, то с племенем ал-мусаллам, управлявшим землями Катара от имени бану халид, они оставались натянутыми. Причиной тому — установка клана Аль Халифа на образование в Зубаре независимого удела, подвассального и платящего дань только вождям бану халид, и никому другому. Имея в виду показать всем обитавшим на Катарском полуострове племенам, что они подвластны исключительно племени бану халид и намерены жить собственным уделом, переселенцы бану ‘утуб из Кувейта на требование племени ал-мусаллам о выплате дани им ответили отказом, сразу и решительно. Дабы уберечь себя от набегов, уже к 1768 г. возвели вокруг Зубары оборонительную стену со сторожевыми башнями, и построили форт Кал’ат Мурайр.

Племя ал-мусаллам, повествует Абу Хакима, как и племя бану халид, принадлежало к колену раби’а. Проживало в укрепленных поселениях Фурайха и Фувайрит, и в случае войны могло выставить до 2 тыс. мужчин. Вторым по величине племенем Катара считалось в то время племя ал-аби хусайн, насчитывавшее 1500 бойцов, и третьим — ал-мутайвих.

Все они, зная о добрых отношениях племени бану ‘утуб, к которому принадлежал семейно-родовой клан Аль Халифа, с племенем бану халид, тогдашним властелином Северо-Восточной Аравии, и о кровных связях клана Аль Халифа с родом Аль Сабах в Кувейте, «беспокоить ‘утубов Зубары» долгое время не решались. Опасались, говорится в сказаниях, «не только гнева шейхов племени бану халид, но и мечей бану ‘утуб», не раз демонстрировавших единство и сплоченность всех ветвей и колен его в годы бед и ненастий. Выступили против Зубары только в 1790-х годах, когда на полуостров вторглись ваххабиты, и когда племя бану халид утратило свою власть над Катаром, а род Аль Халифа «находился уже далеко от Зубары» — управлял ею с Бахрейна[186].

Стремительному росту Зубары способствовали практиковавшаяся там беспошлинная торговля и активная вовлеченность Зубары в жемчужный промысел. Огромная заслуга в возвышении Зубары принадлежит, по словам хронистов, шейху Халифе и известному торговцу жемчугом Ризку ал-Ас’аду. Небольшую сумму денег для начала своего дела он взял в займы, как гласят своды аравийской старины, у самого шейха ‘Урай’ира ибн Дуджайна, правителя Эль-Хасы. Именно Ризк посоветовал клану Аль Халифа выбрать Зубару местом для основания удела, а затем подвиг селиться там и заниматься своим делом торговцев Эль-Хасы и ряда других мест в Верхней Аравии.

Зубара, как порт беспошлинной торговли, привлек к себе всеобщее внимание, в том числе коммерсантов Эль-Катифа и Эль-‘Укайра. Если Эль-‘Укайр обеспечивал продовольствием и другими товарами Эль-Хасу, место резиденции верховного вождя племени бану халид, то Эль-Катиф снабжал товарами центральные города Неджда — Эль-Дир’иййу, Эль-Рийад (Эр-Рияд) и Манфуху[187].

Самые высокие таможенные пошлины взимались в то время в Басре (составляли 7,5 % на все ввозимые и вывозимые товары). Отсюда — и ориентированность торговцев, поставлявших товары из Индии и Аравии в Сирию и Южную Месопотамию, на порты племенных уделов бану ‘утуб в Кувейте и Зубаре.

Семейно-родовой клан Аль Тани, правящий и ныне в Катаре, перебрался на полуостров в начале XVIII века. Прежде проживал в ‘Ушайгере, одном из древних городов Неджда. Входил в межплеменной союз бану тамим. Прародителем рода Аль Тани летописцы Неджда называют Тани ибн Мухаммада ибн Тани. До 1868 г., то есть до заключения Бахрейном договора о протекторате с Англией, Катар де-факто находился под властью семейно-родового клана Аль Халифа.

В пяти милях (8 км.) от Зубары располагался Хор Хассан, место пристанища (после ухода из Кувейта) рода Аль Джалахима, ставшего со временем лютым ненавистником своих прославленных соплеменников — семейно-родовых кланов Аль Халифа и Аль Сабах, заложивших правящие династии в Кувейте и на Бахрейне.

Отодвинувшись из Кувейта, род Аль Джалахима поселился вначале в Зубаре. Приняли его там радушно. Ведь мореходы из этого рода в совершенстве владели техникой парусной навигации, отличались знанием «противных ветров» и морской астрономии, досконально знали воды Персидского залива, его отмели и бухты. Через несколько лет, учитывая возросшие доходы Зубары, род Аль Джалахима поставил вопрос об увеличении его доли в этих доходах, но получил отказ. Более того, шейх Халифа, видя амбиции рода Аль Джалахима и понимая, что числом мужчин в нем род этот — крупнее семейно-родового клана Аль Халифа, потеснил его из Зубары, на всякий случай. Судя по всему, он не исключал того, что род Аль Джалахима мог со временем претендовать уже не только на большую долю в доходах, но и на власть в заложенном ими новом уделе.

Покинув Зубару и поселившись в бесплодных землях Рувайса, что у бухты Хор Хассан, шейх Джабир, глава рода Аль Джалахима сосредоточил усилия на увеличении числа принадлежавших его роду судов и их должном военном оснащении.

Шейх Джабир считал, что с родом его обошлись несправедливо. Притом дважды, и в Кувейте, и в Зубаре, отказав клану Аль Джалахима в большей доле в доходах. Глубоко уязвленный, он решил расквитаться за это с соплеменниками — и начал грабить их суда.

Дерзкие налеты пиратов из рода Аль Джалахима на торговые корабли уделов племени бану ‘утуб оборачивались для Кувейта и Зубары большими потерями. Более того, — отрицательно сказывались на их коммерческой репутации среди делового сообщества края. Торговцы Басры, к примеру, все реже и реже стали прибегать к их услугам в качестве «морских извозчиков» для транспортировки своих грузов. Все это и послужило толчком к принятию шейхами Кувейта и Зубары решения насчет того, чтобы «род Аль Джалахима наказать».

Случилось так, что во время одного из налетов на торговый морской караван шейх Джабир погиб. Внутри его рода, как водится, возникли раздоры и разногласия. Этим не преминули воспользоваться шейхи Кувейта и Зубары — и учинили набег на убежище рода Аль Джалахима в Хор Хассане. Богатства, накопленные там посредством грабежей и разбоев, изъяли и поровну разделили между обоими коленами племени бану ‘утуб. Поражение, нанесенное роду Аль Джалахима, еще больше укрепило авторитет клана Аль Халифа среди племен Катара.

В 1775 г. семейно-родовой клан Аль Джалахима, сообщают арабские историки, «похоронил на время вражду свою с семействами Аль Сабах и Аль Халифа», чтобы, сплотившись, сообща дать отпор их общему неприятелю — арабам Даврака, Абу Шахра и Бендер-Рига, трем крупным арабским уделам на Персидском побережье Залива. Дело в том, что, объединившись, шейхи их решили «поставить на колени не в меру уже поднявшуюся Зубару, заманивавшую к себе торговцев с их капиталами со всего побережья».

Затея не удалась. Более того, правитель Зубары, шейх Мухаммад ибн Халифа Аль Халифа, получил от Керим-хана, шаха Персии, право на аренду Бахрейна, сроком до 1782 года. По прошествии нескольких лет шииты Бахрейна восстали, и изгнали с острова поселившихся на нем арабов-‘утубов. Но вскоре Бахрейн вновь перешел под управление рода Аль Халифа (1783). На сей раз — навсегда.

Клан Аль Джалахима счел полученную им часть военной добычи, а главное — роль, отведенную ему в управлении делами острова, непропорциональной его участию в этой военной кампании. Вновь воспылал обидой на род Аль Халифа, а заодно — и на Сабахов, и на племя бану ‘утуб в целом. Возвратился к занятию пиратством и грабежам торговых судов в Персидском заливе.

Документы фактории Английской Ост-Индской компании в Басре, рассказывает Абу Хакима, свидетельствуют, что решающую роль в схватке за Бахрейн и в переходе острова в руки катарского крыла бану ‘утуб сыграл флот Кувейта, расчистивший путь на Бахрейн для рода Аль Халифа. Дело было так. Разбив в 1782 г., в морском сражении, совместные силы арабов бану ка’б и Абу Шахра, Кувейт присоединился к военной кампании, затеянной соплеменниками из Зубары, против Бахрейна, имея в виду потеснить оттуда, раз и навсегда, эмира Абу Шахра. Действовал решительно и напористо. Первым схлестнулся с военным гарнизоном Абу Шахра, расквартированным на Бахрейне, и одержал победу[188].

Предания и сказания племени бану ‘утуб гласят, что году где-то в 1779–1780-м шииты острова Ситра, одного из островов Бахрейнского архипелага, славившегося своими рощами финиковых пальм, не захотели уступить их представителям семейства Аль Халифа, прибывшим для проведения переговоров из Зубары. Возникла ссора, во время которой островитяне убили одного из посланников Зубары. Ответ катарского крыла племени бану ‘утуб последовал незамедлительно: остров Ситра подвергся морскому набегу, а поселение на нем — тотальному грабежу. Об этом скоро стало известно шейху Насру, эмиру Абу Шахра, контролировавшему в то время племена, проживавшие на островах Бахрейнского архипелага. И он решил предпринять поход против Зубары.

О готовности выступить на стороне эмира Абу Шахра заявили шейх племени бану ка’б, а также правители Ормуза и Бендер-Рига, и еще несколько шейхов небольших уделов арабов на Персидском побережье Залива. Подлил масла в огонь разгоревшейся ссоры и захват флотом бану ‘утуб галиота арабов Абу Шахра, направлявшегося на Бахрейн за сбором ежегодной дани с островитян.

Конфликт попытались урегулировать. Посредником в этом деле выступил шейх Рашид ибн Матар, бывший верховный вождь племен кавасим. Состарившись и отойдя от дел, этот уважаемый в племенах Прибрежной Аравии человек, передавший бразды правления в шейхстве Ра’с-эль-Хайма своему сыну Сакру, неоднократно уже исполнял подобного рода функции в решении межплеменных споров и разногласий. Однако на сей раз его усилия в примирении сторон не возымели успеха. Возвратить военную добычу, захваченную во время морского набега (газу) на Ситру, зубарцы отказались, решительно и наотрез.

Объединенная военная флотилия, вышедшая из Абу Шахра в поход на Зубару, имела в своем распоряжении 2 тысячи воинов. Командовал ими шейх Мухаммад, племянник шейха Насра, эмира Абу Шахра (по другим источникам, — сам шейх)[189]. Высадившись на побережье у Зубары, противник намеревался с ходу взять город. Но неожиданно сам был атакован. После ожесточенной стычки, в которой воины бану ‘утуб дрались как «разъяренные львы», говорится в рассказах аравийской старины, нападавшие дрогнули, и отступили. Возвратились на суда, и ушли в море, взяв курс на Абу Шахр. В ходе боя погибли шейх Мухаммад и племянник шейха Рашида ибн Матара.

Кувейтцы участия в этом сражении не принимали. Полагали, что, прежде чем двинуться на Зубару, объединенные силы противника нападут вначале на Кувейт, расположенный ближе к Абу Шахру, чем Зубара. Когда же узнали от своих лазутчиков, что противник выступил из Абу Шахра на Зубару, тут же бросили на подмогу роду Аль Халифа морской отряд.

О победе, одержанной катарским крылом племени бану ‘утуб в сражении за Зубару, кувейтцы узнали, что интересно, из письма шейха Насра, правителя Абу Шахра, своему сыну, наместнику на Бахрейне. Письмо это кувейтские мореходы, шедшие на помощь зубарцам, изъяли у капитана перехваченного ими судна шахрийцев. Шейх Наср наставлял в нем сына «зорко следить за горизонтом», и «быть начеку». Отмечал, что теперь, после поражения под Зубарой, следует ожидать набега племени бану ‘утуб и на Бахрейн. Повелевал сыну стоять насмерть; и до подхода туда подкрепления «жемчужный остров», вверенный ему в управление, удерживать не щадя жизней.

Так, благодаря письму шейха Насра, попавшему в их руки, кувейтцам стало известно и о состоянии дел в Зубаре, и об отсутствии у противника на Бахрейне сил, достаточных для обороны острова. Трезво оценив ситуацию, взвесив все «за» и «против», командующий морским отрядом кувейтцов, состоявшим из 6 боевых кораблей и нескольких десятков быстроходных самбук, изменил маршрут движения, и устремился в сторону Бахрейна. Неожиданным броском, на рассвете, обрушился на Манаму. Практически без боя захватил располагавшийся там военно-сторожевой пост шахрийцев с размещенным в нем небольшим гарнизоном. Практически на следующий день к Бахрейну подошли флотилии бану ‘утуб из Зубары и Хор Хассана, гнезда семейно-родового клана Аль Джалахима. В предпринятом ими походе на Бахрейн участвовало также несколько катарских племен, в том числе бану судан и ал-салута из Дохи, и ал-мусаллам из Вади Хувайла.

Объединенные силы бану ‘утуб и их союзников быстро овладели всеми крепостями и сторожевыми постами и на самом Бахрейне, и на лежащем напротив него острове Мухаррак.

Не прошло и месяца с бесславного похода на Зубару арабов Персидского побережья Залива, спровоцировавшего ответный ход бану ‘утуб, как Бахрейн оказался в руках бану ‘утуб (28 июля 1782 г.), пишет Абу Хакима, а к началу 1783 г. целиком и полностью вошел в состав удела бану ‘утуб в Зубаре.

Действуя решительно, шейх Халифа, получивший среди соплеменников прозвище Завоевателя Бахрейна, железной рукой укреплял на Бахрейне власть семейно-родового клана Аль Халифа[190]. В 1783 г. он стал первым правителем нового, так называемого объединенного удела бану ‘утуб в Зубаре и на Бахрейне. Властвовал недолго. Скончался в том же году, во время паломничества в Мекку. Власть перешла в руки шейха Ахмада. Дабы сплотить вокруг себя глав крупных семейно-родовых кланов Бахрейна, он «облагодетельствовал их широкими торговыми льготами» и сделал им щедрые подарки.

Род Аль Сабах, хоть и сыгравший решающую роль в переходе Бахрейна в руки клана Аль Халифа, на участие в управлении островом не претендовал; и долей военной добычи, доставшейся ему, был удовлетворен сполна. А вот род Аль Джалахима, рассчитывавший на участие в управлении новыми землями, оценкой его услуг в обретении Бахрейна кланом Аль Халифа остался недоволен, и Бахрейн покинул. Проживал какое-то время на острове Харк, а потом и в уделе врагов бану ‘утуб — в Абу Шахре.

Семейно-родовым кланом Аль Джалахима управляли в то время четверо сыновей шейха Джабира, инициировавшего уход клана из Кувейта (1766). В схватке за власть победил Рахма ибн Джабир. Один из братьев, ‘Абд Аллах ибн Джабир, не пожелавший встать под его начало, укрылся в Маскате, рассчитывая на помощь султана в схватке с Рахмой.

Жительствуя в Абу Шахре, клан Аль Джалахима надеялся на то, что шейх Наср непременно постарается вернуть отобранный у него Бахрейн, и позволит их клану, в случае успеха, поселиться там и управлять островом от его имени. Однако мечтам этим так и не суждено было сбыться. Тогда клан Аль Джалахима возвратился в Хор Хассан, и под предводительством Рахмы сделался настоящим «морским бичом» для рода Аль Халифа[191].

Шейх Ахмад Аль Халифа, напротив, до самой своей смерти (1796) проживал в Зубаре. На Бахрейне, в новых владениях, проводил только лето. Диваном (администрацией) Манамы управлял один из членов его семейства. Захоронили шейха после смерти все же не в Зубаре, а в Манаме.

Когда власть перешла к его сыну, шейху Салману, то он окончательно перебрался на Бахрейн. Местом своей резиденции избрал небольшое, но хорошо укрепленное тамошнее поселение Эль-Рифа’, лежавшее на возвышенности.

Следует сказать, что уже к 1779 г. два колена бану ‘утуб — в Кувейте и Зубаре — располагали совместным флотом, способным противостоять и дать отпор любой из флотилий арабов-соперников с Персидского побережья Залива. Завладев Бахрейном, развиваясь и активно наращивая торговые связи с Индией и странами бассейна Красного моря, Кувейт и Зубара, год за годом, целеустремленно, продолжали наращивать свой торговый флот, для охраны которого строили боевые корабли. Состав военной флотилии Кувейта, к примеру, увеличивался пропорционально росту его коммерческого флота.

Овладение Бахрейном (при участии соплеменников из Кувейта) помогло зубарскому колену племени бану ‘утуб решить несколько острых для него вопросов, связанных в первую очередь с перенаселением Зубары. Стремительный рост численности населения Зубары явился следствием миграции туда бежавших от ваххабитов семейно-родовых кланов из Неджда, а также жителей из временно перешедшей в руки персов Басры (1775–1779). Поставив под свою власть Бахрейн, семейство Аль Халифа не только расширило территорию своего удела, но и существенно обезопасило «центр власти», перенеся его подальше от «ваххабитской угрозы» — из прибрежной Зубары, на которую заинтересованно уже поглядывали ваххабиты, на лежащий неподалеку от нее островной Бахрейн.

Понятно, что когда, в силу сложившихся обстоятельств, появилась мотивированная возможность обрести Бахрейн, то род Аль Халифа ею тут же воспользовался. Завладев островом, зубарское колено бану ‘утуб получило еще несколько дивидендов, а именно: потеснило с Бахрейна крупного торгового соперника в лице арабов Абу Шахра; прибрало к рукам оживленные торговые порты Бахрейна и его доходный жемчужный промысел, равно как и богатые водные ресурсы острова, и многочисленные рощи плодоносных финиковых пальм.

Подпадание Бахрейна под управление одной из ветвей племени бану ‘утуб во главе с родом Аль Халифа вызвало злобу и зависть у его соперников и конкурентов в морской торговле и в «морском извозе». Сразу же ощетинились против него и шейхи арабских племенных уделов на Персидском побережье Залива; и вожди племенного союза кавасим из Ра’с-эль-Хаймы, конкуренты бану ‘утуб в морских перевозках товаров из Индии; и претендовавший на Бахрейн властелин Маската.

Султан Ахмад ибн Са’ид, правивший в то время Маскатом, пребывал уже в преклонном возрасте. Смерть султана (15 декабря 1783 г.) повлекла за собой схватку за власть между тремя его сыновьями. Иными словами, как отмечал в своем увлекательном исследовании, посвященном землям и племенам зоны Персидского залива, английский резидент в этом районе, полковник Майлс, Маскат тогда находился не в том состоянии, чтобы затевать войну с Бахрейном[192].

Военно-морскую экспедицию против уделов бану ‘утуб на Бахрейне и в Кувейте, — дабы «отобрать» Бахрейн и воспрепятствовать дальнейшему «возвышению» ‘утубов в системе торговли края, — решили предпринять арабы Персидского побережья при участи племен кавасим из Ра’с-эль-Хаймы.

12 февраля 1785 г. эмир Абу Шахра, шейх Наср, проследовал по суше в Кунган, место сбора союзных войск. 21 февраля туда же подтянулись флотилии из Абу Шахра и Бендер-Рига. Через несколько дней к ним присоединились шейхи Ормуза и Рас-эль-Хаймы, а также небольшой конный отряд, отправленный из Персии шахом Али. И надо же случиться так, что когда все участники долго готовившейся экспедиции собрались, наконец, вместе, пришло известие о кончине Али Мурад-хана, владыки Персии (правил 1781–1785), и экспедицию свернули[193].

При эмире ‘Абд Аллахе I Кувейт поднялся и утвердил себя в качестве одного из центров коммерции бассейна Персидского залива. Историки рассказывают, что когда соседние с Кувейтом земли поражали беды и несчастья, сотрясали нашествия врагов, либо же подтачивали эпидемии чумы и холеры, то торговцы, как правило, перебирались из тех мест в Кувейт. Чрезвычайно плотным в такие времена становился график работы Кувейтского порта, что положительно отражалось на объемах собираемых таможенных пошлин и доходах Кувейта.

Так, набег племени бану ка’б на Эль-Катиф, учиненный в 1774 г., сразу же после смерти шейха ‘Урай’ира, вождя племени бану халид, обернулся для жителей этого города переселением из него в Кувейт крупных торговых кланов. Эпидемия же чумы, поразившая Эль-Катиф годом раньше, надолго приостановила работу тамошнего порта. До этого от чумы пострадали Багдад и Басра (апрель-май 1774). Рынки в Басре позакрывали, улицы опустели, город обезлюдил, сообщают хронисты. Поток беженцев устремился из Басры в Эль-Катиф и Кувейт, Зубару и Доху (Катар), на Бахрейн и Мухаррак. Число умерших от чумы составило 2 млн. человек. В одной только Басре и близлежащих к ней селах чума унесла из жизни около 200 000 человек. В сутки в Басре умирало от 3 до 7 тыс. человек. Когда чума, наконец, покинула Басру (25 мая 1773 г.), то жителей в городе почти не осталось[194].

Товары, шедшие прежде в Южную Месопотамию через Басру, начали поступать туда через другие порты, в том числе через Кувейт и Зубару. Спрос на услуги уделов бану ‘утуб в плане морских перевозок существенно возрос. Суда их широко использовала и Английская Ост-Индская компания для доставки товаров в порты Персидского залива и в Маскат.

Перенос англичанами центра своей торговой деятельности в бассейне Персидского залива из Абу Шахра в Басру (после 1763 г.), сделал ее богатейшим городом края. И тогда Керим-хан, шах Персии, «решил отобрать Басру у турок». Мутасаллим Басры, получив от агентов сведения о военных приготовлениях шаха, активно занялся вопросами обеспечения обороны города. Провел встречи с шейхами проживавших в окрестностях Басры племен и с резидентами иностранных торговых компаний. Укрепил военно-сторожевые дозоры. Поставил на боевое дежурство в Шатт-эль-Арабе два небольших двухмачтовых корабля, с 14 орудиями на каждом. Суда эти, заказанные турками у Английской Ост-Индской компании, пришли в Басру из Индии в начале 1774 г.

16 марта 1775 г. персидское войско, численностью 50 тыс. чел., во главе с Садик-ханом, братом шаха, осадило Басру. Подвластные персам арабские племена приняли в ней активное участие. Арабы племен бану ка’б предоставили персам суда; арабы Абу Шахра — продовольствие и амуницию; шейх Бендер-Рига — кавалерию, задействованную в наземных операциях[195]. Племена кавасим из Ра’с-эль-Хаймы, вовлеченные в то время в конфликт с султаном Маската, в походе на Басру не участвовали.

Начав военную кампанию против Басры, шах Персии заявил, что это — его ответ туркам на их поборы пилигримов-шиитов, отправляющихся из Персии в паломничество в Кербелу; и что достойной наградой и лучшим трофеем для него в походе на владения турок в Месопотамии стала бы голова паши Багдада.

На стороне турок решительно выступили племена мунтафиков во главе с шейхами Самиром и ‘Абд Аллахом, а также племя бану халид. Во время осады Басры именно их скоординированные действия помогали туркам обеспечивать своевременный подвоз в город продовольствия и боеприпасов[196]. Большую помощь оказал Басре отряд боевых кораблей Маската. По просьбе мутасаллима Басры он вошел в русло Шатт-эль-Араба (октябрь 1775 г.), продвинулся к Басре и на какое-то время сковал осадные действия персов.

Приняли участие в защите Басры и находившиеся в то время в Шатт-эль-Арабе три английских корабля Бомбейского флота: фрегат «Реванш», с 28 артиллерийскими орудиями на борту; и два двухмачтовых судна — «Орел», вооруженный 16 пушками, и «Успех», оснащенный 14 орудиями[197].

Англичане и оманцы сражались с турками до конца, до тех пор, пока османы не оставили город и не ушли из Басры, сдав ее персам.

События, связанные с осадой Басры, ярко описал в своих заметках датский путешественник Абрахам Парсонс. В конце 1774 г. он прошел с караваном из Алеппо в Басру. Оказавшись там, стал очевидцем блокады, а затем и захвата города персами (1775).

Хроники тех лет повествуют, что Кувейт, тесно связанный с Басрой торговыми отношениями, принял у себя достаточно много покинувших Басру накануне ее блокады торговцев с их семьями и простых горожан. С другой стороны, шейх Кувейта, не будучи, по словам арабских историков, абсолютно уверенным в победе той или другой из противоборствующих сторон, и желая ублажить и турок, и персов, сделал реверанс и в сторону шаха — выделил в помощь Садик-хану, в ответ на его соответствующее обращение, 200 кувейтских матросов.

Для Кувейта осада и захват Басры (1775–1779) обернулись последствиями больше положительными, чем отрицательными. Во-первых, переход Басры в руки персов активизировал отношения Кувейта с Английской Ост-Индской компанией. Во вторых, стимулировал караванную торговлю с Алеппо. В течение всего этого времени Кувейт выступал в качестве центрального депо, обеспечивавшего транспортировку грузов через пустыню из бассейна Персидского залива в Средиземноморье. Индийские товары, завозившиеся ранее Английской Ост-Индской компанией в Басру для их последующей доставки в Багдад и Алеппо, стали попадать туда через Кувейт и Зубару, что способствовало их экономическому росту. Английский консул в Алеппо, рассказывает в своем исследовании, посвященном истории Восточной Аравии, Абу Хакима, доносил, что грузы из Сурата и Бенгалии (в наше время принадлежат Индии и Бангладеш соответственно) поступали тогда в Сирию в основном через Кувейт[198].

Дж. Лоример сообщает, что вследствие захвата персами Басры (1775), а потом и Зубары (1778) через Кувейт в Багдад и Алеппо пошли не только грузы Английской Ост-Индской компании, но и почта англичан[199]. Дело в том, что французский флот, активно действовавший в зоне Персидского залива, начал перехватывать британские почтовые суда. Тогда Английская Ост-Индская компания в целях безопасной доставки почты стала использовать суда Кувейта. Все это, конечно же, положительно отразилось на реноме Кувейта как самого безопасного торгового порта региона.

Внимание на Кувейт обратили в ту пору не только англичане, но и действовавшие в бассейне Персидского залива французские агенты. В 1778 г. в Кувейт для ознакомления с его портом и торговлей прибыл офицер-разведчик маркиз де Калерн (Marquise de Calern). Выполнив задание в Кувейте, он намеревался побывать в тех же целях в Зубаре и Маскате[200]

Тогда же Кувейт посетило и британское судно «Орел», принадлежавшее Английской Ост-Индской компании. Цель визита — исследование Кувейтской бухты и подготовка расширенного информационно-справочного материала о Кувейте. Английские специалисты нашли бухту «большой и удобной, пригодной для всех типов судов». Сам же город, обнесенный крепостной стеной, характеризовали местом для морской и караванной торговли — «удачно расположенным», а главное — «свободным от всяческих поборов, в том числе таможенных и портовых»[201].

Оккупация Басры персами способствовала превращению Кувейта в ключевой транзитный порт по доставке товаров из Индии в Средиземноморье. В Кувейт перебралось много именитых торговцев из Басры с их капиталами и связями, что также положительно отразилось на роли и месте Кувейта в структуре торговли края, превратило его в один из самых активных портов Персидского залива.

Для англичан Кувейт сделался главной «почтовой артерией», по которой они осуществляли пересылку почты из бассейна Персидского залива и Месопотамии в Алеппо и Константинополь. Доставляли ее на верблюдах. Переход «почтового экспресса» из Кувейта в Алеппо составлял 14–20 дней. Торговые верблюжьи караваны проделывали тот же путь, для сравнения, за 80 дней. Дорога из Кувейта в Багдад занимала 30 дней. Многие торговые караваны, двигавшиеся тогда из Кувейта в Алеппо, состояли по воспоминаниям служащих Английской Ост-Индской компании из 5 тысяч и более верблюдов[202].

Интересный факт: французским консулом в Басре во время ее оккупации персами (1775–1779) служил г-н Руссо, племянник знаменитого философа Жан-Жака Руссо. Жалование ему платила, что тоже небезынтересно, Французская Ост-Индская компания. Когда же из-за войны Англии с Францией финансирование миссии прекратилось и жить оказалось не на что, он оставил город. Морем, с женой и детьми, добрался до Кувейта, в сопровождении охраны, предоставленной ему шейхом племени бану ка’б, с которым у него сложились добрые отношения. Денег для последующего передвижения с караваном из Кувейта в Алеппо не оказалось, и он провел в Кувейте четыре месяца. После ухода персидских войск из Басры Руссо вернулся на место прежней службы, и вновь занял должность французского консула[203].

Выиграл Кувейт и от разногласий резидента Английской Ост-Индской компании Самюэля Мэнести с турецкими властями в Басре. Следствием этих разногласий явился перенос в Кувейт и временное пребывание там (30 апреля 1793–27 августа 1795 гг.) торговой фактории компании.

Басра занимала особое место в сети торговых представительств, созданных англичанами в бассейне Персидского залива. Выступала не только главным дистрибьюторским центром для товаров, что поставляла в этот район мира Английская Ост-Индская компания, но и центральным региональным почтовым отделением британцев. Английская фактория в Басре была хорошо укреплена, а принадлежавшие ей суда должным образом вооружены — для отпора пиратам. Военный гарнизон фактории состоял из индусов-сипаев. Резидент кампании исполнял также — в соответствии с решением центрального правительства — полномочия консула.

И в Басре, и в Гомберуне (Бендер-Аббасе), где компания располагалась до начала 1720-х годов, она обладала правом взимания консульских сборов с заходивших в эти порты английских судов.

Разногласия с турецкими властями в Басре возникали у компании неоднократно. Но всякий раз их удавалось решать к взаимному удовлетворению сторон. Занимались этим английский губернатор Бомбея и британский посол в Константинополе. Последний конфликт урегулировать быстро не удалось, и он перерос в затяжной кризис.

Следует отметить, что г-н Мэнести и его помощник Х. Джонс покинули город еще в 1792 году. Переместились вначале в Ма’ким, что в 5 милях (8 км.) к северу от Басры, где компания обустроила место для летнего отдыха своих служащих. И уже оттуда перебрались в Кувейт[204].

Смещение англичанами центра своей торговой деятельности в Персидском заливе из Басры в Кувейт не повлек за собой закрытия их фактории в Басре. Они лишь приостановили ее работу. На протяжении всего времени, когда руководство компании находилось в Кувейте, за ее торговыми интересами в Южной Месопотамии и имуществом фактории в Басре присматривал один из помощников Самюэля Мэнести.

Шейх Кувейта принял англичан радушно. В своих рапортах С. Мэнести по достоинству оценил сильные стороны «портового Кувейта», как-то: его глубоководную бухту и выгодное географическое положение, определявшее активное участие Кувейта в морской и караванной торговле. Вместе с тем обратил внимание и на большую, в сравнении с Басрой, «уязвимость Кувейта со стороны ваххабитов».

Сосредоточение английской торговли в Кувейте никак не отвечало интересам турок, и они инициировали переговоры. Результатом их стало возвращение англичан в Басру и возобновление там работы торговой фактории. Пробыв в Кувейте 2 года и 4 месяца, С. Мэнести вместе с другими членами фактории покинул гостеприимный Кувейт. 27 августа 1795 г. они взошли на борт турецкого судна, специально отправленного за ними лично пашой Багдада, и в сопровождении двух шлюпов, английского и турецкого, проследовали в Басру. Прибыли туда 2 сентября, а 4 сентября состоялся организованный турками торжественный въезд С. Мэнести в город.

Временное пребывание английской фактории в Кувейте и заинтересованность турок в возобновлении ее деятельности в Басре британцы, конечно же, сполна использовали для оказания давления на пашу Багдада в плане получения от него целого ряда торговых преференций.

В выигрыше от принятия у себя англичан оказался и Кувейт. Усилились его роль и место в структуре торговли края. Кратно возросли доходы от разгрузки, хранения и транспортировки товаров Английской Ост-Индской компании. В Кувейт вслед за британцами перебралась целая группа тесно сотрудничавших с ними состоятельных торговцев из Басры вместе со своими капиталами.

Усилился престиж Кувейта и в глазах мирового сообщества в целом. Помимо Англии, на него обратили внимание, Франция, Россия и Германия. Французы, к примеру, направили в Кувейт специального агента. Цель его миссии состояла в том, чтобы изучить настроения, царящие в правящем семействе Сабахов в отношении англичан, и попытаться склонить эмира Кувейта на свою сторону. Французские эмиссары, к слову, работали тогда во многих шейхствах Прибрежной Аравии, налаживая связи и контакты с шейхами местных племен.

Опережая ход повествования, скажем, что в 1821 г., англичане, как пишет Абу Хакима, еще раз избрали Кувейт в качестве места временного пребывания своей фактории, переведенной ими туда из Басры. Поводом к тому послужил конфликт в отношениях между прежним генерал-губернатором Багдада Са’идом-пашой и назначенным на его место Даудом-эфенди. Конфликт этот разделил население пашалыка Багдад на два противоборствующих лагеря. Резидентам Английской Ост-Индской компании в Багдаде и Басре было предложено «определиться» с тем, кого поддержать: либо назначенного султаном нового генерал-губернатора Багдада, либо же выступившего против него прежнего руководителя пашалыка. Указания, полученные обоими резидентами компании от своего руководства (в Багдаде — г-ном Ричем, а в Басре г-ном Тейлором), предписывали им придерживаться нейтралитета, строго-настрого, и в стычку сторон не встревать. В другой инструкции, поступившей к Тейлору из бомбейского офиса английской колониальной администрации в Индии, перечислялись места возможного временного пребывания руководимой им фактории. В случае если он подвергнется давлению со стороны турецких властей, говорилось в ней, то может перевести факторию из Басры либо в Абу Шахр, либо на о. Кишм, где у англичан имелась военная база, построенная в 1819 г., после проведения карательной экспедиции против племен кавасим.

Когда г-н Рич, главный резидент компании в Южной Месопотамии со штаб-квартирой в Багдаде, отдал распоряжение г-ну Тейлору (1 ноября 1820 г.) закрыть факторию в Басре и перенести деятельность агентства в одно из двух, определенных руководством для таких случаев мест, то г-н Тейлор проследовал в Мухаммару. Вскоре перебрался оттуда в Кувейт.

Конфронтация г-на Рича с Даудом-эфенди, крайне не довольного позицией невмешательства, занятой англичанами в его конфликте с Са’идом-пашой, привела к тому, что Дауд-эфенди распорядился агентство Английской Ост-Индской компании в Багдаде блокировать (25 марта 1821 г.). В ответ на это г-н Рич закрыл агентство, покинул Багдад и отбыл в Абу Шахр (15 мая 1821 г.). Оттуда проследовал в Шираз, где в октябре 1821 г. подхватил холеру.

К урегулированию конфликта в отношениях Английской Ост-Индской компании с новым генерал-губернатором Багдадского пашалыка подключились губернатор Бомбея г-н Элфинстоун и британский посол в Стамбуле г-н Стренгфорд. Дело удалось уладить только тогда, когда правительство английских колониальных властей в Индии напрямую обратилось с этим вопросом к Дауду-эфенди. В послании к нему отмечалось, что в случае продолжения нынешнего состояния дел компания будет вынуждена перенести свою деятельность из Багдада и Басры в одно из других мест в бассейне Персидского залива, что отрицательно скажется на торговой деятельности этих двух городов. Акцентировалось внимание на необходимости уважения властями Багдадского пашалыка ранее достигнутых Англией соглашений и договоренностей с Турцией в вопросах торговли в Южной Месопотамии.

По получении данного послания генерал-губернатор Багдада тотчас же отдал распоряжение мутасаллиму Басры «с почетом принять» г-на Тейлора, когда тот вернется в город.

Г-н Тейлор покинул Кувейт 19 апреля 1822 г. и прибыл в Басру 1 мая. Произошло это вслед за получением англичанами письма с принесением турками извинений относительно всего случившегося (это являлось одним из условий возобновления деятельности Английской Ост-Индской компании в Басре). Церемония встречи была пышной. Мутасаллим Басры вручил г-ну Тейлору подарок от генерал-губернатора Багдада — жеребца чистой арабской породы с родословной, вышитой золотыми нитками на шелке.

По мнению арабских историков, двукратное временное пребывание агентства Английской Ост-Индской компании на территории Кувейта после приостановки деятельности в Басре есть убедительное свидетельство самостоятельного, независимого от Турции положения и статуса Кувейта[205]. Некоторые исследователи полагают, что во время второго нахождения агентства в Кувейте резидент компании со штатом размещались не в самом городе, как в первый раз, а на острове Файлака.

Часть IV. Шейх Джабир I. (правил 1812–1859) Дневник событиий

Шейх Джабир ибн ‘Абд Аллах Аль Сабах (Джабир I) был правителем осторожным и осмотрительным. Поддерживал контакты и с Британией, и с Турцией, и с Египтом, и с ваххабитами. Выстроил добрососедские отношения с эмиром Турки ибн ‘Абд Аллахом (правил 1824–1834), первым правителем Второго государства Са’удов. В 1831 г. эмир Турки посещал Кувейт в качестве гостя шейха Джабира I[206]. После убийства эмира Турки шейх Кувейта смог наладить связи и с его преемником, эмиром Файсалом ибн Турки (правил 1834–1837, 1843–1865), назначившим в Кувейт специального представителя.

Эмир ‘Абд Аллах ибн Файсал, правивший уделом Са’удов после смерти шейха Файсала, в период с 1865 по 1871 гг., так же, как и его великий отец, держал в Кувейте своего агента. В отчетах о посещениях Кувейта в 1863 и 1865 гг. полковник Л. Пелли, английский политический резидент в Персидском заливе, докладывал об отсутствии раздоров между семействами Са’удов и Сабахов[207].

Во время второй аравийской кампании (1836–1839), когда египтяне потеснили ваххабитов из Эль-Хасы, турки попытались, было, пристегнуть Кувейт к Османской империи. Командировали туда своего представителя. Официально — в целях оператиных сношений с шейхом. Неофициально — для надзора за ним. Однако поводов для прямого вмешательства в дела Кувейта Сабахи туркам не давали. Мир с ними блюли, и никаких недружественных действий в отношении турецких властей в Аравии и Южной Месопотамии не предпринимали.

Продвинувшись в Неджд, взяв Эр-Рияд, поставив под свой контроль Эль-Хасу и выйдя на побережье Персидского залива, Хуршид-паша намеревался наложить руку и на всю Восточную Аравию с ее портами и торговым флотом, а оттуда продвинуться в Басру. Египтяне имели также целью расширить, если удастся, свое влияние и в землях Месопотамии.

Естественно поэтому, что в поле зрения Хуршида-паши сразу же попал Кувейт. По его мнению, местоположение Кувейта, находящегося между Недждом, Эль-Хасой и Южной Месопотамией, и определяло значимость удела Сабахов для египтян. Притом не только как наиболее удобного пункта по снабжению египетской армии всем необходимым, но и как своего рода информационного центра по обеспечению егептян нужной, а главное — точной информацией о путях быстрого и безопасного проникновения в Южную Месопотамию.

Захватив в 1838 г. Эль-Хасу, Хуршид-паша незамедлительно отправил в Кувейт своего агента. Действуя под видом торгового представителя, прибывшего в Кувейт для закупок лошадей, фуража и продовольствия для египетской армии, он на самом деле исполнял роль тайного информатора. От него Хуршид-паша получал точные сведения и о состоянии кувейтского флота, и о племенах, контролировавших пролегавшие из Кувейта караванные пути в Басру, Багдад и Алеппо[208].

В одном из своих донесений Мухаммаду ‘Али, посвященных Кувейту, Хуршид-паша отзывался об этом шейхстве как о региональном центре сбора информации всеми соперничавшими тогда в Персидском заливе державами, а именно: Англией, Францией и Турцией.

Капитан Хэннел, английский политический резидент в Персидском заливе (со штаб-квартирой в Абу Шахре) внимательно следил за действиями египтян в Восточной Аравии. Правильно определив их цели и намерения, передал Хуршиду-паше (через эмира Кувейта) специальное послание, предупредив его насчет того, чтобы «границы египетского присутствия в Восточной Аравии — во избежание недоразумений с Англией — за рубежи Эль-Хасы не выходили». Доставил его в Кувейт, в мае 1839 г., один из двух побывавших там специальных представителей Хэннела. Главная цель их поездки в Кувейт состояла в том, чтобы разобраться, насколько верны слухи, дошедшие до Абу Шахра, о намерениях египтян расширить границы своего влияния в Восточной Аравии, раздвинув их на север и на юг, в сторону Басры, а также Катара и Бахрейна соответственно.

Первый из этих двух представителей, врач Маккензи, состоявший в штате английского политического резидента в Абу Шахре, отправился в Кувейт 5 мая 1839 года, на судне «Эмили». Имел задание посетить также Басру и Мухаммару.

Другой представитель, капитан корабля «Клайв», выдвинулся в Кувейт через два дня после отбытия из Абу Шахра судна «Эмили». Помимо сбора информации, ему предписывалось доставить в Кувейт и передать эмиру упомянутое выше письмо английского резидента Хуршиду-паше[209].

Капитан Хэннел, хорошо знавший шейха Джабира I, его талант переговорщика, полагал, что правитель Кувейта и сам сочтет возможным обратить внимание Хуршида-паши на опасность возникновения напряженности в отношениях Турции с Англией вследствие действий египтян «за пределами Эль-Хасы».

Вскоре негласные агенты капитана Хэннела донесли ему о том, что 7 мая шейх ‘Абд Аллах Аль Халифа, правитель Бахрейна, заключил секретный договор с Мухаммадом Риф’атом, специальным посланником Хуршида-паши. Тогда-то резиденту и стало ясно, что слухи о намерениях египтян «выйти за границы Эль-Хасы» имеют под собой реальную почву. Для шейха ‘Абд Аллаха Аль Халифы договор с египтянами обернулся, к слову, потерей власти (вследствие дворцового переворота, незамедлительно инспирированного англичанами).

Где-то в первой декаде мая 1839 г. шех Джабир I в рамках своей политики лавирования в отношениях с «центрами силы» сделал дипломатический реверанс в сторону англичан — проинформировал капитана Хэннела о посещении Хуршидом-пашой Эр-Рияда для проведения встреч с шейхами тамошних племен. Известил его и «бурной», как он выразился, деятельности Мухаммада-эфенди, агента Хуршида-паши в Кувейте.

Экспедиционный корпус египтян, расквартированный в Эль-Хасе, находился далеко от Хиджаза, их центральной базы. Главным поставщиком продовольствия, фуража и амуниции для своей армии Хуршид-паша избрал Кувейт. Закупками занимался Мухаммад-эфенди. Он же снабжал Хуршида-пашу и оперативной информацией о положении дел в Кувейте, Басре и Южной Месопотамии в целом. Денег на приобретение всего необходимого не хватало. Хуршид-паша даже посылал в Басру, со специальной миссией, своего военврача, друга тамошнего французского консула, дабы тот попытался занять у него деньги. Решить этот острый для египтян вопрос — опять-таки в рамках политики лавирования — помог Хуршиду-паше шейх Кувейта. Он не только предоставил часть требовавшегося египтянам продовольствия, фуража и амуниции в кредит, но и обеспечил доствку грузов на своих судах в Эль-Хасу. В одном из донесений в Каир Хуршид-паша докладывал, что «Басра и Багдад были весьма недовольны живым участием Кувейта в решении проблем египтян».

В это самое время, в мае 1839 г., на службу к Хуршиду-паше перешел целый батальон (500 чел.) расквартированного в Басре турецкого гарнизона. Покинув Басру, батальон перебрался в Кувейт. На обращение мутасаллима Басры «вернуть дезертиров» эмир Кувейта, что интересно, ответил отказом[210].

Занятие египтянами Эль-Хасы, их тайный договор с эмиром Бахрейна и установление диалога с Кувейтом, все это не на шутку всполошило англичан. Они опасались, что если египтянам удастся заключить аналогичный договор и с шейхом Кувейта, то тогда, определенно, вся северо-восточная часть Прибрежной Аравии от Эль-Хасы до Кувейта выпадет из сферы их влияния в бассейне Персидского залива. Пугала англичан и нацеленность египтян на Оман и на шейхства Юго-Восточной Аравии.

Для изучения ситуации на месте и выяснения перспектив отношений шейха Джабира с египтянами в Кувейт срочно выехал лейтенант Эдмундс (октябрь 1839), помощник капитана Хэннела, политического резидента Англии в Персидском заливе. Когда судно, на котором он находился, вошло в Кувейтскую бухту и произвело предусмотренный протоколом салют, то ответа с кувейтской стороны не последовало. Более того, получение ответа на запрос о встрече с шейхом лейтенанту пришлось дожидаться целых три дня.

Все происшедшее еще больше насторожило англичан. Проанализировав, однако, сведения и факты, собранные их тайными агентами, англичане пришли к мнению, что диалог шейха с египтянами — это лишь акт политико-дипломатического лавирования, имевший целью дезориентировать и турок, и египтян относительно его истинных настроений и намерений в отношении Британии[211].

Действительно, непростая, мягко говоря, ситуация, в которой оказался в то время Кувейт, требовала от его правителя точных, хорошо просчитанных ходов. Дело в том, что в Кувейте скрывался (в начале 1839 г.), бежавший из Эль-Хасы наместник этой провинции, генерал ваххабитского эмира Файсала, ‘Умар ибн ‘Уфайсан, глава рода ал-Дувайш, шейх одного из воспротивившихся туркам племен[212].

Предоставление убежища лицам, искавшим защиты на территории Кувейта, по каким бы то ни было причинам, являлось важным элементом политики Сабахов, демонстрироваших тем самым их независимый ни от кого характер власти.

Среди тех, кто находил приют в Кувейте, можно назвать и представителей рода Аль Са’уд. Такой случай имел место, к примеру, в 1841 г., уже после ухода египтян из Эль-Хасы, когда вспыхнула ссора, переросшая в войну, между шейхом Халидом ибн Са’удом, назначенным ими наместником Эль-Хасы, и шейхом ‘Абд Аллахом Аль Са’удом. Потерпев поражение, шейх ‘Абд Аллах укрылся в Кувейте. Годом спустя, собрав приверженные ему племена, он отнял власть у шейха Халида. Тогда уже тот бежал в Кувейт, под защиту шейха Джабира I[213].

Вместе с тем, по словам кувейтских историков, шейх Джабир I, а потом и сын его, шейх Сабах II, строго придерживались нейтралитета во внутрисемейных схватках Са’удов. Принимая у себя нуждавшихся в их защите членов этого семейства, в «семейные разборки» Са’удов не вмешивались.

Во времена правления шейха Джабира ибн ‘Абд Аллаха серьезная угроза Кувейту исходила не только от турок и египтян, но и от некоторых соседних племен, особенно от мунтафиков.

Шейх Бандар ал-Са’дун, верховный вождь мунтафиков, осведомленный о том, что часть крепостной стены столицы удела Сабахов ваххабиты разрушили, счел Эль-Кувейт «легкой добычей» — и осадил город.

Готовясь к отражению набега со стороны мунтафиков, кувейтцы поступили так же, как и в 1783 г., во время схватки с бану ка’б. Прежде всего подготовили к эвакуации из города женщин и детей (морем, на острова), а параллельно провели работы по укреплению обороны города. По завершении всех этих приготовлений эмир Кувейта направил к шейху мунтафиков своего представителя, ‘Абд ал-Рахмана Дувариджа. Повелел довести до сведения шейха ал-Са’дуна, что «к войне с ним Кувейт готов». И, случись, она разразится, то потери мунтафиков ждут немалые. А вот поживиться в городе им будет нечем. Хорошенько все обдумав, взвесив все «за» и «против», шейх ал-Са’дун приготовления к набегу на Кувейт свернул, и ушел в свои земли, в Южную Месопотамию[214].

Ближайшим соседом Кувейта был Эль-Зубайр. Подавляющее большинство его населения, как и Кувейта, составляли выходцы из Неджда. Эль-Зубайр бурно развивался. Особенно в период со второй половины XVIII в. по первую половину XIX века, когда торговцы, дабы избежать высоких таможенных платежей в Басре, отправляли товары в Алеппо из Эль-Кувейта и Эль-Зубайра. Рост их благосотояния вызывал зависть у турецких властей в Басре. Особенно раздрожало мутасаллима Басры процветание небольшого соседнего городка, Эль-Зубайра, «беззастенчиво отбиравшего, — по его выражению, — деньги у Басры». И он с нетерпением поджидал удобного случая, чтобы «вторгнуться в дела арабов Эль-Зубайра, и образумить их».

Вскоре такая возможность представилась. Соперничество за власть в Эль-Зубайре между двумя тамошними знатными семейными кланами достигло такого накала, что вмешательство мутасаллима Басры в решение их разногласий, чреватых угрозой безопасности караванной торговли в крае в целом, сделалось просто необходимым.

Двумя этими кланами, боровшимися за власть в Эль-Зубайре, арабские источники называют семейства ал-Сакиб и ал-Зухайр.

Когда кто-либо из них одерживал верх, пишет Абу Хакима, то проигравший укрывался на время в Кувейте. Так вот, повествует Ибн Бишр, летописец ваххабитов, в 1827 г. семейство ал-Зухайр само обратилось за помощью к мутасаллиму Басры, и при его поддержке отобрало власть у семейства ал-Сакиб. Главой города стал Йусуф ал-Зухайр. Семейство ал-Сакиб перебралось в Кувейт.

С теченем времени, прослышав о том, что у семейства ал-Зухайр возникли острые разногласия с племенем мунтафиков, род ал-Сакиб предпринял ответный ход — спровоцировал набег мунтафиков на Эль-Зубайру. В 1833 г., сообщает Ибн Бишр, шейх ‘Иса ибн Мухаммад ибн Самир, вождь мунтафиков напал (при участии рода ал-Сакиб) на Эль-Зубайр, и осадил его. Шейх Джабир, эмир Кувейта, выступил на стороне мунтафиков. Кувейтский флот блокировал город с моря. Испытывая острую нужду в продовольствии, питьевой воде и порохе, отмечает Ибн Бишр, город после семи месяцев осады сдался. Всех «опущенных на колени» мужчин рода ал-Зухайр, включая главу клана и его братьев, «поставили на мечи». Выжил только один из них, укрывшись, что интересно, в Кувейте.

Падение Эль-Зубайра сыграло на руку Кувейту, перехватившему у своего соседа-конкурента его торговую клиентуру.

Несколько иначе, к слову, обстояло дело для Кувейта двумя годами ранее, в 1831 г., в связи с ситуацией, складывавшейся вокруг Басры. Тогда эмир Кувейта едва не оказался вовлеченным в разногласия генерал-губернатора Багдада с племенами мунтафиков и алка’б, чреватые для него негативными последствиями. Дело было так. 21 февраля 1831 г. турецкий султан объявил Дауда-пашу, генерал-губернатора Багдада, «воспротивившегося» отставке, «бунтовщиком», «лицом вне закона». Назначенный на его место Али Рида тут же утвердил мутасаллимом Басры близкого к нему человека. Но поскольку попавший в немилость к султану Дауд-паша и прежний мутасаллим Басры, Азиз-ага, находились в хороших отношениях с шейхами блемен бану ка’б и мунтафиков, то те — в знак солидарности с ними — решили продемонстрировать султану свое несогласие с принятым им решением, и захватить Басру. Шейх Самир, вождь племени бану ка’б, обратился и к шейху Кувейта с предложением принять участие в задуманной ими акции. Эмир Кувейта на это предложение никак не отреагировал. Осада Басры племенами длилась несколько дней. И была снята только после того, как Али Рида, обеспокоенный дезорганизацией и сворачиванием торговли в крае, объявил о восстановлении им Азиза-аги, прежнего мутасаллима Басры, в его должности[215].

Под боком у Басры располагалась Мухаммара, еще один торговый конкурент Басры. Тревожная обстановка, складывавшаяся вокруг Мухаммары в связи с усилившимся аппетитом на нее турок, отражалась и на положении дел в Кувейте.

К 1830-м годам Мухаммара (заложили ее в 1794 г.) превратилась в один из коммерческих центров края. Переориентации грузопотока с Басры на Мухаммару, так же, как и на Кувейт, способствовало несколько факторов и обстоятельств. Во-первых, эпидемии чумы и холеры, накатывавшие, то и дело, на Басру. Во-вторых, резкое ухудшение в 1834 г. торгового климата и ситуации в целом в Басре вследствие событий, связанных с упомянутым выше решением султана о смене генерал-губернатора Багдада, спровоцировавшим недовольство арабских племен и осаду ими Басры.

Восстановлению роли и места Басры в торговле края способствовало бы, по мнению Али Рида-паши, «устранение конкурента Басры на Шатт-эль-Арабе», то есть Мухаммары. Самым быстрым и эффективным средством для этого он счел захват Мухаммары. Начав кампанию, сразу же отрезал Мухаммару от шедших к ней торговых путей, и плотно осадил город с суши (1837).

Для блокады Мухаммары с моря турки крайне нуждались в кувейтском флоте. Али Рида-паша обратился с соответствующей просьбой к эмиру Кувейта. Тот отреагировал на нее положительно. И это понятно. Устранение соперника в дележе торговли с Басрой в северной части Персидского залива, — а Мухаммару в то время контролировал, ко всему прочему, давний неприятель Кувейта, шейх племени бану ка’б, — полностью отвечало интересам Кувейта.

Мухаммару захватили. Город, как гласят хроники, не пощадили. Причалы разрушили, складские помещния сожгли. Шейх Самир, что интересно, верховный вождь бану ка’б, один из инициаторов мятежа Дауда-паши и осады Басры в 1831 г., будучи разгромленным, бежал в Кувейт, где и укрылся от турок. И это несмотря на то, что шейх Кувейта выступил на стороне османов. Спустя какое-то время шейх Самир возвратился в свой удел.

Сказания племен Кувейта повествуют о шейхе Джабире I как о человеке долга и чести, правителе благородном, великодушном и щедром[216].

Эмиров Кувейта из правящего семейства Аль Сабах, рассказывают арабские историки, отличали щедрость и гостеприимство, благородство и мужество. Все их помыслы сводились к тому, чтобы содействовать росту и процветанию Кувейта. Действуя трезво и осмотрительно, но в то же время решительно, когда требовалось, «тишину и порядок в своем уделе они удерживали крепко». Отстаивали, как могли, права и интересы местного торгового сообщества. Так, прослышав о слишком просроченных, и крупных к тому же, долгах одного из родов влиятельного в Южной Месопотамии племенного союза мунтафиков перед торговым семейством ал-Бадр, которые поставивили это семейство на грань нищеты, шейх Кувейта собрал подвластные ему племена, вторгся в удел должника, и долги семейству ал-Бадр заставил его вернуть[217]. Такой поступок сами мунтафики сочли достойным и благородным.

Часть V. Шейх Сабах II. (правил 1859–1866). Документальные свидетельства времени

Полковник Льюис Пелли, политический резидент Англии в Персидском заливе, так описывает в своих записках шейха Сабаха II: «крепкий здоровый старик», лет 80-ти, грубоватый в манерах, но необыкновенно «добрый сердцем». Численность населения Эль-Кувейта, одноименной столицы шейхства, отмечает Л. Пелли, отстроенной на песчанном мысе, составляла в его время 15 тыс. человек[218].

Повествуя о системе правления в Кувейте, полковник Л. Пелли именует ее «патриархальной». И поясняет, что судебными вопросами в уделе Сабахав ведал кади (религиозный судья), а всеми другими — эмир. Регулярной армии, как таковой, не существовало.

Упоминает Л. Пелли и об одной хорошо запомнившейся ему беседе с эмиром, во время которой тот поделился с ним рассказом о предсмертном наказе-наставлении своего отца. Когда тот уже совсем не выходил из дома, то позвал его однажды к себе вечером и сказал: «Скоро я умру. Разбогатеть мне не посчастливилось. Ни денег, ни золота оставить тебе не смогу. Прожив на этом свете довольно долго, обрел я много верных друзей. Вот их-то тебе и оставлю. Ухватись за них, и смело шагай с ними по жизни».

В то время как многие шейхства в Аравии усыхали, продолжал он, слабели и распадались из-за чинимых в них несправедливостей и недостойного правления, наше, напротив, мужало, росло и крепло. Не забывай и ты о высоко чтимых в Кувейте понятиях чести и справедливости, и твердо держись проверенных временем правил предков. Помни, что до тех пор, пока люди будут тебя уважать и верить данному тобой слову, в уделе твоем будут царить тишина и порядок, и будет оно расти и крепнуть[219].

Самые яркие впечатления Л. Пелли о кувейтцах, как можно понять из его воспоминаний, связаны с их гостеприимством. Рассказывая об этом, полковник сообщает о введенном шейхом Сабахом II, внявшим, судя по всему, наказу отца, одном интересном обычае. Въездные ворота в защитных стенах Эль-Кувейта, которые повсюду в других городах Аравии после захода солнца сразу же затворяли, шейх Кувейта распорядился держать открытыми еще на протяжении часов двух. И только для того, чтобы бедуины, кочующие в окрестностях города, могли беспрепятственно въехать в него, дабы поесть или отдохнуть, или же остаться, и заночевать у родственников. Единственное условие, которое подлежало беспрекословному исполнению ими, состояло в том, чтобы въезжать в город без оружия. Его требовалось оставлять под присмотр стражников у въездных ворот — в целях обеспечения безопасности горожан на случай каких-либо непреднамеренных размолвок с воинственными кочевниками.

В течение всех лет правления шейхов Джабира I и его сына, Сабаха II, как следует из работ Абу Хакимы, Кувейт «удерживал мир с ваххабитами». Оба эти правителя следовали стопами их предшественника, шейха ‘Абд Аллаха I ибн Сабаха. Руководствовались его способами и методами поддержания отношений с соседями, совмещая мягкость и гибкость в достижении поставленной цели с демонстрацией, когда требовалось, силы и непоколебимой воли.

Время правления шейха Джабира I, а потом и его сына, шейха Сабаха II, резюмирут Абу Хакима, дало народу Кувейта полувековой мир, что можно считать отражением сильной и мудрой власти. В племенах Аравии, далеко за пределами Кувейта, знали о царивших в уделе Сабахов справедливости и внимательном отношении эмиров к нуждам и чаяниям людей, равно как и к просьбам и обращениям соседей[220].

Установление пароходного сообщения с Кувейтом (после 1847 г.) способствовало дальнейшему росту его торговли, существенно активизировало коммерческие связи с Европой и расширило спектр фрахтовых услуг.

Ценные свидетельства о времени правления шейха Сабаха II содержатся в путевых заметках Дж. Пэлгрева (1862), знаменитого исследователя-портретиста Аравии. Кувейт, с его слов, пользовался репутацией «удобной и гостеприимной гавани», «местом бойкой торговли». Среди мореходов Персидского залива моряки Кувейта котировались очень высоко. Выделялись смелостью и отвагой, профессиональным мастерством и надежностью, непременным исполнением взятых на себя обязательств. И если еще полвека тому назад, замечает Дж. Пэлгрев, Кувейт был всего лишь небольшим поселением с гаванью, то с течением времени превратился в самый активный торговый порт всей верхней части Залива. Даже Абу Шахру уже было до него далеко. Шейх Кувейта пользовался среди населения всеобщей любовью и уважением. В Аравии и за ее пределами о нем шла молва как о правителе мудрым, а в отношениях с соседями и торговыми партнерами — честном и благородном. Ввозные таможенные пошлины на товары в Кувейте — низкие, рассказывает Дж. Пэлгрев. Климат — здоровый. Население по отношению к чужестранцам — дружелюбное. Все это, вместе взятое, наряду с лучшей, чем у соседей, якорной стоянкой, притягивает в Кувейт сотни судов. Находясь в 15 днях пути от Хаиля, Кувейт выступает «морскими воротами» Джабаль Шаммара.

Повседневная жизнь Кувейта времен правления шейхов Джабира I и Сабаха II хорошо отражена в нескольких опубликованных работах. Среди них можно назвать воспоминания путешественника Дж. Букингема, посещавшего Кувейт в 1816 году. Не менее интересны и очерки служащего английской колониальной администрации в Индии Дж. Стоквелера, побывавшего в Кувейте в 1831 г., по пути из Бомбея. Особую ценность представляют дневники и отчеты полковника Льюса Пелли, одного из самых деятельных и прозорливых политических резидентов Англии в Персидском заливе.

Дж. Букенгем отзывается о Кувейте как о «бойком торговом месте». После Эль-Катифа следующим «значимым портом» на Аравийском побережье верхней части Персидского залива, пишет он, является Грейн. Так этот порт обозначен на английских морских картах. «Среди жителей края он известен как Куэйт». Город окружает крепостная стена, «отгораживающая его от песков соседней пустыни».

Население Кувейта путешественник характеризует как людей мужественных и храбрых, имеющих репутацию «самого свободолюбивого народа Залива». Видимо поэтому, рассуждает он, Кувейт, в отличие от многих других уделов арабов в Восточной Аравии, всегда сохранял свою независимость. Люди Кувейта дорожили и дорожат ею пуще всего на свете.

Упоминая об океанском флоте Кувейта, Дж. Букингем сообщает, что если Бахрейн в то время владел двадцатью крупнотоннажными судами, то у Кувейта их насчитывалось тридцать одно[221].

Дж. Стоквелер (Stoqueler), повествуя о Кувейте, говорит, что город располагался вдоль побережья, на расстоянии всего лишь в милю. Среди других портовых городов Персидского залива выделялся низкими таможенными пошлинами, составлявшими не более 2 % на все ввозимые в Кувейт товары[222].

Добирался Стоквелер до Кувейта морем, на океанском торговом паруснике «Нассириййа», заплатив за место на судне 150 рупий. Переход из Бомбея в Кувейт занял полтора месяца (с 18 феврая по 4 марта 1831 г.). Судном управлял «приятной внешности нахуда» (капитан), доскольно знавший все бухты и мели на их морском пути. Матросы, подчеркивает Стоквелер, подчинялись своему капитану беспрекословно[223].

Поскольку судно, на котором он прибыл в Кувейт, продолжает Стоквелер, использовалось торговцами для транспортировки грузов из Индии, то есть имело глубокую осадку и не могло передвигаться по Шатт-эль-Арабу, то ему в течение четырех дней пришлось дожидаться в Кувейте отбытия оттуда в Басру другого корабля. Большегрузные океанские парусники (бугалы), на одном из которых он прибыл в Кувейт, строили в то время, по его словам, и на судоверфях Аравии, и в Кочине, и в ряде других мест на Малабарском побережье Индии.

После завтрака, повествует Стоквелер, он сошел на берег, и был препровожден матросом к дому владельца судна, местному торговцу. Войдя в гостевую комнату, увидел хозяина жилища и двух сидящих с ним на ковре и курящих кальяны мужчин, оказавшихся, как выяснилось в ходе беседы, его родными братьями. Полакомившись верблюжьим молоком со свежими лепешками и аравийским кофе с халвой и финиками, распрощался с тепло принявшим его ‘Абд ал-Хассаном, и отправился прогуляться по городу.

Дома свои, свидетельствует Стоквелер, с грубо облицованным фасадом, жители Грейна сооружали в основном из глины. Окна домов выходили во дворы, наглухо отгороженные от улиц высокоми глиняными заборами. Вдоль улиц, очень узких, но чуть шире, чем в Маскате или Бендер-Бушире, располагались водосточные канавы. В город вело трое въездных ворот. Ни в самом городе, ни за его стенами, ни вокруг него в примыкающих к нему окрестностях не имелось ни кустика, ни деревца. Питьвую воду, «на вкус совершенно другую», чем в Европе, или в той же Индии, и назвать-то пресной можно было с трудом. Шейхством правил эмир. Контроль над ввозом и вывозом товаров осуществляли два его доверенных лица. Больше всего Стоквелера поразила, судя по всему, «абсолютная идентичность одежд, как у мужчин, так и у женщин; притом всех возрастов и социальных групп». И еще то, что «среди резидентов Кувейта» он не встретил «представителей других стран»[224].

Правила свободной, то есть беспошлинной торговли, введенные в Кувейте при шейхе ‘Абд Аллахе I, сохранялись и действовали и при его преемниках, шейхах Джабире I и Сабахе II.

Часть VI. Шейх ‘Абд Аллах II (правил 1866–1892). Линия жизни

Шейх ‘Абд Аллах ибн Сабах ибн Джабир Аль Сабах, пятый эмир Кувейта, пришел к власти в возрасте 50 лет, будучи уже зрелым и опытным человеком. Управлять шейхством ему довелось в довольно сложное время, ознаменовашееся острой политической обстановкой в зоне Персидского залива в целом.

Черты характера шейха ‘Абд Аллаха II, хорошо отражены в работах кувейтских историков ал-Рашида и ал-Кина’и, живших в годы его правления. Ал-Кина’и, к примеру, акцентирует внимание на порядочности и благопристойности, справедливости и щедрости шейха, равно как и на незапятнанной ничем репутации среди соплеменников. Отмечает, что человеком он был приветливым и общительным, без тени надменности и высокомерия. Чужеземец, не знавший шейха в лицо, находясь с ним в одном помещении, вместе с другими людьми, сказывает ал-Кина’и, никогда не подумал бы, что он и есть правитель Кувейта[225]. Его уважали и любили все люди, и коренные жители Кувейта, и переселенцы из Персии и Месопотамии.

Ал-Рашид, в свою очередь, характеризует шейха ‘Абд Аллаха II как человека, наделенного житейской мудростью, смекалкой и благородством, отличавшегося достойным обхождением с людьми. Этот набор качеств, по мнению историка, и помогал шейху вовремя находить правильный выход из множества сложных и запутанных ситуаций.

Придя к власти, шейх ‘Абд Аллах II укрепил отношения с турками, «нарастил и раздвинул их», как гласят сказания. Поступил так по практическим соображениям. Дело в том, что разногласия в правящем семействе Са’удов, владык соседних с Кувейтом Неджда и Эль-Хасы, достигли в то время своего апогея. Это позволило туркам начать кампанию по восстановлению там позиций Порты, утерянных в схватке с ваххабитами в 1795 году. Безусловно, сыграла свою роль в сближении с турками и харизма Мидхата-паши (1822–1883), тогдашнего генерал-губернатора Багдадского пашалыка, заметно укрепившего авторитет турок в Месопотамии и Северной Аравии, равно как и их военный потенциал в той части Османской империи. Главная задача Мидхата-паши, поставленная перед ним султаном, сводилась к тому, чтобы «сделать все возможное и невозможное», но Неджд и Эль-Хасу у ваххабитов отобрать и Порте вернуть. Что он и исполнил, в 1871 году.

В военной кампании турок «по высвобождению Эль-Хасы из лап ваххабитов» принимал участие кувейтский кавалерийский отряд во главе с шейхом Мубараком, братом шейха ‘Абд Аллаха II. Сам он командовал кувейтской флотилией, сыгравшей, как считают арабские историки, решающую роль в захвате турками порта Эль-Катиф.

Османы, к слову, присоединили Эль-Хасу к своим владениям в Аравии еще в 1555 г., после захвата Сирии (1516) и Южной Месопотамии (1534). Затем их потеснило оттуда племя бану халид, управлявшее в XVII–XVIII веках и Эль-Хасой, и всей Северо-Восточной Аравией. Бану халид, в свою очередь, заставили уйти из Эль-Хасы ваххабиты. Распри внутри правящего семейства Аль Са’уд, эмиров ваххабитов, разделившие этот древний и знатный семейно-родовой клан Неджда на два противостоявших друг другу лагеря, помогли туркам, по их же признанию, восстановить в Эль-Хасе власть Османской империи.

В события, разворачивавшиеся тогда в Эль-Хасе, оказался вовлеченным и Кувейт, рубежи которого примыкали к границам владений Са’удов. Надо сказать, что Кувейт постоянно находился в зоне повышенного внимания Са’удов. Касалось ли это их планов и устремлений относительно Восточной Аравии, либо же обстоятельств, связанных с укрытием от врагов в критические моменты, такие, к примеру, как походы египтян в Аравию.

Остро ощущал на себе Кувейт и любые сдвиги в отношениях Са’удов с турками. Причиной тому — «срединное», по выражению историка Абу Хакимы, расположение Кувейта — между Турецким Ираком на севере и владениями Са’удов на юге[226].

Когда разразилась очередная схватка за власть в Неджде, то на стороне шейха Са’уда выступили бедуины. Его же брата и соперника, шейха ‘Абд Аллаха ибн Файсала, поддержало оседлое население. Будучи разбитым, шейх ‘Абд Аллах бежал в Хаиль, на север Неджда. Укрылся у правителя Джабаль Шаммара, Ибн Рашида, планомерно расширявшего в то время свое влияние в Неджде. После убийства Ибн Рашида турки титуловали ‘Абд Аллаха ибн Файсала (1865) каиммакамом (вице-губернатором), и поручили ему управлять тем краем от их имени.

Шло время, и он обратился к султану с просьбой оказать помощь «в восстановлении своих прав в Эр-Рийаде» (Эр-Рияде). Османы отреагировали незамедлительно, решив воспользоваться представившейся им возможностью для возвращения под свой контроль Неджда и Эль-Хасы. Из Константинополя в Багдад последовал указ султана готовить войска к военной экспедиции, чтобы «забрать Эль-Хасу» у шейха Са’уда.

Военные приготовления Мидхата-паши (1869) вызвали обеспокоенность у англичан. В Лондоне и в Бомбее опасались, что шейхи Договорного побережья (нынешние ОАЭ), Бахрейна и всей Прибрежной Аравии могут воспринять действия турок по возвращению Эль-Хасы и выходу к Персидскому заливу как «вызов», брошенный султаном, халифом правоверных, британскому превосходству в тамошних водах. Не исключали, что кое-кто из них может даже поддержать османов, со всеми вытекающими из этого негативными последствиями для результатов долгой и кропотливой работы Англии по утверждению себя в качесте доминирующей силы в бассейне Персидского залива.

Планом экспедиции предусматривалось, что турецкие войска, в составе 3 тысяч солдат, 9 артиллерийских орудий и при поддержке 1500 всадников племени мунтафиков из Южной Месопотамии, выдвинуться из Басры в Кувейт. И уже оттуда, сосредоточившись, направятся в Эль-Хасу. Пехотинцы с орудиями — морем, на кувейтских судах, а кавалерия — по суше. Местом сбора для начала наступления турки избрали Ра’с Таннуру. 26 мая 1871 г. они выступили в направлении своей первой цели — портового городка Эль-Кабир. Сдаться «на милость османанам» комендант города не пожелал, и Эль-Кабир подвергся штурму. Кувейтский флот, затействованный турками, обстреливал город с моря. 3 июня 1871 г. Эль-Кабир пал. Экспедиционный корпус проследовал дальше, к городу Эль-Даммаму, капитулировавшему, не оказав туркам никакого сопротивления (5 июня). Но вот бросок на Эль-Хуфуф (июль), столицу оазиса Эль-Хаса, обернулся для османов серьезными потерями. Из-за зноя и нехватки воды только в течение первых двух недель похода турки потеряли 400 человек. Еще одна тысяча солдат подхватила по пути малярию. Заболели ею и военнослужащие турецких гарнизонов, расквартированных османами в завоеванных ими городах Эль-Катиф и Эль-‘Укайр. Сил для продолжения наступления на Эр-Рийад (Эр-Рияд) не осталось. Шейх ‘Абд Аллах, вытесненный оттуда шейхом Са’удом, бежал в Эль-Хасу, под крыло османов[227].

Кувейт, принявший участие в экспедиции турок, выделил в их распоряжение — для переброски солдат и амуниции — 300 судов. Командовал кувейтской флотилией лично шейх ‘Абд Аллах Аль Сабах. И если бы не шквальный обстрел Эль-Катифа кувейтскими судами, то город этот, отменно, по словам арабских историков, укрепленный на случай пиратских налетов со стороны моря, едва бы сдался всего лишь после трех часов осады.

Участие Кувейта в кампании 1871 г., как следует из работ Абу Хакимы, было небескорыстным. Услуги Кувейта по переброске турецких войск морем, а потом и по снабжению расквартированных в Эль-Хасе турецких гарнизонов продовольствием, фуражом и боеприпасами, обошлись паше Багдада недешиво[228].

Проведение военной кампании 1871 г. турки мотивировали официальным обращением к ним за помощью шейха ‘Абд Аллаха ибн Файсала, законного, по их мнению, правителя края, свергнутого с престола братом-узурпатором. Целью экспедиции, заявляли они, являлось восстановление власти шейха ‘Абд Аллаха ибн Файсала, унаследованной им от отца своего (заметим, что именно таким объяснением причины предпринятой турками военной экспедиции аргументировал и участие в ней эмир Кувейта). Шейху Са’уду, укрывшемуся в Катаре, турки предлагали сдаться, «склонить голову» и извиниться перед султаном за свои «противоправные действия». Давали понять, что, поступив так, он заслужит прощение. В противном же случае его объявят в розыск, а если поймают, то казнят.

В конце 1871 г., когда в Эль-Хасу с инспекцией расквартированных там турецких войск прибыл Мидхат-паша, то он уже высказывался на этот счет совершенно в ином духе. Дело в том, что к своему немалому удивлению, находясь там, он обнаружил, что власть в крае ни одного из братьев-соперников за власть из Дома Са’удов не сильна. Шейх ‘Абд Аллах ибн Файсал, разбитый братом Са’удом, укрылся под крылом турок в Эль-Катифе. Самого же Са’уда ибн Файсала потеснил из Эр-Рийада (Эр-Рияда), притом буквально накануне приезда в Эль-Хасу Мидхата-паши, его дядя, ‘Абд Аллах ибн Турки. Поэтому, прибыв в Эль-Катифе, Мидхат-паша объявил населению Эль-Хасы и Неджда, что правлению династии Са’удов пришел конец, что отныне Неджд — это неотъемлемая часть Османской империи, и что муташаррифом (губернатором) Неджда и Эль-Хасы он назначает Нафиза-пашу.

Из всего сказанного выше видно, что действительная цель похода турок в Эль-Хасу в 1871 г. состояла не в том, чтобы помочь шейху ‘Абд Аллаху восстановить утерянную им власть, а в том, чтобы попытаться «забрать» ее, если удастся, в свои руки. Кампания увенчалась успехом. 18 декабря 1871 г. Мидхат-паша возвратился в Багдад. Турки удерживали за собой Эль-Хасу до 1874 г.

Приняв участие в военной кампании турок, шейх ‘Абд Аллах II намеревался, похоже, использовать этот факт и в его отношениях с англичанами — сыграть на их противоречиях с османами в целях получения от бриттов каких-либо дивидендов, будь-то политического, либо торгово-коммерческого характера. Шейх ‘Абд Аллах II неплохо знал англичан.

В 1841 г. он, по поручению своего отца, эмира Джабира I, представлял интересы Кувейта на переговорах по вопросу о подписании с Англией договора о морском мире. Участие в этих переговорах стало для него хорошим уроком — показало, как он сам потом говорил, «железную хватку инглизов» и научило «азбуке поведения» с ними.

В своих отношениях с Османской империей шейх ‘Абд Аллах II придерживался, как и его предшественники, тактики гибкого лавирования. Имел среди высокопоставленных сотрудников турецкой администрации в Басре, Багдаде и даже в Стамбуле щедро оплачиваемых им информаторов. Они-то своевременно и доносили ему достоверные сведения о планах и намерениях мутасаллима Басры и паши Багдада. Поэтому о готовившейся турками военной экспансии в Эль-Хасу и ее реальных целях, состоявших в восстановлении утраченных ими позиций в Северо-Восточной Аравии, шейх ‘Абд Аллах узнал заблаговременно. Не подпасть под колеса запряженной турками военной колесницы по пути ее следования через Кувейт в Эль-Хасу можно было тогда только одним путем — продемонстрировав османам повиновение. Что шейх Кувейта и сделал. Благодаря информированности, прозорливости и политическому чутью шейха ‘Абд Аллаха Аль Сабаха, Кувейту удалось избежать печальной участи Эль-Хасы, оказавшейся под пятой у турок.

В конце ноября 1871 г., находясь с официальным визитом в Кувейте (по пути из Эль-Хасы в Багдад), Мидхат-паша пожаловал шейху ‘Абд Аллаху II титул каиммакама казы Кувейт (вице-губернатора уезда Кувейт). Присвоение ему этого почетного титула многие видные исследователи истории Кувейта называют ничем иным, как проявлением со стороны турок признательности шейху ‘Абд Аллаху II за оказанные им услуги, но никак не наделением его административной, подотчетной им должностью, как в случае с шейхом ‘Абд Аллахом ибн Файсалом Аль Са’удом[229].

Конечно же, шейх ‘Абд Аллах хорошо понимал, что турки могли использовать пожалованный ему титул для вмешательства, в той или иной форме, в дела Кувейта. Но отказаться от него он никак не мог. Во-первых, по политико-дипломатическим соображениям, — чтобы не оскорбить и не разгневать турок. Во-вторых, по торгово-коммерческим мотивам. Кувейт крайне зависел от турок в том, что касалось поставок питьвой воды из Шатт-эль-Араба. Город рос. Собственных водных ресурсов крайне не хватало. В случае перекрытия турками поставок питьевой воды из Шатт-эль-Араба Кувейт оказался бы в крайне тяжелом положении. Помимо всего прочего, семейство Аль Сабах владело в Басрийском вилайете большими земельными угодиями и садами финиковых пальм. Сохранение и удержание их за собой в случае серьезного конфликта с турками тоже могло оказаться под угрозой[230].

Что касается использования Кувейтом турецкого флага, в том числе и при шейхе ‘Абд Аллахе II, то поднимали его, как правило, по религиозным праздникам. Делали это в знак признанния Кувейтом статуса султана Османской империи как халифа всех правоверных и хранителя Святых мест ислама, Богоугодной Мекки и Светозарной Медины.

1871 г. запомнился кувейтцам и небывалым дотоле штормом. Потому-то и фигурирует он в хрониках Кувейта как «год морской катастрофы». Жертвами стихии, унесшей множество человеческих жизней, стали также сотни кувейтских судов. Сильно пострадал «жемчужный флот»[231].

Рассказывая об отношениях Кувейта с Багдадом в период правления шейха ‘Абд Аллаха II, историк Абу Хакима сообщает о тревож ном для Кувейта 1872 годе. Серьезную обеспокоенность вызвали тогда в Кувейте циркулировавшие в коридорах власти Багдадского пашалыка слухи насчет настроений османов в пользу того, чтобы «Сабахов в Кувейте сменить». И все, дескать, из-за их симпатий к Са’удам[232].

Кувейтский историк ал-Рашид, отмечает, что во времена правления шейха ‘Абд Аллаха II в Кувейте в 1871–1874 гг. укрывались поочередно три брата из династии Аль Са’уд, соперничавшие за власть в Неджде. Речь идет о сыновьях эмира Файсала ибн Турки, шейхах ‘Абд Аллахе, Са’уде и ‘Абд ал-Рахмане[233].

Кстати, находили убежище в Кувейте и целые племена, вступавшие в разногласия с турками или с теми же Са’удами. Бежали в Кувейт, под эгиду Сабахов, и дравшиеся за власть в своем уделе члены правящего семейства Аль Халифа. В 1867 г., например, в Кувейте укрылся шейх Мухаммад Аль Халифа, изгнанный с Бахрейна (при участии англичан) его братом, шейхом ‘Али. Вскоре, однако, шейх ‘Али, опекавшийся британцами, обратился к ним с просьбой позволить шейху Мухаммаду «жить не в изгнании, а на родной земле». Получив дозволение и возвратившись на Бахрейн, он «учинил мятеж» — организовал заговор против шейха ‘Али. В дело опять вмешались англичане, и в очередной раз отправили шейха Мухаммада в ссылку. Но вот что интересно, в качестве места своего пребывания он опять выбрал Кувейт[234].

Шейх ‘Абд Аллах Аль Сабах горько, по словам хронистов Кувейта, сожалел о раздорах, возникавших в семействе Аль Халифа. Пытался, как мог, помогать в урегулировании разногласий, возникавших между ними. Посылал в этих целях на Бахрейн своего брата, шейха Мухаммада, традиционно выступавшего в роли посредника.

Умер шейх ‘Абд Аллах II своей смертью, в возрасте 78 лет.

Часть VII. Шейх Мухаммад (правил 1892–1896). Безликое время

Новым эмиром Кувейта после смерти шейха ‘Абд Аллаха II стал шейх Мухаммад ибн Сабах ибн Джабир Аль Сабах. Отзыаясь о нем как о человеке честном, скромном и набожном, предпочитавшим проводить свободное время в беседях с улемами, кувейтские историки в то же время отмечают, что, не в пример своему предшественнику, правителем он слыл «бесхребетным». Для принятия жестких, когда требовалось, решений, не хватало ему ни силы воли, ни мужества[235]. Отсюда — и неспособность шейха Мухаммада ни контролировать твердой рукой обитавшие в округе кочевые племена, ни управлять должным образом городом, не говоря уже о том, чтобы защищать земли Кувейта от набегов джабаль шаммаров, а тем более противиться «надвижению» на Кувейт турок. Таким же безвольным и нерешительным предстает в очерках полковника Х. Диксона, английского политического агента в Кувейте, и родной брат шейха Мухаммада, «мягкотелый» Джарра.

Захра Фрис, дочь полковника Х. Диксона, рассказывая о шейхе Мухаммаде в своем увлекательном сочинении «Кувейт был моим домом», называет его правителем слабым и безвольным. Бедуины, пишет она, понимали, что при его правлении они могут заниматься всем, чем хотят, и безнаказанно совершать набеги (газу) на торговые караваны. Они открыто игнорировали шейха Мухаммада, творили на караванных путях, что хотели. Заметно активизировались тогда племена Неджда, особенно джабаль шаммары. Участились их грабительские наскоки на земли Сабахов. С севера на Кувейт заинтересованно поглядывали турки, помышляя о том, чтобы прибрать к рукам «удел малого соседа»[236]. Полностью вышли из-под контроля местные крупные кочевые племена бану мутайр и ал-‘аджман, «хищные люди пустыни», как их называли торговцы Кувейта[237].

Всеми делами в Кувейте в годы правления шейха Мухаммада распоряжался его советник, Йусуф ал-Ибрагим, человек хитрый и коварный, амбициозный и богатый к тому же (владел большой земельной недвижимостью в Южной Месопотамии и в Индии, являлся пайщиком принадлежавшей его брату крупной бомбейской фирмы, занимавшейся торговлей жемчугом)[238]. Сбережения свои хранил в Бомбейском коммерческом банке. В нем же посоветовал поместить деньги и эмиру Кувейта. Получил право распоряжаться его личным счетом (к 1896 г. на нем числилось 12 млн. рупий)[239].

Дела в Кувейте складывалась настолько плохо, что шейхство оказалось грани распада. Племена, видя «немощь и безволие» своего владыки, начали подумывать о том, чтобы принять, согласно традиции аравийской пустыни, защиту извне, и платить за это навах (дань). Спас княжество от развала и утери самостоятельности шейх Мубарак, брат правителя Кувейта. Человеком он был гордым и отважным, щедрым и дальновидным. Облик имел мужественный, сообщают хронисты, взгляд — «ястребиный».

Будучи «пропитанным фанатичной любовью к родной земле», он, по выражению Х. Диксона, «стоял за нее стеной»[240]. Отвечал на действия врага непременно и решительно, «с быстротой молнии». Видеть, как княжество, заложенное его предками, теряет вес и влияние среди соседних уделов, а семейство Аль Сабах утрачивает, день ото дня, авторитет и уважение среди местных племен, шейх Мубарак не мог. Его терзали стыд и обида.

Стыд — за безвольных братьев, а обида — за членов рода, не способного остановить скатывание Кувейта в пропасть неурядиц и анархии, и предотвратить реально обозначившуюся уже опасность утери власти.

Принципиальным пунктом разногласий шейха Мубарака с братьями, эмиром Мухаммадом и шейхом Джаррой, являлся вопрос о взаимоотношениях Кувейта с Османской империей. Шейх Мубарак, пишет Сальва ал-Ганим, никоим образом не разделял «протурецких симпатий братьев». Считал, что Кувейт должен стремиться к тому, чтобы сохранять свою независимость, «от всех и вся»[241]. Полагал, что от угрозы вмешательства турок в удел его предков Кувейт может защитить договор с англичанами, аналогичный тому, что заключили с британцами шейхства Оманского побережья (нынешние ОАЭ) и Бахрейн. На маджалисах (встречах-совещаниях) с главами крупных семейно-родовых кланов города шейх Мубарак нелестно высказывался по адресу братьев, Мухаммада и Джарры. Критиковал проводимую ими политику «непротивления и попустительства» в отношении кочевых племен Кувейта, позволявшую бедуинам творить все, что они захотят[242]. Не в силах больше терпеть это, шейх Джарра посоветовал эмиру Мухаммаду (с подачи Йусуфа ибн ‘Абд Аллаха ал-Ибрагима) «отправить Мубарака в пустыню». Наделить его титулом «эмира бедуинов», и обязать «привнести в кочевые племена», если сможет, конечно, то, о чем он непрестанно твердит, а именно: «тишину и порядок»[243].

Предоставив шейху Мубараку свободу рук, рассказывает Х. Диксон, братья «не отпустили ему при этом ни копейки денег». Йусуф ал-Ибрагим, этот «дьявол», как назывет его Х. Диксон, рассчитывал на то, что, оказавшись среди кочевников, шейх Мубарак своими приказами и действиями, не подкрепленными, как принято в аравийской пустыне, подарками шейхам — звонкой монетой и самоцветами, — вызовет их недовольство. И они «освободятся» от него. Иными словами, Йусуф ал-Ибрагим ожидал, что весть о «скорой смерти» шейха Мубарака, его «открытого неприятеля», умного и грозного, не заставит себя долго ждать.

Йусуфа ал-Ибрагима связывали с семейством Аль Сабах родственные отношения. ‘Али, младший сын шейха Сабаха II, женился на младшей дочери знатного басрийского торговца ‘Али ибн Мухаммада ал-Ибрагима, подарившей ему трех дочерей. Хайах, старшую из них, взял в жены шейх Мухаммад, и она стала матерью его сыновей: Сабаха, Са’уда, Халида и ‘Азби. Вторая дочь вышла замуж за шейха Джарру, и родила ему сына Хамуда и дочь, которая стала женой ее кузена, Сабаха ибн Мухаммада. Третья дочь ‘Али ибн Мухаммада ал-Ибрагима сочеталась браком с ‘Абд Аллахом, кузеном ее отца, и родила ему сына, Йусуфа ал-Ибрагима. Выходит, он приходился братом жене шейха Мухаммада, эмира Кувейта[244].

Йусуф ал-Ибрагим, этот «амбициозный интриган», как характеризует его Х. Диксон, являлся причиной всех невзгод и неприятностей, равно как и «отчаянно тяжелого материального положения» шейха Мубарака. Сделавшись визирем правителя, плотно держал руку на пульсе жизни Кувейта. Личностью Йусуф ал-Ибрагим, замечает Х. Диксон, был неординарной, но беспринципной. Ничего не стеснялся и не гнушался ничем ради достижения поставленной цели. Внешность имел приятную. Отличался обходительностью и «трезвым умом». Советы давал к месту, и звучали они разумно. Будучи «протурецки настроенным», рассчитывал на то, что когда Кувейт, не без его участия, конечно, перейдет под полный и абсолютный контроль Турции, то султан не забудет и о нем. Отстранит от власти семейство Аль Сабах, и управлять Кувейтом назначит его[245]. Тогда-то он и заложит новую правящую династию Кувейта. Йусуф ал-Ибрагим понимал, что действовать надлежит не спеша, расчетливо и осмотрительно.

Единственным достойным противником, способным свести все его интриги и замыслы к нулю, Йусуф ал-Ибрагим считал шейха Мубарака. «Непреклонная сила воли и стальной взгляд» этого человека страшно пугали визиря. Он хотел избавиться от него, во что бы то ни стало, и как можно скоро. Отсюда — и совет, что он дал шейхам Мухаммаду и Джарре насчет того, чтобы выпроводить брата в пустыню. «Держите его подальше от себя, постоянно занятым и без денег», и все будет в порядке, наставлял их Йусуф.

Оказавшись в пустыне, шейх Мубарак начал терпеливо выстраивать доверительные отношения с вождями племен и «собирать вокруг себя друзей из их числа», отмечает Х. Диксон. Склонил на свою сторону самых отважных и отчаянных бедуинов из наиболее воинственных кочевых племен: бану рушайда и ал-‘аджман. С его ненасытной, «вечно голодной отвагой» он, то и дело, совершал дерзкие набеги на «жадно глазевшие» на Кувейт племена бану мутайр, джабаль шаммаров и ал-зафир. С быстротой молнии перемещался по пустыне, и неожиданно, как гром среди ясного неба, обрушивался на врагов, притупляя их желание соваться в удел Сабахов. Удача ему сопутствовала. Набеги приносили добычу. Бедуины им восхищались. И вскоре имя его среди них покрылось ореолом славы[246].

Но чтобы сплотить и повести за собой кочевые племена, требовались еще и деньги, и немалые: на выплату жалования воинам и покупку амуниции, верховых животных, продовольствия и фуража. Такого же понятия, как голый энтузиазм, не подкрепленный деньгами и гарантированной, просчитанной наперед добычей, среди бедуинов Аравии не существовало и в помине.

Время от времени шейх Мубарак наведывался во дворец правителя. Докладывал о том, что удалось сделать. Пытался получить от братьев хоть какую-нибудь финансовую помощь, в которой он крайне нуждался для выполнения поставленной перед ним задачи по «удержанию племен». Братья его терпеливо выслушивали, говорит Х. Диксон, но не слышали. И причиной тому — Йусуф ал-Ибрагим, его интриги и наветы.

Загнанный в угол, шейх Мубарак пошел на хитрость: сообщил братьям, что намерен взять в жены еще одну женщину, и построить ей дом в городе, для чего ему требуется 10 тыс. риалов[247]. На самом же деле он имел в виду использовать эти деньги для того, чтобы оплатить жалование воинам, не допустить их возвращения на становища своих племен, и, как следствие, расползания по пустыне убийственных для его авторитета слухов о финансовой несостоятельности. Шейх Мубарак расссчитывал на то, что уловка сработает.

Однако братья, не желавшие видеть шейха Мубарака в городе, ни под каким предлогом, посоветовали ему (с подсказки Йусуфа ал-Ибрагима, конечно) «с женитьбой повременить». Сказали, что, когда заклятый враг Кувейта в лице джабаль шаммаров стоит на пороге их удела, думать о свадьбе негоже. Заявили, что в складывавшейся ситуации «удержание порядка в кочевых племенах» — важнее всего другого; и что ему надлежит тотчас же вернуться в пустыню.

Чтобы не вызывать ни у кого никаких подозрений, шейх Мубарак город сразу же покинул. Но на сей раз — с твердой мыслью: Йусуфа ал-Ибрагима из Кувейта — выпроводить, братьев от власти — отстранить. Исходил из того, что, совершив дворцовый переворот, непонимания и протеста со стороны населения он не встретит. Более того, кувейтцы, и в первую очередь влиятельные торговые семейно-родовые кланы, с готовностью присягнут ему на верность, устав от прежней власти, «безликой и безвольной». Осуществить переворот решил незамедлительно. Дело в том, что в это время года (весна 1896 г.), уже довольно жаркое в Кувейте, горожане, знатные и бедные, спасаясь от духоты, спали по ночам на крышах домов, чем и решил воспользоваться шейх Мубарак.

Правитель Кувейта шейх Мухаммад и его брат Джарра проживали в дворцовом комплексе, располагавшемся в Старом городе, с выходом на бухту. Шейх Мубарак знал его досконально. Дом самого Мубарака стоял напротив этого комплекса. Связывал их крытый переход над пролегавшей между ними узкой улочкой. Он соединял женские покои дворца с женской секцией дома Мубарака. По нему-то шейх Мубарак и замыслил проникнуть во дворец эмира и исполнить все им задуманное[248].

Часть VIII. Шейх Мубарак (правил 1896–1915). Личность в истории

17 мая 1896 г. шейх Мубарак с небольшой группой, в которую входили его сыновья, шейхи Джабир и Салим, а также семь беззаветно преданных ему воинов-бедуинов из племен бану ‘аджман и алрушайда, покинул свой лагерь в пустыне и выдвинулся в направлении Эль-Кувейта. За час до полуночи стоял уже со своим эскортом перед въездными воротами города. Оповестив стражников о том, что у него есть срочные, не терпящие отлагательств новости, приказал незамедлительно впустить его в город, после чего наглухо запереть ворота. Никаких подозрений малочисленный кортеж шейха у охраны не вызвал. Более того, они хорошо знали, что шейх являлся в город только тогда, когда того требовали обстоятельства, никак иначе. Ворота поэтому сразу же отворили, и шейх Мубарак со спутниками тихо проследовали по спящим улицам города к эмирским конюшням, что у рынка Сук-эль-Мидфа’а. Оставив там верблюдов, они, разбившись по двое, направились к дворцовому комплексу. Проникли в него, как и планировали, — из дома шейха Мубарака, по женскому надземному переходу. Заперев двери на обоих концах перехода, шейх Мубарак приказал шейху Салиму, младшему сыну, спуститься с четырьмя воинами-бедуинами по лестнице вниз, ликвидировать охрану и захватить сторожевой пост у въездных ворот, а также устранить караул у дверей в женскую половину дворца эмира. Сделать это тихо и быстро, убирая с пути каждого, кто попытается оказать сопротивление. С делом, порученным ему, шейх Салим справился. Все прошло без сучка и задоринки.

Задача шейха Джабира, старшего сына, состояла в том, чтобы с двумя воинами из племени бану рушайда перебраться по крышам зданий дворцового комплекса на то из них, где отдыхал с женой шейх Джарра. Затаиться там и ждать условного сигнала — выстрела из ружья. Услышав его, тут же «поставить на мечи» Джарру, а жену его, чтобы она не шумела, — запереть в бельевой комнате[249].

Сам же шейх Мубарак с одним из своих воинов пробрался, опять-таки по крышам, на верхнюю террасу дворца, где спал эмир Мухаммад. Приблизившись к кровати, направил на него ружье и выстрелил, но лишь ранил правителя. Открыв глаза и увидев стоявшего рядом Мубарака, готового послать в него еще одну пулю, шейх Мухаммад едва успел произнести имя брата, как раздался второй выстрел. На сей раз — смертельный. Пуля прошила голову правителя.

Шейх Джабир, услыхав эти выстрелы, тут же напал на шейха Джарру. Жена Джарры, увидев надвигавшихся на них воинов с мечами, прикрыла мужа своим телом, как щитом. Бедуины, сопровождавшие шейха Джабира, зажали женщине рот, стащили с мужа и закололи его.

За исключением двух прозвучавших в ночи выстрелов, ничто больше не нарушило тишины спящего города. Никто из его жителей не ведал о том, что произошло во дворце правителя.

Покончив с первой частью плана, физически устранив обоих братьев, шейх Мубарак оставил старшего сына, шейха Джабира, с двумя воинами у входа во дворец, и направился к стоявшему рядом дому Йусуфа ал-Ибрагима. Но его в нем не оказалось. Слуги донесли, что вечером того же дня у их хозяина, по его же словам, возникли дурные предчувствия, заставившие его срочно покинуть территорию дворцового комплекса. На небольшом паруснике, как выяснилось позже, он пересек Кувейтскую бухту и, сойдя на берег, проследовал в свой загородный дом в районе Сабийа. Войдя во двор, остановился, подумал немного, и, вскочив на лошадь, отправился в Басру. Передвигался в сопровождении двух слуг. Гонимый накатившим на него страхом, он ни разу не остановился. Предчувствие опасности не обмануло Йусуфа. Так он и спасся.

Шейх Мубарак после всего происшедшего посетил свой дом. Вымывшись и переодевшись, помолился. Затем проследовал во дворец, в зал для маджалисов, где ежедневно, по утрам, эмир Кувейта встречался с шейхами племен, чиновниками городской администрации и главами крупных семейно-родовых кланов.

Въездные ворота на территорию дворцового комплекса младший сын шейха Мубарака, шейх Салим, с несколькими воинами держали все это время запертыми. Разоруженной ими охране, женщинам и слугам-рабам приказали сидеть тихо, из помещений, куда их поместили, не показываться, с внешним миром связываться и не пытаться.

Наступило утро, рассказывает Х. Диксон. И во дворец, по традиции, заложенной еще основателем правящей в Кувейте династии Аль Сабах, потянулись на маджлис, встречу с владыкой, знатные кувейтцы. Входя на территорию дворца, к удивлению своему, не замечали никого из знакомых им в лицо стражников. Вместо них службу несли вооруженные до зубов, дикого вида, рослые, крепкого сложения бедуины. Молча, никак не реагируя на приветствия людей, они пропускали их в зал для маджалисов. Пройдя вовнутрь, лица, пожаловавшие на встречу, оказывались в полном замешательстве от того, что видели: в зале, на троне правителя, восседал шейх Мубарак, а рядом стоял его сын, шейх Джабир. Не понимая, что происходит, поздоровавшись с шейхом Мубараком, они усаживались на разостланные вдоль стен ковры. Никто не осмеливался произнести ни слова, ни нарушить своим вопросом мертвую тишину в зале, ни покинуть помещение.

Наконец, когда все собрались, шейх Мубарак медленно вынул меч из ножен и положил его к себе на колени. Сурово взглянув на собравшихся в зале людей, оповестил их о том, что «прошедшей ночью шейхи Мухаммад и Джарра перебрались в мир иной», и что править Кувейтом будет отныне он, шейх Мубарак. Тот же из присутствующих в зале, у кого есть «что сказать или о чем спросить», пусть встанет и сделает это. Таковых не нашлось. Не раздалось ни звука. В течение минут десяти все сидели в полной тишине, не смея даже пошевелиться.

Затем шейх Мубарак подозвал к себе одного из слуг-рабов, и распорядился привести Са’уда, сына шейха Мухаммада, что он тотчас же и исполнили. Са’уд, 16-летний юноша, предстал перед шейхом Мубараком. Посмотрев на него, шейх приказал Са’уду пройти в соседнюю комнату, где лежали тела его отца и дяди, и, обмыв их, подготовить к захоронению.

После чего обратился к участникам маджлиса со следующими словами. Аллах, тихо произнес он, пожелал, чтобы шейхи Мухаммад и Джарра умерли прошлой ночью, и чтобы правил Кувейтом я. Их время истекло. Настало мое. Да благословит нас Господь, Милостивый и Милосердный! Принц Са’уд, пораженный услышанным, стоял как вкопанный. Не знал, как быть и что делать. Шейх Мубарак сказал: «Ступай и сделай то, что я тебе велел».

Шейхов Мухаммада и Джарру похоронили в тот же день, пометив могилы простыми камнями. Население Кувейта, уставшее от слабого правления шейха Мухаммада, безоговорочно признало шейха Мубарака своим эмиром. Присягнули ему на верность и кочевые племена Кувейта, успевшие хорошо узнать и полюбить его — за мужество и отвагу, гостеприимство и щедрость.

Шейх Мубарак, как видим, начал свое правление, получив полную поддержку горожан и кочевников. И вскоре показал, как гласят сказания, и племенам Аравии, и Турции, и европейским державам свой ум и талант властителя, полководца и дипломата[250].

Племена Кувейта, доносил консул Российской империи в Багдаде А. Круглов, чувствовали себя под управлением шейха Мубарака хорошо и уверенно. Он умело лавировал во взаимоотношениях и с турками, и с ваххабитами, и с англичанами. «В продолжение всего XIX столетия вожди этого маленького государства, опираясь то на ваххабитов для отпора туркам, то на турок для предотвращения опасности со стороны ваххабитов, искусной политикой сумели оградить свою независимость от поползновений обоих этих могущественных сил». Устояли они от притязаний персов. Ловко долгое время уходили и из-под давления англичан. Отзывчивость и внимание правящей династии Аль Сабах к людям, ярко проявившиеся во времена правления шейха Мубарака, подчеркивал А. Круглов, «отеческий характер по отношению ко всем обитавшим на территории Кувейта племенам», привлекали в «удел Сабахов» многие соседние племена, искавшие «покоя и тишины»[251].

Шейх Мубарак, отмечает Х. Диксон, был правителем жестким, но справедливым и щедрым. Одно имя его наводило ужас на разбойников. Спасаясь от гнева шейха, они после набега на караван сразу же уходили в глубь пустыни, чтобы укрыться в песках. Но шейх Мубарак настигал их повсюду. И со временем движение торговых караванов через его земли сделалось абсолютно безопасным. Имя его гремело по всей Аравии. Уважали его повсюду, даже в далеком от Кувейта Йемене[252].

Шейх Мубарак умело, по выражению российских дипломатов, лавировавший между «турецкой Сциллой и английской Харибдой», дабы оградить независимость своего удела, привнес в него динамичную торговлю, морскую и караванную, а с ней — и процветание Кувейта. Расширил судоверфи, дал мощный толчок кораблестроению и мореплаванию[253].

Документы Архива внешней политики Российской империи свидетельствуют, что человеком шейх Мубарак слыл прозорливым, умным и осторожным, фантастически предусмотрительным и невероятно изворотливым. Потому-то, думается, предания арабов Аравии и нарекли его Мубараком Мудрым, а народ и история Кувейта — Мубараком Великим. По словам российских дипломатов, он мастерски выходил, и не раз, из ситуаций, «чреватых для Кувейта потерей независимости». Даже такой «искусный дипломат», как капитан Шекспир, английский политический агент в Кувейте, и тот вынужден был признать, сообщали они, «искусство дипломатического лавирования» шейха Мубарака, «на протяжении многих лет безболезненно ускользавшего от прямого подчинения Турции»[254].

Хамди-паша, вали (генерал-губернатор) Басры (стала вилайетом в 1884 г.), рассказывает капитан Дж. Вайт, тамошний английский консул, отказался от взятки в 10 тыс. турецких лир, предложенных ему шейхом Мубараком взамен того, чтобы он «не возбуждал в Стамбуле излишнего интереса к происшедшему». Невзлюбив шейха, вали настаивал на наказании Мубарака. Ратовал за «постановку Кувейта под прямой контроль Османской империи», или, в крайнем случае, — за признание правителем этого «беспокойного санджака» одного из сыновей убиенного шейха Мухаммада.

Подогревал такие настроения Хамди-паши, как мог, Йусуф ал-Ибрагим.

Именно он известил генерал-губернатора о том, что шейха Мухаммада и его брата «не стало». Что лишил их жизни, «коварно и злодейски», пришедший к власти в Кувейте шейх Мубарак. И только потому, что являлись они, дескать, друзьями Турции. Собирались просить Высокую Порту взять Кувейт под свою защиту, и тем самым ответить на все те интриги, что плели в отношении Кувейта англичане. Объявив шейха Мубарака «убийцей» и «инструментом английской политики» в Персидском заливе, Йусуф ал-Ибрагим начал убеждать турок в необходимости «ответных действий», незамедлительных и жестких, — в проведении карательной операции против шейха Мубарака и отстранении его от власти[255].

Из депеши английского посла в Константинополе премьер-министру, министру иностранных дел маркизу Роберту Солсбери следует, что с челобитной (мазбатом) насчет того, чтобы «убрать» шейха Мубарака обращались к генерал-губернатору Басры и «500 жителей Зубайры», соседнего с Кувейтом небольшого приморского городка. И что петицию эту он также направил в Константинополь[256].

Султан Турции на события, происшедшие в Кувейте, отреагировал осторожно. Воздержавшись от того, чтобы тут же предъявлять шейху Мубараку какие-либо обвинения, он потребовал от своего наместника в Багдаде провести тщательное расследование. Отвечая на соответствующий официальный запрос турок, шейх Мубарак, ничтоже сумняшеся, сообщил, что убийца шейхов Мухаммада и Джарры — Йусуф ал-Ибрагим, который намеревался захватить власть в Кувейте. Что это он и его сторонники тайком прокрались во дворец и порешили его братьев. Он же, Мубарак, ведомый той ночью Аллахом из пустыни, не позволил Йусуфу завершить задуманное — воссесть на трон его предков. Спасаясь от возмездия, Йусуф, насколько ему известно, бежал в Басру, где и скрывается. Поэтому он, Мубарак, просил бы губернатора Басры непременно «изыскать убийцу» и препроводить в Кувейт, где тот предстал бы перед судом народа. В своем ответном послании шейх Мубарак высказывался в том плане, что он — предан султану, халифу правоверных, и верит в то, что и Высокая Порта продемонстрирует по отношению к нему добрые чувства, и «удовлетворит его просьбу о выдаче укрывшегося в Басре убийцы»[257].

Хитрые турки, дела которых в Аравии складывались не так, как им хотелось бы, поддержали игру, затеянную шейхом Мубараком. Они рассчитывали на то, что с учетом случившегося, равно как и «тревог Мубарака» насчет возможных с их стороны карательных действий, им удастся пристегнуть его к себе, надолго и основательно. Сделав вид, что историю, поведанную им шейхом Мубараком, они приняли за правду, турки поблагодарили шейха за выражение верноподданнических чувств султану и признали его новым правителем Кувейта. Более того «облагодетельствовали» титулом каиммакама, подчеркивая тем самым, что отныне — он под их сюзеренитетом[258].

Принятию такого решения турками способствовали, видимо, и щедрые подарки шейха Мубарака. В записках капитана Дж. Вайта говорится, что шейх Мубарак смог подкупить влиятельных турецких чиновников в Басре, Багдаде и Стамбуле. Ариф-паша, к примеру, генерал-губернатор Багдада, «получил в подарок от шейха Мубарака 7 тысяч фунтов стерлингов»[259].

Йусуф ал-Ибрагим, опасаясь, как бы чего дурного при таком развитии событий турки не учинили с ним лично, срочно покинул Басру и перебрался в Персию. Развернул там бурную деятельность. В июне 1897 г., как докладывали российские дипломаты, «завербовал 1200 белуджей, вооружил их английскими винтовками и несколькими пушками», арендовал парусные баркасы, «коих насчитывалось не менее 14», и поставил наемникам целью предпринять морской набег на Кувейт. Приказал им захватить дворец правителя и сместить с трона шейха Мубарака. За невмешательство басрийского вали, Арифа-паши, в затеянную им аферу, дал ему взятку, в размере 3 тыс. турецких лир[260]. Из-за непогоды, разыгравшейся в Заливе, акцию, задуманную Йусуфом, на три дня отложили. Шейх Мубарак, разузнавший о планах Йусуфа от одного из кувейтских владельцев судов, успел подготовиться для встречи с наемниками. Устроил им засаду у побережья, и налет на город предотвратил[261]. Йусуфу опять удалось бежать.

Сведения об этой акции содержатся и в донесении английского генерального консула в Багдаде, на которое ссылается в своей депеше (от 16 июля 1897 г.) маркизу Солсбери английский посол в Константинополе. В ней говорится, что 30 июня Йусуф ал-Ибрагим организовал нападение на Кувейт «на 11 судах с 1100 вооруженными винтовками наемниками на борту, 500 из которых прибыли из Хинда»[262].

Укрывшись на Бахрейне, Йусуф надеялся убедить шейха ‘Ису Аль Халифу, тамошнего правителя, принять участие в его действиях против Кувейта, но тот оказался. Как, впрочем, и от предложения шейха Мубарака выступить посредником в урегулировании его разногласий с сыновьями убитых шейхов Мухаммада и Джарры.

Не преуспев в поисках союзника на Бахрейне, Йусуф перебрался оттуда в Катар, где вступил в переговоры с эмиром, шейхом Джасимом ибн Аль Тани, на предмет проведения совместных действий против Мубарака. Имеются документы, свидетельствующие, что шейх Джасим обещал выделить для военного похода против Кувейта матросов и отряд верблюжьей кавалерии. Согласно информации, полученной от политического резидента в Персидском заливе, говорится в депеше Департамента по внешним делам английской колониальной администрации в Индии, поступившей в Форин офис 27 октября 1897 г., Йусуф ал-Ибрагим и шейх Джасим намеревались напасть на Кувейт 6 ноября 1897 г.[263].

Йусуф ал-Ибрагим пытался привлечь к задуманной им новой вылазке против Кувейта и род Рашидитов[264]. С этой целью в конце октября специально посещал Хаиль, столицу Джабаль Шаммара. В поездке его сопровождали сыновья убитых шейхов Мухаммада и Джарры. Представляется, отмечает историк Абу Хакима, что обратиться за помощью к Рашидитам подсказали Йусуфу турки[265]. Недружественное, даже враждебное отношение клана Рашидитов, союзника османов в Аравии, к шейху Мубараку диктовалось тем, что правитель Кувейта предоставил в 1897 г. убежище эмиру ‘Абд ал-Рахману ибн Файсалу Аль Са’уду, проигравшему Рашидитам схватку за Неджд.

В начале ноября 1897 г. в Катаре состоялась тройственная встреча открытых противников шейха Мубарака. В ней приняли участие Йусуф ал-Ибрагим, правитель Катара шейх Джасим Аль Тани и тогдашний правитель Неджда из династии Рашидитов. Обсуждали план предстоящего похода. Нападение на Кувейт планировали предпринять с моря и с суши, со стороны Неджда и Катара. О состоявшемся сговоре стало известно шейху Мубараку, имевшему отменно налаженную сеть агентов. Он тут же сообщил о нем Са’иду-паше, генерал-губернатору Багдада. Будучи политиком ловким и изворотливым, «мастером восточной дипломатии», как его характеризовали российские дипломаты, шейх Мубарак решил сыграть на неприязненных чувствах генерал-губернатора Багдада к шейху Джасиму, перебившему в 1893 г. целый турецкий отряд. Дело это урегулировали, но горький осадок от него у паши остался. В послании шейху Джасиму генерал-губернатор Багдада, реагируя на соответствующее обращение к нему шейха Мубарака, настоятельно рекомендовал правителю Катара «в дела Кувейта не вмешиваться и никаких вторжений туда не предпринимать». Шейх Джасим, дабы не озлоблять турок, договоренности с Йусуфом ал-Ибрагимом насчет Кувейта аннулировал. Уловили настроения турок и послушные их воле Рашидиты. Триумвират распался. Йусуф остался ни с чем[266].

Враждебность клана Рашидитов по отношению к шейху Мубараку, подпитываемая Йусуфом ал-Ибрагимом, не давала им покоя. Помыслы их состояли в том, чтобы при поддержке со стороны турецких властей в Басре и Багдаде «поставить Кувейт под управление османов». Снять, таким образом, потенциальную для себя угрозу со стороны Кувейта. Не допустить образования в Кувейте направленного против них альянса сил в лице влиятельных в Северо-Восточной Аравии и в Неджде семейно-родовых кланов Аль Сабах и Аль Са’уд.

Что касается Йусуфа ал-Ибрагима, то до конца своей жизни он не переставал интриговать против шейха Мубарака. Действовал то при поддержке османов, то с их согласия, а порой и самостоятельно, не ставя турок в известность. Время от времени пытался «возбудить воинственные племена пустыни», как докладывали российские дипломаты, предпринять коллективный поход на удел Сабахов. Открыто выступал на стороне Рашидитов в борьбе с Домом Са’удов, которых поддерживал шейх Мубарак.

В схватке с шейхом Мубараком он пытался с помощью взяток и подкупов турецких властей в Басре добиться санкции Порты на «отобрание у Мубарака» принадлежавших семейству Аль Сабах финиковых садов в окрестностях Фао, пожалованных Сабахам в свое время Мидхатом-пашой. Цель замысла состояла в том, чтобы лишить правящее в Кувейте семейство солидного источника доходов, ежегодно приносившего Сабахам 10 тыс. турецких лир. Йусуф ал-Ибрагим претендовал на 25 % от этой суммы. Шейх Мубарак готов был уступить только 10 %. Мотивировал свою позицию тем, что, покинув страну, Йусуф «прихватил с собой и капиталы Сабахов», хранившиеся, в частности, на счетах Бомбейского коммерческого банка[267].

Опережая ход повествования, скажем, что даже в 1937 г. в действиях иракских властей по изъятию у семейства Аль Сабах этих финиковых садов многие иностранные дипломаты склонны были видеть реакцию Багдада на иски наследников Йусуфа, передавшего им неугасимую ненависть к потомкам шейха Мубарака. В том же 1937 г., в письме на имя главы колониальных властей Англии в Индии, они предъявили свои права на северную часть побережья Кувейтской бухты, и на ту территорию, где пробурили первую неф тяную скважину. Претензии свои мотивировали тем, что в свое время земли эти принадлежали, дескать, Йусуфу ал-Ибрагиму[268]. К сведению читателя, согласно традиции, у арабов Аравии наследуются и сохраняются, до пятого колена, и претензии их предков, которые они прилюдно предъявили тому или иному человеку, семейству или роду[269].

После неудачного военного похода шейха Мубарака в Неджд (декабрь 1900 — март 1901), о котором еще будет рассказано в этой книге, Кувейт сделался объектом желанной добычи для Рашидитов. Подходящим нашел это время для возобновления наскоков на Кувейт и Йусуф ал-Ибрагим. Начать решил с рейдов на территории подвластных Кувейту кочевых племен. В качестве базы для их проведения избрал соседний с Кувейтом городок Зубайр. Не встречая никакого противодействия со стороны расквартированного там турецкого гарнизона, стал буквально еженедельно нападать на приграничные районы Сафван и Сабиййа, уводить у кочевников их верблюдов и овец. Так, 10 мая 1902 г., говорится в письме шейха Мубарака полковнику Кэмбеллу, английскому политическому резиденту в Персидском заливе, Йусуф ал-Ибрагим набрал наемников из Зубайры, и, вооружив их, направил во главе с Халидом ал-‘Ауном в набег на пастбища кувейтских племен в Сафване, лишив их 860 овец[270].

Действия эти шейх Мубарак, конечно же, воспринимал болезненно. Ведь они негативно отражались на его авторитете среди бедуинов. Видя все это, Йусуф решился напасть на Эль-Кувейт, столицу удела Сабахов.

В сентябре 1902 г., как следует из депеш российских дипломатов, он организовал еще одну дерзкую вылазку против Кувейта. Цель ее состояла в том, чтобы неожиданным броском на Эль-Кувейт захватить дворец и физически устранить шейха Мубарака. Для этого он завербовал группу отчаянных бедуинов из племени бану шараифат, присоединил к ним преданных ему людей из кувейтцов, мигрировавших в Басру, хорошо вооружил их, посадил на два бума, человек по 100–150 на каждом, и направил в Кувейт. У наемников имелось все необходимое для штурма дворцового комплекса, включая веревочные лестницы для преодоления крепостных стен[271]. Вспомогательный отряд, продвигался в Кувейт по суше. Операцию планировалось провести в ночь на 5 сентября.

Согласно донесению российского консула в Басре, «с помощью денег» Йусуфу удалось привлечь на свою сторону группу кувейтцов, которые «тяготились правлением шейха Мубарака», и даже гвардейца из его личной охраны. Однако один из участников заговора проговорился, и Мубарак смог обезвредить мятежников внутри Кувейта, а затем — при содействии англичан — перехватить и суда наемников на подступах к Кувейту[272].

Дело было так. Два судна с вооруженными людьми на борту, перемещавшиеся ночью, заметили у Эль-Фао, что к северу от Кувейта, матросы английского корабля «Лапвинг» («Чибис»). Обратили внимание на то, что те, будучи обнаруженными (3 сентября), поспешили укрыться в бухте Хор ‘Абд Аллах. Командир судна, капитан-лейтенант Армстронг, тотчас же поспешил в Кувейт, и сообщил обо всем шейху Мубараку. В ходе разговора выяснилось, что он уже знал о затеянной Йусуфом новой акции, и «поставил город под ружье». Более того, известил о намерениях Йусуфа и английского политического резидента в Бендер-Бушире. Оповестил его о том, что те же два подозрительных парусника видели у острова Файлака и кувейтские рыбаки. Указание, поступившее капитан-лейтенанту Армстронгу, гласило: в происходящее — вмешаться, незамедлительно, и угрозу, нависшую над Кувейтом, предотвратить.

Начали поиски подозрительных парусников. Английское судно, обследовав воды вокруг островов Файлака и Бубийан (Бубиян), обнаружило (4 сентября) на побережье группу вооруженных всадников. На следующий день, 5 сентября, заметило и те два парусника, у мыса Ра’с-эль-‘Аджуза, с вооруженными до зубов людьми. Стало их преследовать. Остановиться они отказались. Попытались, было, уйти, и укрыться в русле Шатт-эль-Араба. Сделать это им не удалось. Тогда, развернув паруса, баркасы устремились к побережью. Люди, находившиеся на них, повыскакивали, и, преодолев тину, поспешили спрятаться в камышах. Оттуда открыли шквальный огонь из ружей. Завязалась ожесточенная схватка. Суда наемников англичане захватили. Тех из них, кто попал в плен, препроводили в Басру. Англичане потеряли одного матроса. Еще двое получили огнестрельные ранения[273].

Захваченные парусники, как показало следствие, принадлежали владельцу имения в местечке Дора, располагавшемся на берегу Шатт-эль-Араба, в землях, подвластных туркам. И был им никто иной, как Йусуф ал-Ибрагим[274]. В рапортах командира корабля «Чибис», лейтенанта Дж. Армстронга, и английского консула в Басре говорится, что на тех парусниках имелись боеприпасы к ружьям Мартини, амуниция и специальная оснастка (веревочные и деревянные лестницы) для преодоления крепостных стен[275]. Помимо «множества мешочков с патронами», докладывал Макдауэл, английский вице-консул в Мухаммаре, на захваченных парусниках обнаружили переметные сумы. В одной из них нашли печать с выгравированным на ней именем Ахмада ибн Мухаммада ал-‘Ауси, помощника Йусуфа ал-Ибрагима[276].

Несмотря на то, что все указывало на причастность Йусуфа ал-Ибрагима к организации нападения на Кувейт, сообщали английские дипломаты, вали Басры, Мустафа Нури-паша, поспешил заявить, что происшедшее — всего лишь «обыденная межплеменная разборка арабов», никак не имевшая целью вооруженное нападение на Кувейт. Особо подчеркнул, что случившееся — это внутреннее дело Турции. Ибо Кувейт является, дескать, провинцией Османской империи, жители Кувейта — подданными Порты, а эмир Кувейта — каиммакамом (вице-губернатором) казы Кувейт[277].

Нет сомнений в том, информировал (16 сентября 1902 г.) свое руководство капитан-лейтенант Картрайт, командир боевого корабля «Cossack», старший офицер английского военно-морского дивизиона в Персидском заливе, что предотвращенный набег на Кувейт организовал Йусуф ал-Ибрагим. Капитан называет его «богатым и влиятельным арабом из Доры, небольшого местечка на турецкой территории, что в 12 милях от Фао»[278].

Сведения, собранные англичанами, свидетельствуют, что для проведения задуманной им акции Йусуф ал-Ибрагим завербовал 450 человек из Доры и нескольких соседних с ней деревушек. Разделив наемников на две группы, одну из них он направил в Кувейт по морю, на судах, другую — по суше. Имелись у Йусуфа и сторонники в Кувейте.

Прямых фактов причастности турок к случившемуся, по словам английских дипломатов, они не обнаружили. Вместе с тем вероятности того, что кто-либо из турецких официальных лиц знал о готовившейся акции, не исключали.

Встречи и беседы английских дипломатов с очевидцами тех или иных моментов, связанных с организацией несостоявшегося покушения на эмира Кувейта, показали, что 2 сентября, часов где-то в 7.30 утра, в Доре, на парусники, что задержали впоследствии, садились вооруженные люди. Провожал их Йусуф ал-Ибрагим. После того, как суда вышли в Залив, он покинул причал и вернулся в свой дом[279].

В рапортах британских военно-морских офицеров по данному вопросу отмечается, что весомую роль в предотвращении вооруженного вторжения в Кувейт сыграл капитан-лейтенант Армстронг, командир корабля «Lapwing» («Чибис»). Из них следует, что на 3–4 лодках с 40 матросами он лично преследовал 150 наемников, пытавшихся укрыться в камышах. Во всех рапортах подчеркивается, что действия офицера Армстронга подлежат должной оценке командованием, ибо они «усилили престиж британского флота» в глазах арабов Залива[280].

После предоставления англичанами неопровержимых свидетельств причастности Йусуфа ал-Ибрагима к организации военной акции против Кувейта, статус-кво которого с Портой они договорились соблюдать, Йусуфа ал-Ибрагима турки из Басры и из Зубайры попросили убраться. Тогда-то он и укрылся в Хаиле, у Рашидитов, где и прожил до самой смерти (1906)[281].

Х. Диксон характеризовал последнюю акцию Йусуфа ал-Ибрагима как самую серьезную угрозу из всех тех, что когда-либо прежде нависала над Кувейтом[282].

Интересно, что в схватке Йусуфа ал-Ибрагима с шейхом Мубараком оба они использовали одну и ту же тактику — пытались заручиться поддержкой турок и англичан. Так, если Йусуф, бежавший из Кувейта после дворцового переворота в Басру, незамедлительно повстречался с Хамди-пашой, тамошним турецким губернатором, то шейх Мубарак, заняв трон, тут же установил прямой диалог с Реджепом-пашой, генерал губернатором Багдада. Если Йусуф, добиваясь поддержки со стороны Англии, вступил в контакты с британским консулом в Басре, то шейх Мубарак в тех же целях стал действовать через британского политического резидента в Персидском заливе, штаб-квартира которого находилась в Бендер-Бушире. Важным шагом шейха Мубарака в пикировке с Йсуфом ал-Ибрагимом хронисты Кувейта называют его обращение к шейху Абу ал-Худа, верховному муфтию Константинополя. Денег на то, чтобы склонить турок на свою сторону, он не жалел. Платил чиновникам турецких администраций в Басре, Багдаде и Константинополе щедро. С самого начала было видно, пишет историк Абу Хакима, что все свои действия и политико-дипломатические ходы шейх Мубарак спланировал и организовал умно и точно. С прицелом, что касается конкретно турок, на самые высокие, насколько только можно, должностные лица в их институтах власти в Месопотамии и в столице Османской империи. Деньги, потраченные на подкуп турецких чиновников, а также политическое чутье шейха Мубарака и помогли ему выиграть схватку за признание его Турцией в качестве нового правителя Кувейта (декабрь 1897).

Учитывая богатства Йусуфа ал-Ибрагима, а значит и имевшиеся у него возможности для того, чтобы «нанять и бросить на Кувейт целую армию», продолжает Абу Хакима, шейх Мубарк вынужден был держать свой флот и сторожевые посты в постоянной боевой готовности. Опять-таки, щедро платя шейхам кочевых племен за услуги по несению патрульно-дозорной службы на рубежах его удела и на подступах к столице[283].

10 июля 1897 г., говорится в донесении английского консула в Басре, его посетил шейх Са’уд, сын убитого во время дворцового переворота в Кувейте шейха Мухаммада. В ходе состоявшейся беседы выражал надежду на то, что английское правительство «не оставит его на произвол судьбы». Со своей стороны — в случае перехода власти в Кувейте в его руки — «обещал отдать себя под британский протекторат»[284].

В отношениях с Османской империей, отмечают арабские историки, эмиры Кувейта делали все возможное, чтобы эти отношения оставались ровными. Правители Кувейта признавали мощь и величие Османской империи, главенство Порты в исламском мире. С должным уважением относились к султану, халифу правоверных, хранителю Святых мест ислама, Мекки и Медины. В силу этого, во время религиозных празднеств, водружали над «домами власти», дворцами и помещениями для маджалисов, турецкий флаг с полумесяцем, символом ислама. По той же причине принимали и носили жалованный им турками титул каиммакама (вице-губернатора)[285]. Подотчетными же османам (в полном понимании этого слова) никогда себя не считали, хотя и признавали верховенство турок в крае, и участвовали в некоторых их военных кампаниях, отвечавших интересам Кувейта. С учетом всего изложенного говорить о реальной власти турок в Кувейте, заключают многие видные исследователи истории Кувейта, нет никаких оснований.

Полковник Кэмбелл, английский политический резидент в Персидском заливе, докладывал, что турецкие военные гарнизоны на территории Кувейта никогда не размещались; что никаких финансовых или иного рода обязательств договорного характера у Кувейта перед Портой не имелось. Напротив, турки платили шейхам Кувейта, «присматривавшим за безопасностью судоходства в устье Шатт-эль-Араба».

В отношениях с Портой, докладывали дипломаты Российской империи, шейх Мубарак соблюдал все приличия «лояльного Турции арабского шейха». И едва бы решился нарушить сложившиеся отношения, если бы Порта не задалась мыслью усилить давление на Кувейт, имея в виду подмять его под себя. Если бы турецкое правительство не стало «открыто вмешиваться» в этих целях в межплеменные разногласия и междоусобицы арабов, и «подстрекать против шейха Мубарака племена Джабаль Шаммара»[286]. Затем, сообщает посол Российской империи в Константинополе И. А. Зиновьев, Порта пошла еще дальше — «сделала, было, попытку ввести в Кувейт небольшой турецкий гарнизон». И, наконец, направила в Кувейтскую бухту «канонерскую лодку, командир коей передал шейху Мубараку приказ султана явиться в Константинополь». Следствием всего этого, резюмирует посол, и стало «сближение шейха Мубарака с английскими властями, с коими, как должно полагать, он вошел в тайное соглашение»[287].

Придя к власти, шейх Мубарак ясно дал понять туркам, что Кувейт — это автономный от Османской империи, независимый удел, заинтересованный в поддержании с Портой отношений дружбы. Турки же, напротив, полагали, что «права» на Кувейт у них имеются. Более того, пытались, и не раз, демонстрировать это конкретными действиями. Так, в феврале 1897 г. направили в Кувейт непринятого там офицера карантинной службы. Тем самым турки имели в виду, во-первых, протестировать, по выражению кувейтских историков, «силу воли Сабахов». Во-вторых, — если все пройдет гладко, — направить туда, вслед за ним, и других своих представителей, таможенных, скажем, и портовых. И, таким образом, плавно, шаг за шагом, ввинтиться в структуру тамошней власти.

Преследуя эту цель, турки настоятельно рекомендовали шейху Мубараку принять у себя назначенного ими начальника Кувейтской бухты, с приданными в его распоряжение пятью турецкими солдатами. Задача его миссии состояла в том, чтобы поставить работу кувейтского порта под контроль турецких властей в Басре[288]. Но и эта их затея не удалась. И эту «метку» присутствия турецких властей на территории Кувейта, как шутили искренне уважавшие шейха Мубарака российские дипломаты, турки поставить не смогли. Шейх Мубарак отказался даже повстречаться с прибывшей в Кувейт турецкой командой. Распорядился передать им — для информирования турецких властей в Басре и Багдаде, — что никаких дел с «соседями», которых он чтит и уважает, по вопросам внутреннего управления своим уделом иметь, однако, не желает.

В ноябре 1897 г. Кувейт посетил английский корабль «Pigeon» («Голубь»). В беседе с командиром (6 ноября), капитан-лейтенантом Моубрайем, шейх Мубарак информировал его о том, что получил на днях письмо от правителя Бахрейна. Из него следует, сказал эмир Кувейта, что британский протекторат даровал землям Бахрейна «мир и тишину», а потому и он хотел бы встать под защиту Британской империи.

Отвечая на мой вопрос, говорится в рапорте капитан-лейтенанта на имя политического резидента Англии в Персидском заливе, подполковника М. Мида, находится ли Кувейт под турецким протекторатом, шейх Мубарак заявил, что никаких соглашений с турками на этот счет у него нет. Более того, самое горячее его желание состоит как раз в том, чтобы оградить себя от ярма турок, пытающихся, то и дело, прибрать Кувейт к своим рукам[289].

Затронув тему враждебных действий против Кувейта со стороны его «открытых неприятелей», шейха Джасима ибн Аль Тани, правителя Катара, и Йусуфа ал-Ибрагима, шейх Мубарак, по словам капитана английского корабля, высказывался в том плане, что к отражению их вылазок он готов. И если они, как ему известно, могут выставить против него 3 тыс. воинов, то он в течение суток способен собрать 16 тыс. человек.

В декабре 1897 г. Порта направила в Кувейт небольшой турецкий отряд. Старший офицер потребовал от эмира Кувейта, притом в ультимативной форме, разместить у себя турецкий военный гарнизон. В случае неповиновения угрожал шейху Мубараку высылкой в Константинополь[290].

С помощью подкупов турецких чиновников в Басре и Багдаде шейху Мубараку удалось урегулировать сложившуюся тогда острую и неприятную для него ситуацию.

Прошло какое-то время, и в Кувейтскую бухту пожаловала турецкая канонерская лодка «Зохаф» — с делегацией чиновников и вельмож из Басры. Они сделали шейху Мубараку следующее «предложение»: отойти от дел, покинуть Кувейт, перебраться в Константинополь и стать членом консультативного совета при султане, либо поселиться в любом другом месте во владениях Османской империи с пансионом в 150 турецких лир в месяц[291]. При этом недвусмысленно дали понять, что если он отклонит «предложение» султана, то его из Кувейта уберут силой. В состав турецкой делегации входил, к слову, и глава мусульманского духовенства Басры. При дворе султана в Константинополе, полагали, что отказать духовному лидеру мусульман Южной Месопотамии в его рекомендации-наставлении не гневить султана, «тень Аллаха на земле», Мубарак не посмеет. Вследствие всего происшедшего, информировали Санкт-Петербург российские дипломаты, в Кувейте усилились опасения, что турки, обиженные неприятием их предложения и «подталкиваемые немцами», бросят из Неджда на «строптивый Кувейт» джабаль шаммаров.

Где-то в то время Кувейт подвергся набегу со стороны племени бану хувайр, находившегося под защитой правителя Катара. Это свидетельствовало о том, что турки в своих действиях по оказанию давления на Кувейт решили использовать все имевшиеся у них возможности, в том числе и в Катаре, — «выплеснуть на Кувейт враждебные настроения в отношении Сабахов правящего семейства Аль Тани».

Все эти действия шейх Мубарак расценил как признаки настроенности турок на то, чтобы поставить Кувейт под прямой контроль Порты, и снять, таким путем, усилившиеся у них опасения насчет подпадания Кувейта под протекторат Англии.

Акции, предпринятые турками в отношении Кувейта, обернулись для них последствиями, прямо противоположными тем, что они хотели бы видеть. Шейх Мубарак активизировал контакты с англичанами. Умело разыграв при этом имевшиеся у него на руках карты политико-дипломатического характера, связанные с опасениями англичан насчет возможной оккупации Кувейта турками или же включения Кувейта в сферу влияния России, подвиг англичан к более решительным шагам на кувейтском направлении. Особое внимание в беседах с представителями Англии в бассейне Персидского залива акцентировал на самых важных для них в то время вопросах. Во-первых, на получении немцами от Турции концессии на прокладку железной дороги из Константинополя в Багдад, с последующим выходом на побережье Персидского залива, в районе Кувейтской бухты. И во-вторых, на участившихся контактах с Кувейтом представителей Российской империи, развернувшей тогда свою деятельность в бассейне Персидского залива.

Информационно-справочный материал о Кувейте, после прихода там к власти шейха Мубарака, английские колониальные власти в Индии представили премьер-министру Великобритании маркизу Солсбери незамедлительно (июнь 1896 г.). В нем отмечалось, что «пустынное шейхство с портом Коэйт» (Кувейт), расположенное в Северо-Восточной Аравии, находится «неподалеку от Басры». Край тот — «дикий и пустынный». Подавляющая часть населения города — рыбаки и ловцы жемчуга, занимающиеся жемчужным промыслом в водах вокруг Бахрейна и у полуострова Катар. Торговля Кувейта плотно завязана на Индию. За товарами туда местные торговцы «ходят на своих судах». Земли вокруг города населены кочевыми племенами, «способными выставить тысячи воинов». Имя правящего в том уделе семейства — Аль Сабах. Это — довольно крупный семейно-родовой клан «племени энтби» (то есть ал-‘утби или бану ‘утуб). К нему принадлежит и семейство Аль Халифа, правящее на Бахрейне. «Титул правителя Коэйта — шейх». Хотя арабский удел этот от турок и независим, на их картах он указан как земли, подвластные Османской империи. Семейство Аль Сабах «владеет в Бассоре, в районе Фао, большой земельной собственностью». Потому-то «шейхи Коэйта и принимают жалованные им султаном титулы каймакамов» (каиммакамов, то есть вице-губернаторов)[292].

В донесении своему руководству английский посол в Константинополе, отвечая, видимо, на соответствующий запрос, писал, что в действительности шейх Кувейта — «независимый правитель; и только номинально подконтролен султану Турции». Вместе с тем турки пользуются там «значительным влиянием»[293].

Тревожные сообщения, поступавшие в Бомбей и Лондон от английских дипломатов относительно приготовлений турок к тому, чтобы «наложить руку» на Кувейт, послужили для Лондона сигналом для дачи указания своему резиденту в Персидском заливе, подполковнику М. Миду, «обстоятельно разобраться» в ситуации, складывавшейся вокруг Кувейта.

Получив такое указание, М. Мид тут же направил в Кувейт (сентябрь 1897 г.), для конфиденциальной встречи и беседы с шейхом Мубараком, своего помощника. Во время состоявшегося там разговора, докладывал М. Мид, шейх Мубарак просил «предоставить ему английский протекторат» (на тех же условиях, что и Бахрейну, и шейхствам Договорного побережья). Подчеркивал, что никаких соглашений и договоров на этот счет у него с Турцией не имелось. Информировал, что, по сведениям, полученным от его агентов в Басре и Багдаде, турки стягивали в Басру войска, готовясь к захвату Кувейта[294].

В записке подполковника М. Мида о ситуации вокруг Кувейта, полученной английской администрацией в Британской Индии (25 сентября 1897 г.), говорилось, что г-н Гаскин, его помощник по особым вопросам, прибывший в Кувейт 5 сентября на английском судне «Лоуренс», дважды встречался и беседовал с шейхом Мубараком. На обеих встречах присутствовали г-н Хэветт, командир корабля «Лоуренс», и Ага Мухаммад Рахим, английский агент на Бахрейне, состоявший с шейхом Мубараком в доверительных отношениях. Эмир Кувейта прямо заявлял г-ну Гаскину, что «и сам он, и народ его желали бы встать под протекторат Британии», подобно тому, как сделали это правитель Бахрейна и шейхи Договорного побережья. Со своей стороны обещал, что взамен предоставления протектората «готов будет оказывать помощь Англии в поддержании закона и порядка в верхней части Залива». Притом всеми имевшимися у него силами, насчитывавшими, по его словам, не менее 25 тыс. воинов. Из заявлений и высказываний шейха Мубарака, резюмировал М. Мид, можно сделать вывод, что «намерения Порты состоят в том, чтобы полностью поглотить Кувейт».

Что же касается разногласий шейха Мубарака с его племянниками, сыновьями убитых шейхов Мухаммада и Джарры, а также с Йусуфом ал-Ибрагимом, продолжал М. Мид, то шейх Мубарак не против того, чтобы посредником в их урегулировании выступил шейх ‘Иса, правитель Бахрейна, хорошо, как он сказал, подготовленный для выполнения такой задачи.

Кувейт, сообщал М. Мид, владеет отличной глубоководной бухтой. Под протекторатом Англии она определенно могла бы стать одной из ключевых морских торговых гаваней Прибрежной Аравии. Кувейт — это довольно крупный рынок работорговли и контрабандных поставок оружия. Взяв Кувейт под свою защиту, нам удалось бы установить плотный контроль и над идущей через него торговлей с Южной Месопотамией, Центральной Аравией и Средиземноморьем, равно как и над ввозом туда невольников и оружия. Шейх Мубарак для конструктивных переговоров с нами открыт. Вступать в такие переговоры и входить в соглашения с любыми державами мира он вправе[295].

Все свидетельствует о том, отмечал в своем донесении от 22 декабря 1897 г. английский генеральный консул в Багдаде, что турки намереваются предпринять военный поход на Кувейт. В Багдаде в этих целях сформирован специальный дивизион: в составе 6 тыс. пехотинцев и 130 стрелков при 6 артиллерийских орудиях под командованием четырех офицеров[296]. Активно выступал за проведение военной акции против Кувейта, со слов консула, Хамди-паша, губернатор Басры.

Переписка англичан по данному вопросу, представленная в работах Робина Бидвелла, показывает, что английские дипломаты, равно как и британские военные, служившие в то время в бассейне Персидского залива, обращали внимание Лондона и Бомбея на «своевременность» предоставления Кувейту английского протектората. По их мнению, это обеспечило бы Британской империи «плотный контроль» над Кувейтом, что, как они считали, было крайне важно для интересов Англии в этом районе мира в свете активизировавшейся там деятельности Российской империи и участившихся контактов русских с Кувейтом.

В Багдаде, доносил английский генеральный консул, циркулируют слухи о «русских агентах в Персидском заливе», о планах России насчет «открытия здесь угольной станции», и о том, что русские «положили глаз на Кувейт». Повышенную активность в последнее время демонстрирует г-н Машков (исполнял тогда обязанности управляющего генеральным консульством Российской империи в Багдаде) — «ярый англофоб и неутомимый интриган». Есть основания полагать, что в течение ближайших месяцев вопрос об открытии русскими угольной станции в зоне Персидского залива «встанет во весь свой рост»[297]. К сожалению, говорится в рапорте известного уже читателю командира английской канонерки «Сфинкс» на имя адмирала Драммонда, у нас в Кувейте, «попавшем в поле зрения русских», в отличие от других крупных портов Аравийского побережья, нет ни политического, ни морского агента.

Об «интересе русских к Персидскому заливу» начала активно писать английская пресса. Поток дипломатической переписки по данному вопросу обрушился на Форин офис и Департамент внешних связей английской колониальной администрации в Индии. Всполошилось Британское адмиралтейство, представители которого высказывались в том плане, что «русскую угрозу Персидскому заливу» надлежит воспринимать серьезно. Если Россия примет решение укрепиться в Персидском заливе и выйдет на его побережье через Персию, подчеркивалось в документах английского Военно-морского ведомства, то именно Кувейт, судя по активизировавшимся с ним контактам русских, может сделаться портом для якорной стоянки их кораблей, которые они могут направить в Кувейт.

Англичане, к слову, проявляли серьезную обеспокоенность тем, что свою деятельность в Персидском заливе, который они считали «британским озером», заметно активизировала не только Россия, но Франция и Германия. Квинтэссенция нервозных донесений по данному вопросу, поступавших из Бомбея в Лондон, сводилась к тому, что, учитывая долгосрочные интересы Британской империи в этом районе мира, позволить, чтобы он попал в руки другой великой державы, никак нельзя. Ибо, укрепившись в Персидском заливе, любая из них поставила бы под угрозу жизненно важные для Англии морские коммуникации, связывавшие ее с Индией, «бриллиантом в короне колониальных владений Британии» (через Ирак, Кувейт и Персию пролегала, ко всему прочему, и английская телеграфная линия, шедшая в Индию)[298].

Мнения о предоставлении шейху Мубараку английского протектората разделились. Если Бендер-Бушир (в лице английского политического резидента в Персидском заливе подполковника М. Мида) и Бомбей (в лице внешнеполитического департамента английской колониальной администрации в Индии) выступали за «постановку Кувейта под английский протекторат», то лондонский Форин офис предлагал не спешить, более тщательно все проанализировать и взвесить. Маркиз Солсбери рекомендовал: «дальше заверений в уважении независимого статуса шейха (если он, на самом деле, независим, как заявляет) не идти; обходиться с ним дружественно, но в обмен на обещание, что протекторат любой другой державы он не примет»[299].

Подобного рода рекомендация есть яркое отражение политико-дипломатического стиля Лондона: непременно и из всего извлекать выгоду. Воздерживаясь при этом от конкретных письменных обязательств со своей стороны.

Английский политический резидент в Персидском заливе М. Мид, внимательно наблюдавший за ситуацией, складывавшейся вокруг Кувейта, считал, что медлить с предоставлением протектората Кувейту нельзя. Полагаю, что протекторат Кувейту следовало бы предоставить, отмечал он в депеше в Лондон от 28 марта 1898 г., и как можно скоро. Ибо в противном случае «турецкий протекторат над Кувейтом станет реальностью, и Кувейт сделается частью Бассорского вилайета».

Нахожу уместным заметить, писал он, что если по каким-либо неизвестным мне соображениям, мы не обретем Кувейт для себя сегодня, «мы не должны допустить, чтобы он оказался в руках какой-либо другой державы». Любой попытке России или Турции заполучить Кувейт, или даже усилить имеющееся там у них влияние, нам надлежит противиться, и как можно жестко.

Считаю, что преимуществом, предоставленным нам шейхом Мубараком, «следует непременно воспользоваться, и незамедлительно поставить его под наше влияние, если невозможно тотчас же подвести его под наш протекторат»[300].

Тревожили англичан и сообщения о планах Турции и Германии насчет прокладки железной дороги к побережью Персидского залива. Допустить такого развития событий, «пустить Россию и Германию в Персидский залив», в Лондоне никоим образом не желали[301].

Кстати, еще в 1871 г. британское правительство сформировало специальный комитет для изучения вопроса о строительстве железной дороги, которая соединила бы Средиземное море с Персидским заливом. Комитет рекомендовал проложить ее между Сирийским побережьем и Кувейтом[302]. По мнению разработчиков проекта, именно такая железнодорожная магистраль обеспечила бы, когда потребуется, наиболее скорую переброску войск в бассейн Персидского залива для отражения тех или иных акций со стороны русских, которые, как полагали англичане, могли продвинуться туда через территорию Персии. При разработке этого проекта в Лондоне учитывали и сведения насчет Кувейта, полученные от своего политического резидента, полковника Л. Пелли. В справке, подготовленной по результатам его поездки в Кувейт в 1863 г., он характеризовал Кувейтскую бухту, как имеющую важное военно-стратегическое значение для действий в том районе мира кораблей британского флота.

Англия, обеспокоенная усилением интереса к Кувейту со стороны Турции, Германии и России, решила предоставить Кувейту протекторат. Но сделать это скрытно. Придать соответствующим договоренностям с Кувейтом секретный характер.

24 декабря 1898 г. английским колониальным властям в Индии поступило конкретное распоряжение на этот счет из Лондона. В соответствии с ним подполковник М. Мид получил указание из Бомбея (18 января 1899 г.) проследовать в Кувейт и вступить в секретное соглашение с шейхом Мубараком по вопросу о протекторате. За основу взять соглашение Англии с Маскатом от 20 марта 1891 г., но с более жесткой формулировкой в части, касающейся условий предоставления Кувейтом в аренду, кому бы то ни было, своей территории (о недопустимости таких действий без согласия на то Англии).

В ходе беседы с шейхом Мубараком, говорилось в поручении М. Миду, вы уполномочены заверить эмира Кувейта в добром к нему расположении британского правительства. Но только в том случае и до тех пор, пока сам он будет строго придерживаться статей заключенного с ним соглашения о протекторате.

Сближение Британии с Кувейтом, ознаменовавшееся соглашением о протекторате, ускорил визит кайзера Вильгельма в Константинополь и Иерусалим (1898). Он продемонстрировал британцам опасность, исходившую для их интересов от складывавшегося в то время крупного политического альянса в лице Османской империи и кайзеровской Германии, готового к совместным действиям на Востоке. Под прицелом этого альянса оказался Кувейт, как конечная станция задуманной Германией Багдадской железной дороги. Англичане называли ее «шлюзом» для проникновения немецкого капитала на побережье Персидского залива и пролегающие там морские торговые пути, идущие в Индию. Русские дипломаты отзывались о планах немцев, связанных со строительством Багдадской железной дороги, как чрезвычайно опасных для коммерческих и политических интересов Британии в зоне Персидского залива. Высказывались в том плане, что дорога эта, в случае ее прокладки до Кувейта, превратилась бы в «крупнокалиберное орудие Германии, наведенное на грудь британской колониальной империи на Востоке».

23 января 1899 г. Англия заключила с шейхом Мубараком секретное соглашение о подпадании Кувейта под британский протекторат. Взамен предоставления Кувейту помощи, когда потребуется, в том числе военной, взяла с шейха Мубарака одно конкретное письменное обязательство. Суть его состояла в том, что впредь ни сам он, ни его наследники и потомки не могли отчуждать, передавать, продавать, сдавать в долгосрочную аренду или во временное пользование иностранной державе ни части своей территории без предварительного на то согласия правительства Великобритании.

С течением времени «запретный список» этот, навязанный британцами Кувейту, существенно расширился. Так, в 1904 г. эмир Кувейта подписал с англичанами договор, согласно которому выдавать, кому бы то ни было, разрешение на открытие в Кувейте почтового отделения он мог только с одобрения британского правительства. В октябре 1907 г. шейх Мубарак предоставил англичанам эксклюзивные концессионные права на прокладку в Кувейт железной дороги и строительство железнодорожной станции в районе Кувейтской бухты. В октябре 1913 г. заключил с ними соглашение о предоставлении иностранным государствам и их подданным нефтяных концессий на территории Кувейта исключительно с соизволения британцев.

Вели себя англичане, как видим, напористо. Интересы свои в Прибрежной Аравии, в том числе в Кувейте, оберегали тщательно. Обносили их частоколом договоров и соглашений, кабальных для правителей арабских шейхств.

О том, как проходили переговоры с шейхом Мубараком по вопросу о заключении соглашения о британском протекторате, английский политический резидент в Персидском заливе М. Мид обстоятельно изложил в донесении от 30 января 1899 г.

Из него следует, что прибыл он в Кувейт 21 января, на английском корабле «Лоуренс». В Кувейтской бухте в то время находился турецкий шлюп «Зохаф» («Zohaf»). Для предварительной встречи с шейхом М. Мид направил к нему командира корабля, капитан-лейтенанта Кэнделла, и своего помощника по особым делам, Дж. Гаскина, свободно говорившего по-арабски. Они известили шейха Мубарака о желании М. Мида встретиться с ним и обсудить «интересующий шейха вопрос».

Шейх извинился, что не сможет посетить английское судно. Ибо в таком случае обязан будет наведаться и на турецкий корабль, что для него небезопасно. Для предварительной конфиденциальной встречи с английским политическим резидентом направит свое доверенное лицо.

Действительно, на следующее утро на встречу с М. Мидом явился шейх Хамуд ибн Сабах, брат шейха Мубарака. В беседе с ним М. Мид просил известить шейха Мубарака о том, что его просьба насчет того, чтобы «находиться в сфере британского влияния», правительством Англии удовлетворена. И что оно готово взять на себя секретные обязательства по обеспечению протектората Кувейта на конкретных условиях, которые и были изложены шейху Хамуду.

Заявив, что брат его будет рад слышать это, шейх Хамуд выразил надежду, что британское правительство найдет также возможным содействовать защите интересов Сабахов и в вопросах, связанных с недвижимой собственностью на территории Османской империи, которую они могут потерять, если воспротивятся туркам.

Отметив, что он не уполномочен давать какие-либо конкретные гарантии по вопросам недвижимой собственности на территории, находящейся вне юрисдикции Англии, М. Мид пообещал проконсультироваться на этот счет с вышестоящей инстанцией.

В тот же день с шейхом Мубараком тайно встретился Дж. Гаскин. По возвращении сообщил резиденту, что шейх Мубарак заинтересован заключить соглашение об английском протекторате. Но не сделает этого до тех пор, пока не получит письменных гарантий насчет английской помощи и поддержки в случае возникновения какой-либо угрозы безопасности и независимости Кувейта.

Встреча М. Мида и шейха Мубарака состоялась 23 января. Во время беседы, предшествовавшей подписанию соглашения, шейх высказывался в том плане, что подпадание под протекторат Англии, безусловно, «создаст ему трудности» в отношениях с турецкими властями. Поэтому он хотел бы, чтобы частью данного документа, фиксирующего обязательство Англии о предоставлении защиты Кувейту в случае нападения на него «внешней силы», стало бы письменное обещание Англии предоставить ему помощь и защиту и в вопросах, связанных с недвижимой собственности семейства Аль Сабах во владениях Турции в Южной Месопотамии.

Поскольку шейх Мубарак настаивал на этом, то М. Мид, по его словам, счел необходимым сказать ему, что текст соглашения, предложенный для подписания, — аналогичный ранее заключенным Англией с шейхами других аравийских княжеств, и что он не вправе вносить в него какие-либо дополнения или изменения, касающиеся обязательств английского правительства. Если же шейх не находит для себя возможным подписать соглашение в его нынешней форме и принять заверения насчет добрых намерений Англии в отношении Кувейта, содержащиеся в его, М. Мида, личном письме на имя правителя Кувейта, то он вынужден будет покинуть Кувейт в ожидании соответствующих инструкций от английского правительства.

После таких слов, сообщает М. Мид, шейх Кувейта, не вдаваясь в дальнейшие рассуждения, решил подписать соглашение, и сделал это. Мою подпись на документе, добавляет он, должным образом засвидетельствовали два человека: сопровождавшие меня в поездке капитан Хор, хирург английской резидентуры, и г-н Гаскин.

Братья шейха Мубарака, шейхи Хамуд и Джабир, приглашенные им, чтобы засвидетельствовать его подпись на документе, отказались выступить в качестве таковых. Заявили, что прежде чем стать участниками содержащихся в соглашении обязательств, которые могут вовлечь их в неприятности с турками, им хотелось бы договориться с британским правительством и по вопросу о содействии Англии в защите их прав на недвижимую собственность во владениях турок в Южной Месопотамии[303].

Подпись шейха Мубарака на документе засвидетельствовал торговец Ага Мухаммад Рахим Сафар, тогдашний английский агент на Бахрейне и друг шейха Мубарака, сопровождавший М. Мида в поездке в Кувейт.

Из высказываний братьев шейха Мубарака следует, докладывал М. Мид, что, в соответствии с турецкими законами, представители других государств не могут владеть недвижимостью в землях Османской империи. Потому-то они и опасаются, что турки, узнав, что Кувейт встал под английский протекторат, приведут в исполнение этот закон, и лишат их земельных угодий в Южном Ираке, являющихся главным источником доходов семейства Аль Сабах.

Турецкие власти, писал М. Мид, вне всяких сомнений, уже в курсе того, что я посещал Кувейт. Когда же им станет известно о соглашении, заключенном с нами шейхом Мубараком, то действий по лишению семейства Аль Сабах недвижимой собственности в Басрийском вилайете, дабы оказать соответствующее давление на эмира Кувейта, исключать нельзя. Целесообразно поэтому заблаговременно иметь на руках инструкции на такой случай. Обоснованным представляется предпринять в этом направлении и упреждающие политико-дипломатические ходы, чтобы не допустить лишения семейства Аль Сабах, ставшего нашим союзником, источника его доходов. Думается, что можно было бы обещать шейху Мубараку и его братьям, что данный вопрос определенно будет находиться в поле зрения британского правительства[304].

Недвижимость семейства Аль Сабах (финиковые сады, сельхозугодия и дома) располагалась в районах Фао, Кардалан и Суфиййа, что между Фао и Дора, а также на острове ‘Уджаравийа, что возле Басры.

Возвратившись в Бендер-Бушир, М. Мид направил (23 января 1899 г.) шейху Мубараку письмо следующего содержания. Как только лорд Керзон, вице-король Британской Индии, ратифицирует подписанное нами соглашение, «Ваш экземпляр незамедлительно будет доставлен в Кувейт, одновременно с согласованными к выплате Вам 15 тысячами рупий». Важно помнить о секретном характере данного соглашения, отмечал М. Мид. Оно должно храниться в строжайшей тайне, и никоим образом не предаваться огласке без предварительного на то согласия британского правительства[305].

В отличие от договоров о протекторате, заключенных Британской империей с другими шейхствами Аравийского побережья, соглашение от 1899 г. с Кувейтом содержало одно новое положение. Речь идет об обязательстве шейха Мубарака, его наследников и преемников не принимать у себя представителей других иностранных государств без согласия на то британского правительства. М. Мид внес это положение в соглашение по личной инициативе, без согласования с центральными властями[306].

Лорд Гамильтон, государственный министр по делам Индии, ознакомившись с текстом соглашения, представленного на ратификацию, высказал несогласие с «инициированным» М. Мидом положением. По его мнению, шейх Мубарак, этот «изощренный интриган и тонкий политик», который сам, как рапортовал М. Мид, просил включить это положение в текст соглашения, мог разыграть его, когда потребуется, в собственных интересах. Запретив, к примеру, въезд в Кувейт турецких чиновников, и поставив тем самым Англию перед необходимостью прямого и решительного вмешательства в его дела с турками.

Опасения лорда Гамильтона подтвердились. Несколькими своими последующими действиями шейх Мубарак ясно дал понять туркам о его «принципиально новом характере отношений» с Англией.

Лорд Солсбери, премьер-министр и государственный министр по иностранным делам Англии, имея в виду не допустить дальнейшего обострения ситуации вокруг Кувейта и, как следствие, — накала напряженности в отношениях Англии с Турцией, отдал распоряжение сделать все возможное, но Порту от военной акции против Кувейта удержать. С другой стороны, настоятельно рекомендовать шейху Мубараку в его взаимоотношениях с турками «проявлять осторожность», притом как в действиях, так и в высказываниях.

Ратификация соглашения о протекторате, как явствует из телеграммы, полученной М. Мидом от английских колониальных властей в Индии (от 17 февраля 1899 г.), состоялась 16 февраля. В этой телеграмме содержалось также указание сообщить шейху Мубараку, что «британское правительство сделает все, что сможет», чтобы защитить интересы семейства Аль Сабах в вопросах, связанных с их недвижимостью в Басрийском вилайете[307].

Из депеши М. Мида от 30 апреля 1899 г. следует, что полученный им оригинал соглашения он передал эмиру Кувейта через английского агента на Бахрейне, куда шейх Мубарак направил свое доверенное лицо[308]. Одновременно с кувейтским экземпляром оригинала ратифицированного соглашения об английском протекторате правитель Кувейта получил и выделенную семейству Аль Сабах субсидию в 15 000 индийских рупий.

Дабы быть уверенными в том, что шейх Мубарак выполняет взятые на себя обязательства по соглашению о протекторате от 1899 г., а также для того, чтобы отслеживать все происходящее в Кувейте, англичане назначили в Кувейт (опять-таки по предложению М. Мида) своего секретного агента. Им стал ‘Али ибн Гулям Реза, родственник Аги Мухаммада Рахима Сафара, британского агента на Бахрейне. О тайной деятельности ‘Али в Кувейте в период до 1904 г., то есть до времени направления туда первого официального английского политического агента (Дж. Нокса), не догадывался никто. Действуя под видом торговца, кем он и был на самом деле, ‘Али, располагавший широкими связями среди кувейтских коммерсантов, внимательно отслеживал контакты шейха Мубарака с турками и представителями европейских держав — русскими, немцами и французами[309].

Спустя четыре месяца после заключения соглашения о протекторате, где-то в начале мая 1899 г., эмир Кувейта реорганизовал таможенную службу шейхства и ввел 5 % пошлину на все ввозимые в его земли товары, включая и те, что поступали в Кувейт из турецких портов, в том числе из Басры[310].

Похоже, докладовали английские дипломаты, что туркам известно о наших взаимоотношениях с шейхом Мубараком. Осведомлены они и о его настроенности на то, чтобы в противостоянии с ними прикрыться «английским щитом». Их подозрения относительно сближения шейха Мубарака с нами усилились после установления им 5 % таможенной пошлины на все доставляемые в Кувейт товары.

Думается, сообщал в своем донесении в Лондон английский посол в Константинополе О’Коннор (6 июля 1899 г.), туркам понятно, что, не имея иностранной защиты и поддержки, шейх Мубарак едва бы решился на такие действия в отношении них. Можно предполагать, что «неосторожность» шейха Мубарак в его последних действиях и поступках — абсолютно осознанная. Осмысленно организовал он и утечку информации о подпадании Кувейта под английский протекторат[311].

Намереваясь «обозначить» свое присутствие в Кувейте, турки попытались, было, направить туда своего таможенного инспектора и портового офицера. Шейх Мубарак их даже не принял. Командующий турецким военным гарнизоном в Басре, информировали Санкт-Петербург российские дипломаты, «пришел в ярость», узнав, что прибывшим в Кувейт турецким должностным лицам «указали на дверь». Готов был начать военную кампанию против Кувейта незамедлительно, дабы наказать «строптивого араба» за «открытое неповиновение Порте».

По получении сведений о подготовке турок к карательной экспедиции против Кувейта и стягивании в этих целях войск в Басру позиция премьер-министра Англии резко поменялась. Всякого рода оттенки политико-дипломатической завуалированности и затуманенности в ней исчезли. Лондон заговорил решительно и безапелляционно. Британский посол в Константинополе О’Коннор получил указание незамедлительно довести до сведения турецкого правительства, что Англия, как, должно быть, известно Высокой Порте, поддерживает дружественные отношения с шейхом Кувейта. И потому в случае несогласованных с ней действий Турции, нарушающих нынешний статус-кво Кувейта, как-то применение против него, к примеру, силовых действий, в повестке дня отношений Лондона с Константинополем может появиться «очень неудобный» для обеих сторон вопрос.

Порта, недовольная действиями Англии, ее «тесным сближением с Кувейтом», демонстрировала это разными способами, в том числе средствами дипломатического протокола. Так, английского посла О’Коннора, известившего нотой внешнеполитическое ведомство Турции о поручении незамедлительно встретиться с министром иностранных дел для обсуждения «актуального» для обеих сторон вопроса, «промурыжили», по выражению русского посла в Константинополе, с приемом в течение нескольких дней. На встречу с Тауфиком-пашой, министром иностранных дел Турциии, посол Англии, будучи проинформированным шейхом Мубараком о настроениях турок, прибыл хорошо подготовленным. Говорил прямо и по существу. Ясно дал понять, что в случае нарушения Портой нынешнего статус-кво Кувейта британское правительство не останется безучастным.

Напряженную ситуацию вокруг Кувейта удалось разрядить. Победителем из нее вышел шейх Мубарак, продемонстрировавший туркам наличие у него «английского щита».

Знали турки или нет о том, что Адмиралтейство Англии вслед за подписанием секретного соглашения о предоставлении Кувейту протектората получило распоряжение кабинета министров (от 6 февраля 1899 г.) быть готовым «упредить» любое вооруженное нападение, которому мог бы подвергнуться Кувейт со стороны Турции, приходится только догадываться.

Турки, сообщал М. Мид (в донесении от 7 мая 1899 г.), выжидают только подходящего случая, чтобы активно вмешаться в дела Кувейта с целью «поглотить» его и «сделать частью Османской империи»[312]. Ходят слухи, что турки, недовольные действиями шейха Мубарака, собираются предпринять против Кувейта военную экспедицию.

Не в пользу шейха Мубарака, докладывал М. Мид, и повторное назначение на пост вали Басры Хамди-паши, активного сторонника решительных действий Порты против Кувейта. Вполне вероятно, что в качестве рычага давления на эмира Кувейта он захочет «дать ход делу об исках к шейху Мубараку со стороны его племянников», подтолкнуть их к обращению в суд Басры для рассмотрения вопроса о недвижимой собственности семейства Аль Сабах в Южном Ираке. Решение суда, как нетрудно догадаться, будет не в пользу шейха Мубарака. И тогда в Фао направят турецкие войска, чтобы изъять у шейха Мубарака оспоренную у него собственность.

Нельзя исключать, писал М. Мид и инспирированных Хамди-пашой враждебных действий против Кувейта со стороны катарского шейха Джасима, а также Йусуфа ал-Ибрагима и джабаль шаммаров.

Опасения М. Мида подтвердились. Желание «обуздать вздыбившийся Кувейт» Хамди-паша продемонстрировал отчетливо. Своих настроений в пользу применения военной силы против Кувейта не скрывал.

С учетом ситуации, складывавшейся вокруг Кувейта, М. Мид предложил активизировать обсуждение «кувейтского вопроса» с турками на уровне английского посла в Константинополе. Если к осени кризис удастся урегулировать, резюмировал М. Мид, то необходимости в том, чтобы держать нашу флотилию в этой части Персидского залива в большем, чем сейчас, составе, не будет. Если же нет, то к осени желательно иметь наготове две канонерские лодки, чтобы незамедлительно направить их в Кувейт в случае возникновения угрозы со стороны Турции[313].

Турки, проинформированные своими агентами о подпадании Кувейта под английский протекторат, заявили протест британскому послу в Константинополе. Подчеркнули, что данное соглашение — это «вызов суверенитету» Османской империи, и что турецкое правительство считает его «не имеющим юридической силы».

Ведь подписано оно, ко всему прочему, лицом, находящимся, дескать, в юрисдикции султана. Более того, — персоной, состоящей на «финансовом довольствии» турецкого правительства. Действительно, с присвоением в 1897 г. шейху Мубараку этого титула турки пожаловали ему и месячный оклад в размере 150 карах фиников (1 карах = 95, 04 кг.), замененный впоследствии денежным пособием[314]. Вали Басры, говорится в ответе английского консула в Басре (от 5 июня 1899 г.) на соответствующий запрос британского посла в Константинополе, «ознакомил меня с документом, в котором перечислены оклады должностных лиц в этом вилайете». Фигурирует в нем и каиммакам Кувейта, с окладом в 2806 пиастров в месяц. Прежде довольствие это турки выплачивали ему финиками[315].

На самом же деле так называемое финиковое довольствие было ничем иным как традицией, сложившейся в отношениях турок с Сабахами со времен их прихода к власти в Кувейте. Суть этой традиции состояла в том, что за действия Кувейта по охране от пиратов вод при входе в Шатт-эль-Араб шейх Кувейта — в знак благодарности — получал от турецких властей в Басре подарок в виде фиников[316].

Протест по поводу англо-кувейтского соглашения о протекторате выразила не только Турция, но и союзная ей Германия. В официальном заявлении немецкого правительства указывалось, что данное соглашение оно рассматривает как идущее вразрез с Берлинским договором от 1878 г., предусматривающим обеспечение безопасности всех владений Османской империи.

Отвечая на предъявленные им обвинения, британцы высказывались в том плане, что намерений относительно того, чтобы менять статус-кво Кувейта у них нет. Помыслы их состоят только в том, чтобы защитить шейха Кувейта, с которым у Англии сложились теплые отношения, от любой внешней угрозы. В случае если таковая возникнет, они непременно сделают это, и придут ему на помощь.

Политико-дипломатические ходы Англии, судя по всему, возымели успех. В донесении маркизу Солсбери от 12 сентября 1899 г. посол Англии в Константинополе сообщал, что министр иностранных дел Турции просил довести до сведения Форин офиса, что учреждать в Кувейте таможенный пост, равно как и захватывать Кувейт военной силой, Порта не собирается. Не поступало от центральных турецких властей в Багдад и Басру никаких указаний и насчет назначения в Кувейт начальника тамошней бухты. И что инициативы на этот счет исходили, дескать, от турецких властей в Басре, без согласования их с центральным правительством[317].

Первые ответные действия на заключение шейхом Мубараком секретного соглашения о протекторате с Англией турки предприняли в 1901 г., когда поддержали Рашидитов в их схватке с правителем Кувейта. Затем в 1903 г., опять-таки в ответ на сближение шейха Мубарака с англичанами, турки разместили свои военно-сторожевые посты в Умм-Касре, Сафване и на острове Бубийан (Бубиян), заявив, что места расположения этих постов — вне территории шейхства.

Англо-кувейтское соглашение о британском протекторате от 1899 г., считает Джил Кристал, автор интереснейших работ, посвященных странам Персидского залива, стало «началом конца» доминирующего турецкого влияния в Северо-Восточной части Аравии[318].

Ситуация вокруг Кувейта вновь резко обострилась в связи с действиями Турции и Германии в рамках их совместных мероприятий по реализации плана о прокладке Багдадской железной дороги, предусматривавшего ее выход на побережье Персидского залива. Принципиальное согласие Османской империи на строительство этой дороги немцы получили в ходе двух официальных визитов в Турцию кайзера Германии (1898, 1899 гг.). Замысел немцев состоял в том, чтобы посредством строительства данной железной дороги освоить Сирийское побережье, Левант и Ирак в торговом отношении, и получить выход к Персидскому заливу. Фирман султана с одобрением немецкого плана о прокладке железной дороги датирован 25 ноября 1899 года. В декабре 1899 — январе 1900 г., после подписания соответствующего немецко-турецкого соглашения, Багдад, Басру и Кувейт посетила официальная немецкая миссия. Среди лиц, входивших в ее состав, в дипломатической переписке англичан по данному вопросу фигурируют г-н Штемрих, немецкий генеральный консул в Константинополе, и г-н фон Капп, главный инженер Анатолийской железной дороги.

Английский консул в Басре в донесении послу в Константинополе сообщал, что, по мнению самих немецких специалистов, с которыми он встречался лично, успех проекта будет зависеть от двух факторов. Во-первых, если конечной станцией планируемой ими железной дороги станет Кувейт, что усилит коммерческое значение проекта[319]. И, во-вторых, если турецкое правительство поддержит проект финансами[320].

Из анализа донесений командира корабля «Мельпомена», майора Дж. Деписона, главного морского офицера Англии в бассейне Персидского залива, посещавшего Кувейт вместе с г-ном Гаскином, сотрудником английской резидентуры в Бендер-Бушире, вслед за немецкой миссией, а также из депеш английского посла в Константинополе и вице-консула в Басре следует, что:

— немцы были готовы приобрести, либо взять в аренду под строительство железнодорожного терминала участок прибрежной полосы в районе Казима;

— решение всех вопросов, связанных с прокладкой железной дороги в Кувейт, должно было быть найдено, как полагали немцы, турецкими властями;

— с шейхом Кувейта члены миссии встречались дважды. Во время первого «свидания», на котором с кувейтской стороны присутствовало несколько знатных и влиятельных лиц, немцы делали акцент на тех торговых преимуществах, что мог бы получить Кувейт от прокладки железной дороги и сооружения железнодорожного терминала. Подчеркивали, что строительство железной дороги повлечет за собой установление прямых пароходных линий для обслуживания потока грузов и пассажиров; что место Кувейта в торговле края кратно усилится, и Кувейт станет «вторым Бомбеем».

На следующий день, во время конфиденциальной встречи с шейхом Мубараком, немцы информировали его о наличии у них соответствующей концессии, полученной от султана Турции. Сказали, что хотели бы заручиться также поддержкой их проекта и со стороны шейха Мубарака. Более того, использовать его влияние среди шейхов соседних кочевых племен, через земли которых будет пролегать планируемая ими железная дорога, дабы подвигнуть и их к сотрудничеству. Иными словами, к тому, чтобы не чинили они строителям препятствий. Известили шейха о том, что приобретение или аренда ими участка земли в Кувейте под железнодорожный терминал, равно как и услуги самого шейха Мубарака и шейхов других племен по обеспечению безопасности функционирования дороги будут ими щедро оплачены;

— поинтересовавшись, действуют ли они самостоятельно или ведут разговор от имени и по поручению султана Турции, шейх Мубарак заявил, что он, конечно же, почитает султана Турции и повинуется ему. Но только как главе мусульманского мира. В качестве же субъекта Турции себя не рассматривает, и суверенитет Османской империи над территорией Кувейта не признает.

Не примет он и предложение немцев насчет прокладки железной дороги в Кувейт. И все потому, что в таком случае и сами они, и их союзник в лице турок «обозначат свое присутствие на его земле».

Не может гарантировать он немцам и безопасное функционирование железнодорожной линии, а значит — и нести ответственность за непреднамеренно пролитую ими кровь при ее охране. Арабы Аравии, пояснил шейх, — народ свободолюбивый. Реакцию бедуинов на вторжение чужеземцев в их даиры (земли обитания), где располагаются пастбища, кочевья и становища племен, предсказать нетрудно.

Что же касается просьбы немцев насчет оказания влияния на шейхов племен в долине Евфрата, то и здесь он им не помощник. Шейхи тамошние абсолютно самостоятельны, и влиять на их мнение он, опять-таки, не может и не хочет.

Выслушав шейха Мубарака, немцы ответили, что для решения обозначившихся во время беседы с ним вопросов они возвращаются в Константинополь. И уже оттуда немецкий посол известит шейха Мубарака об их окончательном предложении насчет сделки по строительству железной дороги. Сделает это обязательно, направив шейху письмо, либо же послав на встречу с ним для обсуждения всех аспектов и нюансов затронутого ими вопроса своего представителя[321].

По окончании переговоров немцы поднесли шейху Мубараку в подарок: шесть пистолетов Маузер, один пистолет с двумя стволами, одно охотничье ружье, несколько часов, два седла, три плаща, а также 15 лир — для раздачи слугам, которые обслуживали их во дворце во время встреч с шейхом. Но вот что интересно, — шейх Мубарак от подарков ему и денег слугам вежливо отказался. Подобным жестом-поступком он еще раз дал понять немцам, что искать им в Кувейте нечего.

Резко отрицательное отношение шейха Мубарака к железнодорожному проекту российские дипломаты связывали с его резонными опасениями насчет того, что через немцев, которые построят железнодорожный терминал в Кувейте и будут управлять им, обретут кое-какие официальные позиции в Кувейте и турки, партнеры немцев по данному проекту.

Британский посол в Константинополе О’Коннор специально посетил министра иностранных дел Турции Тауфика-пашу и изложил ему позицию Англии по вопросу о железной дороге Берлин-Багдад. Отметил, что Англия не желает того, чтобы статус-кво в Персидском заливе был нарушен. Подчеркнул, что любое соглашение турок с иностранной державой, будь то с Россией или Германией, на прокладку железной дороги «ниже Ирака», с выходом на Аравийское побережье Персидского залива в районе Кувейта, британское правительство расценит как шаг в направлении нарушения этого статус-кво.

Сразу же после встречи и беседы с министром иностранных дел Турции английский посол нанес визит немецкому послу, и изложил ему суть секретного англо-кувейтского соглашения от 1899 года. Прямо заявил, что любое концессионное соглашение Германии с Турцией, затрагивающее интересы Кувейта, если оно не будет согласовано с Англией, либо же Британия не станет участницей такого соглашения, явится для Лондона неприемлемым.

Объезд Месопотамии и Кувейта комиссией во главе с г-ном Штемрихом, тогдашним генеральным консулом в Константинополе, рассказывает в своем сочинении «Ирак Арабский» русский дипломат-востоковед А. Адамов, «вызвал большой переполох в Англии», особенно в связи с просочившимися туда сведениями о «намерениях Германии довести Багдадскую железную дорогу до Кувейта»[322].

Кувейтская бухта, повествует А. Адамов, считавшаяся лучшей на всем Восточном побережье Аравийского полуострова, заставила заговорить о себе в начале XX столетия всю европейскую печать. Причиной тому — «проект Германии обратить ее в конечную станцию Багдадской железной дороги»[323]. Надо сказать, замечает А. Адамов, что проект немцев ни оригинальностью, ни новизной мысли не отличался. «Германские инженеры пошли по следам английских железнодорожных строителей», Ф. Чеснея и сэра Эндрю. Еще в 1872 г. они, по словам лорда Керзона, «наметили этот арабский порт» в качестве конечного пункта «задуманной ими, но не проложенной железнодорожной линии», идущей от сирийского города Александретта — через Алеппо и Багдад — до Персидского залива[324].

Великобритания, пишет А. Адамов, «давно и по достоинству» оценила все выгоды обладания Кувейтской бухтой, «морскими торговыми воротами», через которые товары с Восточного побережья полуострова поступали в Центральную Аравию. Но что еще важнее, говорит дипломат, так это то, что Кувейтская бухта «командует над входом в Шатт-эль-Араб», находясь всего в 82 километрах к юго-западу от Фао[325].

Излагая в одном из своих посланий британским колониальным властям в Индии суть позиции Лондона относительно Багдадской железной дороги, министр иностранных дел Англии лорд Лэнсдаун писал (22 января 1902 г.) следующее. Наша позиция по данному вопросу сводится к тому, что мы не будем препятствовать осуществлению этого проекта, если британский капитал получит в нем долю, равную, по крайней мере, той, которой будет владеть держава-разработчик проекта. Притом не только в самих работах по прокладке железной дороги и в заказах на поставки строительных материалов, но и в управлении ею[326].

В 1907 г. Британия ясно дала понять Германии, что готова была бы принять участие в сооружении Багдадской железной дороги при условии, что английский капитал получит право, гарантированное правительством Германии, на строительство и обслуживание одного конкретного участка этой дороги — от Багдада до побережья Персидского залива[327].

Впервые вопрос о прокладке железной дороги в Месопотамию поднял, к слову, фельдмаршал Горацио Герберт Китченер, британский военный деятель, граф, барон и виконт (1850–1916). Начинал свою карьеру этот яркий представитель британской колониальной эпохи службой в военной разведке. Работал под прикрытием вице-консула в Кастаману, в Северной Анатолии (1879). Впоследствии командовал британской кавалерией в Египте (1882). Занимал должность губернатора Суахима (Восточный Судан), а также генерал-адъютанта египетской армии. Руководил британской армией (1900–1902) в англо-бурской войне. Был главнокомандующим английскими войсками в Британской Индии (1902–1909) и членом Совета обороны Британской империи. В 1911 г. получил назначение на должность политического агента и генерального консула в Египте, и стал фактическим правителем этой страны. В годы Первой мировой войны управлял военным ведомством Англии. В июне 1916 г. отбыл с визитом в Россию. Крейсер «Хэмпшир», на борту которого он находился, подорвался на мине (5 июня), установленной германской подводной лодкой.

В 1907 г. шейх Мубарак сдал в аренду, навечно, британскому правительству земельный участок на побережье в районе Шувайх, что в двух милях на запад от города Эль-Кувейт (за 6000 рупий в год). Это обеспечило английский флот удобной якорной стоянкой в северной части Персидского залива. При заключении договора шейх Мубарак настоял на включении в него статьи о признании английским правительством статуса Кувейта (в тогдашних границах шейхства) как независимого удела во главе с шейхом Мубараком, его преемниками и наследниками из семейства Аль Сабах. Англия, согласившись с тем, что только шейх Мубарак, его наследники и преемники, и только они, управляют всеми внутренними делами Кувейта, в том числе связанными с портовыми и таможенными сборами, обязалась никаких пошлин и платежей на арендуемой ею у Кувейта территории не взимать. Вместе с тем сохранила за собой право отказаться от аренды и расторгнуть договор в любое время (что, собственно, и сделала, в 1922 г.)[328].

Подписание договора об аренде состоялось в то время, отмечал Х. Диксон, когда вопрос о прокладке Багдадской железной дороги в Басру и дальше, в Кувейт, все еще не был снят с повестки дня деятельности турок в Южной Месопотамии. Участок земли, взятый в аренду у Кувейта, имелось в виду превратить в морскую базу с угольной станцией для английских судов, военных и гражданских. Обладание этим участком земли, свидетельствует Х. Диксон, позволяло англичанам не только наблюдать за положением дел в самой Кувейтской бухте, но и обеспечивало, в случае надобности, беспрепятственный проход к Ра’с-эль-Казиме, месту строительства на северной стороне бухты планировавшегося немцами (совместно с турками) железнодорожного терминала. Иными словами, ставило Ра’с-эль-Казиму под прицел палубной артиллерии английского флота[329].

В период новой политики Санкт-Петербурга в зоне Персидского залива, «политики дела» (конец XIX — начало XX столетия), много разного рода слухов было связано и с проектом русского графа Капниста, приобретшего, как писала европейская пресса, у турецкого правительства концессию (30 декабря 1898 г.) на строительство железной дороги Триполи-Хомс-Багдад-Басра-Кувейт[330]. На самом деле ни российское правительство, ни российский капитал не имели к этому проекту никакого отношения. За спиной графа Капниста, кузена посла России в Вене, стояли англичане в лице компании, образованной весной 1898 г. при активном участии известного венгерского финансиста Ретчизнера (Retchizner). Барон Капнист выступал лишь номинальной фигурой, служил ширмой для английского капитала. Его специально поставили во главе компании, чтобы дезориентировать правительство России и предотвратить тем самым возможность выступления Санкт-Петербурга против данного проекта[331].

В августе 1898 г. министр иностранных дел России граф Михаил Николаевич Муравьев (1845–1900) информировал русского посла в Константинополе о том, что «группа Капниста представляет собой замаскированное предприятие английского капитала». Отметил, что граф Капнист «действует в интересах британской компании», и что строительство железной дороги Триполи-Багдад является «давнишним желанием Англии» соединить Средиземное море с Евфратом. Дорога эта, резюмировал М. Н. Муравьев, — не в интересах России. «Она направлена против нас как в экономическом, так в особенности и в военном отношении»[332].

Более того, в марте 1899 г. И. А. Зиновьев получил указание «осторожно убедить» турецкое правительство в том, чтобы оно отклонило просьбу барона Капниста о предоставлении ему концессии[333].

Как только англичане узнали, что их задумка с бароном Капнистом не сработала, рассказывает востоковед Г. Л. Бондаревский, они тут же заменили его венгром Ретчизнером, переписав на него доверенность по управлению компанией.

Интересная страничка в богатой событиями хронике времен правления шейха Мубарака, хорошо освещенная, кстати, в документах Архива внешней политики Российской империи, связана с проживанием в Кувейте, под защитой рода Аль Сабах, шейха ‘Абд ал-Рахмана ибн Файсала Аль Са’уда с его семейством.

Потерпев поражение в схватке с Рашидитами за власть в Неджде, он с семейством вынужден был скрываться[334]. Вначале — в Эль-Касиме, в землях (даире) племени ал-‘аджман. Зная, что за голову его назначена крупная награда, шейх ‘Абд ал-Рахман понимал, что кто-либо из бедуинов, посещая рынок, мог прослышать об этом, и польститься на такое предложение. Поэтому он переправил членов своего семейства на Бахрейн, под личную опеку и защиту правящего там семейства Аль Халифа. Сам же укрылся в пустыне Руб-эль-Хали, в племени ал-мурра[335].

Племя это, отгороженное от внешнего мира песками, вело патриархальный образ жизни. Слыло свободолюбивым и воинственным. Имело репутацию лучших воинов пустыни. Славилось знанием троп в аравийских песках и дерзкими набегами на караваны. Преследовать их с захваченной ими добычей в известных только им песчаных гаванях-дюнах решались немногие.

Во время пребывания на Бахрейне сильно заболел ‘Абд ал-‘Азиз, младший сын шейха ‘Абд ал-Рахмана, — подхватил лихорадку. Лечили его там врачи миссии Датской реформаторской церкви Америки. Оправившись от болезни, ‘Абд ал-Азиз тут же попросился к своему отцу, в племя ал-мурра; и провел с ним среди кочевников два года. Познал навыки жизни в пустыне. Познакомился с ее животным и растительным миром. Приобрел знания об обычаях, традициях и нравах бедуинов. Обучился мастерству следопыта, искусству верховой езды и владению оружием.

В 1893 г., получив от шейха Кувейта соответствующие заверения насчет их опеки и защиты (‘аман), шейх ‘Абд ал-Рахман, равно как и другие члены семейства Аль Са’уд, укрывавшиеся на Бахрейне, перебрались в Кувейт. Там, наконец, и объединились, прожив много лет врозь.

Турецкие власти в Месопотамии, отмечал в своем сочинении «Ирак Арабский» русский дипломат-востоковед А. Адамов, «не могли не осознавать всей опасности пребывания в Кувейте, лежащем под боком у Басры, столь беспокойного эмира» из династии Са’удов, вождей ваххабитов, «исконных врагов Турции». Приют, предоставленный семейством Аль Сабах противнику Рашидитов, являвшихся союзниками и вассалами Турции, вызывал серьезную обеспокоенность в Константинополе еще и потому, говорит А. Адамов, что связь Кувейта с Османской империей была «весьма непрочной»[336].

Вместе с тем, замечает А. Адамов, турки, узнав о новом месте пребывания Са’удов, выделили его главе «месячный пансион» (денежное пособие) в размере 58 турецких золотых лир, что являлось частью политики османов в захваченных ими землях. Суть ее состояла в том, чтобы всех лидеров, в том числе и «потускневших», как они выражались, «держать в колоде». И использовать в собственных целях, когда потребуется, «натравливая» одних на других.

Представители Дома Са’удов, укрывшись в Кувейте, «сидели там настолько тихо и смирно», пишет А. Адамов, что казалось, что и не было уже у них никаких намерений насчет того, чтобы восстановить свою власть в Неджде. Ошибочность таких рассуждений стала очевидной в конце 1900 г., когда шейх Мубарак во главе своих войск двинулся на Неджд «с явной целью водворить там Са’удов»[337].

Семейство Аль Сауд провело в Кувейте около 10 лет. Именно там шейх ‘Абд ал-‘Азиз, будущий основатель Королевства Саудовская Аравия, вплотную соприкоснулся с жизнью портового города — с экзотической смесью культур и красочной палитрой торговой деятельности. В 1890-х годах Кувейт являлся одним из ключевых портов Персидского залива, куда прибывали суда с товарами со всех концов света. С караванами их доставляли в Центральную Аравию, Южную Месопотамию и Сирию. На рынках Кувейта шла бойкая торговля рисом и кофе, жемчугом и благовониями, лесом для строительства судов, лошадьми и оружием. Здесь проживали коммуны торговцев из Бомбея и Исфахана, Алеппо и Дамаска; вели дела турки и евреи, армяне и персы, англичане и датчане. Хаживали в Кувейт и корабли русские, и французские[338].

Рынки и набережные города с уютными кофейнями являлись излюбленными местами отдыха моряков и путешественников, где они обменивались новостями о странах и народах в различных уголках земли. Иными словами, атмосфера в портовом Кувейте кардинально отличалась от той, что в пустыне, на стойбищах кочевников. Шейх ‘Абд ал-Рахман ибн Файсал, человек строгих правил, конечно же, испытывал в связи с этим определенное беспокойство. Его тревожило то, как «вольности торгового Кувейта» отразятся на нравственных устоях и чертах характера его сына. Потому-то он и поспешил приставить к нему религиозного наставника, Абд ‘Аллаха ибн ал-Латифа, приглашенного из родных мест, — для ознакомления с учением ‘Абд ал-Ваххаба.

В то время как шейх ‘Абд ал-Рахман несколько тяготился вынужденным пребыванием в «неваххабитском» Кувейте, его сын ‘Абд ал-‘Азиз, напротив, считал Кувейт одной из лучших «школ жизни». Именно там, по его словам, он многому научился у своего учителя, шейха Мубарака.

Как-то сразу, интуитивно, можно сказать, рассказывает в своем исследовании, посвященном жизнедеятельности Ибн Са’уда, датский дипломат-востоковед Даниэль ван дер Молен, Ибн Са’уд потянулся к шейху Мубараку, брату тогдашнего правителя Кувейта. Тот ответил ему проявлением взаимных симпатий. Будучи старше Ибн Са’уда, взял над ним шефство[339].

Позже, когда шейх Мубарак встал у руля власти в Кувейте, юный ‘Абд ал-‘Азиз, которому шел в то время 14-ый год, сделался частым гостем во дворце правителя Кувейта. Рос и взрослел при дворе шейха Мубарака. С интересом наблюдал за разворачивавшимися перед его глазами политическими и дипломатическими интригами, набирался опыта и обучался мастерству лавирования, как говорится, из первых рук. Перенял у шейха Мубарака стиль построения встреч и бесед с вождями кочевых племен и иностранными гостями, торговцами и дипломатами, а также манеру ведения дел в уделе — с акцентом на сочетание гибкости с решимостью и непреклонностью силы воли и духа. Ибн Са’уд восхищался мудростью, прозорливостью и политической изворотливостью своего учителя в управлении шейхством, его мужеством и отвагой в схватках с врагами, равно как и дерзким планом по приходу к власти. Между ними установилось полное взаимопонимание. Ибн Са’уд даже называл шейха Мубарака своим «вторым отцом»[340].

Арабские историки именуют шейха Мубарака «политическим наставником» молодого шейха ‘Абд ал-‘Азиза ибн Са’уда. Оценивают его вклад в формирование «политического мировоззрения» основателя Королевства Саудовская Аравия как чрезвычайно значимый.

Именно шейх Мубарак, получивший в народе прозвище Льва Кувейта, познакомил Ибн Са’уда со всеми нюансами и оттенками политики британцев. Представил его навещавшим Кувейт английским политическим агентам в шейхствах Договорного Омана, в Маскате и в зоне Персидского залива в целом, а также чиновникам английских колониальных властей в Индии. Одетые в мундиры, с красующимися на них орденами и медалями, с необычными для Аравии головными уборами, вспоминал Филби, они произвели на шейха ‘Абд ал-‘Азиза неизгладимое впечатление. Представляется, что именно тогда Ибн Са’уд «испытал юношеское восхищение Британской империей», сопровождавшее его в течение всей жизни. Восхищение это, делает одну весьма существенную оговорку Филби, имело, вместе с тем, четко очерченные границы, и никак не сказывалось на политических суждениях Ибн Са’уда и принимаемых им решениях[341].

Шейх Мубарак решительно поддержал клан Са’удов в их желании «опрокинуть Рашидитов» и вернуть утраченную власть в Неджде. Шейх Мубарак исходил из того, что до тех пор, пока власть в Джабаль Шаммаре и в Неджде в целом будет оставаться в руках семейства Рашидитов, союзников турок, будет сохраняться и угроза западным границам Кувейта.

В сентябре 1900 г., докладывал консул Российской империи в Басре Г. В. Овсеенко, в Кувейте, принявшем у себя семейство Аль Са’уд, которое уступило Эр-Рийад (Эр-Рияд), столицу Неджда, эмиру Хаиля, недругу Кувейта, «сложилась антирашидитская коалиция». Шейх Мубарак от имени Кувейта, шейх ‘Абд ал-Рахман от имени Дома Са’удов и шейх Са’дун-паша от имени мунтафиков «поклялись, на Коране, выступить совместно против Рашидитов, победить их вместе или погибнуть»[342].

Встав под протекторат Англии, заручившись защитой Британской империи, шейх Мубарак задался мыслью «расширить свое влияние» на Неджд и Внутреннюю Аравию[343]. Тревожили его, конечно же, и враждебные помыслы в отношении Кувейта со стороны сильного соседа — Хаиля, столицы удела Рашидитов, союзников Порты, у которых нашел убежище Йусуф ал-Ибрагим[344].

Шейх Мубарак, доносили английские дипломаты, был правителем «умным и хитрым», этаким мастером интриг и политико-дипломатических ходов.

В совершенстве владел искусством выстраивания отношений с кочевыми племенами и тактикой ведения войны в пустыне. Активно использовал в своих планах по «устранению рашидитской угрозы» связи с племенами Неджда укрывшегося у него семейства Аль Са’уд[345]. Намерения шейха Мубарака решительно поддержал шейх Са’дун, вождь влиятельного среди кочевников и воинственного племени мунтафиков из Южной Месопотамии.

Получив от шейха Мубарака поддержку людьми, оружием и деньгами, Са’уды и их сторонники в тесной координации с мунтафиками стали нападать на караваны торговцев Хаиля и совершать газу (набеги) на племена, лояльные Рашидитам. В начале 1900 г. предприняли дерзкий налет на Хаиль, и захватили богатую военную добычу. Верховный вождь джабаль шаммаров организовал преследование. Вторгся на становища подвластных шейху Мубараку кочевых племен.

Угроза, нависшая над Кувейтом со стороны Рашидитов, вызвала обеспокоенность у англичан. В Кувейт для встречи и беседы с шейхом Мубараком срочно прибыл (20 октября 1900 г.) политический резидент Англии в Персидском заливе Кэмбелл.

Обстановка вокруг Кувейта, протектората Англии, продолжала между тем накаляться. Англичане направили в Кувейтскую бухту военное судно.

У капитана прибывшего туда корвета имелось предписание насчет предоставления шейху Мубараку, если потребуется, защиты и укрытия на борту корабля.

Активизировались турки — направили в Басру три батальона из Багдада для выполнения задуманной ими военной акции против Кувейта. Новый генерал-губернатор (вали) Басры, Мухсин-паша, сменивший на этом посту Хамди-пашу, который крайне неприязненно относился к шейху Мубараку, попытался сдержать эмира Кувейта от ответных действий. Его эмиссару удалось перехватить двигавшегося уже с войском навстречу джабаль шаммарам шейха Мубарака, и убедить возвратиться в Кувейт. Обстановка несколько разрядилась. Щедрые подарки шейха Мубарака, сделанные Мухсину-паше, поставили на этом деле точку: генерал-губернатор Басры высказался против военной операции в отношении Кувейта. Центральные власти в Константинополе шейх Мубарак «ублажил», по выражению российских дипломатов, очередными громкими заявлениями о лояльности Порте.

Кэмбелл сообщал, что «кувейтский кризис» удалось урегулировать, и стороны «разошлись». Он был уверен в том, что шейх Мубарак, обладая «большим опытом и мастерством выживания», сможет достичь «полюбовных договоренностей» с Рашидитами. Ловко и умно отреагировав на предъявленные им условия о перемирии, не допустит того, чтобы пламя их вражды опалило и сам Кувейт, а с ним — и соседние земли Аравии.

Глава клана Рашиидитов на примирение с шейхом Мубароком согласился, но при условии выполнения им следующих требований: принесения извинений и возмещения ущерба, нанесенного набегом на Хаиль и налетами на торговые караваны, а также признания Рашидитов законными правителями Неджда. Удовлетворить последнее из этих требований шейх Мубарак, конечно же, не мог.

Борьба шейха Мубарака с шаммарами, то есть с племенами Джабаль Шаммара, подвластных Рашидитам, — одна из стержневых тем донесений консула Российской империи в Басре Г. В. Овсеенко[346]. Особой остроты она достигла, писал он, в октябре 1900 г., когда шейх ‘Абд ал-‘Азиз, глава клана Рашидитов, имея в виду «отомстить куветцам за набеги» на его земли и «покончить» с Са’удами, укрывшимися в уделе Сабахов, «решил обрушиться на Кувейт». Подойдя вплотную к становищам кувейтских племен, он во главе «трехтысячного отряда своей конницы» внезапно напал со стороны пустыни на сторожевые посты кувейтцов, представленные племенем бану мутайр, и захватил их. Командовал заградительным отрядом в той части владений Кувейта шейх Хамуд, брат шейха Мубарака. Не в силах устоять перед натиском неожиданно навалившегося на него многочисленного противника, он отступил. Набег этот принес джабаль шаммарам неплохую добычу: около 200 верблюдов и несколько сот голов мелкого домашнего скота.

Требования, предъявленные главой Рашидов шейху Мубараку в качестве предварительного условия для начала переговоров, носили ярко выраженный ультимативный характер. Он, как следует из донесений Г. Овсеенко, решительно настаивал на «немедленной выдаче» ему укрывшегося в Кувейте шейха ‘Абд ал-Рахмана ибн Файсала Аль Са’уда. Добивался также признания шейхом Мубараком границ удела Сабахов только до местечка Джахра, что в пяти часах пути от Кувейта на верблюде.

Ответом шейха Мубарака на эти требования явилось решение нанести удар по Неджду, и он стал «собирать племена». Так, констатирует русский дипломат, и началась вошедшая в анналы истории племен Аравии война между Сабахами и Рашидитами, двумя влиятельными семейно-родовыми кланами тогдашней «верхней половины Аравийского полуострова»[347].

Во время встреч и бесед с английскими дипломатами и офицерами военно-морского флота, в том числе командирами кораблей «Сфинкс» и «Голубь», шейх Мубарак не раз потом говорил, что «затеял вражду», дескать, не он, а Рашидиты, первыми напав на кувейтские племена. Его же, Мубарака, вторжение в земли Рашидитов имело целью показать, что обычаи предков в племенах Кувейта живы и чтутся, что за пролитую кровь надлежит платить, и что слухи о «непобедимости» Рашидитов — это всего лишь слухи[348].

К концу осени 1900 г. шейх Мубарак был готов начать военную кампанию против Рашидитов. Эмир Кувейта, сообщал английский политический резидент в Бендер-Бушире Кэмбелл (3 декабря 1900 г.), — «умный и амбициозный человек». Убежден, что данный момент он сочтет подходящим для «нанесения сокрушительного удара» по своему противнику, Рашидитам. Шанс «устранить сильного врага и укрепить свой собственный престиж» среди кочевых племен он не упустит[349].

Приготовления шейха Мубарака к военному походу, чтобы схлестнуться с Рашидитами, информировал британского посла в Константинополе английский консул в Басре депешей от 22 ноября 1900 г., завершены[350].

Войско шейха Мубарака, выступившее из Кувейта 18 декабря 1900 г., состояло, как доносил тайный агент Англии в Кувейте Хаджжи ‘Али Реза, из 15 тысяч всадников с имевшимися в их распоряжении 40 тысячами верблюдов. Своих воинов эмиру Кувейта предоставили племена ал-‘авзим (шейх Дурайд), ал-рашайда, ал-мутайр (шейх Султан ал-Давиш), ал-‘аджман (шейх На’иф), бану хаджар (шейх Абу Шафи) и бану халид, а также вождь мунтафиков шейх Са’дун. Силы Рашидитов насчитывали на тот момент только 2000 всадников-бедуинов, у большинства из которых Рашидиты, по словам Хаджжи ‘Али, авторитетом не пользовались[351].

В качестве главной причины, побудившей его начать военную кампанию против Рашидитов, шейх Мубарак называл укрытие в Хаиле Йусуфа ал-Ибрагима, неустанно, дескать, подбивавшего джабаль шаммаров к набегам на кувейтские племена, защитить которые он, как эмир Кувейта, был просто обязан[352].

На основании информации, содержащейся в депешах английского консула в Басре и политического резидента в Персидском заливе, можно сделать вывод, что, готовясь к военной кампании против Рашидитов, шейхи Мубарак и ‘Абд ал-Рахман ибн Файсал заручились поддержкой вождей нескольких крупных племен Неджда. Благодаря доверительным связям семейно-родовых кланов Аль Сабах и Аль Са’уд с шейхами ряда влиятельных племен Верхней Аравии и авторитету, которым они пользовались среди населения Неджда, докладывал Г. В. Овсеенко, им удалось «поднять жителей» Эр-Рияда против Рашидитов. В январе 1901 г. их войска заняли этот город «без всякого сопротивления». Но вот овладеть тамошней крепостью не смогли. К началу февраля на сторону шейха Мубарака и Са’удов перешло более 15 племен, «отпавших от Рашидитов». По сведениям, полученным англичанами от своего агента, Хаджжи ‘Али, количество воинов, которых они могли «выставить под седлом», составляло 54 тыс. чел[353].

Утвердившись в Неджде, «победоносный Мубарак, — сообщал А. Адамов, — двинулся на Хаиль», столицу Джабаль Шаммара, цитадель Рашидитов[354]. «Нет сомнений в том, — рапортовал посол Англии в Константинополе сэр О’Коннор, — что Неджд восстал против Рашидитов», и встал на сторону шейхов Мубарака и ‘Абд ал-Рахмана ибн Файсала Аль Са’уда[355]. Похоже, что шейх Мубарак, как телеграфирует наш консул в Басре, ссылаясь на его беседу с шейхом Мухаммары, «держит турок в неведении относительно всего происходящего в Неджде»[356].

Войска, собранные им, шейх Мубарак разбил на два отряда. Первый из них, состоявший из пехотинцев и верблюжьей кавалерии, возглавил сам. Второй отряд, сформированный из конников, передал в управление брата, шейха Хамуда ибн Сабаха, и его сына, шейха Салима.

В руки шейха Мубарака перешла ‘Унайза. Затем «встала на колени» Бурайда, а потом «пал к его ногам» и Эль-Касим. После этого все другие города и районы Неджда, рассказывают кувейтские историки, стали сдаваться шейху Мубараку, один за другим.

Неджд, говорится в донесениях английского политического резидента в Персидском заливе Кэмбелла, «приветствовал» шейха Мубарака и Са’удов. Шейхи племен ‘Унайзы, Бурайды, Зулфи и Эль-Касима прибыли в лагерь шейха Мубарака и «изъявили ему покорность»[357]. Главная цель похода эмира Кувейта — Хаиль, «логово Рашидитов».

Интересный факт: войдя в Неджд, шейх Мубарак взял в жены дочь шейха Султана ал-Давиша из племени мунтафиков. Сделал это в целях сплочения собранных им племен перед броском на Хаиль (число воинов шейха Султана в войске шейха Мубарака превышало 10 тыс. человек).

Заключение мира с Рашидитами, как свидетельствуют донесения российских дипломатов, шейх Мубарак не исключал, но только при выполнении эмиром Хаиля трех условий. Во-первых, выплаты контрибуций за ущерб, нанесенный кувейтским племенам во время набегов, предпринятых Рашидитами на удел Сабахов. Во-вторых, признания Неджда за родом Аль Са’уд, безоговорочно и навсегда. В-третьих, немедленной выдачи всех членов рода Аль Са’уд, которых Рашидиты удерживали в заточении в Хаиле[358].

Точного места нахождения ставки главы рода Рашиитов шейх Мубарак не знал. В тактических целях, дабы «притупить бдительность» эмира Кувейта, тот вел себя так, что будто бы и вовсе не замечал побед и успехов шейха Мубарака — ни взятия им ‘Унайзы и Бурайды, ни захват Эль-Касима. Даже тогда, когда в ставку к нему прибывали представители остававшихся ему верными кочевых племен с сообщениями о продвижении войск Мубарака в сторону Эр-Рияда, то встречался с ними не глава Рашидитов, а управляющий делами его двора, Ибн Сабхан. В беседах с гостями, дабы «дезориентировать Сабахов и Са’удов», агенты которых, как было известно, «действовали повсюду», Ибн Сабхан умышленно убеждал их в том, что намерений вступать в войну с шейхом Мубараком у Рашидитов, дескать, нет.

На самом же деле эмир Хаиля к схватке готовился, и активно. Обратился с призывом к племенам Неджда «не идти за Мубараком, а встать под его знамена». Откликнулись на такой призыв, надо сказать, немногие. Понимая, что сил для отражения наступления войск шейха Мубарака ему явно недостает, эмир Хаиля из рода Рашидитов велел вождям верных ему племен в прямые сшибки с неприятелем не вступать, но как можно чаще совершать на него внезапные набеги и рейды. Цель избранной им тактики состояла в том, чтобы основательно измотать противника перед решающим сражением.

Турки, которых он попросил о помощи, оказали ее оружием, боеприпасами и продовольствием.

Имея в виду выяснить реальное положение дел в «стане Рашидитов» и провести рекогносцировку местности, шейх Мубарак направил в Джабаль Шаммар летучий кавалерийский отряд. Он-то и перехватил трех посланцев эмира Хаиля с письмом (от 30 января) к шейху Джасиму, правителю Катара, и доставил их в лагерь шейха Мубарака. Ознакомившись с содержанием изъятого у них письма, шейх Мубарак проведал не только о точном месте расположения ставки главы клана Рашидитов, но и о состоянии его дел, и вынашиваемых им планах[359]. Зная, где находится ставка его врага, доносил англичанам их тайный агент в Кувейте, Хаджжи ‘Али, шейх Мубарак настроен был в отношении него решительно. Писал своему сыну, шейху Джабиру, управлявшему в то время делами в Кувейте, что «Рашидиты избегают с ним встречи на поле боя». Однако он «рассчитывает вскоре взять Хаиль», и «покончить с Рашидитами»[360].

В отсутствие шейха Мубарака город Эль-Кувейт, как следует из донесений Хаджжи ‘Али, находился под «бдительным оком» шейха Джабира. Каждую ночь дозорно-сторожевую службу на оборонительных стенах города, дабы уберечь его от набегов «хищных людей моря и пустыни», то есть пиратов и разбойников, равно как и от нападений со стороны враждебных Кувейту племен, несли четыре тысячи вооруженных ружьями горожан.

Когда шейх Мубарак все еще находился в Эр-Рийаде (Эр-Рияде), повествует Р. Бидвелл, явились к нему два кузена главы клана Рашидитов — «искали мира» и «просили прощение за склоку», затеянную с ним их эмиром[361].

Как бы то ни было, но 27 февраля 1901 г. шейх Мубарак выступил на Хаиль. Его тайные агенты в Басре и Багдаде внимательно наблюдали за всеми перемещениями расквартированных там турецких гарнизонов.

К 17 марта 1901 г. войска противников сдвинулись, и встали друг напротив друга у местечка Эль-Сариф, что в 20 милях к северо-востоку от Бурайды. Только невысокая песчаная гряда разделяла их. В тот самый день, сообщают хронисты, прибыл в лагерь Рашидитов отряд всадников, численностью в 400 человек, во главе с шейхом Фахадом ибн Ша’ланом, вождем одного из небольших колен племени бану ‘аназа. Встретил их глава рода Рашидитов приветливо. Сказал, что они — его гости, и участвовать в ожидаемой с минуты на минуту ошибке с шейхом Мубаракам им не стоит, поскольку никакого дела к его отношениям с Ибн Сабахом они не имеют. От места предстоящей схватки посоветовал держаться поодаль. Добавил, что, случись, сражение он проиграет, то они могут взять в его лагере все, что захотят и успеют до ухода в пустыню. В ответ на такие слова шейх явившихся к нему бедуинов заявил, что оставлять гостеприимных хозяев, один на один с врагом, негоже, и что участие в грядущей сече они примут.

Эмир Хаиля, глава рода Рашидитов, планировал «сойтись с врагом» на поле боя на следующий день. Но шейх Фахад посоветовал ему не откладывать дело на завтра. И пояснил, что в составе войск Мубарака много воинов из племени ал-‘аджман, славящихся ночными кавалерийскими рейдами.

Во время этого разговора явилась в стан эмира Хаиля еще одна группа всадников, в количестве 150 бедуинов из племени ал-джарба, одного из верховных племен Джабаль Шаммара. Их предложение также сводилось к тому, чтобы начать боевые действия незамедлительно. Лица из ближайшего окружения эмира с их доводами согласились. Обмолвились, однако, что приступать к исполнению задуманного ими дела, не испив с гостями кофе, как требует того обычай, — негоже. Эмир распорядился поступить иначе — кофе из всех кофейников в его становище приказал вылить, и готовиться к атаке. Затем, пристально взглянув на собравшихся, тихо молвил, что кофе они выпьют в захваченном ими лагере Мубарака.

Поскольку обученные верблюды, в отличие от лошадей, в бою спокойны и «безмолвны», то эмир Хаиля принял решение создать из них движущийся заградительный редут-таран. Поставить его впереди войск, и прикрыть им кавалерию и стрелков. Сформировали такой редут из 40 боевых верблюдов, связав их цепью. Возглавили этот «верблюжий щит-таран» шейхи Салим и Муханна, сыновья шейха Хамуда ал-‘Убида ал-Рашайда. Плечом к плечу с ними встал и шейх племени ал-кахтан.

Будучи извещенным, что приготовления к атаке на лагерь противника завершены, эмир Хаиля, шейх ‘Абд ал-‘Азиз, вышел из шатра, встал перед войском, вынул меч из ножен и опустил его на свое плечо, подав тем самым знак к началу боевых действий. Одет он был в красного цвета плащ-накидку. Голову его укрывал такого же цвета головной платок. Яркий цвет одежд эмира выделял его среди других воинов, и делал их полководца узнаваемым для них во время боя. Личная охрана эмира и находившегося при нем гвардейца-знаменосца состояла из 400 африканских рабов-исполинов. Между собой бедуины называли их «бригадой смертников».

17 марта 1901 г., ранним туманным утром, через четыре часа после восхода солнца, войска Рашидитов с «верблюжьим щитом-тараном» впереди начали наступление на позиции шейха Мубарака. Сам он в это время пил кофе в шатре шейха Султана ал-Давиша. Его воины, хотя и застигнутые врасплох неожиданным налетом, предпринятым в «час кофе», запретный в Аравии, согласно обычаем войны, для ведения боевых действий, быстро заняли оборону. Будучи хорошо вооруженными, открыли ураганный огонь, что привело к многочисленным жертвам в стане их врага. Из «верблюжьего тарана», к примеру, уцелело только семь дромадеров. Все бойцы, сопровождавшие «живой таран», полегли.

Отступив, эмир Хаиля стал готовить войска к новой атаке. В возникшей «паузе затишья» воины шейха Мубарака во главе с его братом, шейхом Хамудом, успели занять выгодные позиции на песчаном холме, и встретили вновь ринувшихся на них противников шквалом огня. Первая сшибка с шейхом Мубараком обернулась для Рашидитов поражением.

Распекая генералов и препровождая упреки по их адресу своим боевым кличем («Я — брат огня!»), эмир Хаиля, глава рода Рашидитов, то и дело, повторял: «Как же вы могли проиграть!?». Посрамленные противником, опустив головы, те отвечали, что, в отличие от них, воины шейха Мубарака «воюют с ружьями, а не с мечами».

Несколько последующих атак эмира Хаиля также не дали ожидаемых им результатов. Шейх Мубарак, лично руководивший своим войском, внимательно наблюдал за перемещениями противника. Увидев, что воины Рашидитов дрогнули и подались назад, вскочил на лошадь и в сопровождении 400 конников-гвардейцев начал их преследовать. Завязалась кровавая сеча. Под эмиром Хаиля во время боя пало несколько лошадей.

День близился к концу. До захода солнца оставалось не более полутора часов. Как вдруг один из флангов шейха Мубарака дрогнул. В то место тотчас же устремилась кавалерия Рашидитов, и начала теснить противника. Были убиты брат шейха Мубарака, шейх Хамуд, и его сын, шейх Сабах ибн Хамуд, а также еще один племянник эмира Кувейта — шейх Халифа ибн ‘Абд Аллах Аль Сабах. Погибли и три кузена эмира Хаиля, главы клана Рашидитов[362].

Воинов войска Рашидитов, представленного четырьмя племенами, проживавшими на территории Джабаль Шаммара, связывали тесные межплеменные и родственные узы. Армия же шейха Мубарака состояла из бедуинов 20 временно вставших под его знамена кочевых племен из разных уголков Неджда, Южной Месопотамии и Северо-Восточной Аравии, со всеми имевшимися между ними межплеменными разногласиями, обидой и враждой. Так вот, воинов примкнувших к нему бедуинских племен, из числа тех, кто находился в арьергарде, лазутчики Рашидитов подкупили. И они, явившись в Джабаль Шаммар «исключительно ради добычи», в решающий момент битвы, когда баланс сил слегка покачнулся, оставили поле боя. Решили не испытывать дальше судьбу, не полагаться на удачу, а урвать, что можно, в лагере шейха Мубарака, и бежать. В тылу сил эмира Кувейта, в местах дислокации его арьергарда, начался грабеж. Хватали все, что попадало под руку. Лакомым для всех них куском стали шатры-склады с продовольствием и амуницией, оружием и боеприпасами. Там-то и завязалась потасовка.

Тыл войск шейха Мубарака оголился. Арьергарда, задача которого состояла в том, чтобы прийти на помощь в критический момент боя, не стало. Племена, его формировавшие, примкнувшие к военной кампании шейха Мубарака, рассчитывая захватить в Хаиле «трофеи богатые», с поля боя попросту бежали. Развал арьергарда дезорганизовал межплеменной альянс сил шейх Мубарака. Шаммары воспользовались этим, и начали теснить войско шейха Мубарака. Оно дрогнуло и распалось.

Судьба распорядилась так, что победу в сражении у Эль-Сарифа одержали Рашидиты. В письме, отправленном генерал-губернатору Басры, глава их клана признавался в том, сообщал раздобывший копию этого письма консул в Бендер-Бушире, титулярный советник Гавриил Владимирович Овсеенко, что «выиграл битву совершенно для себя неожиданно». «Поставленный в трудное положение изменой всего Неджда», писал он, и «начав сражение с мыслью о неминуемой гибели своих слишком малочисленных воинов», — победил. Помог случай[363].

Ситуацию, в которой накануне сражения оказались Рашидиты, историки характеризуют как критическую, нисколько не свидетельствовавшую о возможности успешного для них исхода дела. Соотношение сил перед решающей схваткой складывалось в пользу шейха Мубарака.

В распоряжении Рашидитов находилось 20 тысяч воинов, в том числе 5–6 тысяч конницы. Ружья (винтовки Мартини) имелись не более чем у 10 тыс. человек. Войско шейха Мубарака насчитывало 35 тыс. чел., включая 10 тыс. всадников[364]. Аравия, затаив дыхание следила за исходом схватки за Неджд между родом Рашидитов и альянсом древних родоплеменных кланов Аль Сабах и Аль Са’уд.

Причина неудачи, постигшей шейха Мубарака в четырехчасовом сражении, состояла, как видим, в том, что его не поставили в известность о развале арьергарда, вовремя не предупредили о том, что свои позиции одновременно оставили несколько племен. Предательство этих племен русские дипломаты объясняли, с одной стороны, затянувшимся походом, а с другой, как уже мельком упоминалось выше, — подкупом их Рашидитами. Впоследствии выяснилось, что буквально накануне сражения Рашидиты подослал к ним своих людей, и те купили их, как говорится, на корню. Заплатили щедро[365].

В бою с обеих сторон полегло до шести тысяч человек, в том числе 2 тыс. воинов шейха Мубарака[366]. Арабские исследователи называют эту битву самой кровопролитной в истории Кувейта за период со времени его образования и до иракской агрессии (1990 г.). Сам шейх Мубарак, раненый в бедро, упал с лошади и едва не угодил в плен. Прикрываемый гвардейцами, смог вырваться из окружения. Спасаясь от преследования и имея в виду сбить противника с толку, инсценировал свою гибель: оставил на месте падения с лошади, рядом с телом погибшего телохранителя, пояс и бедуинский головной платок с метками эмира Кувейта[367].

Шатер со знаменем на копье у входа, свой командный пункт на месте сражения, глава рода Рашидитов не сворачивал семь дней. Все это время джабаль шаммары выискивали и отлавливали в округе сторонников шейха Мубарака. Доставляли их к шатру своего эмира, где и казнили — отрубали мечами головы.

Новость о разгроме армии шейха Мубарака с быстротой молнии облетела все уголки Неджда. Памятуя о четырех тысячах убитых воинах владыки Хаиля и опасаясь его гнева за проявление сочувствия к врагу, никто в Неджде укрытия спасшимся «мубараковцам» давать не хотел.

Покончив с казнями плененных врагов, эмир Хаиля проследовал в Бурайду. «Навел ужас» и там, как гласят сказания, — предал смерти 120 видных горожан, вставших на сторону шейха Мубарака, и «обязал город и его жителей» выплатить контрибуцию, в размере 30 тыс. рупий[368].

Вырвавшиеся из окружения воины шейха Мубарака уходили в свои земли, усевшись по шесть человек на одного верблюда[369].

Задумка шейха Мубарака с инсценировкой смерти удалась. Агент Рашидитов в Басре, докладывал английский посол в Турции О’Коннор (29 марта 1901 г.), получил от его эмира письмо, в котором говорится, что «шейх Мубарак разгромлен и убит»[370]. Свидетельством тому — обнаруженное на поле боя, во время сбора трофеев, тело человека с обезображенным лицом и поясом с васмами (метками) шейха Мубарака[371].

Генеральный консул Российской империи в Багдаде коллежский советник А. Круглов в депеше о походе шейха Мубарака на Неджд, датированной 26 марта 1901 г., писал следующее. В критический момент боя арабы, отложившиеся от Рашидитов, «изменили шейху кувейтскому, и Мубарак был разбит, наголову, тяжело ранен, и скончался, как говорят, на пути домой, в пустыне, в двух днях от Кувейта. Другие же утверждают, что он бежал, и благополучно добрался до Кувейта»[372].

В послании главы клана Рашидитов генерал-губернатору Басры с известием о разгроме армии шейха Мубарака о гибели правителя Кувейта не было ни слова. Требовалось срочно разобраться, выяснить, «жив ли Мубарак, или нет». И вали Басры направил в Кувейт своего представителя. Вернувшись тот доложил, что «видел шейха Мубарака, собственными глазами»[373].

Свежая информация о происшедших событиях, поступившая в Лондон из Бомбея 12 апреля 1901 г., отражала уже реальное положение дел.

В ней говорилось, что 17 марта произошло решающее сражение между армиями шейха Мубарака и Рашидитов. «Потери с обеих сторон — тяжелые». Шейх Мубарак «разгромлен, но жив». Возвратился в Кувейт 31 марта.

5 апреля туда прибыл шейх ‘Абд ал-Рахман ибн Файсал Аль Са’уд, с двумястами воинами. Шестого апреля Кувейт посетил специальный посланник генерал-губернатора Басры[374]. В письме, что он передал шейху Мубараку от своего начальника, тот писал, что слухи, дошедшие до него о гибели шейха Мубарака, сильно его «опечалили». Чтобы выяснить ситуацию на месте и лично удостовериться в том, жив ли шейх Мубарак и каково его состояние здоровья, он и отправил в Кувейт доверенного человека, Рауфа-бея[375].

31 марта 1901 г. в Кувейт вместе с шейхом Мубараком вернулись 103 кувейтца из тех 1200, кто покинул город, отправившись в военный поход против Рашидитов (историк Абу Хакима сообщает, что из одной тысячи горожан, участвовавших в этой экспедиции, в сражении при Эль-Сарифе погибло 700 человек)[376]. В течение нескольких месяцев, повествуют хронисты, Эль-Кувейт представлял собой «город скорби и плача», а шейхство в целом — «место печали и слез». Не было в «столице удела Сабахов» ни одного дома, ни одного семейства, где женщины не носили бы траур по павшему в сражении у Эль-Сарифа мужчине.

Бытует мнение, что военный поход против Неджда имел целью не просто «опрокинуть» Рашидитов, укрывших у себя Йусуфа ал-Ибрагима, но предъявить им, «поставленным на колени», права Кувейта на некоторые их южные владения. Схлестнувшись с Рашидитами и победив их, шейх Мубарак намеревался укрепить вес и влияние Кувейта в межплеменной структуре Аравии. Хотел реализовать свою давнишнюю мечту насчет того, чтобы «стать новым лидером Аравии»[377].

Кампания, начатая им, проходила успешно до сражения при Эль-Сарифе. Там армия шейха Мубарака, по известным уже читателю причинам, потерпела сокрушительное поражение. Кувейт оказался чуть ли не на грани потери независимости. Так сложились обстоятельства. Никоим образом, заметим, не зависившие от самого шейха Мубарака, его таланта полководца и вождя племен. Многие арабские историки сходятся во мнении, что происшедшее под Эль-Сарифом «положило конец» мечтам шейха Мубарака о создании в Аравии нового великого царства под своим началом[378].

Шейх Мубарак, сообщал английский политический резидент в Персидском заливе Кэмбелл, «явно обеспокоен тем, что если турки узнают о реальных масштабах понесенных им потерь, то перестанут считать его значимой для них фигурой». И вот тогда-то ожидать с их стороны можно будет всего, что угодно[379].

Поражение шейха Мубарака, действительно, активизировало турок. При дворе султана вновь стали раздаваться голоса о постановке Кувейта под власть Османской империи. На силовых действиях против Кувейта настаивали и Рашидиты. Эмир Неджда, он же глава клана ал-Рашид, докладывал английский консул в Басре, «ратует за изгнание Мубарака из Кувейта» и назначение на его место своего племянника Сабшара, либо турецкого чиновника[380]. Глава рода Рашидитов, нынешний эмир Неджда, отмечал консул Российской империи в Басре Г. Овсеенко, повторял, и не раз, что будь на то повеление султана, он готов подчинить «строптивый Кувейт» Высокой Порте. После чего «сдать его в аренду», за 40 тысяч турецких лир в год, тому же укрывавшемуся у него Йусуфу ал-Ибрагиму с племянниками[381].

Командующий (мушир) VI турецкого корпуса, срочно направленный из Багдада в Басру (6 апреля), информировал Г. Овсеенко, считал шейха Мубарака «единственным виновником всех происшедших в крае кровопролитий и беспорядков». Обвинял его в «систематической непокорности и неповиновении», притом не только местным турецким властям, но и распоряжениям из Стамбула.

«Горячо настаивал» на том, чтобы «воспользоваться наступившими тяжелыми для шейха временами», и путем «быстрой оккупации» Кувейта «покончить с этим беспокойным вопросом, раз и навсегда»[382].

С прибытием в Басру мушира Ахмеда Фейзи-паши к нему чуть ли не на следующий день пожаловал Фахад Субхан ал-Мусаллам, доверенное лицо тогдашнего эмира Неджда из клана Рашидитов, вместе с шейхом Зубайры. В беседе с муширом они настаивали «на выдаче им врагов», укрывшихся после разгрома в Кувейте.

Стало известно, говорится в другом донесении русского консула Г. Овсеенко, что мушир Ахмед Фейзи-паша, настаивающий на военном походе в Кувейт, направил шейху Мубараку-паше, как он его официально титуловал, каиммакаму казы Кувейт (вице-губернатору уезда Кувейт), приглашение «явиться в пятидневный срок в Бассору для рассмотрения жалоб сторон». В случае неповиновения обещал прибегнуть к военной силе. Ответ шейха Мубарака последовал незамедлительно. «Пусть сначала пожалуют в Бассору и соберутся там вместе враги мои, — писал он, — Йусуф ал-Ибрагим, ‘Абд ал-‘Азиз ибн Рашид, а также бывший наш посредник, Фарик Казим-паша, тогда и я явлюсь. Теперь же нет на то времени. Однако рад буду видеть у себя всякого, имеющего ко мне дело»[383].

Казалось, «партия войны» одержала верх, сообщал Г. Овсеенко. Ахмед Фейзи-паша отдал приказ (4 апреля) готовить войска к походу. В Басру из Багдада «прибыл отряд в 300 человек с 20 артиллеристами, с полным военным походным багажом и лошадьми для командиров». Поступил приказ о направлении в Басру солдат из турецких гарнизонов, расквартированных в Хаиле, Насириййе и ряде других мест. Ожидается, что военный кулак турок, собранный в Басре, будет насчитывать не менее «2000 человек войска при двух батареях полевой артиллерии». Кофейни и базары города «полны слухов» о предстоящей военной экспедиции турок в Кувейт[384].

«Не оставались сторонними наблюдателями всего происходившего», отмечал Г. Овсеенко, и англичане. Буквально на следующий день после прибытия в Басру турецкого отряда туда проследовала — для наблюдения за происходящим — канонерка «Лоуренс». Поступают сведения, что «почти безвыходно», сменяя друг друга, в Кувейтской бухте дежурят две другие английские канонерки. Сверх того, ожидается прибытие в Кувейт английского крейсера «Коссак», «до сих пор ни разу туда не заходившего» (находился в Кувейте с 29 апреля по 5 мая).

«Разбитый джабаль шаммарами, — докладывал Г. Овсеенко, — и слегка сникший», шейх Мубарак, «опасаясь наступления на него турецких войск» и не имея под рукой других средств, «стал искать помощи у англичан». Произошло тесное сближение Кувейта с Англией. Ведь кроме англичан, не было у него тогда других, находившихся рядом, «сильных покровителей»[385].

Шейх Кувейта, доносил английский консул в Басре, пытаясь снять накал напряженности в его отношениях с турками, прибег к апробированному им способу — предложил за оказание услуг в этом вопросе 10 тысяч турецких лир Мустафе Нури-паше, новому вали Басры. Попросил его «остановить Константинополь», не допустить вторжения турецких войск на территорию Кувейта. Сам вали деньги не взял, но посоветовал шейху Мубараку внести их в качестве подарка в казну Османской империи[386].

Вскоре «мнение турок насчет того как быть с Мубараком дальше», информировал Санкт-Петербург Г. Овсеенко, разделилось. Генерал-губернатору Багдада, хорошо, судя по всему, проплаченному шейхом Мубараком, удалось все же убедить центральное правительство «оставить …мысль о насилии по отношению к шейху Мубараку». И готовившуюся карательную операцию, предусматривавшую высадку турецкого десанта с моря с одновременным проведением джабаль шаммарами кавалерийского рейда с суши, свернули[387].

В конце апреля, доносил Г. Овсеенко, поступило указание султана направить в Кувейт для встречи с шейхом Мубараком высокопоставленного чиновника. Ему надлежало выяснить реальное положение дел в Кувейте. Турки, замечает Г. Овсеенко, не были уверены в том, что во время военной операции против Кувейта «за спиной шейха не появятся английские канонерки»[388].

Шейх Мубарак повсюду имел «глаза и уши». Его тайный агент в Басре, ‘Абд ал-‘Азиз ибн Салим ал-Бадр, разузнал и заблаговременно предупредил шейха о готовившейся поездке в Кувейт генерал-губернаторе Басры. Располагая временем, эмир Кувейта организовал (совместно с англичанами) впечатляющее, по выражению российского дипломата, политико-дипломатическое представление по приему турецкого чиновника; поставил его на своей сцене блестяще.

В депеше, направленной генерал-губернатором Басры (2 мая 1901 г.) «Мабараку-паше, каимммакаму казы Кувейт», говорилось, что главная цель планируемого им посещения Кувейта, встреч и бесед с Мубараком-пашой, состоит в том, чтобы «положить конец кровопролитию между мусульманами».

Из-за «признаков эпидемии холеры в Басре» его отъезд на какое-то время отложили. Вскоре, сообщал английский консул, «карантин с вали сняли», и 16 мая он отправился в Кувейт. Сопровождали его в этой поездке секретарь и помощник, а также 20 жандармов и кавалерийский военный эскорт в составе 60 всадников[389].

Генерал-губернатор находился в Кувейте с 19 по 23 мая 1901 года. Изменившиеся настроения в семействе Сабахов в отношении Турции, писал Г. Овсеенко, почувствовал сразу, с порога. Шейх Мубарак, отличавшийся гостеприимством и «умением срезать острые углы», то и дело появлявшиеся во взаимоотношениях с турками, встретил главу басрийской администрации, не у ворот резиденции, а «только на лестнице в ней, ведущей на второй этаж». Войдя в сопровождении шейха в зал для маджалисов (встреч и бесед), турок увидел находившихся там офицеров со стоявшей на рейде в Кувейтской бухте английской канонерки «Сфинкс». На вопрос о том, зачем англичане пожаловали к Мубараку, шейх, указывая взглядом на командира английского корабля, как бы в шутку, ответил, что они, вероятно, намерены в случае возникновения какой-либо угрозы Кувейту, военного столкновения с турками, к примеру, вмешаться, и «взять его под свою защиту»[390].

Переговоры генерал-губернатора Басры с шейхом Мубараком, доносил Г. В. Овсеенко, хорошо продемонстрировали настроения турок в отношении Кувейта. Вали Басры решительно потребовал от эмира Кувейта взять на себя одно конкретное письменное обязательство, а именно: «укрывшихся в Кувейте Са’удов не выпускать», и «борьбы с Рашидитами первым не зачинать», если только со стороны их «не последует на то вызова»[391].

Из депеши английского политического резидента в Персидском заливе Кэмбелла следует, что вали Басры пытался убедить шейха Мубарака «принять» в Кувейте — «на постоянной основе» — турецкий военный гарнизон, представленный «одним батальоном турецких солдат», а также «турецкого судью» и назначенного султаном турецкого управляющего Кувейтской бухтой. Настаивал на открытии в Кувейте турецкого таможенного поста[392].

По совету англичан, шейх Мубарак попросил три дня на обдумывание и «обсуждение с семейством Аль Сабах и с народом Кувейта» сделанного ему предложения. В течение этих трех дней в Кувейтскую бухту, в дополнение к стоявшей уже там канонерке «Сфинкс», подошли еще два боевых корабля британцев — «Помона» и «Малиновка».

Лазутчики Рашидитов извещали, что «город — под ружьем», и «хорошо прикрыт инглизами». Не располагая поддержкой со стороны турок, напасть на Кувейт, как и думал шейх Мубарак, Рашидиты не решились[393]. В беседе с командиром английского корабля «Голубь» шейх Мубарак прямо заявлял, что в ситуации, складывавшейся тогда вокруг Кувейта, то есть на фоне переговоров с турками и с учетом наличия в водах Кувейта английской военной силы, сунуться в его удел Рашидиты не осмелятся. Если же и сделают это, то сведения о передвижении их войск он от своих агентов получит тотчас же, достоверные и точные[394].

По завершении поездки в Кувейт, докладывал Г. Овсеенко, генерал-губернатор Басры вместе с шейхом Мубарака проследовали в Фао, морем. Шли на большом буме, личном судне шейха. На сопровождавшем их паруснике, как явствует уже из донесения английского консула в Басре, располагались турецкие жандармы и гвардейцы-охранники шейха. Кавалерийский эскорт генерал-губернатора возвращался в Басру по суше. Оба судна двигались «под турецким флагом». Капитан-лейтенант Филд, командир английского корабля «Марафон», стоявшего в то время у Фао, отдал генерал-губернатору Басры «приветственный салют» — 17 выстрелами из орудий палубной артиллерии[395].

Из сказанного выше видно, что англичане, продемонстрировав генерал-губернатору свое военно-морское присутствие и в Кувейтской бухте, и на морском пути из Басры в Кувейт, довольно ясно дали понять туркам, что допустить нарушения статус-кво Кувейта, иными словами, — напасть на Кувейт, они им не позволят.

В тексте телеграммы, посланной шейхом Мубараком из Фао на имя центрального турецкого правительства, говорилось, что народ Кувейта, выражает уважение султану, как главе мусульман. Что же касается защиты Кувейта, то кувейтцы просили его передать Высокой Порте, что в ничьей помощи они пока не нуждается, ибо отношения свои строит со всеми странами и соседями, руководствуясь принципами мира и добрососедства.

Во время пребывания басрийского вали в Кувейте, рапортовал капитан Филипс, командир английского корабля «Сфинкс», над дворцом шейха Мубарака развивался турецкий флаг. Поинтересовавшись у эмира, отмечал офицер, почему «над Кувейтом все еще реет турецкий флаг», получил следующий ответ. По подобного рода случаям, сказал шейх Мубарак, когда представитель султана Турции, главы всех мусульман, находится в Кувейте, то в знак уважения к нему, к «халифу всех правоверных», мы поднимаем его стяг. Но это никак и ни в коей мере не означает, что Кувейт признает над собой суверенитет турок, к которым лично он испытывает неприязнь[396]. Флаг Османской империи, взмывающий, время от времени, над территорией Кувейта, по мусульманским праздникам и ряду торжественных случаев, резюмировал шейх Мубарак, и сам он, и его народ воспринимают как знамя лидера исламского мира, частью которого является и Кувейт.

Шейх Мубарак, пишет по этому поводу Дж. Лоример, не уставал повторять, что он, как и отец, и дед его, «привечают и поднимают у себя флаг с полумесяцем», выражая тем самым почтение и уважение символу ислама, а не в знак согбенности перед Турцией и подчиненности ей[397]. Кувейт добавлял он, — удел независимый. И потому суда кувейтские в той же Басре обслуживаются как иностранные, а не как турецкие.

Дипломатическая переписка англичан и материалы Архива внешней политики Российской империи свидетельствуют, что турки, заявляя о необходимости соблюдения статус-кво Кувейта, не переставали настаивать на том, что «шейх Кувейта есть официальное турецкое лицо, а Кувейт — часть территории во владениях Турции в Аравии». Указывая на это в беседах с шейхом Мубараком, английский консул в Басре и политический резидент Британии в Персидском заливе, прямо ставили перед правителем Кувейта вопрос о том, не пора ли, дескать, перестать водружать над Кувейтом турецкий флаг, «символ турецкого верховенства» в их владениях. И вместо него использовать свой собственный, арабский флаг. Проводили мысль о том, что чем быстрее символы и эмблемы турецкой власти исчезнут с территории Кувейта, тем отчетливее проявится и нынешний статус Кувейта как независимого шейхства, суверенитет Турции на который никак не распространяется.

Во время встреч с турецкими официальными лицами британский посол в Константинополе и английские консулы в Басре и Багдаде неизменно подчеркивали, что турецкий сюзеренитет в Кувейте, то есть то влияние, которым там пользуются турки, не есть их полная власть над Кувейтом. Отмечали, что никаких суверенных прав на Кувейт у Порты нет, и таковых за ней Англия не признает[398].

Пытаясь, несмотря ни на что, «дожать шейха Мубарака» и вынудить его принять вассалитет турок, сообщали российские дипломаты, генерал-губернатор Басры направил в Кувейт турецкий военный шлюп «Зохаф» (24 августа 1901 г.). В это время в Кувейтской бухте находился английский боевой корабль «Персей». Его командир информировал капитана турецкого судна, прямо и безапелляционно, что высадки турецких военных на побережье Кувейта он не допустит. Если же турки попытаются сделать это, то он вынужден будет — в соответствии с имеющимся у него приказом — открыть огонь.

Заявление командира турецкого шлюпа, прозвучавшее в ответ, сводилось к тому, что «все земли от Фао до Бар-эль-Катар, включая Кувейт» — это, дескать, территория Турции, а шейх Мубарак — турецкий подданный. И потому «другие нации и державы» вмешиваться в дела Кувейта и в действия там турецких властей не могут.

На это командир английского корабля заметил, что дискутировать со своим турецким коллегой по вопросу о политическом статусе Кувейта он не вправе и не будет, ибо это — сфера компетенции правительств их стран. Вместе с тем, согласно имеющейся у него инструкции, британское правительство рассматривает шейха Кувейта как независимого правителя, поддерживает с ним добрые отношения, и потому высадки турецкого десанта на территорию Кувейта его экипаж не допустит[399].

Словесный поединок офицеров закончился тем, как можно понять из рапорта командира «Персея», что капитан турецкого шлюпа, отвечая на соответствующий вопрос англичанина, заявил, что намерений высаживать десант, у него нет. Пояснил, что цель его визита состоит в том, чтобы, в соответствии с указанием басрийских властей, повстречаться и переговорить с шейхом Мубараком по нескольким вопросам.

Встреча состоялась. Турок во время беседы, по образному выражению шейха Мубарака, пытался «посадить его на мель». Заявляя, что Турция — это мусульманская страна, в то время как Британия — держава христианская, убеждал его в том, что для Кувейта, как для «земли мусульман», подпадание под защиту Османской империи — объяснимо и понятно. Чего не скажешь о сближении Кувейта с Англией.

Получив отказ шейха Мубарака на намерение разместить в Кувейте небольшой военный гарнизон, капитан «Зохафа» высказывался в том плане, что он не исключает того, что вскоре эмир Кувейта увидит в своей бухте уже несколько турецких кораблей с солдатами, чтобы заставить шейха повиноваться султану, халифу правоверных.

Во время пребывания «Зохафа» в Кувейте туда пришел еще один английский корабль — канонерская лодка «Сфинкс», с политическим резидентом Англии в Персидском заливе. Тем самым англичане продемонстрировали туркам, что сторонними наблюдателями их действий по силовому утверждению в Кувейте власти османов они оставаться не намерены, и не будут[400].

Не преуспев с силовым давлением на Кувейт, турки прибегли к мерам коммерческого воздействия на него. Где то в конце ноября — в начале декабря 1901 г. генерал-губернатор Басры установил, выражаясь современным языком, торгово-экономическую блокаду Кувейта. Строго-настрого запретил торговцам Басры ведение каких-либо дел с Кувейтом, и в первую очередь в части поставок в Кувейт продовольствия. Расчет делался на то, что Кувейт, лишенный возможности торговать и кормить свой народ, «начнет чахнуть». Богатые торговцы, некогда перебравшиеся в Кувейт из Басры, оставят его и возвратятся домой. Кувейт превратится в «кусок пустыни».

Наряду с мощным политическим давлением и угрозой военного вмешательства, введение торгово-экономической блокады Кувейта стало одной из составляющих развернутой турками агрессивной кампании против Кувейта, имевшей целью «сломать зазнавшийся Кувейт», и заставить его склонить голову перед Портой.

Когда же османы (в ходе контактов с англичанами) осознали всю серьезность последствий, которые могут возникнуть в их отношениях с Британской империей, реализуя они затеянную ими военную интервенцию против Кувейта, то изменили характер своих действий. Для давления на шейха Мубарака в целях подведения его под власть Порты прибегли к испытанному инструменту — к организации, чужими руками, конечно, бедуинских набегов на Кувейт, частых и массированных. Проводили их Рашидиты, союзники турок. Уже в конце сентября 1901 г. подвластное им племя бану рашайда напало на удел Сабахов в районе Эль-Джахра, и захватило там богатую добычу: домашний скот и верблюдов. Кочевавшие в той округе бедуинские племена, уходя от «нашествия джабаль шаммаров», отодвинулись к городу Эль-Кувейту, буквально обложив его со всех сторон своими шатрами.

Вслед за этим подверглись налетам со стороны подвластных Рашидитам джабаль шаммаров становища двух других кувейтских племен. В декабре 1901 г. они разграбили большой торговый караван племени ал-мутайр, шедший с товарами из Кувейта. Увели с собой и находившихся в том караване 700 верблюдов.

Ситуация вокруг Кувейта день ото дня осложнялась. Британцы, правильно оценивая угрозу, нависшую над Кувейтом, срочно направили к его берегам еще два боевых корабля — в дополнение к тем трем, что уже там находились. Все это несколько охладило воинственный пыл джабаль шаммаров, заставило их оставить Эль-Джахру, что в 24 километрах от города Эль-Кувейт, и уйти из земель шейха Мубарака.

В то же самое время, понимая, что лучшая защита от врага — это нападение на него, шейх Мубарак, докладывали российские дипломаты, принял решение разыграть свою запасную карту — «бросить на Рашидитов укрывшихся у него Са’удов».

Будущий основатель Королевства Саудовская Аравия, шейх ‘Абд ал-‘Азиз Аль Са’уд, находясь с отцом в изгнании в Кувейте, принимал участие во всех военных походах шейха Мубарака, и многому у него научился. Внимательно наблюдал из Кувейта за всем происходившим в турецких владениях в Аравии. Почувствовав, что власть турок в Неджде зашаталась, он собрал небольшой отряд, среди участников которого были его родной брат шейх Мухаммад и двоюродный брат шейх ‘Абд Аллах, и выдвинулся из Кувейта в направлении Эр-Рияда. Поступил также дерзко, как в свое время шейх Мубарак. Эмир Кувейта, рассказывает известный русский историк-востоковед А. М. Васильев, «дал ему 30 беговых верблюдов, 30 винтовок с патронами и 200 риалов золотыми монетами»[401].

По пути в Эр-Рияд к знаменитой команде Ибн Сауда, сообщает Филби, присоединились еще человек двадцать из повстречавшихся им кочевых племен. Вскоре, однако, пишет он, некоторые из них поостыли, пыл их угас, и они возвратились на свои становища[402].

Наступил Рамадан, «запретный» у мусульман месяц для войн, и шейх ‘Абд ал-‘Азиз Ибн Са’уд укрылся со своими воинами в одном из бедуинских племен великой аравийской пустыни. Поход возобновил уже в январе 1902 г., под зеленым знаменем ислама.

В депеше от 2 марта 1902 г. Кэмбелл, английский политический резидент в Персидском заливе, основываясь на информации, полученной им, в том числе от британского политического агента на Бахрейне и шейха Мубарака, поведал о следующих деталях дерзкого захвата Эр-Рияда Ибн Са’удом. 14 января 1902 г., поздней ночью, его отряд встал лагерем в полутора часах от Эр-Рияда. Оттуда, под покровом ночи, проследовал к городу, пешком. Укрылся в пальмовой роще, практически у стен Эр-Рияда. Оставив там своих людей и приказав им ждать его дальнейших приказов, Ибн Са’уд с группой отобранных им воинов, в которую входили два его кузена и брат Мухаммад, проник в город[403].

Перебравшись через стену и укрывшись в захваченном ими доме, рядом с домом губернатора ‘Аджлана, стали выжидать подходящего момента для реализации задуманного ими плана. Суть его состояла в следующем. Тихо, по крышам, проникнуть в жилище губернатора, куда он ежедневно наведывался (час спустя после восхода солнца и исполнения утренней молитвы) из располагавшейся напротив крепости Эль-Мисмак, где проводил ночи. Устроить засаду, захватить губернатора, и с его помощью овладеть крепостью[404].

Входные двери дома ‘Аджлана располагались напротив въездных ворот в крепость. Между ними лежала небольшая площадь. Там Ибн Са’уд и перехватил ‘Аджлана. Тот попытался, было, бежать и укрыться в крепости. Но буквально в двух шагах от ворот, приоткрытых стражниками, был сражен пущенным в него копьем. Проломившись в ворота крепости и перебив охрану, состоявшую из 14 человек, Ибн Са’уд и его группа захватили дворец. Сразу же завладели хранившимся там оружием с боеприпасами. В стычке погиб брат ‘Аджлана[405].

Расставив сторожевые посты, Ибн Са’уд взобрался на крышу дворца и объявил народу, собравшемуся к тому времени на площади, где лежала отсеченная им голова ‘Аджлана, что он, Ибн Са’уд, вернул законную власть в Эр-Рияде, украденную у их семейства Рашидитами. Призвал горожан не браться за оружие и присягнуть на верность Са’удам.

По истечении нескольких дней в Эр-Рияд прибыл шейх ‘Абд Аллах, отец Ибн Са’уда. На городской площади он прилюдно объявил, что признает сына эмиром Неджда, и дал ему клятву на верность. После этого шейх Ибн Са’уд созвал во дворце маджлис, где встретился с улемами и главами всех именитых семейно-родовых кланов города, которые сошлись во мнении считать шейха Ибн Са’уда эмиром, а его отца — имамом[406]. Вслед за этим с минарета соборной мечети муэдзин известил население города, что власть в Эр-Рияде отдана Всевышним в руки эмира Ибн Са’уда. Шейх ‘Абд ал-Раххман ибн Файсал Аль Са’уд вручил сыну меч из дамасской стали их легендарного предка, Са’уда Великого, и от имени их рода венчал его на царство.

Х. Диксон, семь лет проработавший политическим агентом Англии в Кувейте (1929–1936), встречался с некоторыми из тех, кто принимал участие в экспедиции Ибн Са’уда, и, с их слов, изложил те события в своей интереснейшей книге о Кувейте. Представляется, что читателю небезинтересно будет узнать то, что он услышал. В знаменитую команду Ибн Са’уда, захватившую Эр-Рияд, рассказывает Х. Диксон, входило 17 кочевников из племени ал-‘аджман, 1 кахтанит, двое сбейев, а также представители ряда других племен; всего 46 человек. Двадцать три из них проникли по крыше в дом ‘Аджлана. Жене его и ее прислуге Ибн Са’уд обещал, что если они будут вести себя тихо, то никто из них не пострадает. Слово свое сдержал.

Утром, как обычно, ‘Аджлан вышел из ворот крепости и направился к себе домой. Как только он оказался на середине площади, лежавшей между крепостью и домом, Ибн Са’уд подал сигнал, и вместе со своими воинами выскочил из засады. ‘Аджлан, увидев устремившихся к нему вооруженных людей, развернулся и бросился назад, к форту, крича, чтобы стражники отворили небольшую дверцу во входных воротах. Один из воинов Ибн Са’уда, некий ‘Абд Аллах ибн Джилуви, метнул в ‘Аджлана копье, но промахнулся. И оно вонзилось в ворота крепости. Однако Джилуви не растерялся. Догнал убегавшего губернатора, схватил его за ногу и завалил на землю. Подоспевший ему на помощь Ибн Са’уд отсек ‘Аджлану голову. Затем схватил ее, бросил через крепостную стену, и предложил стражникам сдаться. ‘Аджлана, наместника Рашидитов, больше нет, прокричал он. Власть в Эр-Рияде — в руках Дома Са’удов, законных властителей Неджда! Стражники сопротивления Ибн Са’уду и его воинам не оказали. Не прошло и часа, как расквартированный в крепости гарнизон сдался, и присягнул на верность Ибн Са’уду. Поддержали его и жители города. В тот же день Ибн Са’уд внимательно осмотрел защитные сооружения города. Укрепил своими людьми все охранно-дозорные посты на стенах и крепостных башнях. И подготовился к отражению войск Рашидитов[407]

Жена ‘Аджлана, горячо любившая своего мужа, как гласят сказания, «хотела потом извести Ибн Са’уда», используя в этих целях «дурные заклинания» гадалок-вещуний.

Следует отметить, что еще во время похода на Неджд шейха Мубарака, где-то в середине февраля 1901 г., Ибн Са’уд обращался к нему с просьбой предоставить в его распоряжение конный отряд в 1 тыс. человек — для действий в тылу противника и взятия, если удастся, Эр-Рияда. Так вот, город он тогда, захватил, но крепость, где располагалась резиденция губернатора Эр-Рияда, взять не смог. И хорошо, по-видимому, понял, что тот, у кого в руках крепость Эль-Мисмак, тот владеет и городом[408].

Не прошло и суток, как о переходе на сторону Ибн Са’уда заявило племя бану ‘атайба, насчитывавшее в то время 5 тысяч всадников. Вслед за ним против Рашидитов поднялись племена ал-давасир, ал-‘арджи, бану сбей и бану сухул, ал-мурра, ал-‘аджи’ан и ал-мутайр. Что касается клана Рашидитов, то с ним остались только племена Джабаль Шаммара, да три племени из Бурайды: ал-харб, ал-зафир и ал-кахтан[409].

Согласно информации, полученной от шейха Мубарака, сообщал Кэмбелл (февраль 1902 г.), Эр-Рияд — в руках Ибн Са’уда. Племена бану давасир, ал-мурра и ал-‘аджман, и подавляющая часть населения Неджда, кочевники и горожане, — на его стороне. Присоединились к нему и жители ‘Арида, и ряда других мест.[410].

Ибн Мит’аб ал-Рашид, узнав об утере Эр-Рияда, счел все же более важным для себя в тот момент «продолжать трепать Кувейт», «богатого и решительного сторонника Са’удов», нежели высвобождать Эр-Рияд, как он говорил, из рук «слабого врага». Выдавить Са’удов из Эр-Рияда, полагал Ибн Мит’аб, он сможет, и без особых трудностей, позже, «добив Кувейт»[411].

Когда же Ибн Мит’аб, глава клана Рашидитов, решил, наконец, «заняться Эр-Риядом», и подошел к городу, то увидел, что оборону его уже основательно укрепили. Тогда он встал у стен Эр-Рияда лагерем, и начал готовиться к штурму. Постоянно приходилось быть начеку. По ночам Ибн Са’уд совершал на его войска дерзкие молниеносные налеты, которые английские дипломаты называли в своих донесениях «фирменным знаком» Ибн Са’уда. Не получив помощи и поддержки от турок, на которую он расчитывал, взять Эр-Рияд собственными силами Ибн Мит’аб не смог, и отступил. Ибн Са’уд пустился за ним вслед. Преследовал до Эль-Касима.

Восстановив свою власть в Неджде, Са’уды стали наводить мосты с англичанами. В письме к британскому резиденту, шейх ‘Абд ал-Рахман, выступая от имени и с согласия всех членов семейства Аль Са’уд, писал, что те могут считать их лицами, находящимися под британским протекторатом. В ответ на предоставление помощи — оружием и продовольствием — обещал, притом в самое ближайшее время, «вывести Эль-Хасу из-под контроля Порты». Содержался в том письме и тонкий намек на то, что если ответа со стороны англичан не последует, то Са’уды обратятся к русским. Дело в том, что активность России в Персидском заливе очень пугала англичан. Знали они и о том, что в декабре 1901 г. шейх ‘Абд ал-Рахман встречался в Кувейте с русским консулом.

Указание на этот счет, полученное Кэмбеллом, гласило: от прямого ответа Са’удам на их инициативу о протекторате уходить. В Лондоне и в Бомбее полагали, что какие бы то ни было шаги в сторону Са’удов — преждевременны, что ответные действия со стороны Рашидитов не заставят себя ждать, и они — при поддержке турок — непременно попытаются вернуть отобранные у них земли.

Следуя тактике шейха Мубарака в отношениях с Англией и Турцией, Са’уды одновременно с письмом английскому резиденту в Персидском заливе направили послание и султану Турции — со словами уважения и лояльности. Турки, хорошо зная политические амбиции семейства Аль Са’уд и опасаясь за судьбу Эль-Хасы, срочно отправили туда нового губернатора, с 500 солдатами и 4 крупнокалиберными орудиями. Имея в виду непременно сохранить и удержать в своих руках Рашидитов, как козырную карту в развернувшейся в Неджде политико-дипломатической игре с британцами, они наградили главу их клана — за преданность и верность султану — орденом.

Англичане понимали, что ситуация в Неджде чревата вмешательством турок в происходящие там события. Поэтому рекомендовали шейху Мубараку не предпринимать никаких действий, которые «могли бы обернуться для него неприятностями» с турецкими властями в Месопотамии. Туркам же заявили, прямо и недвусмысленно, что, уважая статус-кво Кувейта, не останутся безучастными, если Кувейт подвергнется нападению, и что генерал-губернатору Басры целесообразно было бы «попридержать» Рашидитов от набегов на Кувейт.

Дерзкий захват Эр-Рияда сразу же создал вокруг шейха ‘Абд ал-‘Азиза ибн Са’уда, которому, к слову, было в то время 20 лет, «ореол удачи и победы». Заложив в Эр-Рияде плацдарм для последующих действий, он начал целенаправленно расширять свое влияние в племенах Неджда и раздвигать там границы своей власти. К 1904 г. контролировал, можно сказать, практически весь Неджд. Попытки турок оказать Рашидитам вооруженную поддержку, докладывал российский дипломат А. Адамов, серьезно успеха на ход тамошних дел не возымели. Даже поход самого мушира (командующего) VI корпусом и тот окончился неудачей[412].

Отступая от хода повествования, скажем несколько слов о племени ал-‘аджман, воины которого составили костяк отряда Ибн Са’уда. Корни племени — в Наджране, что на севере Йемена. На это указывают и песни ‘аджманитов, и передающиеся из поколения в поколения предания, и стихи племенных поэтов. В них говорится, что родоначальником ‘аджманитов был легендарный могучий воин Йам, от потомства которого произошли также такие известные в Йемене племена, расселившиеся со временем по землям Древней Аравии, как ал-мурра и ал-манасир, ал-манахир, бану авамир, бану рашид и другие. Шли годы, сообщают своды аравийской старины, и наводнили они все Арабское побережье Залива. Кратно усилились и громко заявили о себе, когда правил ими и всей Северо-Восточной Аравией семейно-родовой клан ‘Арай’ир из племени бану халид с центром власти в Эль-Хасе.

Рассматривая Са’удов в качестве инструмента политико-дипломатической игры в Неджде, шейх Мубарак мастерски использовал этот инструмент в своих сношениях и с Турцией, и с Англией, добиваясь, надо сказать, заметных результатов. Неплохо разыгрывал в контактах с османами и англичанами ведущиеся, якобы, при его посредничестве, переговоры Дома Са’удов с русскими и с французами. Так, представив шейха Ибн Са’уда русскому консулу в Басре и командиру корабля «Боярин», пустил слух насчет того, что москопы, дескать, желали бы взять Са’удов под крыло «русского орла», чем так же заставил изрядно понервничать и турок, и англичан.

В тех же целях и тогда же, во время посещения Кувейта русским и французским судами (в рамках совместной миссии военной дипломатии в бассейне Персидского залива) познакомил шейха Мухаммада, брата шейха Ибн Са’уда, с командиром французского корабля «Инферне». И тоже для того, чтобы сыграть на опасениях турок и англичан, связанных с возросшим вниманием Франции и России к Кувейту и к зоне Персидского залива в целом.

Во время встречи и беседы с капитан-лейтенантом Кемпом (8 марта 1903 г.), командиром английского корабля «Сфинкс», пожаловавшим в Кувейт после ухода оттуда «Боярина» и «Инферне», представил ему находившегося тогда в Кувейте шейха Ибн Са’уда и, как бы невзначай, заметил, что русские обещали и ему, и Са’удам всяческое содействие и «помощь деньгами» в их борьбе с Рашидитами. Шейх Мубарак, видевший обеспокоенность англичан в связи с активизацией в Персидском заливе деятельности России, полагал, что британцы попытаются «убедить Ибн Са’уда не принимать помощь русских», а окажут ее сами.

Поддержав игру, затеянную шейхом Мубараком, шейх Ибн Са’уд на встрече с капитаном Кемпом высказывался в том плане, что поскольку за спиной у Рашидитов стоят турки, оказывающие им всяческую помощь и поддержку, то и он вынужден будет искать сильного союзника вне Аравии, готового протянуть ему руку помощи. Притом не на словах, а на деле.

Когда капитан-лейтенант Кемп находился в Кувейте, туда из Неджда прибыл вестник с сообщением о том, что джабаль шаммары вновь пытались взять Эр-Рияд, но были отброшены. Не теряя ни минуты, шейх Ибн Са’уд со своим отрядом устремился к месту их предполагаемого становища. Настиг их, неожиданно напал на рассвете, и, по выражению хронистов, «наказал за набег».

Стычки джабаль шаммаров с Ибн Са’удом не прекращались всю весну и все лето 1903 года. В июле англичанам стало известно, что на встрече шейхов Мубарака и Ибн Са’уда с укрывшимися в Кувейте главами нескольких крупных семейно-родовых кланов племени бану ‘аназа, выступивших против Рашидитов, правитель Кувейта поддержал обращение к ним шейха Ибн Са’уда с призывом организовать совместный набег на «гнездо Рашидитов».

В январе 1904 г. Ибн Мит’аб ал-Рашид с войском вплотную придвинулся к рубежам Кувейта, и попросил Высокую Порту разрешить ему разорить удел их обоюдного недруга, шейха Мубарака. Турки велели не делать этого, и он отступил.

В марте 1904 г. Ибн Са’уд вошел в Эль-Касим, и напал на располагавшийся там военно-сторожевой пост Рашидитов. Среди военных трофеев, захваченных Ибн Са’удом, значились верховые верблюды и мешок с деньгами, в количестве одной тысячи серебряных луидоров Марии Терезии. Вслед за этим Ибн Са’уд взял ‘Унайзу (22 марта).

На помощь Рашидитам, войско которых состояло из воинов племен ал-харб, ал-‘утайба и ал-шаммар, турки бросили 8 батальонов с тяжелой артиллерией[413]. Произошло несколько стычек в районе Бухайрийа, что возле Бурайды. Потери обе стороны понесли значительные. Тяжелое ранение получил и сам Ибн Са’уд. Возникли разногласия между Ибн Мит’абом ал-Рашидом и турецкими офицерами относительно тактики ведения боевых действий. Отрицательно сказывалась на настроениях турок острая нехватка боеприпасов и продовольствия.

Ибн Мит’аб был известен неприятием чужого мнения и исключительной грубостью. Позволял себе оскорблять турецких офицеров, несогласных с его решениями. Довольно часто прикрывал османами своих воинов во время сражений, ставя их впереди бедуинов. Понятно, что недовольство турок день ото дня росло. Когда же их командир, капитан Мир Алай, отказался выполнить приказ «задиристого Рашидита», и бросить на врага в качестве тарана турецких пехотинцев, тот пришел в дикую ярость. Выхватил пистолет и застрелил «надменного турка, забывшего о субординации». Затем, как следует из донесения (10.04.1904) английского консула в Багдаде, настоял на том, чтобы его приказ исполнил другой турецкий офицер, бимбаши Рамзан-ага. В последовавшем затем сражении на поле боя остались лежать и сам бимбаши, и капитан турецкой артиллерии, и 19 турецких забатов (лейтенантов)[414].

22 марта, докладывал г-н Девей, английский консул в Джидде, шейх Ибн Са’уд захватил ‘Унайзу. Губернатора города расстрелял. Дома 14 знатных и богатейших горожан из числа сторонников Рашидитов отдал на разграбление. В апреле взял Бурайду, другой крупный город провинции Эль-Касим.

Вслед за этим Ибн Са’уд направил письмо шарифу Мекки. Известил его о том, что «восстановил власть предков», и принял титул эмира Неджда[415].

27 сентября 1904 г. Ибн Мит’аб совершил набег на селение Шунайна, что возле оазиса Каср ибн ‘Укаййил, где стоял лагерем Ибн Са’уд. Встретил ожесточенное сопротивление. Потесненный Ибн Са’удом, отступил. Потери турок под Шунайной составили более тысячи человек убитыми. Весть о сокрушительном поражении Рашидитов и их союзников-турок тут же облетела всю Аравию. Османам стало ясно, доносили английские дипломаты, что Ибн Са’уд — на подъеме, что его авторитет в Верхней Аравии ширится и растет, и что падение Рашидитов — не за горами.

На руку Ибн Са’уду в его действиях по утверждению в Неджде власти Дома Са’удов сыграло антитурецкое восстание в Йемене, «поубавившее, — по выражению англичан, — аппетит Константинополя в отношении Центральной Аравии»[416].

8 ноября 1904 г. йеменские повстанцы во главе с имамом Йахйей (Яхъей) напали на крупный турецкий гарнизон, расквартированный в Хафаше. Османы во время боя потеряли 400 человек убитыми. Взятие Хафаша нанесло удар по их престижу не только в Йемене, но и в других владениях Порты в Аравии. Вскоре пламя восстания опалило весь Йемен. Повстанцы освободили от турок Сану, древний и красивейший город Южной Аравии.

В начале декабря 1904 г. турки вынуждены были перебросить в Йемен все имевшиеся у них в Аравии военные ресурсы. Сил для продолжения кампании в Центральной Аравии у них не осталось. В складывавшейся ситуации Порта приняла решение о незамедлительном наведении мостов с Ибн Са’удом. Что же касается Рашидитов, то властям своим в Месопотамии дружить с ними велела продолжать, «но только губами»; помощи не оказывать.

Генерал-губернатор Басры направил шейху Мубараку послание, в котором, поделился с ним своими мыслями и соображениями насчет будущего отношений Турции с Недждом. Писал, что есть все основания полагать, что если Ибн Са’уд присягнет на верность Порте, то будет править Недждом без какого-либо вмешательства со стороны Константинополя. Нури-паша, вали Басры (1901–1904), рассчитывал на то, что содержание его письма непременно дойдет до сведения Ибн Са’уда.

Однако такая инициатива со стороны турок встревожила шейха Мубарака. Он исходил из того, что установление Портой прямых отношений с Ибн Са’удом, позволит «коварным османам поглотить Неджд», что создаст угрозу Кувейту. И потому решил пока не ставить Ибн Са’уда в известность о полученном им послании с новостью об отрывшейся для Са’удов возможности «выстроить отношения» с османами. Но вот работавшего уже в то время в Кувейте британского политического агента, капитана Нокса, информировал обо всем незамедлительно. При этом прямо заявил, что не сможет верить Ибн Са’уду, если тот «свяжется с турками». Более того, серьезно опасается, что все это может обернуться неприятными последствиями для Кувейта[417].

Шейх Мубарак понимал, что назначение британским правительством политического агента в Кувейт (по результатам поездки в Персидский залив лорда Керзона, вице-короля Индии) — это свидетельство повышенного внимания Англии к Кувейту. Обыгрывая в своих интересах установку турок на выправление отношений с Ибн Са’удом, он рассчитывал получить от англичан вполне определенные дивиденды, и в первую очередь в плане дополнительных гарантий по обеспечению безопасности Кувейта.

Турки, и без того крайне обеспокоенные дятельностью Британии в зоне Персидского залива, не на шутку всполошились, узнав о направлении Лондоном в Кувейт английского политического агента. Активно науськивали турок против англичан немцы, союзники османов на Арабском Востоке. Говорили, что все происшедшее в последнее время в Аравии, и мятеж йеменских племен, и начало деятельности английского политического агента в Кувейте, есть части масштабного плана британцев по установлению своего протектората над всм полуостровом. И в целом, надо признать, были правы.

Ибн Са’уд хорошо усвоил уроки политического лавирования, продемонстрированные ему шейхом Мубараком. Иметь только один канал связи с турками в лице эмира Кувейта считал недостаточным. Прекрасно знал, что «шлюзы спуска информации» на этом канале работают исключительно в интересах Кувейта. Потому-то и решил выстроить для контактов с османами еще один «коридор» (сикку), используя в этих целях шарифа Мекки ‘Ауна ал-Рафика. Обратился к нему с такой просьбой, как к «признанному лидеру арабских племен и шейхов». Более того, в случае согласия шарифа, имел в виду обрести в его лице основной канал связи с Портой. Отмечал в своем послании, адресованном шарифу, что стычки с турками — это всего лишь акты самообороны от враждебных действий в отношении Са’удов со стороны Рашидитов, поддерживаемых турками. Земли же, на которые покусились Рашидиты, по праву принадлежат Са’удам.

Принять на себя роль посредника в отношениях турок с Са’удами, с которыми он враждовал, шариф Мекки не захотел. И предложение Ибн Са’уда отклонил.

Тогда клан Са’удов инициировал установление с Портой прямых контактов. Обращение на этот шейх ‘Абд ал-Рахман ибн Файсал изложил в секретном послании (январь 1905 г.) на имя визиря султана. Подчеркнул, что действует от имени всего семейства Аль Са’уд и «по побуждению Ибн Са’уда, эмира Неджда»[418].

В конце декабря 1904 г. администрация британских владений в Индии обратилась к центральным турецким властям в Константинополе с просьбой о выдаче разрешения на поездку в Багдад и Басру группе английских исследователей во главе с Дж. Лоримером в целях сбора сведений для готовящегося к изданию справочника по Персидскому заливу.

На встрече с английским послом (5 января 1905 г.) турки на просьбу англичан отреагировали отрицательно. Более того, обвинили их в попытке организовать «шпионскую миссию», придав ей законный характер. Инициатором такого ответа стал новый генерал-губернатор Басры. Именно он убедил Порту в том, чтобы разрешение Дж. Лоримеру и его команде на въезд в Южную Месопотамию не выдавать, ни в коем случае. Причиной тому — их «подозрительное поведение» во время поездки в Кувейт. Следствием интриги, затеянной им, стало то, что Дж. Лоример не посетил не только Багдад и Басру, но и Неджд, и Эль-Хасу. Сведения об этих районах в его уникальном справочном материале об Аравии отсутствуют. Турки опасались, сообщал британский посол в Константинополе, что во время поездки в Неджд, англичане могли подбить Ибн Са’уда на мятеж против Османской империи.

Будучи обеспокоенными расширением британского влияния в зоне Персидского залива вообще и в Аравии в частности, турки решили, наконец, вступить в прямой диалог с Са’удами, и не позволить англичанам использовать это влительное в племенах Неджда семейство в собственных интересах. Провели закрытую встречу. С турецкой стороны в ней участвовал генерал-губернатором Басры. Организовал ее шейх Мубарак, плотно державший руку на пульсе политической жизни Аравии, досконально знавший от своих агентов о настроениях, царивших в турецкой администрации в Месопотамии. Проходила она в Сафване, что на границе Кувейта с вилайетом Басра, в период с 8 по 13 февраля 1905 г.

Полагая, что случиться на встрече может все, что угодно, шейх Мубарак прибыл на нее с личным эскортом в… одну тысячу всадников. На вопросы удивленных турок, улыбнувшись, сказал, что это — в целях обеспечения безопасности всех участников маджлиса[419]. В Кувейтской бухте, заметим, несло дежурство в то время английское военное судно.

Эмир Ибн Са’уд, что интересно, на встрече отсутствовал. Тоже, по-видимому, на всякий случай, как шутили русские дипломаты. Сделал это, по их мнению, чтобы лично в дискуссиях участия не принимать, и достигнутыми на ней договоренностями никакими личными обязательствами связанным не быть. Иными словами, сохранить возможность для маневра, если потребуется. Интересы Дома Са’удов представлял на встрече в Сафване шейх ‘Абд ал-Рахман, отец Ибн Са’уда.

Открыв встречу, вали Басры заявил, что уполномочен предложить Ибн Са’уду титул каиммакама Неджда (вице-губернатора), если тот признает сюзеренитет Порты. В таком случае турецкий военный гарнизон, размещенный в Эль-Касиме, добавил он, передислоцируется в приграничные с Недждом земли Джабаль Шаммара, и станет своего рода буфером между ними.

Шейх ‘Абд ал-Рахман ответил, что столь серьезное предложение, сделанное турками, должно быть рассмотрено на семейном совете Са’удов, самым внимательным образом.

Дальнейшего развития обсуждение данного вопроса не получило. Причиной тому — события в Йемене. Порта, как доносили дипломаты Российской империи, вынуждена была «притупить» свою деятельность в Центральной Аравии, и сосредоточить все силы на Йемене.

Уход турок из Центральной Аравии усилил престиж эмира Ибн Са’уда, укрепил его авторитет и позиции в кочевых племенах, дал возможность начать новый раунд переговоров с Британией о предоставлении ему финансовой помощи и политической поддержки.

Турецкое правительство, докладывал английский политический резидент в Персидском заливе, майор Перси Кокс, осознав, что власть Рашидитов в Неджде «улетучивается», предложило Ибн Са’уду следующий рабочий формат их отношений. В ответ на признание Ибн Са’уда правителем Неджда под турецким протекторатом и обещания не вмешиваться в его внутренние дела Порта потребовала от него полного и безоговорочного выступления на стороне Османской империи в противостоянии с Англией[420].

В беседах с Ибн Са’удом по данному вопросу, как следует из донесений британских дипломатов, шейх Мубарак высказывался в том плане, что любой турецкий протекторат над Недждом в настоящем может обернуться его поглощением турками в будущем.

Англичане прекрасно знали о том, что «политико-дипломатические реверансы» в их сторону Ибн Са’уд, талантливый ученик шейха Мубарака, непременно препровождает одновременными «словесными поклонами» и «битием челом» перед Константинополем. И все же один забавный эпизод, имевший место в 1905 г., произвел на них неизгладимое, обескураживающее, судя по всему, впечатление. Дело было так. На Бахрейн прибыли два посланца Ибн Са’уда. Один из них сразу же направился на тамошнюю телеграфную станцию, находившуюся под управлением англичан, и от имени Ибн Са’уда отправил оттуда телеграмму (длинную, по словам начальника станции, и дорогую) на имя султана Турции — со словами выражения почтения и лояльности Высокой Порте. Другой его посланец в то же самое время проследовал в резиденцию английского политического агента на Бахрейне с личным посланием Ибн Са’уда и содержащимися в нем словами покорности и повиновения Британской империи. Более того, в этом послании подчеркивалось, что он, Ибн Са’уд, уверен в своих силах нанести поражение туркам. И помышляет лишь об одном — о договоре с Британией, протекторат которой помог бы ему обезопасить себя от возможных ответных силовых действий османов со стороны Побережья. Такой вот была «обезоруживающая наивность арабов Аравии», пишет в своем интересном сочинении «Король пустыни» Дэвид Ховарт[421].

Ибн Са’уд остро нуждался в деньгах. Памятуя о славных временах своих предков, организовывал — в целях их получения — набеги на шейхства Договорного Омана, находившиеся под проекторатом Англии. Сэр Перси Кокс, извещенный об этом шейхами, предупредил Ибн Са’уда о недопустимости вмешательства в дела Договорных княжеств Оманского побережья, дабы не спровоцировать «неудобную» для него ответную реакцию Англии. Ибн Са’уд сразу же уловил недовольство англичан, уяснил прозрачный намек на возможность их ответных действий в отношении него, и с тех пор подвластные ему племена газу на Договорные шейхства больше не совершали[422].

В апреле 1906 г. агенты Ибн Са’уда донесли ему о лагере джабаль шаммаров, разбитом в местечке Равдат-эль-Муханна, охраняемом небольшим отрядом всадников. Ибн Са’уд тут же организовал набег на этот лагерь. Навалился на него на рассвете. Вождь Джабаль Шаммаров в лице эмира Ибн Мит’аба ал-Рашида в завязавшейся схватке погиб. Его отрубленную голову, продемонстрированную жителям Бурайды и Унайзы, выбросили затем на съедение собакам.

В самом же Доме Рашидитов началась долгая и кровопролитная борьба за первенство, забравшая жизни многих его членов[423].

Возвращаясь к вопросу об отношениях Кувейта с Османской империей, следует упомянуть об имевшей место акции связанной с временной оккупацией турками ряда мест на территории Кувейта в рамках их очередной кампании давления на шейха Мубарака в целях недопущения «выпадения» Кувейта из сферы влияния Порты.

Речь идет о январских событиях 1902 г., когда турки расположили небольшие военные гарнизоны в Умм-Касре, Сафване и на острове Бубийан (Бубиян). Отвечая на соответствующий запрос англичан, генерал-губернатор Басры заявил, что Умм-Каср и Сафван находятся, дескать, под юрисдикцией каиммакама Зубайры. Проследовавший туда отряд, в составе 50 турецких солдат, имеет целью поддержание там тишины и порядка, и ничего другого[424].

Турки, сообщал в письме Кэмбеллу шейх Мубарак (22 января 1902 г.), разбили два военных лагеря: в Умм-Касре и Сафване. Делается это ими, похоже, «в видах использовать расквартированных там солдат в военной акции против Кувейта»[425].

Опасения шейха Мубарака насчет «новых враждебных действий турок» в отношении Кувейта подтвердились. В марте 1902 г. он информировал Кэмбелла о том, что Рашидиты предприняли несколько набегов на кочевые племена, подвластные Кувейту. Со становища одного из них, что вблизи Джахры, увели 120 верблюдов[426].

Согласно сведениям, собранным командиром корабля «Сфинкс», докладывал Кэмбелл, на острове Бубийан (Бубиян) постоянно проживает 8–10 кувейтских семей. Турецкий гарнизон, расквартированный там, состоит из 20 солдат во главе с офицером. Командир «Сфинкса» считает, что, судя по тому, что турки строят на острове дом для жилья и складское помещение, оставаться там они намерены долго[427].

Что касается Умм-Касра, продолжал Кэмбелл, то он заселен кувейтцами, и используется населением Кувейта в качестве порта и якорной стоянки на морском пути в Басру[428].

Из отчета английского консула в Басре следует, что сторожевой пост в Умм-Касре, где разместился турецкий гарнизон, «численностью в 20 человек, во главе с офицером Язом-пашой», представлял собой «небольшой прямоугольный тепляк», обнесенный стеной из глины, с бойницами для стрельбы из ружей. Состав гарнизона менялся каждые три месяца. Умм-Каср, отмечал дипломат, — это место водопоя для стад кочевников и торговых караванов. Других колодцев с водой по пути туда из Зубайры, что между Басрой и Кувейтом, нет. Стычки и пролитие крови там — явление довольно частое[429].

Остров Файлака, куда тоже сунулись, было, турки, доносил консул, издревле и по праву принадлежит Кувейту; там проживает подвластное шейху Кувейта племя бану ‘авазим.

Что же касается острова Бубийан (Бубиян), также входящего в даиру (земли обитания) племени бану ‘авазим, то он практически необитаем, и используется кувейтскими рыбаками для стоянок в сезон рыбной ловли. Значимость этого острова, и в первую очередь в военно-стратегическом плане, определяет его местоположение. Относиться равнодушно к тому, что там происходит, — мы не можем. Впервые за всю историю деятельности турок в Северо-Восточной Аравии на острове размещен турецкий военный сторожевой пост, состоящий из 20 человек[430].

По словам арабских историков, турки, заинтересованные в то время в укреплении отношений с Германией, не исключали возможности передачи островов Варба и Бубийан (Бубиян) в распоряжение немцев, своих союзников на Востоке[431].

Пребывание османов на территории Кувейта было краткотечным. Англия, тщательно изучившая историю принадлежности земель и островов, оккупированных Портой, выразила решительный и хорошо мотивированный протест, и турки ретировались.

В марте 1902 г. лорд Дж. Гамильтон, глава английского ведомства по делам Индии, заявил, что без дальнейшего тщательного рассмотрения вопроса о территориях, принадлежащих Кувейту, утверждения турок насчет того, что занятие ими Умм-Касра и Бубийана (Бубияна) не есть, дескать, нарушение Портой статус-кво Кувейта приниматься во внимане английским правительством не будут[432].

В наших контактах и с турками, и с другими державами мы заявляем о желании сохранить статус-кво Кувейта, говорится в депеше министра иностранных дел Англии лорда Лэнсдауна британскому послу в Константинополе. Однако я сомневаюсь, знает ли кто-либо в действительности, что есть этот status quo на самом деле[433]. И потому, спрашиваю я себя, не пора ли нам определить его, четко и ясно, под углом зрения британских интересов.

Протест, выраженный британским правительством в связи с оккупацией турками ряда территорий Кувейта, в Константинополе услышали, докладывали английские дипломаты. Почувствовав обеспокоенность Лондона, сообщали они, турки, не желая создавать дополнительных трудностей в их и без того натянутых отношениях с Британской империей, гарнизоны свои из Умм-Касра, Сафвана и с острова Бубийан (Бубиян) вывели[434].

Следует отметить, что это был один единственный раз в истории непростых отношений Кувейта с Османской империей, когда на его территории непродолжительное время находились турецкие военнослужащие.

Одновременно с оккупацией ряда кувейтских территорий турки инициировали — в целях оказать давление на шейха Мубарака и заставить его «отойти от англичан» — рассмотрение в басрийском суде претензий племянников шейха Мубарака на часть недвижимой собственности семейства Аль Сабах на территории Басрийского вилайета (речь шла о пяти объектах: финиковых садах и земельных угодьях).

О необходимости «приструнить» шейха Мубарака постоянно упоминали в своих контактах с османами Рашидиты. Так, в послании визирю Турции (март 1902 г.) глава семейства ал-Рашид писал, что его настораживают интриги шейха Мубарака, которые тот ведет совместно с британским правительством не только в отношении него самого, но и Высокой Порты. Подчеркивал, что Кувейт — это крупный торговый рынок и важный морской порт региона. Более того, — «ключ к Ираку» и всему Восточному побережью Аравии. И что переход его в руки инглизов отрицательно скажется на интересах мусульман. А посему — «образумить» Кувейт надлежит непременно[435].

К активным действиям против Англии в бассейне Персидского залива призывал турок Берлин. Первым, кто обратил внимание турецкого правительства на «тайные происки Англии», имевшие целью «оторвать от Порты» население Аравийского побережья Персидского залива и «ущемить авторитет Османской империи» в тех краях, было германское правительство, говорилось в послании министра иностранных дел Турции (от 11 декабря 1903 г.) немецкому коллеге. В Стамбуле согласны с тем, что означенные происки заметно усилились в связи с действиями Германии по реализации проекта с прокладкой Багдадской железной дороги, и что действия Англии, создают существенные трудности на пути по претворению этого проекта в жизнь. Учитывая все это, «Его Величество султан находит необходимым, как в интересах Турции, так и Германии, чтобы оба правительства вошли в соглашение в видах противодействия проискам Англии теми средствами, что потребуют обстоятельства». Такое соглашение представляется «лучшим способом» для достижения поставленной цели. Мы надеемся, что немецкий статс-секретарь «не откажется снабдить посла Германии в Константинополе инструкциями, коими ему разрешалось бы вступить в непосредственные переговоры по данному вопросу с Дворцом Его Величества Султана»[436].

В декабре 1903 г. русский консул в Бендер-Бушире Пассек сообщал, что, согласно полученной им информации, «султан Турции просил германское правительство, и самого императора Вильгельма», оказать ему помощь в противодействии «замыслам Великобритании в Персидском заливе», и в этих целях направить туда «германские броненосцы». Однако «ходатайство это было отклонено императором под тем предлогом, что появление германской эскадры в означенном заливе» побудило бы и другие державы, «в особенности Россию, прибегнуть к такой же мере». Одновременное же присутствие в Персидском заливе нескольких эскадр повлекло бы за собой «последствия совершенно противоположные желаниям султана» — еще больше «взволновало бы» прибрежных арабов, «нежели появление одной эскадры»[437].

Англичане понимали, отмечается в отчетах российских дипломатических миссий в Персии и Месопотамии, что во взглядах русского правительства в отношении политики Российской империи в зоне Персидского залива «произошли резкие перемены». У бриттов не оставалось ни малейшего сомнения в том, что Санкт-Петербург обратил «серьезное внимание на Персидский залив»[438]. Потому и реагировали они на действия России жестко и изобретательно.

Успехи российской дипломатии и торговли в зоне Персидского залива, ставшие результатом активно проводимой там Санкт-Петербургом «политики дела», не на шутку встревожили английскую политическую элиту и ее истеблишмент в целом. Особо пугал британцев, по словам российских дипломатов, «вид русских боевых кораблей в Персидском заливе», равно как и «эффективная деятельность там российских консулов»[439].

Учитывая те подозрения, что вызвал у англичан любой шаг русских в Персидском заливе, замечает в своей книге «Персидская проблема» Вайхем, появление там русских боевых кораблей «произвело среди англичан волнение большее, чем явление новой кометы»[440].

Донесения на этот счет неоднократно направлял в Лондон (21 сентября 1899 г., 6 сентября 1900 г., 7 ноября 1901 г.) лорд Керзон, вице-король британских владений в Индии. Указывая на то, что вследствие новой внешней политики России на Востоке вопрос о Персии и Персидском заливе «вот-вот превратится в критическую точку азиатской политики Англии», призывал официальный Лондон дать решительный отпор «русским устремлениям в Персидском заливе». Не допустить укрепления там политических интересов России «за счет ущерба интересов Великобритании», «не упустить политического первенства», завоеванного Англией «ценой огромных затрат, сил и средств». Приобретение русским правительством «политических прав» в этом районе мира, резюмировал он, представляло бы собой «серьезную опасность» для интересов Британской империи[441].

У нас нет недоброжелательного отношения к торговле в Персидском заливе других стран и народов, говорил лорд Лэнсдаун. Но мы будем противиться любым попыткам великих держав встать твердой ногой на его побережьях в военно-политических целях[442]. В этом и заключается суть нашей политики в данном районе мира. Англии, как доминирующей там силе, с учетом ее коммерческих интересов и в Персии, и в зоне Персидского залива в целом, надлежит придерживаться этой политики строго и непременно. Именно Англия открыла воды Персидского залива для мировой торговли. Потому защита пролегающего там морского торгового пути есть и будет обязанностью Британской империи[443].

Не оставались только зрителями происходивших перемен в политике России в зоне Персидского залива, как следует из донесений российских дипломатов, и другие крупные европейские державы, Германия, к примеру, и Франция. Преследуя там свои интересы и «с завистью» наблюдая за «ростом российской политики и ее влияния», они стремились, как могли, воспрепятствовать усилению «обаяния России» в бассейне Персидского залива вообще и среди племен Прибрежной Аравии в частности[444].

В январе 1902 г., докладывал российский посол в Англии барон Гревениц, в «Палате общин проходили довольно бурные дебаты по вопросу о русском и английском влияниях в Персии под углом зрения английских интересов в бассейне Персидского залива». Подытоживая прения, министр иностранных дел Великобритании виконт Крансборн заявил, что «ни при каких обстоятельствах Англия не может уступить своего первенства в Персидском заливе», и что английское правительство будет «зорко охранять там британские интересы»[445].

Судя по всему, сообщал консул Российской империи в Багдаде А. Круглов, англичане решительно настроены на сохранение «своей гегемонии в Персидском заливе», роль которого в мировой политике резко возросла (195). «Нам нельзя игнорировать того факта, что за последнее время южная часть Месопотамии и оба берега Персидского залива начинают более рельефно, чем раньше, выступать в сфере международных отношений»[446]. Для европейских государств «здешние края перестают уже быть простым объектом наблюдений, становясь источником, из которого они стремятся, во что бы то ни стало, извлечь наибольшее количество богатств и выгод соответственно государственным интересам каждого из них». Англичане, к примеру, «подобрав под себя Кувейт», хотят «проложить через него путь» в центральные и северные земли Аравии, и взять весь этот район в «британские клещи»[447].

Имея в виду продемонстрировать всем иностранным державам, а также персам и арабам Аравии силу и мощь Британской империи, и показать, «кто в этом доме хозяин», зону Персидского залива в 1903 г. (16 ноября-7 декабря) посетил со специальной миссией лорд Керзон, вице-король Индии (самый молодой, к слову, в истории Британской Индии; получил назначение на эту должность в возрасте 39 лет).

Передвигался на крейсере «Хардинг», в сопровождении боевых кораблей «Аргонавт», «Персей», «Фокс» и «Помона», а также нескольких судов поддержки (руководил эскадрой адмирал Аткинсон). Побывал в Маскате, Шардже, Бендер-Аббасе, Бендер-Бушире, Кувейте и на Бахрейне. Визит лорда Керзона в зону Персидского залива, его встречи с персами и с шейхами аравийских княжеств, как видно из документов Архива внешней политики Российской империи, со всей очевидностью указывали на то, что «Англия спешила и стремилась, пока не поздно», осуществить в этом районе мира ряд важных для нее задач. Состояли они в том, чтобы «одной ей утвердится в Персидском заливе»[448].

Принимали лорда Керзона в Кувейте пышно, по всем правилам аравийского гостеприимства. После того как корабли английской эскадры встали на рейд в Кувейтской бухте (28 ноября), шейх Мубарак в сопровождении старшего сына, шейха Джабира, побывал с визитом у лорда Керзона. Встреча проходила на борту судна «Хардинг». Прощаясь с высокими гостями, вице-король Индии преподнес им памятные подарки: шейху Мубараку — золотую саблю и десять ружей в футлярах, а шейху Джабиру — золотые часы.

На следующий день (29 ноября) лорд Керзон нанес ответный визит.

Высадился на берег со свитой в районе Шувайх, где его встречал шейх Мубарак. Почетный караул, выстроенный там, состоял из 200 всадников, восседавших на лошадях чистой арабской породы, 20 гвардейцев-знаменосцев на белых верблюдах-скороходах, и 400 вооруженных винтовками пехотинцев. В сопровождении этого караула лорд Керзон — в одном экипаже с шейхом Мубараком — проехал через весь город. В эмирском дворце лорду Керзону и находившимся с ним лицам предложили кофе с аравийскими сладостями, а затем представили «подвластных эмиру Кувейта шейхов местных племен»[449].

Впоследствии лорд Керзон не раз говорил, что шейх Мубарак был, пожалуй, «самой волевой и энергичной личностью», с которой ему довелось повстречаться во время поездки в Персидский залив. Отзывался о нем как о человеке «с острым и проницательным умом, и сильным характером», что, по его словам, объясняло и избранный шейхом Мубараком метод прихода к власти, и стиль ведения дел в шейхстве[450].

Посетив Кувейт (28–30 ноября), лорд Керзон настоял на решении назначить в «удел Мубарака» английского политического агента. Главная его задача состояла в том, чтобы «внимательно наблюдать за поведением Мубарака» и, своевременно информируя британские власти «обо всем происходящем вокруг Кувейта», не допустить того, чтобы «проблемы Центральной Аравии выплеснулись на Залив». Первым политическим агентом в Кувейте стал Стюарт Нокс (1904–1909), а новым резидентом-координатором деятельности всех английских агентов в бассейне Персидского залива — сэр Перси Кокс.

В письме на имя Перси Кокса (от 7 августа 1904 г.) шейх Мубарак информировал его о том, что английский политический агент, С. Нокс, в Кувейт прибыл, и «принят был с честью». Все свои усилия, писал шейх Мубарак, агент Нокс, представитель британского правительства на территории Кувейта, направит на то, как это понимает он, эмир Кувейта, ознакомившись с посланием сэра Перси Кокса, чтобы «присматривать за интересами Кувейта», и оказывать помощь его правителю[451].

Появление английского политического агента в Кувейте турки восприняли крайне нервозно. В ноте, переданной министру по иностранным делам Англии турецким послом в Лондоне (10 сентября 1904 г.), отмечалось, что данный шаг Англии в Константинополе рассматривают как не отвечающий заявлениям британского правительства о поддержании статус-кво Кувейта. По информации, располагаемой турецким правительством, сказал во время встречи посол, С. Нокс прибыл в Кувейт в сопровождении 8 сипаев, а там сразу же взял на службу секретаря, из местных, некого ‘Абд Аллаха. Принялся за дело рьяно. Установил отношения с членами правящего семейства Аль Сабах. Наладил доверительные связи с главами местных торговых кланов. «Беззастенчиво», по сведениям турок, вмешивается в дела Кувейта. Даже поднял над своей резиденцией, воскликнул распалившийся не в меру посол, едва не вскочив с кресла, английский флаг[452].

Первого английского политического агента в Кувейте, С. Нокса, местные жители называли не иначе как консулом. И неслучайно. Он, действительно, выполнял консульские функции в отношении всех проживавших в Кувейте английских подданных, включая индусов и представителей других наций, в землях которых у Англии имелись колонии. В штате агенства состоял хирург (впоследствии он заведовал первой в Кувейте городской аптекой). До 1921 г. английский политический агент в Кувейте отвечал также и за работу единственного в то время в шейхстве почтового отделения, открытого англичанами в 1915 г.

Лица, занимавшие должности английских политических агентов в шейхствах Аравии, должны были обладать определенным набором знаний и качеств. Во-первых, свободно говорить по-арабски. Во-вторых, «быть замеченными», как подчеркивалось в инструкции Департамента кадров, в проявляемом ими интересе к обычаям и традициям народов этого края, их истории и культуре. В-третьих, обладать отменным здоровьем. Иными словами, — способными переносить лишения, связанные с работой на Аравийском полуострове, с его экстремальными температурными режимами и совершенно иным, чем где бы то ни было, стилем жизни. В общем, речь шла о профессионалах-интеллектуалах, с ярко выраженной тягой к познанию Аравии, ее исторического и культурного наследия[453].

В начале XX столетия Кувейт, равно как и другие, лежащие вокруг него земли, все еще являлся для подавляющего большинства европейцев terra incognita, «неизвестной землей». Любознательный арабист-востоковед, отправлявшийся на службу в Аравию, получал возможность обогатить имевшиеся на тот момент сведения об этом крае, и вписать свое имя в список исследователей Аравии.

Стюарт Нокс, проработавший в Кувейте пять лет (1904–1909), оставил заметный след в истории открытия Восточной Аравии. Совершил переход по пустыне до местечка Хафар, что в 160 милях к западу от Кувейта, где до него прежде не бывал ни один европеец.

Капитан Шекспир, сменивший С. Нокса на посту политического агента и прослуживший там шесть лет (1909–1915), прошел в 1913 г. по пустыне из Кувейта в Акабу, а в 1914 г. — в Каир. До назначения в Кувейт служил в Маскате и Бендер-Аббасе.

Огромный вклад в исследование и описание Кувейта, жизни кочевых племен, традиций, сказаний и поверий аравийцев внес полковник Харальд Диксон (занимал должность политического агента в Кувейте в период 1929–1936 гг.; после ухода в отставку и до конца жизни проработал в Кувейтской нефтяной компании). Две его книги (о Кувейте и арабах Аравии) — настоящая энциклопедия для дипломатов-арабистов, лучшее пособие по нравам и обычаям аравийцев, ярко и точно повествующая о шкале их жизненных ценностей, пристрастиях и родоплеменных связях.

Весомую лепту во всемирный хрестоматийный свод описаний Кувейта, его истории, культуры, этнографии, растительного и животного мира, внесли также Вайолет Диксон, жена полковника Диксона, и его дочь Захра.

Были среди английских политических агентов в Кувейте и такие, о ком и поныне там говорят как о «стандартах», то есть примерах для подражания, в том, что касается точности и пунктуальности. Майор Дж. Мор, например. Он проработал в Кувейте в самые тяжелые для этой страны годы, связанные с кризисом в отношениях Сабахов с Са’удами (1920–1929). Так вот, когда майор запрашивался на встречу с шейхом Кувейта, то не опаздывал ни на минуту. Являясь во дворец к назначенному времени, останавливался у парадной лестницы, и, держа часы в руках, появлялся у дверей рабочего кабинета шейха ровно в назначенный час, минута в минуту. Наглядно демонстрировал арабам, по его словам, такие качества англичан, как точность и пунктуальность.

Рассказывают, что ужинал этот педант-интеллектуал непременно в вечернем костюме, даже тогда, когда за стол усаживались только он и его жена.

Не у всех политических агентов отношения с владыками Кувейта складывались такие же теплые и доверительные, как, скажем, у капитана Шекспира или у полковника Диксона. Один из них, пишет Х. Винстоун, не называя, правда, его имени, попал к эмиру в немилость. И как только покинул Кувейт, то уборщики улиц по распоряжению правителя тотчас же тщательно промели всю дорогу между английским политическим агентством и дворцом, дабы пыль, как выразился эмир, что поднял этот заносчивый инглиз, проезжая по ней последний раз, не загрязняла больше чистый воздух Кувейта[454].

В июне 1904 г. шей Мубарак и английский политический резидент в Персидском заливе договорились об открытии в Кувейте британского почтового отделения. В документе, подписанноном ими, отмечалось, что ни одно другое государство правом на учреждение в Кувейте аналогичного почтового отделения обладать не будет[455].

Постановку этого вопроса перед дирекцией почтовой службы в Британской Индии инициировала Ассоциация торговцев Карачи. Порты Дубай и Кувейт, говорилось в их обращении, ставшие центрами торговли с Индией в бассейне Персидского залива, не имеют на своей территории почтовых отделений. В то же время пароходы компании «Бритиш Индиа», совершают туда регулярные рейсы. Отсутствие там почтовых отделений препятствует оперативному документообороту и потому требует незамедлительного решения[456].

В 1904 г. англичане ознакомили шейха Мубарака с подготовленным ими планом по разграничению земель Кувейта с турецкими владениями в соседней Южной Месопотамии, который они намеревались обсудить с турками.

Поскольку все принадлежащие Кувейту острова в нем не упоминались, то план этот шейх Мубарак отклонил.

Английские колониальные власти в Индии направили в Кувейт специальную техническую комиссию. Изучив документы, она пришла к выводу, что «все острова, на которые предъявляет права Кувейт, в том числе Файлака, Варба и Бубийан (Бубиян), принадлежат ему по праву»[457].

В политике Британской империи в бассейне Персидского залива территориальный вопрос Кувейта являлся для англичан, по их же признанию, самым сложным. В одном из писем английскому послу в Константинополе (от 21 марта 1902 г.) лорд Лэнсдаун, министр иностранных дел Англии, отмечал: «… пришло время взглянуть фактам в лицо. Мы обременили себя невыносимым клиентом в лице шейха Кувейта». Судя по всему, — ненадежного «дикаря», на которого нельзя положиться. «Никто не знает, где его владения начинаются, и где заканчиваются». Да и «наши обязательства в отношении него столь же плохо очерчены, как и границы его княжества»[458].

В 1904 г. произошло еще одно важное событие в жизни Кувейта — были урегулированы отношения шейха Мубарака с племянниками по вопросам недвижимой собственности на территории турецких владений в Южной Месопотамии (3750 акров земли с финиковыми садами в Фао и 375 акров земли в Давасире)[459].

Турки, как уже упоминалось в этой книге, неоднократно использовали как сам вопрос о недвижимой собственности семейства Аль Сабах в Южной Месопотамии, так и разногласия по нему между шейхом Мубараком и его племянниками, в качестве инструмента давления на эмира Кувейта. Однажды османы открыли 40 заслонок в речных дамбах, и намеренно затопили принадлежавшие Сабахам земельные угодья. Это отрицательно сказалось на урожае фиников, и, как следствие, — на доходах шейха Мубарака.

Кстати, за пользование этими землями Сабахи платили туркам харадж (налог), всегда вовремя и сполна. В 1829 г., к примеру, при шейхе Джабире I, он, по подсчетам Дж. Лоримера, составил 40 мешков риса и 400 мешков фиников. Лично губернатор (вали) Басры получал от Сабахов — вместе с уплатой хараджа — богатый подарок: выходной халат, скажем, расшитый самоцветами пояс или лошадь чистой арабской породы.

Племянники шейха Мубарака, сообщал в Лондон английский посол в Константинополе О’Коннор (депешей от 25 мая 1905 г.), получили при разрешении спора земельные наделы, а также деньги, в сумме 2296 турецких лир. Шейх Мубарак выдал им также два гарантийных письма на выплату еще двух сумм: 2000 турецких лир в течение последующих 45 дней и 3000 турецких лир в течение последующих 91 дня[460].

Для покрытия финансовых нужд Кувейта, в том числе обязательств перед племянниками, шейх Мубарак обращался с просьбой о предоставлении кредита к английским колониальным властям в Индии. Было принято решение: беспроцентный кредит — в размере 100 000 индийских рупий — эмиру Кувейта выделить. Погасить кредит шейх Мубарак обязался до конца 1905 г., двумя платежами, по 50 000 индийских рупий каждый (по окончании сезона сбора фиников в 1904 и 1905 гг.). Заимствовать деньги на эти цели, у кого бы то ни было, без получения одобрения на то со стороны англичан, он не имел права.

Кредит (100 000 рупий наличными) англичане доставили шейху Мубараку из Индии, на судне «Сфинкс». Платежи указанных сумм племянникам, выплаченные полностью и в срок, осуществлялись через английское консульство в Басре (консул выступал в качестве свидетеля)[461].

В 1907 г. шейх Мубарак сдал англичанам в аренду — за 60 000 индийских рупий в год — две мили своей территории в западной части побережья, где располагается сегодня порт Шувайх.

Изменения в подходе турок к шейху Мубараку ясно обозначились только в 1911 г. Именно тогда в обращениях к нему турецких властей они стали величать его уже не каиммакамом казы Кувейт, а правителем Кувейта и вождем кувейтских племен.

Во втором десятилетии XX столетия во весь голос заявили о себе в Аравии ихваны (братья мусульмане). Они называли себя слугами Аллаха. Миссию свою видели в том, чтобы очистить земли Аравии, «колыбели ислама», от моральной распущенности. Ратовали за строгое соблюдение мусульманами норм жизни, сформулированных в Коране.

Ихваны осуждали употребление табака и алкоголя, азартные игры и гадание, проституцию, ношение шелковых одежд и золотых украшений, обрезание усов и бород[462]. Человека, курившего на улице, придавали, случалось, даже смерти. Женщину, покидавшую свое жилище ночью и будучи заподозренную в недостойном поведении, — забрасывали камнями и прилюдно пороли.

Полковник Х. Диксон, один из лучших, на взгляд автора этой книги, исследователей-портретистов арабов Аравии, их обычаев и традиций, пишет, об ихванах, как о людях «честных, искренне веривших в Бога». Ихванизм, движение неджских мусульман, принявших на вооружение идеи имама Ахмада ал-Ханбаля (780–855), яркого представителя школы шафиа’ в суннизме, — это, по мнению Х. Диксона, «возрожденный ваххабизм»[463].

Движение ихванов, охватившее Аравию в 1914–1931 гг., зародилось в 1912 г., в Эль-Артавиййи, в Неджде, в центре даиры (земель обитания) племени ал-мутайр. Его сразу же поддержало воинственное племя ал-харб. Свои идеи и убеждения ихваны распространяли силой. К 1915 г. движение ихванов приобрело такой размах, что, что могло подточить, как понимал эмир Ибн Са’уд, и его собственную власть в Неджде. Тогда-то, докладывал британский офицер-разведчик Гилберт Клейтон, эмир Ибн Са’уд и решил «обуздать ихванов», поставить их на службу своим целям. Он присоединился к ихванам и стал их имамом (лидером)[464]. Поступил по примеру своего великого предка, принявшего некогда ваххабизм и заложившего первое королевство Са’удов. Титул имама ихванов давал эмиру Ибн Са’уду право собирать закат (налог на имущество и доходы) и направлять активность ихванов по нужному ему руслу. Действуя целеустремленно и трезво, он с их помощью ослабил межплеменные и внутриплеменные связи, и поменял в сознании бедуина понятие верности племени, доминанту жизни кочевника, на понятие верности Аллаху и эмиру. Создал в Аравии принципиально новую общинную идентификацию — поселенцев-земледельцев[465].

В то время, считают многие исследователи жизни и деятельности основателя Королевства Саудовская Аравия, движение ихванов являлось в руках эмира Ибн Са’уда чуть ли не единственным действенным инструментом по налаживанию структуры власти среди разрозненных племен Северной Аравии[466].

Филби-старший, знаменитый английский разведчик, отмечал в своих воспоминаниях, что эмир Ибн Са’уд попросту «рекрутировал ихванов»: «разместил их поселениями» и сделал эффективным инструментом по реализации его политических целей и амбиций[467].

Российские дипломаты, работавшие в Джидде, сообщали, что редко какие племена переходили в ихванизм целиком и полностью. Одни семейно-родовые клана в них принимали это учение и следовали ему, другие — нет. Примером тому — племена ал-кахтан и ал-‘утайба, бану харб и даже бану мутайр, которое сами бедуины именовали «сердцем ихванов».

Упоминавшийся выше сэр Гилберт Фолкингэм Клейтон (1875–1929), британский колониальный администратор, известный офицер-разведчик, бригадный генерал, оставил заметный след в анналах истории многих стран Арабского Востока. Служил в Судане и Египте. Был советником египетского правительства. Исполнял обязанности британского Верховного комиссара Палестины, а затем (1928–1929) занимал аналогичную должность в Месопотамии. Возглавлял английскую миссию на переговорах с Ибн Са’удом (1925). Секретарем этой миссии состоял, к слову, Георг Антониус, служащий Департамента образования правительства Палестины, написавший впоследствии увлекательную книгу «Пробуждение арабов» («Arab Awaking»). Г. Клейтон — один из отцов-основателей знаменитого Арабского бюро, спланировавшего и организовавшего Арабское восстание, наставник Т. Лоуренса и многих других блистательных офицеров английской разведки.

Будучи бедуинами, ихваны оставили кочевой образ жизни, и сделались поселенцами-земледельцами, этакими «казаками Аравии», по выражению российских дипломатов. Такой переход к новому образу жизни получил в племенах Северной Аравии название новой хиджры, известного в истории ислама переселения первых мусульман из Мекки в Йасриб, переименованный впоследствии в Мадину (Медину, Город Пророка). Свои оседлые коммуны ихваны называли худжжарами, то есть пристанищами новых мухаджиров (переселенцев). Жизнь в них посвящали земледелию, изучению Корана, боевой подготовке и военным походам в целях «очищения» Аравии от «наслоений скверны». Иными словами, ихваны были хорошо подготовленными в военном отношении поселенцами-ополченцами, беззаветно преданными своему имаму.

Центром их движения стало, как уже упоминалось выше, первое поселение ихванов в Эль-Артавиййи, заложенное в декабре 1912 г., а ядром движения — племена ал-мутайр и ал-харб. Славились они доблестью и отвагой, дерзкими набегами на «чужие земли»; отличались крайней недоброжелательностью и неприветливостью к чужакам-иноземцам. Всего ихваны основали 200 поселений[468].

Жизнь в кочевых племенах Неджда веками строилась в соответствии с обычаями и традициями предков. Фундаментом их существования была племенная солидарность. С принятием ихванизма и с переходом к оседлому образу жизни, к проживанию в худжжарах, их объединяющим началом сделалось братство по вере. Появился и зримый отличительный знак ихванов — белый головной платок, без игала (обруча), непременного многовекового атрибута жителя аравийской пустыни. Отказ от игала означал отказ от кочевого образа жизни. Кочевники-аравийцы использовали игал, сплетенный из черных волос домашних животных, и для удержания платка на голове, и для связывания ног верховых животных, чтобы они не уходили со стойбищ, и для защиты головы от сабельного удара во время боя.

Эмир Ибн Са’уд, рассказывает Амин ал-Рихани, делил ихванов на три категории. Первых из них, которых именовал «здравомыслящими», привлекал для службы в государственных структурах власти. Вторых, «терпимых к чужим мнениям и верованиям», то есть людей толерантных, использовал в связях и контактах с внешним миром: в торговле и на дипломатическом поприще. А вот третьих, «неистовых в вере и рвении», задействовал в войнах[469].

Ихваны, отказывавшиеся от кочевого образа жизни, нуждались в дополнительной финансовой помощи. Ее им предоставлял эмир Ибн Са’уд. Арабские источники упоминают о четырех видах такой помощи, а именно:

— ал-шарха: материальная помощь в виде денег или подарков эмиру худжжары. Он напрямую обращался за ней к Ибн Са’уду, своему имаму (шла на нужды худжжары);

— ал-ка’ида: ежегодное денежное пособие ихванам, чьи имена значились в «военном регистре» эмира Ибн Са’уда, то есть тем, кто регулярно участвовал в организуемых им военных кампаниях и проявлял себя на поле боя. Эту материальную помощь предоставляло казначейство эмира Ибн Са’уда (Бейт-эль-маль). Выдача таких пособий-подарков прекращалась по личному распоряжению эмира Ибн Са’уда, что являлось актом наказания ихвана — за трусость, либо же за непослушание;

— ал-барава: подарок продуктами питания (рисом, чаем, сахаром и кофе). Раздавали такие подарки в поселениях ихванов (в разных районах их размещения поочередно) официально уполномоченные на то представители эмира Ибн Са’уда. С просьбами на получение ал-баравы ихваны обращались в диван (администрацию) эмира Ибн Са’уда;

— ал-ма’авха: финансовая помощь ихванам, которые нуждались в деньгах для женитьбы, приобретения домашнего скота или же для возвращения долгов. В данном конкретном случае ихван напрямую обращался к своебу имаму, эмиру Ибн Са’уду, и он лично принимал решение по изложенной ему просьбе[470].

Сэр Перси Кокс первым из представителей английских властей в зоне Персидского залива по достоинству оценил шейха Ибн Са’уда, как новую, «мощную силу» Центральной Аравии и одну из ключевых фигур на политической авансцене Аравийского полуострова в целом. Высказывался в том плане, что для Англии настало время обратить «серьезное внимание на Ибн Са’уда». Игнорируя эмира Неджда, отмечал он, мы рискуем не только «упустить» его, но и обратить в своего врага. Сблизившись же с Ибн Са’удом и заключив с ним договор, мы приобретем в его лице сильного союзника и создадим дополнительный щит безопасности для находящихся под протекторатам Британии шейхов Договорного побережья, равно как и для султана Маската, защитим их от враждебных поползновений со стороны Неджда[471].

Против «сближения с Ибн Са’удом» выступал английский посол в Константинополе. Такого же мнения придерживался, кстати, и Форин офис. В инструкциях своим агентам и резидентам внешнеполитическое ведомство Англии указывало на «несвоевременность и нежелательность появления новых разногласий с турками», которые определенно возникнут, как подчеркивалось в них, сделав Британия хотя бы «полуоборот в сторону Ибн Са’уда»[472].

Эмир Ибн Са’уд понимал, что для того чтобы поднять престиж Неджда в глазах англичан и заставить по-новому взглянуть на себя, ему необходимо стать весомым в их глазах игроком в делах Аравийского побережья. Для этого же необходимо получить прямой выход к Персидскому заливу, которого у Неджда тогда не было. Обрести такой выход, помимо политических соображений, требовалось еще и потому, чтобы обеспечить Неджд гарантированными поставками товаров, в том числе оружием и продовольствием. Притом никем и никак не контролируемыми, и, что не менее важно, — не облагаемыми никакими таможенными и иными сборами со стороны шейхов, ни в портах, ни на сухопутных караванных путях[473].

Так родилась идея насчет броска на Эль-Хасу, прибрежную и приграничную с Недждом область. Ситуация для этого складывалась благоприятная. Вследствие войны на Балканах и схватки с Италией в бассейне Красного моря внимание турок к Эль-Хасе заметно ослабло. Там в то время располагалось только несколько небольших гарнизонов, расквартированных к тому же в недостаточно хорошо укрепленных фортах. Серьезно поубавились и их силы в Басре и Багдаде. Подавляющая часть войск возвратилась в Турцию — для укрепления обороны Константинополя. Шейхи племен, обитавших в Эль-Хасе, выражали недовольство правлением турок, притом открыто и громко.

9 мая 1913 г. эмир Ибн Са’уд с 1500 всадниками на быстроходных верблюдах предпринял в свойственном ему стиле дерзкий предрассветный набег на Эль-Хуфуф, столицу Эль-Хасы. Тамошний турецкий гарнизон захватил врасплох. Навалился на город неожиданно и стремительно. Его воины, перебравшиеся по веревочным лестницам через оборонительные стены города, действовали слаженно. С поставленной перед ними задачей — бесшумно, насколько можно, разоружить привратников и отворить въездные ворота — справились быстро. Туркам не оставалось ничего другого, как укрыться в главной мечети города. В ответ на гарантии безопасного ухода из Эль-Хуфуфа командир турецкого гарнизона отдал приказ сдаться[474]. Покидая Эль-Хуфуф, турки, по требованию эмира Ибн Са’уда, оставили все имевшееся у них оружие, несколько пушек и боеприпасы, а также немалую сумму денег. Караул эмира сопровождал их до ‘Укайра. Оттуда некоторые из турок ушли морем в Басру, другие — в Катар[475]. Овладев Эль-Хуфуфом, эмир Ибн Са’уд вскоре поставил под свой контроль и всю провинцию Эль-Хаса с портовыми городами ‘Укайром и Эль-Катифом[476].

Этим своим ходом, хорошо спланированным и мастерски исполненным, эмир Ибн Са’уд проложил Неджду выход к Персидскому заливу. Обеспечил условия для гарантированных и беспошлинных доставок нужных Неджду товаров. Более того, расширил базу плательщиков податей, а значит — увеличил доходы казны. Но главное — усилил свой политический вес и значимость в глазах англичан и других иностранных держав, действовавших в зоне Персидского залива.

Поскольку Неджд, согласно англо-турецкой конвенции, признавался санджаком (провинцией) Османской империи, то открыто вмешиваться в межплеменные разногласия и вести дела с эмиром Ибн Са’удом Британия не могла[477]. Действовать приходилось крайне осторожно и осмотрительно.

Поддерживая диалог с англичанами, эмир Ибн Са’уд старался не нарушать формата отношений, сложившегося у него с турками. Для грамотного ведения дел и с эмиром Ибн Са’удом, и с османами британцев очень интересовали сведения о результатах встречи эмира Неджда с турецким представителем, сейидом Талибом ал-Накибом, проходившей в местечке Субаййхийа, на территории Кувейта.

Главным источником информации о ней был для англичан шейх Мубарак. Подавалась она им, как полагают арабские исследователи, исключительно под углом зрения обеспечения интересов Кувейта в треугольнике его отношений с Англией, Турцией и Недждом. Позиция турок сводилась к тому, чтобы добиться от эмира Ибн Са’уда вывода войск из Эль-Катифа и ‘Укайра, а также возврата захваченных им там турецких артиллерийских орудий. Взамен османы обещали ему предоставить «свободу рук» в том, что касалось сбора налогов в Эль-Хасе. Заявляли, что спокойно отнесутся и к его набегам на Катар и Оман, если он их предпримет. Эмир Ибн Са’уд к такому предложению турок отнесся прохладно.

Шейх Мубарак, как следует из донесений полковника Грея, информируя англичан о содержании переговоров эмира Ибн Са’уда с турками, не преминул акцентировать внимание британцев именно на катарском и оманском аспектах этих переговоров. Тем самым шейх Мубарак хотел показать целесообразность и необходимость сохранения ими именно его, эмира Кувейта, в качестве их посредника в отношениях с эмиром Неджда.

Во время встречи с полковником Греем (28 апреля 1914 г.) Ибн Са’уд сказал, что к инициативе турок о заключении с ними договора он отнесся прохладно. Высказывался в том плане, что помышляет, дескать, о таком же статусе Неджда, коим располагает Кувейт, — о независимом уделе под протекторатом Англии.

С учетом того, что ситуация в Неджде складывалась непростая, а англичане по-прежнему держали его «на расстоянии вытянутой руки», эмир Ибн Са’уд вступил в соглашение с Портой (29 мая 1914 г.). В обмен на принятие турецкого сюзеренитета Порта признала его правителем Неджда и Эль-Хасы. Получив титул валия (губернатора) этих земель, он напрямую стал общаться с турецкими властями в Стамбуле, минуя их администрацию в Басре и Багдаде[478].

Соглашение эмира Ибн Са’уда с Портой, как отмечают некоторые исследователи, какое-то время оставалось для англичан тайной. Узнали они о нем, дескать, только несколько месяцев спустя (22 ноября 1914 г.), когда британские войска вошли в Басру, где и обнаружили копию этого соглашения среди оставленной там турками секретной документации[479]. Другие говорят, что сведения об этом соглашении поступили к англичанам практически сразу же после его заключения — через отца одной из жен эмира Ибн Са’уда, который донес о нем английскому политическому агенту на Бахрейне.

Обложение эмиром Ибн Са’удом налогами населения Эль-Хасы, с одной стороны, и установление им запрета на взимание шейхами местных племен податей с проходящих по их землям торговых караванов — с другой стороны, что заметим, являлось многовековой нормой жизни аравийской пустыни, вызвало в племенах недовольство и брожение.

Первым, сообщают арабские историки, «воспротивилось» таким решениям племя бану ‘аджман. В июле 1915 г. эмир Ибн Са’уд обратился к шейху Мубараку с просьбой «помочь подавить мятеж, учиненный ‘аджманитами». Шейх Мубарак откликнулся сразу же — направил ему в подмогу военный отряд во главе с сыном, шейхом Салимом, и внуком, шейхом Ахмадом ал-Джабиром. Надо сказать, что шейх Мубарак, считавший эмира Ибн Са’уда законным правителем Неджда, вернувшего власть своих предков, отнятых у Са’удов силой, всегда поддерживал Ибн Са’уда, и морально, и материально — деньгами, оружием и амуницией.

Ибн Са’уд решил начать военную кампанию против бану ‘аджман не дожидаясь прибытия подкрепления из Кувейта — и потерпел поражение. В кровопролитной схватке погиб шейх Са’ад, брат Ибн Са’уда. Остатки его войска во главе с ним укрылись в крепости города Эль-Хуфуф, столицы Эль-Хасы.

Кувейтский отряд, подошедший к Эль-Хуфуфу, город у бану ‘аджман отбил, и осаду с запертого в крепости Ибн Са’уда снял. Тогда-то Ибн Са’уд и решил «наказать» племя бану ‘аджман, воспротивившееся его воле и власти, — шейхов племени казнить и бану ‘аджман под свой контроль поставить.

‘Аджманиты, имея в виду укрыться от гнева Ибн Са’уда, обратились, согласно традиции, с просьбой о защите к шейху Салиму Аль Сабаху, честно, в открытом бою, победившего их. И он, руководствуясь обычаями войны, ее им предоставил. И уже после этого известил обо всем шейха Мубарака, направив к нему гонца с письмом. Поэтому, когда двумя днями позже шейх Мубарак получил послание от Ибн Са’уда со словами «’аджманитов, бросивших вызов Са’удам, у себя не привечать, и убежища им не давать», поступить так уже не мог. Около 2000 членов племени бану ‘аджман бежали в удел Сабахов.

Исстари в кочевых племенах Аравии повелось так, что если кто-то просил у аравийца защиту, то он ее получал[480]. Такой поступок считался благородным. Он поднимал авторитет бедуина, дававшего защиту, в глазах соплеменников. Отказ в защите имел прямо противоположный эффект[481]. Предоставление защиты являлось одним из положений кодекса чести аравийца. Когда защита давалась, то подзащитный (ал-дахил), делался «объектом чести» его защитника (муджаввира)[482]. В Южной Аравии того, кто становивился под защиту (человека или племя), называли словом «ал-джар», а в Верхнем и Нижнем Заливе (в северной и южной частях Аравийского побережья Персидского залива) — «ал-дахил» и «ал-забин» соответственно.

Так, в сердце Ибн Са’уда и закралась обида на Сабахов, терзавшая его до конца жизни. Виновником в том, что мятежникам удалось избежать наказания, он считал шейха Салима, «поступившего вопреки интересам семейства Аль Са’уд», друга и союзника Сабахов. И надо же было случиться так, повествуют хронисты, что именно в это время, когда в отношениях Сабахов с Са’удами появилась трещина, устранить которую мог учитель и наставник Ибн Са’уда, шейх Мубарак, с его даром переговорщика и мастерством выпутывания из сложных ситуаций, он умер.

Новость о смерти шейха Мубарака настигла шейха Салима по пути домой, в трех дневных переходах от Кувейта. Человека, чье имя еще при жизни превратилось в легенду, кто был одной из двух, наравне с Ибн Са’удом, несущих опор дружбы обоих семейств, не стало. И обида эмира Ибн Са’уда на шейха Салима сполна выплеснулась наружу, а в 1917 г., когда тот пришел к власти в Кувейте, переросла в открытую вражду[483].

В 1916 г. противоречия и разногласия между ихванами и теми, кто не разделял их взглядов и убеждений, достигли апогея. И тогда Ибн Са’уд стал удалять из поселений ихванов тех улемов, кто не соглашался с его взглядами, как имама и эмира, верховного шейха племен Неджда. В том числе и с озвученным им курсом на «самодостаточность худжжар» путем всеобщей занятости поселенцев, животноводством и земледелием. На их места им назначались улемы, целиком и полностью разделявшие взгляды их имама относительно того, что зарабатывать на жизнь можно и надлежит не только набегами, но и такими богоугодными делами, как возделывание земель и торговля продуктами животноводства и растениеводства[484].

В том же нелегком для него 1916 г., Ибн Са’уд издал свой знаменитый эдикт, потребовав в нем — под угрозой наказания — от всех кочевых племен в его землях «пристать» к ихванам, носителям чистого ислама, и платить ему закат, как их признанному имаму[485].

Закат — это ежегодный налог на имущество и доходы, предписываемый шариатом (исламским правом) и считающийся одной из обязанностей каждого мусульманина. Закат, как гласит Ал-Кур’ан (Коран), должен распределяться среди бедных и неимущих членов мусульманской общины[486]. Закат, установленный Ибн Са’удом, взимался с главы каждой семьи, в размере сороковой части от всего того, чем владела семья[487].

Шейхов племен, не реагировавших на предписание Ибн Са’уда, приглашали в Эр-Рийад (Эр-Рияд). Там, проживая за счет Ибн Са’уда, они чуть ли не ежедневно встречались со своим эмиром и имамом, вели беседы с улемами, слушали их проповеди в мечетях, в которых те призывали правоверных к новой хиджре, к проживанию в худжжарах, чистых коммунах, под сенью ислама[488]. Учителей-проповедников ихванизма, с согласия шейхов, направляли в их племена.

Шейхи, фанатично преданные идеям ихванизма и лично имаму, такие как известный уже читателю шейх Файсал ал-Давиш, получали из рук Ибн Са’уда титул «проводника чистой веры». Преданность Ибн Са’уду, имаму братьев-мусульман, отцу своего народа и его духовному лидеру, сделалась одним из ключевых правил жизни ихванов[489].

Дабы укрепить и расширить свое влияние в племенах, Ибн Са’уд стал назначать в худжжары (поселения ихванов), располагавшиеся в даирах (землях обитания) крупных и «беспокойных» племен Неджда, судей (кади) из потомков широко известного и авторитетного в тех краях шейха Мухаммада ибн ‘Абд ал-Ваххаба. Тем самым он демонстрировал связь учения ваххабитов с ихванизмом. Властям каждого района и каждой провинции Неджда предписывалось иметь одного ‘алима, знатока мусульманского права. В Эр-Рийаде (Эр-Рияде) их насчитывалось шестеро, а в Эль-Касиме и Эль-Хасе — по три в каждом. Примерно 20 ‘алимов находились в личном распоряжении Ибн Са’уда, выступая в роли его советников при рассмотрении тех или иных дел.

В каждое из поселений ихванов Ибн Са’уд назначил эмира худжжары, подчинявшегося ему лично, а также хакима (мудреца-знатока учения ихванов, обычаев и традиций бедуинов). Главной обязанностью последнего из них являлось урегулирование разногласий, возникавших между поселенцами-ихванами и бедуинами, равно как между шейхами племен, на территориях которых располагались худжжары, и их эмирами.

Уложение Ибн Са’уда от 1916 г. о всеобщей, по выражению историков, «рекрутизации» бедуинов в ряды ихванов, спровоцировало несколько мятежей. В Эль-Хасе против мер Ибн Са’уда по централизации власти восстало племя бану ‘аджман.

Переговоры Англии с Турцией о разграничении сфер влияния в Аравии и установлению их юрисдикции в зоне Персидского залива начались в феврале 1911 года. Но только в 1913 г. (29 июля) была заключена англо-турецкая конвенция, зафиксировавшая признание Турцией особых роли и места Англии в Персидском заливе, равно как и юридическую силу договоров, подписанных ею с Кувейтом, Бахрейном и Катаром.

Англо-турецкая конвенция от 1913 г. определяла территорию Кувейта, как неоспоримого автономного образования, в границах города Эль-Кувейт и на территории в радиусе 40 милей (64,36 км.) в любую из сторон от стен города. Обозначенная на карте, прилагаемой к конвенции, красным полукругом, она включала в себя острова Варбу, Бубийан, Мискан, Файлаку, Авху, Куббар, Кару, Умм-эль-Марадим. В пределах этой территории шейх Мубарак признавался Англией и Турцией независимым правителем.

В границах другой, так называемой зеленой линии, в радиусе 140 милей (152,6 км.), эмир Кувейта, как вождь обитавших на той территории подвластных ему кочевых племен, мог собирать с них дань и налоги[490]. Турки не имели права открывать там административные учреждения, размещать военные гарнизоны и патрульно-сторожевые посты, и проводить военные операции без согласования всех этих действий с английским правительством[491].

Османы, к слову, настаивали на том, чтобы юрисдикция правителя Кувейта распространялась во все стороны от стен города только на 20 километров.

Стороны конвенции признавали Кувейт, как автономномную и независимую территорию с сюзеренитетом (не суверенитетом) Османской империи лишь в пределах зеленой линии. Конвенция указывала туркам не недопустимость, какого бы то ни было, вмешательства Порты в дела Кувейта, как внутренние, так и внешние[492].

К преговорам с турками по кувейтскому вопросу британцы подготовились основательно. Английские политические агенты в Кувейте, майор С. Нокс (1904–1909) и особенно капитан У. Шекспир (1909–1914), скрупулезно исследовали все земли вокруг города Эль-Кувейт, и не обнаружили в них, как докладывали своему руководству, «ничьих следов власти, кроме шейха Мубарака; ничьего другого влияния, кроме правителя Кувейта».

Документы и свидетельства шейхов кочевых племен, собранные С. Ноксом и У. Шекспиром, и явились той «козырной картой» англичан, которой они не преминули воспользоваться во время решающего раунда переговоров с турками, и добиться серьезных отступлений от прежней их позиции по данному вопросу.

Так, из отчетов капитана У. Шекспира, основанных на показаниях вождей кочевых племен, следовало, что шейху Мубараку были подвластны: племя ал-‘авазим, все колена племени бану мутайр (за исключением 2–3, проживавших в Неджде), подавляющее большинство колен племен ал-‘аджман и бану халид, а также несколько небольших племен.

Исследования капитана У. Шекспира показали, что территории своего традиционного обитания (даиры) племена метили васмами (племенными знаками отличия) на колодцах. Знаки эти, нанесенные еще во времена седой старины, безоговорочно признавались всеми жителями аравийской пустыни.

Правители аравийских княжеств обосновывали свои права на заявляемые ими территории, во-первых, способностью поддерживать на них, как они выражались, «мир, тишину и порядок». И, во-вторых, признанием их власти самими племенами, проживавшими на тех территориях, и потому платившими им закат.

Племена в Аравии становились под эгиду правителя того удела, кто мог оградить и уберечь их от набегов (газу) со стороны других племен. Те, кто подпадал под защиту, приносили присягу эмиру княжества (шейхства), бравшего их под свое покровительство, и платили ему дань. Поскольку шейхи кочевых племен частенько меняли своих покровителей, выбирая самого сильного и авторитетного в их крае, то видоизменялась и конфигурация границ княжеств-покровителей. Они либо расширялись, либо сужались — в зависимости от силы складывавшихся в них межплеменных союзов, их роли и места в структуре межплеменных отношений того или иного края, авторитета и репутации их верховных вождей.

Так, племя ал-зафир, к примеру, находившееся под защитой шейха Кувейта, перешло затем под эгиду Ибн Са’уда, эмира Неджда, громко заявившего о себе в 1920-х годах и продемонстрировавшего силу и мощь Неджда.

Во время переговоров с Англией, предшествовавших заключению англо-турецкой конвенции, турки, столкнувшись с основательной подготовленностью англичан по вопросу о территориальных владениях Кувейта, обратились к шейху Мубараку с просьбой проинформировать их — на основании имевшихся у правящего семейства Кувейта сведений и документов — о его точке зрения относительно границ удела Сабахов. В ответном послании шейха Мубарака указывалась дата образования шейхства, а также названия районов и племен, находившихся под властью семейства Аль Сабах. В перечне подвластных Кувейту земель значились и Умм-Каср с Сафваном, и ряд островов, включая Файлаку, Варбу и Бубийан, и «их воды». Говорилось, что делами на всех указанных в списке островах и в районах Эль-Саббийа и Эль-Худжам ведает назначенный эмиром Кувейта управляющий — шейх Са’дун ибн Сабах. Особо подчеркивалось, что все эти «омываемые водами места» издревле принадлежат племенам Кувейта. Так, остров Варба, почти вплотную примыкает к острову Бубийан, месту рыбной ловли племени бану аз-забайди со времен его поселения в этих краях; и «смотрятся они как один остров, разделенный узкой полосой воды»[493].

В меморандуме к англо-турецкой конвенции от 1913 г. содержалось положение, гласившее, что 200-летние права Кувейта на все указанные им острова обеими сторонами конвенции признаются, целиком и полностью[494].

Что касается Багдадской железной дороги (этот вопрос также обсуждался на переговорах), то стороны договорились, что ее конечной станцией станет Басра; и что дальше — в сторону Персидского залива — без согласия Англии она не пойдет[495].

Из-за начавшейся 1-ой мировой войны конвенцию, которую подписали министры иностранных дел обеих стран, сэр Эдвард Грэй и Ибрагим Хакки-паша, ни Англия, ни Турция не ратифицировали.

Когда разразилась 1-я мировая война (28.07.1914–11.11.1918), то Турция поддержала Германию. Шейх Мубарак, верный своим обязательствам дружбы с Англией, встал на ее сторону и союзников англичан по коалиции. Отвечая на послание британского правительства, официально известившего шейха Мубарака о вступлении Англии в войну (05.11.1914) с Османской империей, поддержавшей Германию, правитель Кувейта писал, что население Кувейта и все его кочевые племена — заодно с Англией. Наши мужчины и наши суда, говорилось в письме эмира Кувейта — в Вашем распоряжении.

Английских войск в Месопотамии не было. И британское правительство обратилось с просьбой о помощи к шейху Мубараку. Суть просьбы состояла в том, чтобы, во-первых, правитель Кувейта овладел военно-сторожевыми постами турок в Умм-Касре, Сафване и на острове Бубийан. И, во-вторых, «создал угрозу туркам» непосредственно в их владениях в Месопотамии: захватил, если удастся, Басру, и защитил находившихся там английских и других иностранных торговцев вместе с их имуществом. Басру шейх Мубарак не взял. Вместе с тем помог британцам с переброской войск из Бушира. Поддержал английские войска во главе с генералом Артуром Барреттом во время похода на Басру (эта цитадель турок в Южной Месопотамии сдалась генералу Георгу Горрингу 21 ноября 1914 г.). В ходе боевых действий Англии в Месопотамии шейх Мубарак пожертвовал 50 тыс. рупий из собственных средств на нужды британского Красного креста. Оказал британским воинским частям, занятым в операциях в Южной Месопотамии, логистические услуги: предоставил суда, лоцманов и матросов. Во время боевых действий в Месопотамии Кувейтская бухта являлась стоянкой для английских санитарных судов. Раненых английских солдат доставляли на парусниках в Кувейт, а оттуда, на паровых судах, — в госпитали в Индию.

Призыв султана Османской империи к джихаду (священной войне) против бриттов шейх Мубарак проигнорировал[496]. Получается, что в этой войне, отмечает историк Ахмад Мустафа Абу Хакима, шейх Мубарак, мусульманин, поддержал христианскую Британию, сражавшуюся с мусульманской Турцией во главе с султаном, халифом правоверных[497]. Выступить против вождя всех мусульман мира для любого из мусульман-правителей было непросто, и с религиозной, и с нравственной точек зрения, а для правителя княжества в Аравии, «колыбели ислама», и подавно. Колких обвинений на этот счет шейху Мубараку удалось, видимо, избежать потому, что Англию в 1-ой мировой войне поддержали сам шариф Мекки, и такой влиятельный среди аравийских племен лидер, как Ибн Са’уд, эмир Неджда.

В знак благодарности за помощь и поддержку, оказанные Англии в военной кампании в Месопотамии, британское правительство обещало шейху Мубараку (в письменной форме), что в случае победы в войне с Германией финиковые сады семейства Аль Сабах в Южной Месопотамии от уплаты налогов будут освобождены, навечно. Более того, что права Сабахов на эти сады никогда не будут пересмотрены. И что сам шейх Мубарак, его наследники и преемники из семейства Аль Сабах будут признаваться Англией законными правителями Кувейта, на вечные времена, и пользоваться поддержкой британского правительства[498].

Опережая ход повествования, скажем, что в 1921 г., после отмены британского мандата на Месопотамию, правительство Ирака не сочло себя связанным «обязательствами англичан» в отношении недвижимой собственности Сабахов на своей территории. Стало облагать все их сады и земельные угодья налогами, оспаривать в суде права Сабахов на их владения, и даже выступать с угрозами насчет аннексии Кувейта[499].

После того как власть турок в Месопотамии пала и Англия признала Кувейт независимым шейхством под британским протекторатом (18 ноября 1914 г.), вопрос о территориальных претензиях Османской империи к Кувейту был снят с повестки дня их отношений. Тогда же произошли изменения в официальной символике Кувейта. Исчез с его стяга полумесяц, символ Османской империи. Независимый статус Кувейта нашел отражение в его новом национальном флаге — красном полотнище с надписью на нем, арабскими буквами белого цвета, названия княжества — Кувейт (оставался таким до 1961 г.)[500].

Все вопросы англо-кувейтских отношений после взятия английским войсками Басры (ноябрь 1914 г.) находились в компетенции тамошнего британского губернатора, а после захвата англичанами Багдада (март 1917 г.) перешли в ведение верховного комиссара Британской империи в Месопотамии. С объявлением в 1921 г. Ирака независимым королевством во главе с эмиром Файсалом, сыном шарифа Мекки Хуссайна, за дела Кувейта вновь стал отвечать английский политический резидент в Персидском заливе.

В 1915 г. Кувейт посетил лорд Хардинг, вице-король Индии. Рассуждая впоследствии о роли и месте Кувейта в политике Англии в бассейне Персидского залива, он говорил, что если Британия утратит свои позиции в Кувейте, то лишится влияния и в Южной Месопотамии, и в Восточной Аравии. На деле это будет означать сдачу Англией своих позиций в Персидском заливе.

В ходе войны с турками, когда английские войска стояли в Сайхане (ноябрь 1914 г.), что напротив Мухаммары, сэр Перси Кокс, занимавший в то время пост старшего политического офицера (в 1904–1911 гг. служил английским политическим резидентом в Персидском заливе), приказал капитану Шекспиру, английскому политическому агенту в Кувейте, срочно отправиться в Неджд в качестве политического наблюдателя Англии при эмире Ибн Са’уде, и склонить его к действиям против турок[501].

Капитан Шекспир, как никто другой, подходил для этой важной миссии. Прежде он уже неоднократно бывал в Неджде, пять месяцев провел в ставке Ибн Са’уда (с февраля по июнь 1914 г.). Хорошо узнал эмира. Восхищался его талантами лидера и полководца. Особо отмечал в своих донесениях способность Ибн Са’уда «моментально реагировать на опасности», и в предельно сжатые сроки — в целях их отражения — «собирать племена». Рассказывал, что лично видел, как в течение двух дней Ибн Са’уд поставил под ружье около семи тысяч бедуинов, стекшихся под его знамена с земель вокруг Эр-Рийада (Эр-Рияда) в радиусе 150 миль; или как в течение суток призвал одну тысячу воинов для отражения морского набега турок на Эль-Хасу.

Рапорты и депеши капитана Шекспира точны и правдивы. Ярко описывают ситуацию, складывавшуюся в то время в так называемой Турецкой Аравии. Позиции османов в Аравии, сообщал он, сильно ослабли. И потому Англии следовало бы взять здесь на вооружение более активную политику. Уделять гораздо большее внимание Ибн Са’уду. Цель эмира Неджда — «независимая Аравия», которой он хотел бы управлять путем создания «общеаравийской конфедерации племен под своим началом»[502].

В целях организации всеарабского выступления против турок капитан Шекспир предлагал создать всеаравийский антитурецкий союз в составе: Ибн Са’уда, эмира Неджда; имама Йахйи (Яхьи), правителя Йемена; шейха Идриси, эмира Асира (княжество в Йемене, на побережье Красного моря); шарифа Мекки Хуссайна, а также шейха Ибн Ша’алана, правителя крупного удела на северо-западе Хиджаза, враждебно настроенного против турок. Лондон к данному предложению отнесся скептически. Рекомендовал капитану Шекспиру сосредоточить внимание исключительно на Ибн Са’уде.

К туркам Ибн Са’уд относилься крайне недружелюбно. И это понятно. Ведь в 1818 г. турецко-египетские войска разрушили Эль-Дир’иййю, столицу удела его предков в Южном Неджде, а в 1871 г. Мидхат-паша, турецкий генерал-губернатор Багдада, силой оружия вновь вернул Порте отвоеванные, было, у нее Неджд и Эль-Хасу. Выжившим тогда членам семейства Аль Са’уд пришлось укрываться в соседних землях и долгие годы прожить в Кувейте. Поэтому его выступление на стороне Англии в 1-ой мировой войне, замечает историк Абу Хакима, можно назвать поведением вполне ожидаемым.

24 января 1915 г. войска Ибн Са’уда и его противников в лице нескольких мятежных племен джабаль шаммаров жестко схлестнулись в местечке Муджма’а, что в Джаррабе. Племя ал-‘аджман, располагавшееся на левом фланге, неожиданно покинуло поле боя. Сражение Ибн Са’уд проиграл, а капитан Шекспир, принимавший в нем участие, — погиб. Девушкой-знаменем в этой битве выступала, к слову, одна из дочерей Ибн Са’уда. Восседая в «паланкине Исма’ила», в нарядных одеждах, с распущенными волосами, она призывала воинов вести себя, как подобает мужчинам, — храбро и мужественно.

Капитан Шекспир входил в ближайший круг Ибн Са’уда. Эмир Неджда доверял ему, и, зная характер этого человека и прямоту его суждений, имел в виду сделать его единственным доверительным каналом связи с англичанами. Что интересно, и британцы, в свою очередь, рассматривали капитана Шекспира в том же качестве. Более того, рассчитывали использовать, когда потребуется, как инструмент воздействия на Ибн Са’уда. Впервые Ибн Са’уд встретился с ним в 1910 г., в Кувейте. Был приятно впечатлен, как потом говорил, нехарактерной для англичан открытостью этого человека. Между ними сложились доверительные отношения. Поэтому когда в конце 1914 г. сэр Перси Кокс решил направить в Неджд своего эмиссара, чтобы заручиться участием Ибн Са’уда в решающей схватке англичан с турками в Южной Месопотами, то капитан Шекспир подходил на эту должность, как никто другой. Находясь при ставке Ибн Са’уда, капитан Шекспир, артиллерийский офицер, возглавил во время того, последнего его боя, артиллерийский расчет. Прикрывал отход войск Ибн Са’уда. Поскольку носил форму английского офицера, выделявшую его среди воинов-бедуинов Ибн Са’уда, то являлся заметной мишенью, и погиб. Ушел из жизни в возрате 36 лет. Спустя 14 лет, когда у Ибн Са’уда поинтересовались, кого из встречавшихся в его жизни англичан он мог бы назвать лучшим и достойнейшим из британцев, Ибн Са’уд, без колебаний и раздумий, ответил: капитана Шекспира.[503].

В месяцы, последовавшие после этого сражения, произошли известные уже читателю события в Эль-Хасе, связанные с мятежом племени ал-‘аджман, и явившиеся первопричиной затяжной вражды Ибн Са’уда с Сабахами, особенно остро проявившейся в 1917–1921 гг., во время правления в Кувейте шейха Салима[504].

Характер отношений Англии с эмиром Ибн Са’удом после 1-ой мировой войны определял какое-то время договор, заключенный 26 декабря 1915 г. во время встречи Ибн Са’уда с сэром Перси Коксом в Дарине, на острове Тарут. Согласно этому документу Англия признавала за Ибн Са’удом только те владения, которые он имел на время заключения договора, а именно: Неджд, Эль-Хасу, Эль-Катиф и Джубайл.

Англия, как отмечалось в договоре, признавала Ибн Са’уда (а после него и всех его преемников из рода Аль Са’уд) в качестве независимого правителя перечисленных в договоре земель и верховного вождя проживавших на этих землях племен. Однако при одной, но весьма существенной оговорке, а именно: если он и его племена не будут антагонистами, непримиримыми противниками, британского правительства.

Договор от 1915 г. фиксировал обязательство Ибн Са’уда насчет невмешательства во внутренние дела Кувейта, Катара, Бахрейна и шейхств Договорного побережья, находившихся под протекторатом Англии.

После подписания этого договора Ибн Са’уд получил от англичан 20 000 фунтов стерлингов, 1000 ружей и 200 000 патронов. Поставки оказались весьма кстати. Ибн Са’уд использовал это оружие в 1916 г., в кровопролитных схватках с несколькими восставшими против него племенами, в ходе которых он потерял, к слову, родного брата, шейха Са’ада, и сам получил тяжелое ранение.

Недовольство племен спровоцировал установленный Ибн Са’удом запрет на проведение набегов на земли Ирака, на чем жестко настаивали англичане. Возглавил мятеж верховный вождь племени ал-мутайр шейх Файсал ал-Давиш.11 марта 1922 г., вопреки распоряжению Ибн Са’уда, он вторгся в земли Ирака и порушил военно-сторожевые посты на его границах с Недждом[505].

Арабские историки отзываются о шейхе Файсале ал-Давише как об «истинном аристократе пустыни» и горячем стороннике сохранения всего лучшего, отобранного временем, из наследия предков, обычаев и традиций аравийской пустыни. Характеризуют его как опытного и отважного полководца, как одну из самых ярких фигур своего времени, героических и трагических одновременно. В племени ал-мутайр он пользовался непререкаемым авторитетом, являлся образцом для подражания.

Многие исследователи новой истории Аравии сходятся во мнении, что шейх Файсал ал-Давиш, талантливый военачальник и мастер ведения боевых действий в пустыне, был, образно говоря, «знаменем войны» Ибн Са’уда. Однако, разочаровавшись со временем в своем вожде, восстал против него — и пал[506].

В целях урегулирования комплекса пограничных вопросов англичане созвали специальную встречу в Мухаммаре (5 мая 1922 г.). Сэр Перси Кокс, знакомый с обычаями и традициями племен Аравии, выступил с предложением разграничить районы обитания племен Ирака, Неджда и Хиджаза в соответствии с известными всем им и признанными ими племенными васмами (метками) на колодцах и пастбищах. Когда стало ясно, что племена ал-мунтафик, бану ‘амарат и ал-зафир, следуя такому подходу к разграничению земель, целиком и полностью подпадут под юрисдикцию Ирака, Ибн Са’уд предложенную англичанами схему отклонил.

Нужно отметить, что сэр Перси Кокс, служивший политическим агентом в Маскате (1899–1904), а потом и политическим резидентом Британской империи в Персидском заливе, хорошо разбирался в межплеменных отношениях в Аравии, имел доверительные связи с шейхами многих влиятельных племен. Его по-праву можно считать профессионалом высокого класса, одним из самых талантливых, пожалуй, представителей британских колониальных властей в Аравии.

Поскольку никаких практических договоренностей относительно границ между Ираком, Трансиорданией, Кувейтом и уделом Ибн Са’уда достичь на встрече в Мухаммаре не удалось, то набеги ихванов на эти территории заметно участились. Складывавшаяся ситуация, подрывавшая безопасность в землях, находившихся под протекторатом Англии, требовала незамедлительного решения всего комплекса пограничных вопросов.

На территорию Кувейта в то время совершали набеги не только ихваны, но и участники конфедерации племен мунтафиков, обитавшие в Южном Ираке, на берегах Евфрата. Традиционно, зимой и весной, они откочевывали со своими стадами в земли Кувейта. Семейство Аль Са’дун, стоявшее во главе мунтафиков, утверждало, что они, дескать, — потомки Пророка Мухаммада, и принадлежат к шарифам Мекки, что отодвинулись в Месопотамию из Неджда, в начале XVI столетия[507]. Проживая там и управляя мунтафиками, оставались независимыми от турок до 1863 г., когда генерал-губернатор (вали) Багдада присвоил главе семейства Аль Са’дун титул каиммакама, и подвел их род с подвластными ему племенами под сюзеренитет Турции.

Восстание ихванов, возглавленное шейхами мятежных племен, улемы, надо сказать, не поддержали. Они отлично усвоили и приняли к исполнению главное правило-требование Ибн Са’уда: фитну, то есть мятеж и смуту, — предотвращать непременно, и во что бы то ни стало. Шейхи, воспротивившиеся воле Ибн Са’уда, не согласились, как они говорили, с «изъятием у них власти» и установлением в даирах (местах традиционного обитания) их племен абсолютной власти эмира. Считали, что Ибн Са’уд, призывавший к чистоте ислама, сам нарушил некоторые его нормы, разрешив, к примеру, такие нововведения, как телеграф и автомобиль. Не одобряли они — по той же причине — и «изыскание им помощи у неверных». Высказывали недовольство установлением Ибн Са’удом территориальных ограничений на газу (набеги) на северо-западе и северо-востоке Неджда, где некоторые земли традиционных некогда кочевий аравийских племен вошли в состав вновь образованных монархий — Ирака и Трансиордании. Бедуины никак не могли понять, почему им вдруг запретили газу, многовековой обычай предков и лучшее в жизни кочевника времяпрепровождение. Объяснить им, что набеги на чужие земли в сложившихся новых исторических реалиях оборачивались для Неджда серьезными осложнениями в его отношениях с соседями и патронирующей их Англией, Ибн Са’уд, как не старался, так и не смог. Принять все это, глубоко чуждое их характеру и мировоззрению кочевников, они не захотели[508].

В заключение краткого эссе о шейхе Мубараке отметим, что он славился своей отвагой, за что и получил у бедуинов прозвище Льва пустыни. По натуре шейх Мубарак представлял собой образец истинного бедуина. Пользовался уважением в кочевых племенах. Ему, как правило, сопутствовала удача в набегах, приносивших добычу. Делился он ею с соплеменниками щедро. Сам жил небогато. Рассказывают, что продал даже досташееся ему в наследство жемчужное ожерелье матери, подаренное ей его отцом, дабы расплатиться с кредиторами.

Из документов английских дипломатических миссий в Персидском заливе следует, что в целях поддержания доверительных отношений с шейхами крупных бедуинских племен эмиры Кувейта брали в жены женщин из семейств их вождей. Одной из жен шейха Мубарака была дочь шейха племени ал-мутайр, обитавшего на территории между Басрой и Кувейтом, способного выставить под седлом 6000 воинов. Этот брак историки именуют сугубо политическим, заключенным в целях «удержания мира и добрососедства» с племенем ал-мутайр посредством установления родственных отношений с правящим в этом племени семейством ал-Давиш, влиятельным и авторитетным среди племен Южной Месопотамии и Северо-Восточной Аравии[509]. В тех же целях шейх Мубарак женился и на дочери шейха племени ал-‘аджман. Однако со временем, как гласят предания, «возлюбил ее, страстно и нежно».

У шейха Мубарака, седьмого, к слову, по счету правителя Кувейта из династии Аль Сабах, было 7 братьев. О двух из них, Ахмаде, рожденном рабыней-наложницей, и Азхе, не известно практически ничего[510]. Интересный факт: цифра семь у арабов Аравии считается счастливой; даже имя ребенку аравийцы дают на седьмой день после рождения.

Профессор Московского университета Н. В. Богоявленский, встречавшийся с шейхом Мубараком в 1902 г., называет его «умным, интересным человеком» и «тонким восточным дипломатом», умудрявшимся находить выходы из сложных и запутанных ситуаций, выстраивать отношения с сильными противниками и врагами, и оставаться независимым[511].

Ловко лавируя между «английской Сциллой и турецкой Харибдой», как отмечали российские дипломаты, шейх Мубарак искусно использовал весь набор имевшихся у него сил и средств. Даже два соответствующим образом меблированных в его дворце помещения для приемов: одно — для англичан, другое — для турок, с их национальной символикой и портретами монархов.

Рассказывают, что потолок одной из комнат в его дворце, где он встречался только с друзьями, украшало, дескать, доставленное из Индии, чудной работы деревянное резное полотно с танцующими и водящими хороводы женщинами. Комната эта, обставленная мягкими диванами и кальянами, служила местом, где велись беседы об арабской поэзии. Здесь шейх Мубарак с друзьями слушал повествования сказателей и хронистов племени бану ‘утуб. Говорят, что, время от времени, он наведывался в Басру, чтобы «поохотиться на прелестниц».

Шейх Мубарак, сообщал консул Российской империи в Багдаде А. Ф. Круглов, задействовал в выстраивании его отношений с турками, в этой «дружбе сквозь зубы», весь набор имевшихся у него сил и средств. Обладая талантом переговорщика, еще при дяде своем шейхе ‘Абд Аллахе Аль Сабахе, «выступал для турецких властей в Аравии специальным агентом-посредником в их сношениях с племенами», а также с правителями крайне важных для Турции шейхств Прибрежной Аравии, таких, к примеру, как Бахрейн[512].

В беседах с лицами из ближайшего окружения шейх Мубарак высказывался в том плане, что, выбирая себе в союзники — для противодействия планам турок о включении Кувейта в состав Османской империи — одну из великих держав, он прибегнет к помощи той из них, которая «предложит лучшую цену».

Английские дипломаты, как явствует из опубликованных документов, считали шейха Мубарака человеком «умным, недюжинной решимости и силы воли», а правителем — мудрым и расчетливым, но в то же время хитрым и изворотливым. Демонстрацию же им готовности служить, по их выражению, «и нашим, и вашим», то есть и туркам, и англичанам, объясняли, несколькими важными для него обстоятельствами. С одной стороны, нахождением во владениях турок в Южной Месопотамии обширной земельной собственности семейства Аль Сабах, а с другой — потребностью в Англии, как сильнейшей в то время иностранной державы в зоне Персидского залива, для защиты независимости Кувейта от поползновений Турции[513].

В характере шейха Мубарака, рассказывает Амин ал-Рихани, было «что-то ото льва и что-то от хамелеона». Русские дипломаты отзывались о нем как об «искусном восточном политике» и «мастере-виртуозе пустынной дипломатии». В народе его величали Мубараком Мудрым. В историю Кувейта и Аравии в целом он вошел как Мубарак Великий. Следуя по нити жизни, он всю ее, до капельки, посвятил своему народу. Светлые крылья славы шейха Мубарака и поныне шумят над Кувейтом. Память народа хранит его имя, а пески и время — аромат его эпохи.

Кувейтцы, доносил консул Российской империи в Багдаде А. Ф. Круглов, «дорожат своей свободой», и готовы к тому, чтобы отстаивать ее с оружием в руках. Эмир Кувейта, шейх Мубарак, «в управлении своими землями от турок самостоятелен». «Строго следит за тем, что творится не только в его владениях, но и далеко кругом». Очень «заботится о том, чтобы иностранные агенты не свили у него гнезда»[514].

Великий «летописец Аравии», как именуют Дж. Лоримера сами аравийцы, характеризует правление шейха Мубарака как «единоличное и абсолютное». От жителей столицы он требовал полного повиновения и покорности, а от населения страны — абсолютной лояльности и послушания. Одной из ярких черт характера шейха Мубарака Дж. Лоример называет обостренное чувство предосторожности[515].

В эпоху правления шейха Мубарака, пишет в своем интересном сочинении о нем Сальва ал-Ганим, без разрешения шейха Мубарака ни один иностранец, находясь в Кувейте, не мог получить о стране никакой информации[516].

В ноябре 1915 г., когда власть после смерти шейха Мубарака перешла к его старшему сыну, шейху Джабиру, в Кувейте поговаривали о том, что другой сын Мубарака Великого, шейх Салим, мог попытаться «оспорить» власть у брата. Знали об этом и англичане. Потому-то британский политический резидент в Персидском заливе сэр Перси Кокс, как только прослышал о смерти шейха Мубарака, тут же направил в Кувейт английское военное судно со своим представителем — для выражения поздравлений по случаю восшествия на престол нового правителя и демонстрации всем жителям Кувейта, что Англия — на стороне шейха Джабира. Если шейх Салим и вынашивал какие-либо недобрые намерения в отношении брата, замечает Сальва Ал-Ганим, то появление британского боевого корабля в Кувейтской бухте и подчеркнуто теплые поздравления англичан новому эмиру разубедили его противиться власти шейха Джабира. Присягнув ему, клятву верности сдержал. Служил шейху Джабиру преданно и честно[517].

За несколько недель до своей смерти, рассказывает Сальва ал-Ганим, шейх Мубарак сделал неожиданное предложение сэру Перси Коксу, а именно: передать в управление британцев административный аппарат Кувейта, а также контроль над источниками доходов семейства Аль Сабах, имея в виду не допустить развала созданной им структуры власти[518].

Кстати, на предка Сальвы, именитого кувейтского торговца Сакра ибн Ганима, шейх Мубарак указывал в свое время как на лидера заговорщиков, помышлявших, дескать, убить его в 1912 году. Опасаясь авторитета и влияния Ибн Ганима среди населения Кувейта и видя в лице этого знатного семейства, стоявшего у основания Кувейта, возможного «возмутителя спокойствия» в будущем, шейх Мубарак стал подозревать его в злостных замыслах и намерениях. Распорядился арестовать Ибн Ганима и бросить в темницу, где его подвергли пыткам[519].

Сжато, но в то же время полно и точно охарактеризовал шейха Мубарака датский предприниматель и путешественник Барклай Раункиер, назвавший его «уникальной личностью» и «первым представителем Кувейта с мировой известностью». Цель его поездки в Кувейт (1912) состояла в том, чтобы представить своему правительству конкретные соображения относительно мест посещения планировавшейся к направлению в Аравию крупной датской научной экспедиции. Однако начавшаяся 1-я мировая война сорвала эти планы. Шейх Мубарак, делится своими воспоминаниями Раункиер, принял его любезно, но подчеркнуто официально. Чувствовалось, что эмир не доверял ему, путешественнику-чужеземцу, выражавшему симпатии к британцам, и в то же время имевшему на руках рекомендательное письмо от турецкого генерал-губернатора Басры. Шейх Мубарак, резко отрицательно настроенный против турок и немцев, с подозрением относился к являвшимся в Кувейт странникам-протеже турок. Подозревал в них лиц, имевших, как он полагал, скрытые мотивы и цели. И только вмешательство капитана Шекспира, заверившего шейха Мубарака в том, что миссия датчанина — чисто научная, помогло изменить отношение эмира Кувейта к Раункиеру.

Режим дня, повествует в своих заметках Раункиер, установленный для себя шейхом Мубараком, строго им соблюдался. Рабочий день был расписан по часам. Каждое утро в сопровождении телохранителя и 50 гвардейцев он отправлялся из дворца в здание администрации города, где встречался с чиновниками. В прохладное время года, до того как покинуть дворец, заслушивал зачитываемую секретарем корреспонденцию. Потом диктовал ответы на нее, сидя на веранде, выходившей на море. Рядом с собой, на скамеечке, всегда держал украшенный бриллиантами портсигар и пару биноклей. Любил наблюдать за тем, что происходило в бухте: за сновавшими по ней маневременными самбуками и стоявшими на якоре крупнотоннажными судами доу. Держал слово, и неизменно соблюдал взятые на себя обязательства.

Обедал во дворце, где и отдыхал. В это время дня, в часы сиесты, город засыпал. Лавки закрывались, базары затихали, животные укрывались в тени строений. Где-то часа в три биение пульса города учащалось. Во дворце шейха и во всех домах в округе начинали стучать кофейные ступки, и воздух наполнялся ароматным запахом кофе. Выпив несколько чашечек этого аравийского «эликсира бодрости», как он его называл, шейх Мубарак возвращался на свое рабочее место, во дворец. Там, в одном из помещений для маджалисов, проводил встречи и беседы с советниками, торговцами и членами семейства, отвечавшими за те или иные направления и сферы деятельности шейхства. Аудиенции шейха во дворце удостаивались только члены «ближнего круга». Встречи с горожанами проходили либо на рынке, либо в махкаме, помещении для судебных разбирательств, куда он перебирался поближе к вечеру.

Власть шейха Мубарака, по выражению Раункиера, «просматривалась повсюду». У горожан и кочевников он пользовался уважением и авторитетом. Слово его являлось для всех законом. Население Кувейта чувствовало себя при нем защищенным от несправедливостей и притеснений.

Правителем шейх Мубарак слыл мудрым, щедрым и гостеприимным, пишет Раункиер, и в то же время «упертым, порой, и неподатливым донельзя». Как человек неординарный, наделенный многими способностями, «хотел идти своим путем». Прекословить и перечить ему не решался никто. Однако к советам дельным он прислушивался, и лиц, дававших их, привечал.

Одна из дошедших до наших дней историй о шейхе Мубараке хорошо иллюстрирует такие его качества, как гордость и гуманность. Связана она со знаменитым капитаном Шекспиром, назначенным в 1909 г. английским политическим агентом в Кувейт. Был он, по воспоминаниям современников, человеком горячим и вспыльчивым, но смелым и храбрым, честным и благородным. С большим вниманием относился к вопросам чести и достоинства, что импонировало арабам Аравии, любившим и уважавшим «этого инглиза, непохожего на других бриттов». Так вот, прибыв на место службы, в Кувейт, он, — что бы вы думали, — отказался явиться на встречу с шейхом Мубараком. Заявил, что правитель Кувейта, находящийся под протекторатом Британской империи, первым должен пожаловать для встречи с ее представителем. Шейх Мубарак, понятно, оскорбился. Ожидал, что политический агент все же одумается, и пожалует к нему во дворец. Но не тут-то было. Нашла, как говорится, коса на камень. Так вот, в один из дней капитан Шекспир направился на своем паруснике к вошедшему в Кувейтскую бухту английскому почтовому шлюпу. Проходя вдоль борта судна и готовясь пристать к нему, вдруг увидел, что рядом с ним, бок о бок, встала какая-то арабская лодка. Несколько человек, спрыгнув с нее, побежали по его паруснику, как по «ковровой дорожке», к почтовому шлюпу. Никакого внимания ни на развивавшийся над парусником капитана Шекспира флаг, указывавший на его принадлежность к короне Британской империи, ни на человека в мундире, стоявшего на этом судне, не обращали.

В ярости капитан Шекспир схватил одного из пробегавших мимо него арабов, и швырнул за борт. К несчастью, тот, падая, напоролся на якорь, висевший за бортом парусника капитана Шекспира, и умер.

Будучи крайне расстроеным происшедшим, капитан Шекспир, вернувшись в свою резиденцию, тут же запросился на встречу с шейхом Мубараком. Когда эмир его принял, капитан Шекспир выразил глубокое сожаление случившимся. Сразу же сказал, что готов выплатить компенсацию за ненароком пролитую кровь. Видно было, что происшедшее расстроило его до глубины души, и говорил он искренно, от чистого сердца.

Шейх Мубарак впервые тогда встретился с этим «горделивым инглизом». Ни разу, по его словам, прежде не видивший в своей жизни ни одного англичанина таким сокрушающимся и кающимся, он проникся к нему симпатией. Сменил гнев на милость. Покорность и смирение британца привели его в хорошее настроение. «Сын мой, — сказал он, широко улыбнувшись, — если непреднамеренное, как я вижу, убийство одного из моих подданных стало причиной твоего прихода ко мне с просьбой о помиловании, то в наших отношениях произошло, наконец, что-то хорошее. И ты можешь убивать кувейтца, — продолжил он, шутя, — каждый божий день, если это будет сводить нас вместе, как сегодня». С того самого дня шейх Мубарак и капитан Шекспир, отмечают в своем интересном сочинении о Кувейте Х. Винстоун и Захра Фрис, стали друзьями[520].

Интересные заметки о Кувейте и шейхе Мубараке оставили английские дипломаты. Так, британский политический резидент, посещавший Кувейт на судне «Лоуренс» в январе 1904 г., рассказывает следующее. Прибыв в Кувейт, он высадился на берег прямо у дворца шейха, представлявшего собой двухэтажное здание с располагавшимися перед ним открытыми конюшнями. Шейх Мубарак, встречавший его у ворот, проследовал с ним в помещение для приемов, меблированное в европейском стиле, с портретами английской королевской четы на стенах. Будучи уже в возрасте, лет 60-ти, выглядел намного моложе. Одевался в традиционные аравийские одежды: длинную до пят рубаку, плащ-накидку и головной платок, прихваченный игалом (обручем), сплетенным из верблюжьих волос. Видно было, что шейх следил за своим внешним видом. Лицо его — умное и приятное, замечает резидент. В выражениях он сдержан и осторожен. Не болтлив и осмотрителен[521].

При шейхе Мубараке Кувейт стремительно развивался. Активизировалась морская торговля. Открылась регулярная пароходная линия Бомбей-Кувейт. Обслуживали ее суда Навигационной пароходной компании Британской Индии (British Indian Steam Navigation Co). Жители Кувейта слыли людьми честными и законопослушными. Во времена войн проявляли мужество и отвагу.

Население Кувейта, насчитывавшее тогда 35 тыс. человек, занималось жемчжной ловлей и морской торговлей. На сезонный жемчужный промысел в море выходило более 500 парусников. Торговый флот шейхства располагал 40 бумами, большегрузными океанскими парусными судами.

Часто гостил в Кувейте шейх Хаз’ал, правитель Мухаммары, «арабского удела на персидской стороне Шатт-эль-Араба», друг и доверительный собеседник шейха Мубарака. В гостевом доме, что он построил в Кувейте, в наши дни размещается один из музеев страны.

Через шейха Хаз’ала шейх Мубарак установил связи с американскими миссионерами, работавшими в то время в Басре. Будучи впечатленным оказываемой ими медицинской помощью басрийцам, предложил главе миссии учредить отделение в Кувейте (1910). Выделил участок земли.

И уже в 1911 г. миссия с двумя состоявшими в ее штате врачами стала оказывать медицинские услуги населению Кувейта. Оставалась, по сути, единственным в шейхстве медицинским учреждением вплоть до начала добычи в Кувейте нефти, доходы от продажи которой и позволили властям Кувейта развернуть строительство собственных больниц и госпиталей.

Шейх Мубарак приумножил кувейтский флот и нарастил морскую торговлю. Кувейт, который сами аравийцы называли «морскими воротами Неджда», обеспечивал его завозимым из Индии продовольствием и другими товарами. Этим объясняются и намерения джабаль шаммаров сделать Кувейт своим доминионом (у самого Джабаль Шаммара выхода к морю не имелось).

Именно шейх Мубарак привнес в Кувейт не только медицину, но и образование. В эпоху его правления открылась (1912) первая в Кувейте, названная в его честь, школа — Эль-Мубаракийа (работу учителей и другие расходы по содержанию школы оплачивали местные торговцы). При шейхе Мубараке появился в Кувейте и первый профессиональный врач, прибывший в страну вместе с английским политическим агентом (1904), а в 1913 г. заработал Американский госпиталь.

До начала XX столетия школ в Кувейте не было. Вместе с тем в семьях торговцев делали все возможное, чтобы хотя бы один мальчик смог обучиться грамоте, «знал букву и цифирь». В роли учителей в куттабах (школах при мечетях) выступали настоятели мечетей, притом за чисто символическую плату — рупию в месяц. Чтению учили по Корану и хадисам (рассказам о жизни и поступках Пророка Мухаммада). Для обучения письму использовали в качестве тетрадей намазанные сажей верблюжьи лопатки. На них детишки костяными палочками выводили айаты (стихи) из Корана.

Шейх Мубарак, отмечают арабские историки, крепко держал руку на пульсе жизни своего удела и народа. Ежедневно, даже в конце жизни, проводил на центральном рынке Кувейта маджалисы, встречи с населением, открытые для всех и каждого. Раза два в неделю объезжал город в богатом экипаже, запряженном парой (четверкой) вороных. Сопровождали его в этих поездках отряд конных гвардейцев, вооруженных ружьями, мечами и кинжалами, и личная охрана шейха в одеждах из голубой парчи. Горожане радостно приветствовали своего шейха, щедро одаривавшего их по праздникам звонкой монетой. «Неучтивым» же, ударом хлыста, гвардейцы напоминали о правилах достойного поведения.

Понятия чести и достоинства, рода и племени, значили для шейха Мубарака очень многое. Попрание их или же «чернение», рассказывают его биографы, он воспринимал крайне болезненно. Однажды, во время очередного объезда города, шейх увидел на улочке, шедшей к рынку, немолодого уже мужчину, в грязных одеждах, с тростью погонщика и верхом на хромом дряхлом ослике. Присмотрелся — и по васму (клейму) на трости определил принадлежность араба к племени ал-‘аджман, одному из «благородных», то есть «чистокровных» племен Аравии. Остановился и сказал ему, что своим недостойным видом он бесчестит себя и племя, притом не только перед жителями Кувейта, но и в глазах Господа. Дал ему денег, и велел тотчас же отправиться на рынок и купить новую дишдашу (длинную полотняную мужскую рубаху).

Город Эль-Кувейт, сильно разросшийся во времена правления шейха Мубарака (1896–1915), вобрал в себя старые защитные стены. Когда же ему говорили, что следовало бы возвести новые, он отвечал: «Я — ваша стена-ограда». И делами своими доказывал, что, действительно, был ею.

В 1905 г. вблизи столицы Кувейта, в районе Хавалли, обнаружили богатый источник пресной воды. В честь этого важного в жизни города события все родившиеся в том году мальчики и все спущенные на воду новые суда получили соответственно одно и то же имя и название — Хавалли[522].

Развитие и подъем Кувейта при шейхе Мубараке замечал каждый, кто регулярно наведывался в его удел по торговым делам. Так, если в 1906 г. на сезонный жемчужный лов (с мая по сентябрь) вышло в море 460 парусных лодок и 9200 ловцов и матросов, то в годы, предшествовавшие 1-ой мировой войне, число участников «жемчужной охоты» доходило до 15 тысяч человек. Процветало судостроение. В период 1912–1913 гг., к примеру, со штапелей кувейтских судоверфей было спущено на воду 120 одних только жемчужных парусников (длиной от 9 до 18 метров)[523].

По мере роста торговли и благосостояния горожан увеличивалось и личное состояние шейха Мубарака. Он первым в Кувейте приобрел автомобиль и яхту[524]. Говорят, что при дворе шейха Мубарака имелись музыканты из Леванта и танцовщицы-прелестницы из Басры.

С 1756 по 1896 гг. каждый новый правитель Кувейта (после смерти своего предшественника) избирался, согласно традиции, из числа сыновей-потомков правивших когда-либо в Кувейте шейхов, путем консультаций членов правящего семейства с главами ведущих торговых кланов и шейхами знатных родоплеменных колен.

После смерти шейха Мубарака и по настоящее время правителями Кувейта становятся только его потомки. Более того, исключительно по линии двух его сыновей: шейха Джабира (правил 1915–1917) и шейха Салима (правил 1917–1921). У шейха Мубарака было 15 детей: 8 сыновей и 7 дочерей. Потомки всех других его сыновей — шейхов Нассира, Фахада, Са’уда, Хамада, Сабаха и ‘Абд Аллаха — занимают ключевые посты в государственном аппарате.

Лицо, избиравшееся и избираемое эмиром Кувейта, должно иметь определенный опыт в управлении делами шейхства и, что не менее важно, обладать набором качеств и способностей правителя (ал-аршад).

Шейх Мубарак скончался 28 ноября 1915 г., в возрасте 78 лет, от сердечной недостаточности, вследствие заболевания малярией. Имя шейха Мубарака, седьмого правителя из династии Аль Сабах, превратилось в легенду. Стоя у грани отшумевшей жизни и перебирая в четках памяти бусинки лиц и событий, имен и дат, шейх Мубарак завещал своим потомком дела с соседями вести честно и благородно, народ Кувейта и земли его оберегать стойко, не жалея жизней.

Часть IX. Шейх Джабир II. (правил 1915–1917)

Голограмма памяти

После смерти шейха Мубарака власть в Кувейте перешла к его старшему сыну, 55-летнему шейху Джабиру ал-Мубараку. За избрание его новым правителем Кувейта решительно выступил шейх Хаз’ал, близкий друг шейха Мубарака, правитель Мухаммары, влиятельного соседнего удела арабов.

К его голосу прислушивались все знатные торговые семейства Кувейта, поддерживавшие тесные коммерческие связи с Мухаммарой. Многие арабские исследователи отмечают, что именно мнение шейха Хаз’ала, равно как и англичан, высказавшихся на семейном совете Сабахов за кандидатуру шейха Джабира, повлияло на их выбор в его пользу.

Лорд Хардинг, вице-король Индии (1910–1916) направил шейху Джабиру поздравительное письмо. Пожелав успехов, подчеркнул, что до тех пор, пока шейх Джабир будет придерживаться договоренностей, достигнутых с Англией его отцом, он определенно может рассчитывать и на точно такую же поддержку со стороны Британской империи, которой пользовался шейх Мубарак[525].

20 ноября 1916 г. шейх Джабир принимал у себя участников «великого дурбара» (встречи), организованного англичанами в связи с визитом в Кувейт лорда Хардинга. На этом дурбаре присутствовали эмир Неджда Ибн Са’уд, правитель Мухаммары шейх Хаз’ал, племенные вожди Эль-Хасы и иракские сановники. В благодарность за помощь Британской империи в войне с Турцией англичане присвоили шейху Джабиру титул рыцаря и сделали его кавалером Ордена почета[526].

Имея в виду стимулировать коммерцию и приток в Кувейт новых торговцев с их связями и капиталами, шейх Джабир отменил некоторые налоги, введенные его отцом. Позволил торговцам во время 1-ой мировой войны заниматься контрабандными поставками товаров, включая оружие, в Месопотамию и Сирию. Возродил, сошедшую, было, на нет, древнюю традицию племени ал‘утуб насчет консультаций правителя с торговой элитой по важным вопросам жизнедеятельности шейхства. Придерживался мнения о целесообразности участия старейшин ведущих торговых семейно-родовых кланов Кувейта, стоявших у истоков его образования, в управлении государством, их вовлеченности в государственные структуры власти.

Шейх Джабир, отличавшийся религиозной терпимостью и покровительством торговле, приветствовал переселение в Кувейт предпринимателей-шиитов из Басры и Персии. Стимулировал их «исход» в Кувейт значительно меньшими, по сравнению с соседними портами, таможенными пошлинами и налогами.

Благодаря масштабной торговле с Сирией в годы 1-ой мировой войны, когда практически все товары, необходимые населению этой страны, поступали туда караванами из Кувейта, удел шейха Джабира процветал[527]. Многое из того, что приходило в Сирию из Кувейта, доносили агенты британской разведки, попадало в руки турок. Именно на этом аспекте торговли Кувейта с Сирией и делали акцент англичане в беседах с шейхом Джабиром. Прямо говорили эмиру Кувейта, что контрабандные поставки оружия и боеприпасов через Кувейт в Сирию, где их приобретали турки, следовало бы приостановить, ибо они, по их выражению, «пробивали брешь в английской блокаде Турции». Однако препятствовать тому шейх никак не хотел. Ведь торговля с Сирией вообще, и контрабандный ввоз туда оружия в частности приносили колоссальные доходы и торговцам Кувейта, и ему лично[528].

Шейх Джабир занимался делами исключительно своего удела. В разногласия кочевых племен вне границ Кувейта не встревал, в «дела пустыни», по словам хронистов, не вмешивался[529]. Подполковник Р. Гамильтон, британский политический агент в Кувейте (1916–1918), сообщал, что какого-либо интереса к тому, что «происходило за пределами Кувейта», шейх Джабир не проявлял, на роль лидера кочевых племен Северо-Восточной Аравии, как его отец, не претендовал. И потому его отношения с эмиром Ибн Са’удом оставались в целом ровными. Способствовало тому и решение шейха Джабира об отмене права на убежище в Кувейте племени ал-‘аджман, поднявшего в свое время мятеж против эмира Ибн Са’уда.

«Сжав зубы», оно заключило мир с Ибн Са’удом, мир вынужденный, но готовности к сотрудничеству с ним не демонстрировало[530].

Одним из негативных последствий разворота шейха Джабира «спиной к пустыне» стало падение его авторитета среди кочевников, что привело к отложению от Кувейта нескольких племен. Ярким примером тому — переход племени ал-мутайр, долгое время считавшегося кувейтским, под покровительство эмира Ибн Са’уда[531].

Правил шейх Джабир II один год и два месяца (с 28 ноября 1915 г. по 2 февраля 1917 г.). Умер от острого гастрита. Шейх Джабир, как пишет о нем полковник Х. Диксон, был приятным, жизнерадостным человеком. Такие врожденные черты характера, как мягкость, приветливость и отзывчивость помогли ему обрести популярность среди населения Кувейта[532].

Интересные воспоминания об эмире Джабире оставил посещавший Кувейт в бытность правления там шейха Мубарака (весной 1902 г.) член Императорского общества любителей естествознания и антропологии, профессор Московского университета Н. В. Богоявленский. Прибыв в Кувейт, рассказывает он, шейха Мубарака в городе не застал. Со мной встретился его сын, шейх Джабир, «мужчина лет 30-ти», хотя и полный, но привлекательный, с «красивыми черными глазами и черной, как смоль, бородой». Принял меня в высшей степени любезно. Провел в гостевую комнату, «устроенную на европейский лад». Снял сандалии, и, «усевшись на диван, поджав ноги», распорядился подать, «по арабскому обычаю», кофе. Сразу же явились «два громадного роста, великолепно сложенных галласа» (раба-африканца), одетые в белые до пят рубахи, с длинными рукавами, «как у ряс наших священников». Подали арабский кофе, без сахара, в маленьких чашечках. После беседы шейх Джабир поселил меня во дворце. Разместившись в отведенных мне комнатах, замечает Н. В. Богоявленский, он «зажил арабской жизнью»[533].

Часть X. Шейх Салим ибн Мубарак. (правил 1917–1921)

Запечатленное время

Шейх Салим, как повествует о нем историк Абу Хакима, был «неистовым мусульманином» и горячим приверженцем бедуинских традиций. Бритты опасались, что в силу этого он может проявить к туркам, братьям по вере, благосклонность — оказать им, негласно, конечно, определенного рода услуги, в которых те крайне нуждались в годы 1-ой мировой войны.

Одним из проявлений такой благосклонности, замечает Абу Хакима, англичане сочли поощряемые эмиром Кувейта, как они считали, контрабандные поставки товаров туркам через территорию Сирии[534]. Будучи крайне раздраженными тем, что османы получают через Дамаск оружие и продовольствие, поступающие туда с караванами из Кувейта, и видя, что высказываемые ими протесты на этот счет шейх Салим не слышит, англичане перешли к мерам силового воздействия на него. В начале февраля 1918 г. установили морскую блокаду Кувейта[535]. Более того, английский политический агент в Кувейте ясно дал понять шейху Салиму (июль 1918 г.), что если никаких изменений в данном вопросе не последует, то на помощь Британской империи в случае внешней агрессии против Кувейта он едва ли может рассчитывать[536]. Такая помощь, подчеркнул агент, возможна только при условии недопущения Кувейтом, под личную ответственность шейха Салима, ущемления интересов Англии[537].

Выход из сложившейся ситуации шейх Салим все же нашел. Притом «без потери лица», как говорят арабы. Он позволил англичанам отслеживать движение судов в Кувейтской бухте и поток товаров, идущих через кувейтский порт, — и снял появившийся, было, накал напряженности в отношениях с ними.

Шейх Салим полагал — и, думается, небезосновательно, — что определенную роль в осложнении отношений Кувейта с Англией сыграл эмир Ибн Са’уд, открыто обвинявший эмира Кувейта в симпатиях к Турции, и «пачкавший его имя» в глазах англичан. Шейх Салим, пишет в своих воспоминаниях о Кувейте Захра Фрис, дочь полковника Х. Диксона, усмотрел в обострении его отношений с Англией руку эмира Ибн Са’уда, который был настроен в отношении шейха Салима крайне неприязненно[538].

Морскую блокаду с Кувейта англичане сняли. Но вот предчувствия насчет того, что сшибки с Ибн Са’удом ему не избежать, усиливались у шейха Салима день ото дня. Они-то и побудили его построить форт в Даухат Балбул, что на южной оконечности побережья Кувейта. Им он хотел пометить южные рубежи, как он их видел, удела Сабахов.

Реакция эмира Ибн Са’уда на действия шейха Салима последовала незамедлительно. Заявив, что форт этот возведен эмиром Кувейта на территории, принадлежащей Неджду, он отдал распоряжение шейху племени бану мутайр обустроить укрепленное поселение ихванов в местечке Джарийа ‘Илйа, на которое претендовал правитель Кувейта.

И тогда шейх Салим, человек прямолинейный и мало расположенный к компромиссам, завязал еще один узелок в клубке его противоречий с эмиром Неджда: отдал приказ подвластным ему бедуином «показать силу» — встать лагерем, под знаменем Кувейта, в Хамзе, что в 15 милях от Джарийа ‘Илйа.

В ответ на это ихваны тоже решили «показать силу». Но не разворачиванием знамен и разбивкой военного походного лагеря «на горизонте», а совершением газу на противника. Что и сделали. Навалились на него в предрассветный час, «опрокинули» и также стремительно ушли — с захваченной в кувейтском лагере добычей: верховыми верблюдами и домашним скотом[539].

1 июня 1920 г., рассказывает Х. Диксон, шейх Салим направил в Эр-Рийад (Эр-Рияд) делегацию знатных кувейтцов. Цель их миссии состояла в том, чтобы разъяснить Ибн Са’уду детали происшедшего, и потребовать от него вернуть захваченных у жителей Кувейта верблюдов и другое имущество, а также выплатить компенсацию семьям, понесшим потери, убитыми и ранеными, во время набега ихванов. Иными словами, оплатить пролитую ими кровь.

2 июля делегация возвратилась в Кувейт. Вместе с ней прибыл Насир ибн Са’уд ал-Фархан, представитель эмира Неджда, с посланием шейха Ибн Са’уда шейху Салиму. В нем содержался перечень «дурных», как их именовал эмир Ибн Са’уд, действий правителей Кувейта как в отношении него самого, так и его народа. Подчеркивалось, что у шейха Салима нет, дескать, никаких законных прав на ту территорию, на которую он претендует; и что принадлежит она семейству Са’удов. Более того, к посланию прилагался переданный шейху Салиму на подпись документ, содержание которого сводилось к отказу семейства Аль Сабах от всех земель, расположенных «к востоку и западу» от места происшедшей стычки[540].

Все это не могло не взволновать шейха Салима, особенно в свете открыто враждебного, можно сказать, отношения к нему Ибн Са’уда. В глазах правителя Неджда шейх Салим являлся главным лицом в семействе Сабахов, ответственным за предоставление в свое время убежища врагам Дома Са’удов — племени ал-‘аджман.

Отказав эмиру Ибн Са’уду в просьбе организовать преследование разбитых при Эль-Хуфуфе, как, должно быть, помнит читатель, в 1915 г., ‘аджманитов, и нанесении им удара, от которого они, по выражению Ибн Са’уда, «никогда бы не смогли оправиться», позволив племени бану ‘аджман проследовать в Кувейт и найти там убежище, шейх Салим, по словам хронистов, привел эмира Ибн Са’уда в ярость. Собственными силами, достаточными для того, чтобы организовать преследование и справиться с бану ‘аджман он тогда не располагал. Так и зародилась вражда, вылившаяся во времена правления шейха Салима в серию набегов на Кувейт со стороны ихванов, имамом которых, то есть духовным лидером, был эмир Ибн Са’уд.

В октябре 1920 г. 5-тысячное войско ихванов обрушилось на небольшой кувейтский городок Эль-Джахру. Руководил набегом уже упоминавшийся на страницах этой книги шейх Файсал ал-Давиш. Из работ кувейтского историка ал-Рашида, участвовавшего в сражении при Эль-Джахре, следует, что оно стало одним из знаковых событий не только в период правления шейха Салима, но и в истории Кувейта в целом. Продемонстрировало твердость воли, силу духа, мужество и отвагу шейха Салима[541]. Показало кочевым племенам, что, как и в эпоху Мубарака Великого, правитель Кувейта готов защитить от неприятеля не только город, как это было при шейхе Джабире, но и стойбища кочевников, их колодцы и пастбища. Сражение при Эль-Джахре повысило авторитет шейха Салима в глазах всего населения Кувейта, оседлого и кочевого.

Надо сказать, что до событий, связанных с осадой Эль-Джахры, пристального внимания Кувейту эмир Ибн Са’уд не уделял. Объяснением тому — стоявшие тогда перед ним более актуальные задачи, касавшиеся укрепления власти в Неджде и Эль-Хасе, пишет арабский историк Хафиз Вахба[542]. Но как только он уладил дела с ихванами, бросившими ему вызов в Неджде, отмечает Абу Хакима, то сразу же вплотную занялся Кувейтом[543].

Будучи глубоко обиженным на шейха Салима лично, эмир Ибн Са’уд выливал свою неприязнь в отношении него на весь Кувейт в целом. Со скрежетом в зубах, по выражению кувейтских историков, наблюдал за ростом удела Сабахов, развитием и процветанием в нем коммерции и торговли. Когда же стал имамом, религиозным лидером ихванов, то тогда и решил утолить, наконец, мучавшую его «жажду мести», расквитаться с шейхом Салимом за то, что он предоставил убежище ‘аджманитам.

Шейх Салим, как рассказывает в своих увлекательных сочинениях об истории Кувейта Абу Хакима, отказал эмиру Ибн Са’уду еще в одной его просьбе, связанной с мятежниками-‘аджманитами, — в высылке их из Кувейта. И поступил так потому, как говорилось в его ответе эмиру Неджда, что это противоречило унаследованному от предков и свято чтимому в племенах кодексу поведения жителей аравийской пустыни[544]. Чтобы ослабить пресс давления на Кувейт со стороны эмира Ибн Са’уда, шейх Салим прибег к «дипломатии денег»: попытался подкупить несколько племен Неджда и подвигнуть их на мятеж против эмира Ибн Са’уда. Предложил крупную взятку шейху Ибн Хизлайну, но тот ее отклонил. Более того, сообщил об этом эмиру Ибн Са’уду, что еще больше разожгло его неприязнь к шейху Салиму.

Имея в виду «усмирить ‘аджманитов», сообщает полковник Х. Диксон, эмир Ибн Са’уд задался мыслью «расчленить и поглотить» их. Задумал потеснить ‘аджманитов из прибрежных районов Эль-Хасы, их многовековой даиры, то есть традиционных мест обитания, во внутренние земли Неджда. Планировал, разбив племя на 20 семейно-родовых кланов, расселить их по разным городам и селам Неджда со сложившимися в них крепкими поселениями ихванов. И, таким образом, поставить все кланы непослушного его воле племени под плотный и неусыпный надзор ихванов[545].

Шейх Салим знал о намерениях эмира Ибн Са’уда «бросить на Кувейт» ихванов, и был настороже[546]. Регулярные набеги ихванов на земли Кувейта наглядно продемонстрировали ему, что принять демаркацию границ с Кувейтом в формате, зафиксированном англо-турецкой конвенцией 1913 г., эмир Ибн Са’уд не намерен. И что враждебные помыслы эмира Неджда в отношении Кувейта вообще и его правителя в частности нисколько не остыли. Шейх Салим понимал, что главная цель ихванов — не приграничные села Кувейта, пастбища бедуинов и военно-сторожевые посты, а столица удела Сабахов, где «пахло богатой добычей». Поэтому, не медля больше ни минуты, развернул мероприятия по укреплению обороны, как самого города, так и нескольких других, важных в стратегическом отношении, населенных пунктов. В кратчайшие сроки, в период с 22 мая по 6 сентября 1920 г., в знойный летний период, вокруг столицы горожане возвели новую оборонительную стену[547]. Однако, даже прикрывшись ею, выстоять под натиском надвигавшейся на Кувейт огромной рати ихванов город едва ли смог бы. Требовалось как-то стреножить наступление противника, основательно потрепать его еще на подходе к столице, и потерями, нанесенными ему, поубавить аппетит наживы.

Лазутчики-бедуины известили шейха Салима о движении войска шейха Файсала ал-Давиша к колодцам в местечке Субайхийа. Стало ясно, что ближайшая цель ихванов на пути в Эль-Кувейт — это небольшое село Эль-Джахра, которое располагалось между Кувейтом и Басрой. Захватив его и находившиеся там колодцы с питьевой водой, ихваны намеревались перерезать главную караванную артерию, соединявшую Кувейт с Южной Месопотамией. Действовать требовалось быстро и решительно. С отрядом ополченцев-горожан шейх Салим незамедлительно проследовал в Эль-Джахру. По пути туда к нему присоединились дружины нескольких обитавших в том крае бедуинских племен.

Следует отметить, что в то время ихваны являлись уже крупной военной силой Верхней Аравии. Семьдесят их поселений в Неджде и в Эль-Хасе могли выставить под седлом 50 тысяч вооруженных бойцов, в том числе 9 тысяч всадников из племени ал-мутайр, которым руководил шейх Файсал ал-Давиш.

10 октября 1920 г. в 6 часов утра он напал на Эль-Джахру. Силы ихванов значительно превосходили силы шейха Салима. В защите Эль-Джахры участвовало также два бедуинских отряда: верблюжьей кавалерии, во главе с шейхом Ибн Тувалой, — на правом фланге; и конницы шейха Дауджа — на левом[548].

Авангард ихванов составляли нерегулярные формирования. Кавалерия, верблюжья и конная, то есть профессиональные воинские части, представленные мутадайанинами, фанатиками веры, находились в резерве.

Сражение длилось три часа. Шейх Салим понес тяжелые потери. Отступил, и с шестьюстами воинами укрылся в форте. Располагался он на окраине Эль-Джахры, у пальмовой рощи. Опоясывала форт мощная оборонительная стена, высотой в 15 футов, с четырьмя сторожевыми башнями по углам. Взять его было непросто.

В полдень к форту подъехал посланец-переговорщик шейха Файсала, и предъявил шейху Салиму ультиматум. Кувейтцам, говорилось в нем, позволят покинуть Эль-Джахру живыми при выполнении ими следующих условий. Во-первых, если они безоговорочно сдадут форт. Во-вторых, если откажутся от ранее выдвинутых требований по возврату уведенных у них верблюдов и выплаты компенсаций семьям, потерявшим своих членов во время стычек с ихванами в ходе их набегов на земли Кувейта. Что касается захваченных в Эль-Джахре верблюдов, лошадей, оружия и прочей военной добычи, то все это, разумеется, отойдет ихванам.

Шейх Салим понимал, что если падет Эль-Джахра, то не устоит перед ихванами, разгоряченными военными успехами, и Эль-Кувейт; и потому ультиматум не принял.

Жара в тот год, сообщают хронисты, стояла страшная. Колодца с водой в самом форте не было. Шейх Салим отдавал себе отчет в том, что долго осаду форта ему не выдержать. Вместе с тем хорошо осознавал и то, что чем дольше он удержит ихванов в Эль-Джахре и чем больший урон нанесет им, тем слабее они будут, когда двинуться на Эль-Кувейт.

Три раза в течение ночи 10 октября ихваны фанатично бросались на стены форта, но всякий раз, останавливаемые ураганным оружейным огнем защитников, откатывались назад[549]. Наступил рассвет. Все пространство вокруг форта, покрытое телами убитых и раненых, указывало на то, что силы ихванов изрядно подорваны.

Потери шейха Файсала ал-Давиша составили 800 человек убитыми и столько же тяжело раненными. В течение нескольких последующих дней, рассказывают историки, скончалось еще 500 человек из числа раненых[550]. Кувейтцы потеряли 200 человек.

Новости, докатившиеся до столицы, о героической обороне форта в Эль-Джахре, как набат тревоги подняли на защиту Эль-Кувейта все мужское население города, способное держать в руках оружие. Утром 11 октября шейх Ахмад ал-Джабир направил из Эль-Кувейта в Эль-Джахру, на подмогу шейху Салиму, летучий отряд, численностью 600 человек. Часть его добиралась туда морем, вдоль побережья, а другая — по суше. Цель отряда состояла в том, чтобы неожиданными набегами на противника с тыла и стремительным отходом в пустыню вносить в ряды ихванов сумятицу и неразбериху.

В то время как отряд, выдвинувшийся из Эль-Кувейта, добирался до Эль-Джахры, шейх Файсал ал-Давиш предложил шейху Салиму условия мира. Обсуждать их послал Ибн Сулаймана, известного среди ихванов ‘алима, знатока Ал-Кур’ана (Корана) и обычаев племен. Встретившись с шейхом Салимом, он призвал эмира Кувейта «очистить шейхство от грязи». Ввести в уделе Сабахов, и как можно скоро, запрет на табак, хмельные напитки и азартные игры. Шейх Салим отвечал, что все это — противно и ему самому.

Что людские пристрастия-пороки эти он не одобряет, и готов запретить их. Но только в общественных местах, на улицах и рынках. Ибо то, что происходит в домах жителей Кувейта, он контролировать не может, и не в праве.

По всему было видно, отмечает Х. Диксон, что ихваны пытались «сохранить лицо», достойно выпутаться из сложившейся ситуации, покачнувшейся не в их пользу. Шейх Салим тоже не преминул воспользоваться представившейся ему возможностью: потребовал, чтобы все имущество, награбленное у жителей Эль-Джахры, их домашний скот, лошади и верблюды, были возвращены, притом непременно. Полномочиями решать такого рода вопросы Ибн Сулайман, по его словам, не располагал. Заявив, что обо всем, что он услышал, ему надлежит доложить шейху Файсалу ал-Давишу, покинул форт и возвратился в лагерь ихванов[551].

Спустя несколько часов ихваны оставили Эль-Джахру, прихватив с собой имущество, награбленное ими у местных жителей. Уйти без добычи, то есть опозоренными дважды, на боле боя и во время переговоров, иными словами, мечом и словом, шейх Файсал ал-Давиш, настоящий кочевник, не мог.

С тех самых пор, рассказывают краеведы, форт в Эль-Джахре жители Кувейта называют Красным, ибо стены его и все пространство вокруг в дни обороны были буквально залиты кровью. Саму же Эль-Джахру именуют «местом, принесенным в жертву независимости Кувейта», а день 12 октября 1920 г. величают не иначе как «днем спасения».

Нужно сказать, что и после того, как ихваны ушли из Эль-Джахры и встали лагерем в местечке Субайхийа, шейхи Салим и Файсал продолжали обмениваться посланиями. Наступившую «паузу тишину», сообщают Х. Винстоун и Захра Фрис, шейх Салим использовал для того, чтобы активнее подключить англичан к нормализации отношений Кувейта с ихванами.

14 октября 1920 г. шейх Файсал ал-Давиш послал к шейху Салиму гонца с письмом, предлагая направить к нему — для продолжения переговоров по урегулированию разногласий — Хилала ал-Мутайри, крупного кувейтского торговца, которого он хорошо знал и которому доверял. Шейх Салим ответил, что если у шейха Файсала, человека авторитетного и достойного, «есть что обсудить», то пусть сам пошлет своих представителей. Посланцы шейха Файсала во главе с шейхом Джуфраном ал-Фукмом, вождем колена сухабба из племени ал-мутайр, выехали в Кувейт 18 декабря.

Принимая у себя доверенных лиц шейха Файсала ал-Давиша, эмир Кувейта удивил их участием во встрече майора Дж. Мора, английского политического агента в Кувейте (1920–1929). Суть заявления, сделанного на этой встрече Дж. Мором, повторяла содержание листовок, сброшенных несколькими днями ранее с английских аэропланов на лагерь ихванов, а именно: англичане не останутся сторонними наблюдателями происходящего. Не будут сидеть, сложа руки, в то время как населенные пункты Кувейта, равно как и имущество Британской империи, находящееся там, подвергаются внешней угрозе. Нападение на Эль-Кувейт, резюмировал Дж. Мор, английское правительство квалифицирует как враждебную акцию, направленную против Британской империи; и такой акции будет дан должный отпор[552].

Шейх Джуфран, со своей стороны, высказывался в том плане, что ихваны действуют по прямому распоряжению их имама, эмира Ибн Са’уда. Давал тем самым понять, что на эту тему разговаривать надлежит с эмиром Неджда. На что майор Дж. Мор заметил, что знает эмира Ибн Са’уда как человека слова и чести, заверившего англичан в том, что «досаждать Кувейту» он не будет. Как бы то ни было, подчеркнул Дж. Мор, но в случае нового наскока на земли Кувейта ихваны получат, в соответствии со сделанным им предупреждением, должный отпор. После чего встал, попрощался и покинул встречу[553].

В ситуации, складывавшейся тогда вокруг Кувейта, поступить иначе англичане не могли. Набег ихванов во главе с шейхом Файсалом ал-Давишом на земли Кувейта стал для них своего рода проверкой-демонстрацией населению Кувейта приверженности Англии взятым на себя обязательствам (в соответствии с договоренностями от 1899 г.) по защите Кувейта от внешней угрозы.

В послании, адресованном эмиру Ибн Са’уду, говорилось, что британское правительство, несмотря на то, что англо-турецкое соглашение от 1913 г. так и не было сторонами ратифицировано по причине разразившейся 1-ой мировой войны, обозначенные в нем границы Кувейта признает.

Помимо жестких заявлений и демонстрации ихванам поднятых в воздух аэропланов, англичане направили в Кувейтскую бухту отряд боевых кораблей. На побережье шейхства высадился английский десант. Несколько залпов из орудий палубной артиллерии в сторону позиций ихванов ясно показало им серьезность заявлений и намерений англичан относительно защиты Кувейта. Другими словами, британцы недвусмысленно дали понять ихванам, что хотели бы, чтобы они в земли Кувейта, находящегося под протекторатом британской короны, больше не вторгались, и — во избежание недоразумений — отодвинулись от них как можно дальше.

Смысловому содержанию английской акции демонстрации силы ихваны вняли. Попытались, было, закупить продовольствие в Эль-Кувейте. Сделать это им не разрешили[554]. Ничего иного, как ретироваться, не оставалось. Погрузив на верблюдов бурдюки с водой, они из удела Сабахов ушли (26 октября).

Дальнейшие контакты, проведенные англичанами с правителем Кувейта и эмиром Неджда, показали, что их разногласия по территориальным вопросам не только сохранились, но и не претерпели никак изменений. Шейх Салим настаивал на том, что территория, подконтрольная Кувейту, простирается на расстояние в 140 километров во все стороны от крепостных стен столицы шейхства. Эмир Ибн Са’уд, в свою очередь, утверждал, что юрисдикция Кувейта дальше, дескать, крепостных стен, возведенных вокруг города Эль-Кувейт, не распространяется[555].

Вместе с тем, получая от англичан денежное пособие, эмир Ибн Са’уд вынужден был прислушиваться к тому, что они говорили. Пытаясь сбить тот накал напряженности в отношениях с ними, что появился в связи с событиями вокруг Эль-Джахры, убеждал их в том, что никаких распоряжений ихванам насчет набега на Кувейт не давал. Валил все происшедшее на шейха Файсала ал-Давиша. Говорил, что сшибка у Эль-Джахры — это личная инициатива шейха Файсала. Защита Эль-Джахры, пишет Абу Хакима, стала для населения Кувейта, делом чести, для всех и каждого, а для самого Кувейта — делом жизни и смерти[556].

Имея в виду не допустить возникновения очередных межплеменных ссор, чреватых воспламенением новых конфликтных ситуаций в отношениях Кувейта с Недждом, сэр Перси Кокс, верховный комиссар Англии в Ираке, выступил с одной конкретной инициативой. Настоятельно рекомендовал эмиру Неджа и правителю Кувейта, шейхам Ибн Са’уду и Салиму, признать земли с колодцами в местечке Субайхийа «ничейной территорией», доступной для всех кочевых племен с их стадами.

Шейх Салим, рассказывает Шаул Йанай, хотел восстановить в Кувейте абсолютную монархию и править страной также, как его отец, шейх Мубарак Великий. Он довольно долго прожил в пустыне, в кочевых племенах, за поддержание отношений с которыми отвечал перед отцом лично. Резко противился политике эмира Ибн Са’уда, развернутой им после смерти шейха Мубарака, по «раздвижению своей власти на все кочевые племена Верхней Аравии», в том числе и те, которые шейх Салим считал кувейтскими.

Торговая элита Кувейта, замечает Шаул Йанай, опасалась, что шейх Салим с «его амбициями и готовностью померяться силой» может втянуть Кувейт в новые «схватки за пустыню», чреватые фиаско для него, а для всех них — финансовыми потерями, аналогичными тем, что они понесли уже, скажем, в ходе военной кампании шейха Мубарака в 1901 г. против Неджда[557]. Свои опасения на этот счет торговцы изложили и английскому политическому агенту в Кувейте майору Дж. Мору, и представителю британских властей в Багдаде сэру Перси Коксу. Те ответили, что понимают и в какой-то мере разделяют такого рода опасения торговых кланов Кувейта. Вмешиваться же во взаимоотношения торговцев с правителем не могут, ибо это — исключительно внутреннее дело Кувейта[558].

Дабы успокоить знатные торговые кланы Кувейта, семейный совет Сабахов поручил переговорить с ними шейху Ахмаду. Созвали встречу. Заявление, сделанное на ней шейхом Ахмадом, прозвучало неожиданно для всех ее участников, хорошо знавших крутой характер шейха Салима. Суть его состояла в том, что в обмен на сохранение лояльности Сабахам выборные ими представители станут членами консультативного совета при правителе Кувейта.

Урегулировав отношения с торговцами, шейх Ахмад по указанию шейха Салима отправился в Эль-Хафсу, что к северу от Эр-Рийада (Эр-Рияда), на назначенную на 2 марта 1921 г. встречу с эмиром Ибн Са’удом. Сопровождал его в этой поездке шейх Касиб, сын правителя Мухаммары, выступившего в роли посредника в урегулировании отношений Кувейта с Недждом.

4 марта в Эль-Хафсу прибыл гонец из Кувейта — с известием о смерти шейха Салима, скончавшегося 27 февраля, в возрасте 57 лет. Узнав об этой печальной новости от шейха Салима, эмир Неджда заявил, что с этого самого дня никаких раздоров у него с семейством Сабахов больше нет, никаких претензий к ним он больше не имеет[559].

Шейх Ахмад прервал встречу, возвратился в Кувейт и был избран новым правителем. При расставании с эмиром Ибн Са’удом тот обещал шейху Ахмаду свое доброе к нему отношение, пишет Захра Фрис. Однако запрет на торговлю Неджда с Кувейтом, введенный им 1920 г., так и не снял. Надо сказать, что запрет этот, продолжавшийся 20 лет, сильно ударил по доходам Кувейта. Торговля с Недждом, с его кочевыми племенами, приходившими за покупками товаров в Кувейт, являлась для удела Сабахов одним из основных источников доходов. Поначалу бедуины вздумали, было, пренебречь распоряжением эмира Ибн Са’уда насчет «неимения никаких торговых дел с Кувейтом». Однако наказания в отношении лиц, уличенных в неисполнении воли эмира, последовали незамедлительно, жесткие и вразумительные. Бедуинов, попадавшихся на «запрещенной торговле с Кувейтом», не только штрафовали и подвергали прилюдной порке на площадях, но и предавали, порой, смерти. Так, рассказывает Захра Фрис, у одних из въездных ворот Эр-Рияда соглядатаи эмира Ибн Са’уда двум таким бедолагам-бедуинам перерезали горло[560].

Запрет на торговлю с Кувейтом сняли только в 1940 г., после целой серии переговоров между Сабахами и Са’удами, проходивших при посредничестве английского политического агента в Кувейте. Большую роль в урегулировании данного вопроса сыграл Х. Диксон, состоявший в доверительных отношениях и с правителем Кувейта, и с эмиром Неджда.

Родился Харальд Ричард Патрик Диксон в Бейруте, в семье профессионального дипломата. Отец его занимал должность генерального консула в Иерусалиме, а потом в Дамаске. Закончив Оксфорд, Харальд вступил в ряды рейнджеров (1903). Служил в Ирландии и в Индии, в 29-м кавалерийском дивизионе. Когда началась 1-я мировая война, его полк отправили во Францию. Самого же Харальда, поскольку он в совершенстве владел арабским языком, перевели в Месопотамию (ноябрь 1914 г.). Находясь там, он участвовал в боевых операциях по высвобождению из рук турок Басры, Курны и Насирийи. В августе 1915 г. стал сотрудником Политического департамента Верховного комиссариата Англии в Месопотамии, которым руководил сэр Перси Кокс. Привлекался к работе по формированию гражданской администрации Южного Ирака. Исполнял обязанности политического офицера в небольшом городке в провинции Сук-эль-Шуайх, затем в Насирийи, где отвечал, в том числе, и связи английских властей с конфедерацией племен мунтафиков.

После 1-ой мировой войны получил назначение на Бахрейн — английским политическим агентом. В 1920 г. вернулся в Ирак. Затем вновь оказался в Индии, где состоял личным секретарем махараджи города Биканер (штат Раджистан). Четырьмя годами позже был назначен секретарем политического резидента Англии в Персидском заливе, со штаб-квартирой в Бендер-Бушире, а в 1929 г. переведен в Кувейт, на пост политического агента. Окончив службу, продолжал жить и работать в Кувейте.

Роберт Гамильтон, также служивший политическим агентом в Кувейте, отзывался о шейхе Салиме, как о человеке скрытном и расчетливом, осторожном и недоверчивом, но всегда державшем данное им слово и… любвеобильном[561].

Филби-старший, несколько раз встречавшийся с шейхом Салимом, называл его «образцом аравийской галантности», но с глубоко въевшимися в его душу «язвами» вражды, зависти и неприязни по отношению к Ибн Са’уду[562]. Ростки этих язв появились у него, как можно понять Филби, еще во времена пребывания юного Ибн Са’уда вместе с отцом в изгнании в Кувейте.

Причиной тому — ярко выраженные симпатии к Ибн Са’уду со стороны шейха Мубарака.

В воспоминаниях полковника Х. Диксона шейх Салим предстает человеком строгих норм и правил, истинным мусульманином, но очень «упертым», порой, и неподатливым, а вот в бою — исключительно мужественным и храбрым[563].

Время правления шейха Салима I, сообщают историки, отмечено строгим следованием канонам ислама: пресечением в шейхстве любых проявлений безнравственности и несоблюдения религиозных норм и обязанностей. Так, он строго-настрого запретил евреям-торговцам ввозить в Кувейт и торговать в его землях хмельными напитками, а женщинам легкого поведения — жить в стенах города[564].

Эмиром Кувейта шейх Салим стал на основании единогласного решения семейно-родового клана Сабахов, в возрасте 54 лет. Правил землями предков, доставшимися ему в наследство, достойно. Перед опасностями и невзгодами не пасовал. Голову ни перед кем покорно не склонял. Интересы Кувейта защищал непременно, стойко и решительно. Проявил себя и как талантливый военачальник, и как умелый переговорщик. Талант полководца ярко продемонстрировал, руководя войсками при снятии осады с Эль-Хуфуфа и высвобождении эмира Ибн Са’уда, запертого там племенем бану ‘аджман, а также в сражении у Эль-Джахры. Умение переговорщика показал в ходе встреч и бесед с перебравшимися на Бахрейн крупными кувейтскими торговцами (1910), недовольными введенными шейхом Мубараком чересчур высокими, на их взгляд, налогами.

Умер шейх Салим от тяжелого желудочного заболевания.

Часть XI. Шейх Ахмад ал-Джабир. (правил 1921–1950). Коллекция историй

В обычае у членов правящего семейства Аль Сабах еще со времен Сабаха Первого было ежедневно встречаться на рынке с жителями столицы для выслушивания их жалоб, просьб и пожеланий. Так вот, встречи эти с населением перед избранием нового эмира показали, что люди «жаждут перемен». Знатные семейно-родовые кланы во главе с Хамданом ал-Сакром, стоявшие у истоков образования Кувейта, прямо заявили, что устали от войн и связанных с ними невзгод и неурядиц, и потому хотели бы участвовать в принятии решений касающихся жизнедеятельности шейхства, всех и каждого. Высказывались в том плане, что в качестве преемника шейха Салима, как эмира Кувейта, поддержат только того представителя правящего семейства, кто согласится с их требованием. Сводилось оно к тому, чтобы добиться учреждения при эмире Кувейта совещательного органа, консультативного совета (маджлис ал-шура’), представленного как членами правящего семейства, так и знатными горожанами, избираемыми всеми семейно-родовыми кланами. При обязательном участии маджлис ал-шура’ должен был, по их мнению, следуя обычаю предков, избраться эмир Кувейта. Список кандидатов-претендентов на трон, рассматривавшихся тогда старейшинами семейства Аль Сабах, состоял из двух человек: шейхов Ахмада ал-Джабира и и ‘Абд Аллаха ал-Салима.

Еще при жизни шейха Салима англичане недвусмысленно давали понять и ему самому, и другим членам правящего семейства Аль Сабах, что хотели бы видеть его преемником шейха Ахмада ал-Джабира, а не шейха ‘Абд Аллаха, старшего сына шейха Салима. Надо сказать, что обратили они на него внимание давно. Так, после смерти шейха Джабира II английский политический резидент в Персидском заливе, указывая на шейха Салима, как на самого достойного преемника в качестве следующего эмира, рекомендовал британским колониальным властям в Индии не выпускать из поля зрения и шейха Ахмада ал-Джабира. Отмечал, что тот пользовался широкой популярностью среди горожан, и в первую очередь — среди торговых кланов Кувейта. Судя по всему, в Лондоне и в Бомбее прислушались к мнению своего политического резидента в Персидском заливе, и сделали ставку на шейха Ахмада, как «доверительного партнера» Англии в будущем. Всячески привечали и пестовали его, содействовали, как могли, укреплению престижа и авторитета шейха. Третьего августа 1919 г. английский политический агент в Кувейте передал шейху Ахмаду официальное приглашение своего правительства посетить Англию, принять участие в торжествах по случаю победы в 1-ой мировой войне и встретиться с королем Георгом V. Это было первое такого рода приглашение в истории англо-кувейтских отношений, сделанное британцами эмиру Кувейта[565]. В то время воспользоваться им он не смог. Впоследствии, в 1935 г., после подписания нефтеконцессионного соглашения, шейх Ахмад еще раз получил приглашение посетить Лондон с официальным визитом. Приглашением воспользовался, и стал первым правителем Кувейта, побывавшим в Англии. Находясь там, был произведен в рыцари и пожалован титулом сэра[566].

О желании видеть следующим эмиром Кувейта именно шейха Ахмада заявили шейх Мухаммары и эмир Неджда. Ибн Са’уд направил открытое письмо членам семейства Аль Сабах, назвав в нем шейха Ахмада, как возможного будущего правителя Кувейта, наиболее подходящим для Дома Са’удов представителем Дома Сабахов для решения существующих между ними проблем и разногласий. Не принять во внимание содержание послания эмира Ибн Са’уда семейство Сабахов, которое «искало мира» с Са’удами, не могло.

Правитель Мухаммары, шейх Хаз’ал, близкий друг шейха Мубарака, располагавший весом и влиянием среди членов семейства Аль Сабах, также высказался в пользу шейха Ахмада. Причем сделал это в речи на похоронах шейха Салима, осмысленно и открыто. Шейх Хаз’ал опасался, что если эмиром станет шейх ‘Абд Аллах, то он может продолжить линию своего отца в отношениях с эмиром Ибн Са’удом, с «новым центром силы Верхней Аравии», что определенно обернется очередными бедами для торговли края[567].

Выбор семейного совета Дома Сабахов пал на шейха Ахмада ал-Джабира Аль Сабаха, старшего сына шейха Джабира. Вернувшись из Неджда, где он встречался с эмиром Ибн Сау’дом, шейх Ахмад, объявленный новым эмиром Кувейта, принял бразды правления шейхством.

Самым знаменательным событием в истории Кувейта в период правления шейха Ахмада хронисты называют конференцию в Эль-‘Укайре.

Британия, как известно, после окончания 1-ой мировой войны получила мандат на управление Месопотамией (1918). Одним из зримых результатов ее политико-дипломатической деятельности там стало образование Иракского королевства во главе с королем Файсалом, сыном короля Хуссайна, правителя Хиджаза. Для англичан, готовившихся начать разрабртку крупного месторождения нефти в Мосуле, крайне важно было установить границы Ирака с Недждом и Кувейтом. Определенный набор «инструментов» для этого у них имелся. Так, что касается Кувейта, то таким «инструментом» являлось соглашение о протекторате от 1899 г., дававшее Англии свободу рук в управлении внешними делами шейхства. В контактах с эмиром Ибн Са’удом по данному вопросу эффективным средством воздействия англичан на эмира Неджда выступала оказываемая ему британцами помощь, деньгами и оружием (в знак благодарности за то, что он принял сторону Англии в войне с Турцией)[568].

Для урегулирования пограничных разногласий между Недждом, Кувейтом и Ираком англичане решили провести конференцию в Эль-‘Укайре, небольшом городке на побережье Эль-Хасы. Проходила она в ноябре 1922 г., под эгидой сэра Перси Кокса, верховного комиссара Англии в Месопотамии. Прибыл он туда с Бахрейна, на английском шлюпе. В состав сопровождавшей его делегации входили:

— полковник Х. Диксон, политический агент Британской империи на Бахрейне;

— майор Джеймс Мор, английский политический агент в Кувейте, представлявший на конференции интересы эмира Кувейта, шейха Ахмада;

— Сабих Бег, иракский министр по делам коммуникаций и общественных работ, представитель короля Файсала;

— шейх Фахад ал-Хаз’ал, вождь колена ‘амарат из племени бану ‘аназа;

— шейх Нури Шала’н, вождь колена рувалла из племени бану ‘аназа, а также группа помощников[569].

Делясь впечатлениями о встрече в Эль-‘Укайре, Х. Диксон отмечал, что шейха Фахада ал-Хаз’ала из племенного союза бану ‘аназа, из которого вышли правящие семейства Сабахов и Са’удов, эмир Неджда попросту игнорировал. Притом демонстративно, чтобы показать англичанам, что их «инструмент», с помощью которого они намеревались повлиять на него, — не работает.

Конференция в Эль-‘Укайре стала продолжением майской (1922 г.) встречи в Мухаммаре (управлял Мухаммарой шейх Хаз’ал). Созывалась она для обсуждения вопроса о границах Неджда с Ираком[570]. Договор, подписанный в Мухаммаре 5 мая 1922 г., устанавливал иракско-неджскую границу, а также подтверждал границу Кувейта с Недждом (в соответствии с англо-турецкой конвенцией от 1913 г.). Эмир Ибн Са’уд документ, фиксировавший договоренности, достигнутые в Мухаммаре, подписал. Возвратившись же в Эр-Рийад (Эр-Рияд) и переговорив с шейхами племен, объявил эти договоренности, с учетом мнения шейхов, по отношению к Неджду несправедливыми. Ирак, отмечал он в послании англичанам, приобрел земли, которыми дотоле никогда не владел. И потому, резюмировал эмир Ибн Са’уд, договоренности о границах Неджда с Ираком, закрепленные в договоре от 5 мая 1922 г., нуждаются в пересмотре, равно как и границы Кувейта с Эль-Хасой. В силу сказанного выше от мухаммарских договренностей отказался. Сэр Перси Кокс, сообщает Абу Хакима, видя, насколько глубоко уязвлен его друг, эмир Ибн Са’уд, решил организовать новую встречу — в Эль‘Укайре[571].

Когда мы прибыли в Эль-‘Укайр, рассказывает Х. Диксон, то эмир Ибн Са’уд уже был на месте. Поселили участников встречи в бедуинских шатрах, разбитых в полумиле от старого форта. В состав делегации эмира Ибн Са’уда входили: шейх Са’уд ал-‘Арафа Аль Са’уд, его двоюродный брат; ‘Абд ал-Латиф-паша Мендил, знатный неджский торговец и банкир, финансировавший торговые сделки Неджда с Басрой; ‘Абд Аллах Са’ид Далмуджи, известный ливанский поэт и историк; Амин ал-Рихани, американский путешественник (ливанец по происхождению), выполнявший роль переводчика. Находился в Эль-‘Укайре в то время и майор Ф. Холмс, знаменитый открыватель нефтяных полей в Аравии (прибыл в Эль-‘Укайр с эмиром Ибн Са’удом из Эль-Хуфуфа, где состоялась их первая встреча). Делегацию сопровождало 300 гвардейцев[572].

Эмир Ибн Са’уд, вспоминал Х. Диксон, располагал в лагере двумя шатрами. Один из них использовал для встреч, другой — для отдыха. Прием, что эмир Неджда устроил в честь прибывших на встречу делегаций, Х. Диксон назывет самым роскошным из тех, что он до тех пор видел.

Сэр Перси Кокс, пишет Х. Диксон, был решительно настроен на то, чтобы конференцию в Эль-‘Укайре без решения пограничных вопросов между Ираком, Недждом и Кувейтом не покидать. Речи Шабих Бега и эмира Ибн Са’уда Х. Диксон называет «образцом восточной политической торговли» по отстаиванию в споре (в данном случае — о границах) собственных интересов. Так, когда сэр Перси Кокс предложил Шабих Бегу, представителю иракского короля Файсала, озвучить точку зрения иракского правительства по данному вопросу, тот разразился витиеватой речью. С тех самых пор, сказал он, как Всевышний сотворил наш мир, и началась писаться история людей, границы Ирака на юге заканчивались в 12 милях от нынешней столицы удела Са’удов, города Эр-Рийада (Эр-Рияда). Западные рубежи земель Ирака простирались до Красного моря, и включали в себя Хаиль, Мадину (Медину) и Йанбу. Восточные пределы выходили на побережье Персидского залива, и охватывали Эль-Хуфуф и Эль-Катиф[573]. Бог тому свидетель, резюмировал он, — это, и только это, и есть честная граница Ирака. И никакому оспариванию данный вопрос не подлежит!

Не знаю, что там было при сотворении мира, парировал эмир Ибн Са’уд, но вот со времен Ибрахима (Авраама) и даже при моем великом предке земли Наджда (Неджда) и даиры (места обитания) его кочевых племен простирались вплоть до Алеппо в Сирии и до Басры в Ираке, и покрывали всю территорию на правом берегу Евфрата. Иными словами, на претензии Ирака в отношении ряда территорий в Аравии эмир Ибн Са’уд высказал претензии Неджда на почти всю территорию Сирии, большую часть Ирака и весь Кувейт[574].

Так продолжалось в течение пяти дней, рассказывает Х. Диксон. Спорили до хрипоты в горле и звона в шах. Каждый хотел извлечь из завязавшегося спора по максимуму. Король Файсал, к примеру, посаженный на трон англичанами, стремился обрести, во что бы то ни стало, документальное свидетельство границ скроенного под него королевства, имея в виду, добившись этого, получить признание Лиги наций.

Из высказываний эмира Ибн Са’уда сэр Перси Кокс сделал вывод, что эмир Неджда не прочь был бы прибрать к рукам и Катар, который он называл «частью Эль-Хасы». Чтобы поставить на этой теме точку, сэр Перси Кокс заявил, что Катар — это не территория Дома Са’удов. Эмир ‘Абд ал-‘Азиз тональность сказанных слов уловил, и данный вопрос больше не затрагивал. Хотя на самом деле — и англичане об этом знали — его наместник в Эль-Хасе часто давал убежище катарским мятежникам и активно поддерживал тех членов катарского правящего семейства, кто зачинал внутрисемейные споры за власть. Говорят, что правитель Катара даже платил эмиру Ибн Са’уду особого рода дань, дабы тот не вмешивался во внутренние дела Катара[575].

Пробивалась наружу, по выражению Х. Диксона, в замечаниях и репликах эмира Ибн Са’уда и его настроенность в отношении короля Хиджаза, которого он мечтал выпроводить из Мекки.

Обсуждая вопрос о разграничении земель, эмир Ибн Са’уд говорил, что указанием на их принадлежность вполне могли бы служить колодцы с древними племенными васмами (метками) на них, а также пастбища, точно указывающие на права конкретных племен на те, или иные земли. Если же на некоторые из них, подчеркивал он, будут претендовать несколько племен, то вполне резонно сделать их «ничейной землей», то есть доступной для всех кочевников[576]. Отмечал, что если в ‘Укайре договориться не удастся, то дело это надлежит передать, согласно традиции, на рассмотрение агль ал-хибра (людям мудрости и знаний), то есть известным в аравийской пустыне знатокам генеалогии племен. Настаивал на том, что кочевые племена едва ли согласятся с тем, чтобы быть ограниченными в передвижении «какими-то линиями на песке», какими-то призрачными и непонятными им границами. Считал, что рубежи владений тех или иных шейхств, королевств и эмиратов должны вычерчиваться в параметрах давно сложившихся племенных даир, мест традиционного обитания племен со времен их далеких предков. Придерживался мнения, что делить границами племена нельзя, что любое племя должно находиться, целиком и полностью, в юрисдикции той или иной из сторон-участниц конференции. Указывая, в качестве примера, на подчиненность ему племени алзафир, заявлял, что пастбища и кочевья этого племени простираются до Евфрата, что должны отражать и рубежи его владений в том направлении[577]. Отстаивал на этом основании и право свободного доступа торговцев Наджда (Неджда) к городам и рынкам, расположенным у Евфрата[578].

На шестой день переговоров, свидетельствует Х. Диксон, нервы у сэра Перси Кокса, судя по всему, сдали. Он поднялся из-за стола и сказал, что если переговоры и дальше будут продолжаться в том же духе, — что, похоже, и случится, — то им и за год не удастся разобраться со всеми теми вопросами, для решения которых они собрались. Поэтому, чтобы вывести переговоры из тупика, он берет все в свои руки. Развернул на столе карту, достал красный карандаш, и осторожно провел им линию от побережья Персидского залива до Джабаль ‘Анайза, что вблизи трансиорданской границы. Так, одним росчерком карандаша, большая территория, на которую претендовал эмир Ибн Са’уд, отошла Ираку. Затем, чтобы успокоить, думается, эмира Ибн Са’уда, он «отрезал» на карте около двух третей земель Кувейта, и отдал их Неджду[579]. В дополнение ко всему вывел на карте еще две так назывемых нейтральных зоны — кувейтскую и иракскую. Племена могли являться туда, свободно пасти там скот и поить его водой из тамошних колодцев. Граница Кувейта с Ираком осталась на конференции в Эль-‘Укайре необозначенной[580].

В ответ на мягкую попытку представителя короля Ирака разубедить сэра Перси Кокса в необходимости наличия у Ирака нейтральной зоны с Кувейтом, тот заметил, что кувейтские племена должны иметь достаточные территории для выпаса скота, и нейтральные зоны обеспечат им это. Реагируя на реплику ‘Абд ал-Латифа, одного из советников эмира Ибн Са’уда, относительно нейтральных зон, поинтересовался, в свою очередь, почему это его так тревожит. Потому ответил тот, что мы полагаем, что там может быть нефть. Именно поэтому, парировал сэр П. Кокс, я и установил нейтральные зоны, ибо в таком случае каждая из сторон получит половину с ее добычи[581].

Создавал сэр Перси Кокс нейтральные зоны, прикрываясь при этом якобы тревожившими его благородными помыслами о защите интересов кочевых племен, далеко не случайно. Как человек дальновидный и прозорливый, хорошо сведущий в нравах, обычаях и традициях арабов Аравии, он имел в виду предотвратить образованием таких зон возможность получения какой-либо державой, в обход Англии, эксклюзивных прав на буровые работы в этих зонах в случае обнаружения там нефти. Полагал, что Британия сможет стать участницей любой концессионной сделки, касающейся той или иной зоны, через одну из зависимых от нее сторон.

В день подписания документов в ‘Укайре, продолжает Х. Диксон, часов где-то в девять вечера, эмир Ибн Са’уд обратился к сэру Перси Коксу с просьбой встретиться и переговорить с ним наедине. Перси Кокс взял с собой на встречу Х. Диксона, который и стал очевидцем всего там происшедшего. Когда мы вошли в огромный гостевой шатер эмира Ибн Са’уда, рассказывает Х. Диксон, то увидели ‘Абд ал-Азиза ибн Са’уда стоящим посередине него, страшно расстороенным. «Мой друг, — сказал он, обращаясь к сэру Перси Коксу, — сегодня Вы лишили меня половины моего королевства». И, посмотрев в глаза Перси Коксу, зарыдал. Тот подошел к нему, взял его за руку и сказал, что он точно знает, что чувствует его друг, эмир Ибн Са’уд. Потому-то и отдал ему две третих территории Кувейта. Произнеся эти слова, тоже заплакал. Затем, смахнув слезы со щек, посмотрел на эмира Ибн Са’уда, и добавил, что то, как воспримет этот удар судьбы шейх Ахмад, правитель Кувейта, он не знает, и это его тревожит.

Майор Мор, политический агент Англии в Кувейте, который должен был отстаивать в ‘Укайре интересы Кувейта, пишет Х. Диксон, не проронил во время переговоров ни слова. Дело, как водится, решили за счет слабого. Шейх Ахмад ал-Джабир Аль Сабах, вего лишь год как пришедший к власти, потерял, не сделав ни выстрела, две трети земель, которые предки его собирали столетиями. В одночасье южные границы Кувейта стали на 100 миль ближе к столице. От того удара судьбы, что шейх Ахмад получил тогда, он не мог оправиться до конца жизни. Вера его в Британскую империю, дотоле незыблемая, отмечает Х. Диксон, основательно пошатнулась[582]. В беседах с ним, сообщает Х. Диксон, шейх Ахмад впоследствии не раз говорил, что решения, принятые в ‘Укайре, были ничем иным, как принесением малого народа в жертву более крупному и более сильному[583].

Соглашение между Недждом и Кувейтом по пограничным вопросам датировано 2 декабря 1922 года. Подписали его в ‘Укайре со стороны Неджда ‘Абд Аллах Далмуджи (свое согласие с текстом документа эмир Ибн Са’уд подтвердил личной печатью), а со стороны Кувейта — майор Мор (от имени шейха Ахмада). Когда сэр Перси Кокс и майор Мор, одетые в парадные мундиры, прибыли после конференции в Кувейт, чтобы проинформировать шейха Ахмада о достигнутых на ней результатах и завершить процедуру подписания соглашения, тот находился в крайне расстроенном состоянии. Молча поставив свою подпись на документе, поинтересовался, почему сэр Перси Кокс отдал 2/3 территории Кувейта эмиру Ибн Са’уду, даже не поинтересовавшись мнением на этот счет самого правителя Кувейта. Сэр П. Кокс ответил, что в данном конкретном случае меч, дескать, оказался сильнее пера. И пояснил: случись, правитель Кувейта не уступил бы эти земли эмиру Ибн Са’уду добром, тот определенно затеял бы ссору, и отобрал бы их у него силой. Возможно даже, что лишил бы его тогда территории, значительно большей по размеру, чем та, что он отдал.

После такого ответа сэра Перси Кокса — с акцентом на силу грозного и амбициозного соседа Кувейта — шейх Ахмад задал ему один единственный вопрос. Поинтересовался, будет ли британское правительство против того, если и он, окрепнув со временем и став таким же сильным и влиятельным, как и его дед, шейх Мубарак, рассторгнет несправедливое, на его взгляд, соглашение о границах с Надждом (Недждом), и восстановит утерянные им земли. Не менее интересным был и ответ сэра Перси Кокса. Нет ответил он, улыбнувшись, не будет! И да благословит Господь твои труды и старания![584].

Так, не имея ни сил, ни возможностей противиться навязанному ему решению о границах, шейх Ахмад соглашение, принятое в ‘Укайре, подписал[585]. Считал, что обошлись с ним нечестно. В беседах с близкими ему людьми не раз потом говорил, рассказывает Х. Диксон, что на конференции в ‘Укайре, проходившей в 300 милях от Кувейта, он не присутствовал, и о том, что там происходило, его не информировали. Подчеркивал при этом, что, так же как и его отец, он верил сэру Перси Коксу; и определенно не противился бы тому, если бы ради установления границ с Недждом пришлось уступить несколько миль своих земель. Но вот того, чтобы быть, по существу, ограбленным, и в одночасье лишиться 2/3 своей территории, не сказав при этом ни слова в защиту своих прав на них, он даже в кошмарном сне представить себе не мог. И видеть земли его предков отданными в руки правителя соседнего удела для него тяжело и больно[586]. Шейх Ахмад, по словам кувейтских историков, не простил англичанам тех «душевных мук и страданий», что они причинили ему соглашением в ‘Укайре[587].

Надо сказать, что взамен территориальных «уступок» Неджду, силой навязанных шейху Ахмаду, сэр Перси Кокс гарантировал ему от имени британского правительства неизменность границ Кувейта с Ираком, равно как и неприкосновенность недвижимой собственности, имевшейся у семейства Аль Сабах в Южном Ираке. В свое время аналогичное обещание в отношении этой собственности Сабахов англичане давали шейху Мубараку — за поддержку Британской империи в схватке с турками в Месопотамии в ходе 1-ой мировой войны[588].

Границы, установленные сэром Перси Коксом, разделили племена Неджда. В течение столетий они свободно передвигались на северо-запад по торговым делам. Теперь же на их многовековом беспрепятственном пути возникли границы. Х. Диксон считал, что европейский метод разграничения земель едва ли подходил для Аравии с ее обычаями и традициями, связанными с местами обитания племен. Высказывался в том плане, что шейхи племен едва ли поймут логику принятых в ‘Укайре решений, никак не согласующихся с их традициями и, ко всему прочему, еще и навязанными им извне[589].

Соглашение в ‘Укайре больно ударило по нескольким племенам, особенно по бану мутайр. Потому-то верховный вождь этого племени, шейх Файсал ал-Давиш, и задался мыслью «расстроить» это соглашение. Так, сообщают хронисты, и вспыхнули искры мятежа ихванов, опалившего вскоре земли Неджда и приграничных с ним территорий.

Сэр П. Кокс ставил целью, чтобы конференция в ‘Укайре непременно завершилась принятием соглашения о разграничении территорий между Недждом, Ираком и Кувейтом. В то время данный вопрос являлся для Англии крайне актуальным, так как без демаркации границ Ирак не мог вступить в Лигу Наций, что, в свою очередь, отодвигало на неопределенный срок начало англичанами добычи нефти в Мосуле.

1 апреля 1923 г. шейх Ахмад обратился к майору Дж. Мору, английскому политичекому агенту в Кувейте, с настоятельной просьбой предоставить ему, и как можно скоро, точную информацию относительно линии прохождения границы Кувейта с Ираком, которую во время конференции в ‘Укайре так и не согласовали.

Сэр Перси Кокс информировал эмира Кувейта (19 апреля), что британское правительство признает ирако-кувейтскую границу в пределах, заявленных правителем Кувейта, включая острова Варба, Бубийан (Бубиян), Мискан, Файлака, Авха, Куббар, Кару и Умм-эль-Марадим.

Пограничное соглашение Кувейта с Ираком было ратифицировано в августе 1923 года. Линию разграничения, установленную в нем, Ирак подтвердил еще раз в 1927 г., а потом и в 1932 г., при вступлении в Лигу Наций.

Вам известно, писал сэр Перси Кокс, давая указания по данному вопросу майору Дж. Мору, что границы, признаваемые британским правительством в качестве рубежей земель Кувейта с Ираком, идентичны тем, что определены зеленой линией на карте, прилагаемой к англо-турецкой конвенции от 29 июля 1913 года. Однако упоминать об этом специально во время встреч и бесед с шейхом Ахмадом нет необходимости[590].

В письме премьер-министра Ирака Нури Са’ида от 21 июля 1932 г. к Фрэнсису Хамфри, британскому комиссару в Багдаде, он прямо говорит о том, что иракское правительство подтверждает ранее признанные границы с Кувейтом, закрепленные соглашением от 1923 г., в том числе права Кувейта на указанные в нем острова.

Об отсутствии каких-либо территориальных претензий к Кувейту заявлял в свое время и иракский король Гази (правил 1933–1934)[591].

Принесло ли соглашение, заключенное в ‘Укайре, мир и спокойствие Кувейту, задается вопросом историк Абу Хакима. И отвечает на него отрицательно, указывая и на непрекратившиеся после этого набеги ихванов на Кувейт, и на не снятую эмиром Ибн Са’удом торговую блокаду с шейхства.

Сохранение этой блокады, объявленной Ибн Са’удом еще в 1920 г., и в период, последовавший после конференции в ‘Укайре, явилось ответом эмира Ибн Са’уда на отказ шейха Ахмада собирать в пользу эмира Ибн Са’уда налоги с бедуинов, которым позволят после снятия блокады являться из Неджда за покупками товаров в Кувейт. На обращение к нему эмира Ибн Са’уда с соответствующим пожеланием шейх Ахмад прямо сказал, что он — не губернатор Наджда (Неджда), в круг полномочий которого входит сбор налогов с населения этой провинции, а правитель Кувейта, самостоятельного и независимого шейхства. Отрицательно отреагировал он и на другое пожелание-предложение эмира Ибн Са’уда — о размещении на территории Кувейта специального агента для сбора таких налогов.

Из-за торговой блокады и жестких репрессивных мер со стороны властей эмира Ибн Са’уда в отношении ее нарушителей из числа недждцев Кувейт терпел колоссальные убытки.

Терзали Кувейт и непрекратившиеся с подписанием соглашения в ‘Укайре набеги ихванов во главе с шейхом Файсалом ал-Давишом. В 1930 г., к слову, эмир Ибн Са’уд с войском, вооруженным современными видами оружия, даже несколькими танками, переданнами ему англичанами, окружил взбунтовавшихся против него ихванов во главе с шейхом Файсалом ал-Давишом, стоявших лагерем на границе с Кувейтом, и разбил их. Шейх Файсал сдался англичанам, которые препроводили его к эмиру Ибн Са’уду. После теплого приема, буквально на следующий день, тот упек своего бывшего соратника в темницу, где тот оставался до конца жизни[592].

Во время конференции в ‘Укайре, рассказывает Х. Диксон, он имел удовольствие познакомиться с одним интересным человеком — с мистером Фрэнком Холмсом, новозеландским горным инженером, занимавшимся поисками нефти в Аравии. Тот сразу же обратил на себя внимание прибывших в ‘Укайр англичан своим внешним видом: в руках держал, прикрываясь от солнца, огромный белый зонт, а на голове его красовался белый тропический шлем, такой же, какой выдают француским солдатам в Африке.

Явился Ф. Холмс на встречу с Ибн Са’удом с массой подарков, упакованных в ящики, количеством не менее 50-ти.

Х. Диксон называет Ф. Холмса умным и проницательным человеком, и «изумительным» собеседником, знавшим множество анекдотов и увлекательных историй. Занимаясь поисками нефти в Аравии, он, по словам Х. Диксона, говорил всем, что прибыл, дескать, на полуостров, чтобы поохотиться на редких аравийских бабочек — «черных адмиралов», «обитателей Эль-Катифа». На что Вайолет Диксон, жена полковника Х. Диксона, автор интересной книги о флоре и фауне Аравии, заметила, что никакие «черные адмиралы», которых он так хотел бы изловить в Аравии, на полуостров никогда и ни с какими ветрами не наведывались. А вот нефтяные пятна в тех местах, которыми он интересуется, действительно, проступают.

Возможно даже, что и в форме бабочек. Шутку моей жены, пишет Х. Диксон, инженер оценил, и они подружились[593].

Ф. Холмс, которого аравийцы прозвали Абу Нафтой (Отцом нефти), обладал феноменальным профессиональным чутьем. Намного раньше других иностранных инженеров-ветеранов нефтепоисковых работ на Арабском Востоке предсказал наличие залежей «черного золота» на Аравийском полуострове. Во время 1-ой мировой войны служил интендантом в британской армии, в Королевском морском дивизионе. Находясь в 1918 г. по служебным делам в Абиссинии, услышал в одном из местных «домов кофе» рассказ арабского торговца о «черных лужах» в ряде мест Прибрежной Аравии. Там же познакомился с Карлом Твитчеллом, инженером-геологом, работавшим в Абиссинии и Йемене. После 1-ой мировой войны, состоя в штате адмиралтейства, изучал хранившиеся в его архивах карты Ближнего Востока. Внимательно читал книги с рассказами древних путешественников, географов и торговцев о виденных ими землях с «огненной черной жидкостью», о том, что бедуины в Месопотамии и Аравии собирали ее с поверхности земли и использовали для розжига костров и обогрева шатров в холодное время года. В 1920 г., в звании майора, оставил службу и решил заняться бизнесом — поисками нефти в Аравии. Средства, требовавшиеся для этого, планировал заработать бурением крайне востребованных у бедуинов Аравии артезианских скважин. Цену воде шейхи знали, и за работы по обнаружению источников пресной воды платили щедро.

За свою жизнь Ф. Холмс побывал во многих странах. Начинал трудовую деятельность с дядей — на золотых приисках в Южной Африке. Куда только не бросала его потом судьба — в Австралию и Малайзию, Мексику и Уругвай, и даже в Россию. Но истинной страстью его стала Аравия. Здесь он и прославился, и вписал свое имя в историю аравийской нефти.

Кочевники на деятельность иностранных нефтепоисковых партий реагировали, по воспоминаниям российских дипломатов, крайне настороженно, а порой и враждебно. Нефть, проступавшую на поверхность в местах обитания кочевых племен, бедуины издревле собирали и использовали для обогрева жилищ в зимнее время, довольно прохладное, кстати, в аравийской пустыне, а также как «лекарственное средство» при лечении кожных болезней у верблюдов[594].

Участники конференции в ‘Укайре проживали, как уже упоминалось выше, в бедуинских шатрах. В том из них, который предназначался для сэра Перси Кокса, все было выдержано в европейском стиле. Имелись кровать, столы и стулья, дорогая посуда и вышколенная прислуга. Обеды, что устраивал сэр Перси Кокс, проходили чинно: англичане сидели за столом в смокингах. Вечерами, отдыхая, покуривали выписанные из Лондона дорогие сигары, делились впечатлениями и наблюдениями об Аравии и бедуинах.

До окончания перегоговор Ф. Холмса к сэру Перси Коксу не допускали. Аудиенции с ним он терпеливо дожидался в своей маленькой походной палатке. Сэр Перси Кокс принял Ф. Холмса только в день завершения встречи. И с порога, как говорится, категорично заявил, что разговаривать с эмиром Ибн Са’удом насчет предоставления Холмсу нефтяной концессии он не намерен. Ибо время для них в Аравии еще, дескать, не настало, и гарантировать его безопасность в землях эмира Ибн Са’уда английское правительство не в состоянии. Сэр Перси Кокс лукавил. Он попросту не хотел подпускать к этому делу Ф. Холмса, человека для него совершенно постороннего.

Дело в том, что задолго до встречи с ним сэр П. Кокс отправил письмо своему бывшему сослуживцу, капитану Арнольду Вильсону, перешедшему на работу в Англо-Персидскую Нефтяную компанию. Сэр Перси Кокс настоятельно рекомендовал ему, не откладывая, обратиться от имени компании к эмиру Ибн Са’уду с запросом насчет концессии, что тот и сделал[595].

Крупнейшим владельцем акций Англо-Персидской Нефтяной компании являлось британское правительство. Сэр Перси Кокс выступал против появления в этом районе мира потенциальных конкурентов компании, кем бы они ни были. Желая, во что бы то ни стало, выпроводить Ф. Холмса из Аравии, П. Кокс попросил эмира Ибн Са’уда сказать предпринимателю, что к разговору с ним о концессии можно было бы вернуться только по завершении переговоров по данному вопросу с официальными английскими властями, и никак не раньше. Сэр Перси Кокс подготовил даже соответствующий проект письма-ответа эмира Ибн Са’уда на имя Ф. Холмса. И допустил тем самым ошибку — задел самолюбие эмира. За время встречи в ‘Укайре сэр Перси Кокс трижды позволял себе поступать подобным образом — указывать эмиру Ибн Са’уду, независимому правителю, что тому следовало бы предпринять в том или другом случае.

Эмир Ибн Са’уд, несмотря ни на что, все же передал Ф. Холмсу, слово в слово, то, о чем просил его сэр П. Кокс. И вот почему. Ежегодно английское правительство выплачивало Ибн Са’уду финансовую субсидию, в размере 60 тыс. фунтов стерлингов, поддерживая тем самым его весьма скромный в то время бюджета. Ф. Холмс предлагал за концессию сумму в разы меньшую, что, естественно, не шло ни в какое сравнение с размером помощи английского правительства[596].

После разговора с эмиром Ибн Са’удом Ф. Холмсу не оставалось ничего другого, как собрать вещи, свернуть палатку и, несолоно хлебавши, убраться из ‘Укайра. Покидая ‘Укайр, он умудрился еще раз переговорить с эмиром Ибн Са’удом, с глазу на глаз, и условиться о продолжении контактов. Фрэнк Холмс понравился эмиру Ибн Са’уду еще при первой их встрече в Эль-Хуфуфе. И прежде всего тем, что разговаривал с ним без обиняков, прямо и откровенно. И хотя получить концессию с ходу ему не удалось, он преуспел кое в чем другом — завоевал симпатии эмира ‘Абд ал-‘Азиза. Благодаря именно этому, в мае 1924 г. Ф. Холмс все же приобрел концессию у эмира Ибн Са’уда, в провинции Эль-Хаса. Более того, за ничтожно малую сумму — всего за 2 тысячи фунтов стерлингов в год. Удерживал ее за собой в течение четырех лет. Но поскольку взятых на себя обязательств по началу геологоразведочных работ не выполнил, то соглашение с ним эмир Ибн Са’уд аннулировал[597].

Личностью Фрэнк Холмс был неординарной. Отсюда, по-видимому, и неоднозначный подход к нему самих англичан. С одной стороны, трезвая оценка ими целеустремленности Ф. Холмса, а с другой — сдержанное, мягко говоря, отношение к его проектам. Способность Ф. Холмса находить общий язык и устанавливать доверительные отношения с шейхами вызывала зависть у многих работавших в Аравии английских чиновников. Чувство неприятия питал к нему и сэр Перси Кокс, один из самых авторитетных и влиятельных представителей английских властей в зоне Персидского залива. Убедительных объяснений популярности Ф. Холмса, этого «нефтяника-самоучки», среди аравийцев сэр Перси Кокс, человек высокообразованный, изощренный дипломат и опытный востоковед, найти, как он сам признавался, не мог. Отношения между ними не сложились[598]. Свое желание «выпроводить» Ф. Холмса из Аравии, П. Кокс мотивировал тем, что такой амбициозный и независимый от английского правительства человек едва ли мог быть полезен британцам в отстаивании их коммерческих интересов на полуострове, скорее наоборот.

Весной 1923 г., находясь в Багдаде, Ф. Холмс нанес визит леди Кокс. За чашечкой чая сообщил, что собирается покинуть Аравию. Об этом леди Кокс тут же известила письмом мужа, отправившегося по служебным делам на Бахрейн и в Кувейт. Новость, полученная от жены, сэра Перси Кокса обрадовала, и он успокоился. Неприятный ему человек, умный к тому же и неординарно мыслящий, как бы самоустранялся. Значит, снимался с повестки дня и мучивший сэра П. Кокса вопрос о том, как приостановить несанкционированные Лондоном «аравийские рейды» Ф. Холмса.

Однако в этой партии отставной интендант все же обыграл высококлассного администратара, гроссмейстера политических шахмат и виртуоза дипломатии. По пути на родину, когда пароход, на котором он возвращался через Аден, сделал остановку в Кувейтской бухте, Ф. Холмс неожиданно сошел на берег, нанял проводника-бедуина и, не сказав никому ни слова, стремительно исчез в бескрайних просторах аравийской пустыни. Причиной, побудившей его сделать это, явилась новость, которой поделился с ним за чашкой чая капитан судна. Речь шла об отмене британским правительством ежегодных субсидий, которые оно выплачивало эмиру Ибн Са’уду и шарифу Мекки. Ф. Холмс понял, что действовать надо незамедлительно, что острая нужда эмира Ибн Са’уда в деньгах — это его шанс получить нефтяную концессию. Так и случилось.

Кстати, первую доверительную встречу Ф. Холмса с эмиром Ибн Са’удом организовал Амин ал-Рихани, американский путешественник ливанского происхождения (получил гражданство США), личность колоритная и в Аравии широко известная. Именно он помог Ф. Холмсу правильно составить обращение на имя Ибн Са’уда с просьбой о концессии… Дал полезные советы относительно того, как нужно вести себя с эмиром Ибн Са’удом[599]. Более того, сделался деловым партнером Ф. Холмса и соучредителем нефтяной компании Eastern and General Cyndicate Ltd[600].

Стиль ведения Ф. Холмсом концессионных переговоров, рассказывают знавшие его английские дипломаты и нефтяники, заключался в следующем. Во-первых, завоевать благосклонное к себе расположение шейха — щедрыми подарками и откровенными беседами, иллюстрирующими его максимальную настроенность на достижение положительного результата. Во-вторых, сделать шейху некое «заманчивое тестовое предложение», а на следующий день, под предлогом неотложных дел, срочно покинуть земли этого шейха, на месяц или два. И, наконец, так же неожиданно возвратиться, и продолжить переговоры[601].

В августе 1923 г. Ф. Холмс стал первым в Северной Аравии нефтяным концессионером. Однако инвестиций под свой проект не нашел. Как следствие, концессионные права, с таким трудом приобретенные у эмира Ибн Са’уда и дважды, к слову, продливавшиеся, в 1927 г. потерял.

Фрэнка Холмса можно назвать первооткрывателем «нефтяного океана Аравии». Деятельность этого «охотника за черным золотом в новом Эльдорадо», как отзывались о нем американцы, привлекла к Аравийскому полуострову внимание деловых кругов США. И американцы сделали то, что не удалось гениальному Фрэнку Холмсу — сняли замки с нефтяных кладовых Аравии. Но это уже — другая история[602].

Заметим только, что железная хватка англичан, наглядно продемонстрированная сэром Перси Коксом в ‘Укайре, в том числе и при обсуждении с эмиром Ибн Са’удом нефтеконцессионных вопросов, запомнилась, видимо, ему надолго. Представляется, что именно воспоминания об ‘Укайре и подвигли впоследствии эмира Ибн Са’уда к тому, чтобы дела свои в области поиска и добычи нефти плотно выстраивать не с англичанами, а с американцами, дабы избежать «пресса бриттов», всю тяжесть которого он сполна испытал на себе в ‘Укайре.

Фрэнк Холмс — это первооткрыватель аравийской нефти. Арабы его любили. Человеком он был щедрым и отзывчивым. Работая на Бахрейне, подружился с богатым торговым семейством Йатим, занимавшимся оптовыми сделками с жемчугом. Одного из сыновей главы этого семейства, мальчугана смышленого и склонного к наукам, отправил за свой счет учиться в Англию. Ибн Са’уд в знак дружбы с Ф. Холмсом подарил ему чистокровную арабскую лошадь. Умер Ф. Холмс в 1947 г., в Англии, в возрасте 73 лет.

Нефтяные концессионные интересы Англии в шейхствах Прибрежной Аравии сэр Перси Кокс отстаивал жестко. В послании по этому вопросу шейху Мубараку (от 27 октября 1913 г.) выражал надежду, что в случае обнаружения нефти в Кувейте концессию на ее добычу шейх предоставит лицу, названному британским правительством, и никому другому.

Свою заинтересованность в получении нефтяной концессии в Кувейте Англо-Персидская Нефтяная компания высказала еще в 1911 г. Конкретные переговоры по данному вопросу, но уже с шейхом Ахмадом, прошли в 1932 г. Вел их Арчибальд Чишолм, представитель компании в бассейне Персидского залива. Помогал ему в этом деле мистер Уильиамсон, больше известный как Хаджжи ‘Абд Аллах, еще одна легендарная личность в истории нефтяных концессий Аравийского полуострова. Прожил он в Аравии (Адене, Омане и Кувейте), а также в Месопотамии более 40 лет. Хорошо изучил обычаи и нравы аравийцев. Установил доверительные отношения с шейхами многих влиятельных племен. Принял ислам. Совершил паломничество в Мекку. Женился на арабке. В 1924 г. стал сотрудником Англо-Персидской Нефтяной компании. Используя свои связи, помог ей (в середине 1930-х годов) заключить концессионные соглашения на поиск и добычу нефти в ряде шейхств, входящих сегодня в состав Объединенных Арабских Эмиратов[603].

Выделялся этот неординарный человек, как пишет о нем Вайолет Диксон, и своим внешним видом: носил европейский костюм и бедуинский головной платок, прихваченный классическим аравийским игалом (обручем). Знаниями об арабах Аравии он, по ее словам, обладал большими, чем тот же сэр Филби или Бертрам Томас. Но вот амбиций писателя, в отличие от них, не имел. Ни заметок, ни воспоминаний не оставил. И потому знают о нем в мире гораздо меньше, чем о Филби и Бертраме Томасе.

Известно, что во время 1-ой мировой войны Арчибальд Чишолм служил офицером разведки. Работая официантом в одном из самых популярных ресторанов Багдада, собрал ценные сведения о расквартированных в Ираке войсках противника. Ими делились обедавшие в том ресторане турецкие офицеры.

Прожив достаточно долго в кочевых племенах, знал, как лечить лошадей и верблюдов. Умер в Басре, в 1950 г., в своем небольшом доме, стоявшем у реки[604].

Англо-Персидская Нефтяная компания совместно с американской компанией «Галф Ойл Корпорейшн» образовали дочернюю компанию «Кувейт Ойл Компани», которая 23 декабря 1934 г. получила от шейха Ахмада в концессию всю территорию Кувейта, включая его территориальные воды и острова, сроком, заметим, на 75 лет.

С деятельностью этой компании связана одна интересная страничка в истории Кувейта. В 1966 г. эксперты компании обнаружили, что столица княжества, город Эль-Кувейт, стоит на богатом нефтеносном участке. И компания, ничтоже сумняшеся, заявила о намерении незамедлительно приступить к добыче нефти в городе. Запретить ей делать это эмир не мог. Согласно договору с компанией, им же подписанному, территоия сильно разросшегося к тому времени города, входила в границы концессии. И только в результате длительных переговоров, опасаясь вконец испортить отношения с семейством Аль Сабах, от намерений своих компания отказалась.

Первые геологоразведочные работы в Кувейте английские специалисты провели, кстати, еще в 1913 году. Возможность обнаружения нефти оценили как «умозрительную», не исключающую, вместе с тем, дальнейшего, более тщательного исследования.

Намерение Англо-Персидской Нефтяной компании начать нефтеконцессионные переговоры с правителем Кувейта, шейхом Ахмадом, одобрил (1922 г.) лично Уинстон Черчилль, занимавший в то время должность государственного секретаря по делам колоний[605].

Заполучить нефтяную концессию в Кувейте пытался и известный уже читателю Абу Нафта, то есть Ф. Холмс. В ответе (от 2 июля 1931 г.) на его запрос эмир Кувейта сообщал, что если Лондон согласится пренебречь достигнутыми с ним ранее договоренностями относительно «английской национальности» любого предполагаемого нефтеконцессионера в Кувейте, то тогда переговоры с ним он продолжит[606].

Работы по бурению нефтяных скважин начались в Кувейте в мае 1936 г., в районе Бахра. Положительных результатов не дали, и в 1937 г. их перенесли в район Бурган, что в 14 милях от побережья. Именно там и обнаружили нефть, в 1938 году. Шесть бутылок с первой кувейтской нефтью доставили во дворец и передали шейху Ахмаду (апрель 1938 г.). Исполнили эту почетную миссию Х. Диксон и первый управляющий делами кувейтских нефтяных скважин Л. Скотт.

Следует отметить, что еще в 1913 г., когда шейх Мубарак приглашал в Кувейт английского политического резидента в Персидском заливе, чтобы показать ему «битумные места», то имел в виду именно Бурган. Запасы нефти на этом месторождении специалисты оценили в 87 млрд. баррелей, а нефтяные резервы Кувейта в нейтральной зоне Сафанийа-Хафджи — в 37 млрд. барр.[607].

Бурильные работы в Бургане продолжались в течение нескольких лет даже во время 2-ой мировой войны. В середине 1942 г., когда Африканский корпус генерал-лейтенанта Эрвина Роммеля продвигался к Каиру, планируя — после его захвата — совершить оттуда бросок в Месопотамию, командующий британскими войсками на Ближнем Востоке отдал распоряжение: деятельность нефтяной компании в Кувейте — приостановить, персонал — эвакуировать[608].

После окончания войны работы возобновились. К июню 1946 г. все функционировавшие на тот момент нефтяные скважины соединили с центром по сбору нефти. Производственная мощность тех восьми скважин не превышала 30 тысяч баррелей нефти в день. 30 июня 1946 г. шейх Ахмад ввел в строй первый нефтеналивной терминал. Тогда же состоялась и отгрузка первого танкера с нефтью (английского, «Бритиш фузилер»). Специально по этому случаю изготовили серебряный вентиль. Открыв его, шейх Ахмад ознаменовал начало новой эпохи в истории Кувейта — нефтяной.

Наступившей ночью англичане устроили фейерверк — первый в истории Кувейта[609].

Для работавших в Кувейте английских и американских нефтяников построили отдельный городок — Ахмади (назван в честь шейха Амада), со школами, спортивными клубами и кинотеатрами. Открыли профучилище. Его первыми выпускниками стали 150 кувейтцов.

Первые послевоенные годы (1945–1950) кувейтцы называют «временем великих перемен». К 1950 г. на территории Кувейта действовало уже 78 буровых скважин, дававших 20 млн. тонн нефти в год[610].

В 1950 г., незадолго до смерти, шейх Ахмад согласился с предложением короля Ибн Са’уда приступить к разработке месторождения нефти в нейтральной зоне. Нефть там начали добывать в 1954 г.

В начале 1920-х годов Кувейт и другие земли Верхней Аравии, включая Хиджаз, а также соседнюю с ним Трансиорданию, вновь подверглись набегам заметно активизировавшихся ихванов.

В августе 1922 г. они вторглись в Трансиорданию, и дошли практически до Аммана. Остановились в 24 милях от него. Так в повестке дня деятельности Англии в этом районе мира встал вопрос о демаркации границ земель эмира Ибн Са’уда не только с хашимитским Ираком, но и с хашимитской Трансиорданией.

Для урегулирования отношений эмира Ибн Са’уда с королем Хиджаза, шарифом Хуссайном Аль Хашими, и его сыновьями, королем Ирака Файсалом и королем Трансиордании ‘Абд Аллахом, сэр Перси Кокс решил созвать конференцию в Кувейте[611]. Реакция эмира Ибн Са’уд на инициативу сэра Перси Кокса была вежливо-уклончивой. Конференция в ‘Укайре довольно наглядно продемонстрировала ему то, как англичане умеют и могут отстаивать собственные интересы.

Получив повторное приглашение на встречу в Кувейте, согласие на нее эмир Ибн Са’уд все же дал, и своего представителя туда направил (ноябрь 1923 г.). Поступить по-другому, учитывая его заинтересованность в Англии, он попросту не мог.

Хашимиты выступили против эмира Неджда единым, как говорится, фронтом. Даже сэр Перси Кокс обратил внимание на то, что представители Дома Хашимитов делали, порой, совершенно необоснованные заявления, выдвигали абсолютно невыполнимые требования. Цель их состояла в том, чтобы вывести из себя представителя Ибн Са’уда и показать англичанам, что договариваться с Са’удами, о чем бы то ни было, невозможно, и чтобы добиться желаемых результатов действовать нужно только с позиции силы.

Эмир Ибн Са’уд находился в жесткой оппозиции Хашимитам. Сорвав планы короля Хуссайна по воссоединению Джабаль Шаммара с Хиджазом, он вступил с ним в решающую схватку за объединение племен и земель Северной Аравии под своим началом. Непрязнь его к Хашимитам еще больше обострилась после того, как они приняли у себя несколько неджских племен. Так, после разгрома Ибн Рашида и установления власти Дома Са’удов в Хаиле, столице Джабаль Шаммара, некоторые тамошние племена не присягнули на верность эмиру Ибн Са’уду, оставили родные земли и укрылись в уделах Хашимитов, в том числе в Ираке. Конечно же, это отразилось на престиже эмира Ибн Са’уда в племенах Верхней Аравии. Но главное — обернулось для него потерей значительного числа налогоплательщиков в лице отодвинувшихся из Джабаль Шаммара племен[612]. Более того, те из них, кто ушел в Ирак, начали совершать оттуда набеги на территорию Неджда, а осевшие в Трансиордании — поддерживать намерения амманских Хашимитов заполучить в свои руки местность Вади Сирхан[613].

Конференция в Кувейте тянулась шесть месяцев (ноябрь 1923 — апрель 1924 гг.). Дважды прерывалась из-за кипевших на ней страстей. Одно из требований Хашимитов состояло в том, чтобы Ибн Са’уд, «непременно и прежде всего», договорился о мире с шарифом Хуссайном.

Случилось так, что именно во время работы конференции в Кувейте король Хиджаза Хуссайн объявил себя халифом (март 1924 г.). Сделал это сразу же после заявления (3 марта) Кемаля Ататюрка об упразднении Халифата. Ван дер Молен, известный датский путешественник, заметил по этому поводу, что со времени смерти Пророка Мухаммада ислам никогда не оставался без халифа, главы исламского мира[614]. Поэтому, учитывая свое происхождение, то, что он является шарифом, потомком Пророка Мухаммада, королем Хиджаза и хранителем двух Святых мест ислама, Мекки и Медины, Хуссайн ибн ‘Али Аль Хашими (1854–1931) решил заполнить образовавшийся вакуум — и сам себя наделил титулом халифа. Репутация короля в исламском мире была, мягко говоря, невысокой. Правление его хронисты называют блеклым. Он остро нуждался в помощи, чтобы в складывавшихся новых исторических реалиях сохранить контроль над Хиджазом и Священными городами. Притом в помощи Англии, христианской державы. И тут замахнулся на власть не только над всей Аравией, но и над всем мусульманским миром. Пропагандистские кампании в поддержку избрания шарифа Хуссайна халифом прошли в Ираке и Трансиордании, где правили его сыновья, равно как и в Хиджазе. Но они нисколько не отражали реальных настроений по отношению к нему тамошнего населения[615]. Потому-то шаг этот стал для него роковым. Посягнув на титул верховного повелителя всех мусульман, он восстановил против себя имама Йемена и вызвал раздражение у всех, без исключения, правителей шейхств Прибрежной Аравии. Не говоря уже о взрыве негодования среди ихванов, которые поклялись «низложить самозванца».

Эмир Ибн Са’уд, конечно же, не преминул воспользоваться сложившейся ситуацией в собственных интересах. Провел встречу с улемами и шейхами племен Неджда по вопросу о том, какой ответ ему надлежит дать шарифу Хуссайну. Заручившись их полной поддержкой, выступил против него, и овладел Хиджазом.

Но все это произошло чуть позже. Сначала же качели переговоров в Кувейте покачнули ихваны. Царившая там атмосфера, и без того крайне напряженаая, обострилась донельзя. Подогрел ее набег на Ирак (вторая неделя марта 1924 г.) племени ал-мутайр во главе с шейхом Файсалом ал-Давишом. Число убитых иракцев вследствие этого газу составило 250 человек, количество уведенного скота — 10 тысяч голов. Пленных не брали. Раненных добивали. Женщин не трогали. Уходя, оставили им, по обычаям аравийской пустыни, шатры, пищу и воду.

Работу конференции — в силу сложившихся обстоятельств — прервали. Набег ихванов дал Хашимитам серьезный козырь, и они решили разыграть его по максимуму. Потребовали от эмира Ибн Са’уда принесения извинений и выплаты репараций за учиненный ущерб, притом до возобновления переговоров. Полагали, что деваться эмиру Ибн Са’уду будет некуда, парировать предъявленные ему обвинения будет нечем, и своего они непременно добьются. Король Хиджаза, шариф Хуссайн, даже направил представителям Ирака и Трансиордании на конференции в Кувейте письма с соответствующими указаниями-рекомендациями, наставляя их «держать занятую ими позицию твердо».

Ни извиниться за набег, предпринятый шейхом Файсалом, ни выплатить компенсацию за причиненный им ущерб эмир Ибн Са’уд не захотел. Заявил, что он лично никакой ответственности за происшедшее не несет. Более того, считает, что набег этот явился ничем иным, как ответом племени бану мутайр на враждебные действия бедуинов с территории Ирака. Что оказался, дескать, шейх Файсал ал-Давиш на территории Ирака, движимый долгом и честью, — преследуя тех, кто напал на него.

Английские дипломаты отзывались об эмире Ибн Са’уде как о «правителе ловком и изворотливом», этаком «закоренелом интригане аравийской пустыни». Ихванов именовали «служителями власти» эмира Ибн Са’уда, «отточенным инструментом» политико-дипломатических игр и «крупнокалиберным орудием» военных кампаний «хозяина Неджда».

Эмир Ибн Са’уд, сообщают его биографы, находился на пределе сил. Ему нужно было разубеждать англичан в своей непричастности к происшедшему, удерживать контроль над ихванами и противиться вызову Хашимитов. Он крайне нуждался в деньгах. Финансовые поступления в казну в связи с отменой английских субсидий, о чем сэр Перси Кокс объявил 31 марта 1924 г. на конференции в Кувейте, резко сократились[616].

Пополнить казну эмир Ибн Са’уд решил, в том числе, и за счет таможенных сборов в морских портах. Но все это, опять-таки, ударило по его племенам. Помимо того, что торговая блокада Кувейта лишила их тех заработков, что давала перевозка грузов из Кувейта в Неджд, так и платить за необходимые им товары, приобретая их не в Кувейте, а в ‘Укайре, Эль-Катифе и Джубайле, они стали намного больше, так как цены на них из-за установленных Ибн Са’удом высоких таможенных пошлин были там намного выше. Помимо всего этого, торговая блокада Кувейта, обернулась для неджских племен неудобствами, с которыми те столкнулись во время их традиционных сезонных перекочевок. Речь идет о закупках ими продуктов питания, которые бедуины привыкли делать в Кувейте в определенное время года, когда кочевали в тех краях. Недовольство их росло.

Действия эмира Ибн Са’уда по централизации власти, запрет, введенный на грабежи торговых караванов и набеги на приграничные соседние территории, равно как и привнесенные им новшества (авто — для более быстрого передвижения, а также телефон, радио и телеграф — для оперативного управления землями) вызвали раздражение среди ихванов. Выразителем их недовольства стал шейх Файсал ал-Давиш, верховный вождь племени бану мутайр, ближайший, до недавнего времени, соратник эмира Ибн Са’уда, человек, положивший к его ногам Медину.

События, происходившие в Неджде и Хиджазе в период с сентября 1924 г., когда ихваны взяли Та’иф, и по январь 1926 г., когда в Большой мечети в Мекке состоялось провозглашение шейха ‘Абд ал-‘Азиза Аль Са’уда королем Хиджаза, султаном Неджда и присоединенных областей, остаются за рамками настоящего исследования.

Обвинив Ибн Са’уда в проанглийских настроениях, и даже в намерениях продать земли в «колыбели ислама» неверным и коварным инглизам, запросившим у него разрешение на постройку взлетно-посадочной полосы для своих самолетов, выполнявших рейсы в Индию, равно как и в чуждых ихванизму нововведениях, шейх Файсал затеял смуту. Подвиг на нее шейха Султана ибн Хумайда, верховного вождя племени бану ‘утайба, и шейха Зайдана ибн Хизлайна, верховного вождя племени ал-‘аджман. Собравшись вместе, они поклялись, на Коране, оказывать друг другу помощь, если на кого-нибудь из них Ибн Са’уд «пойдет войной»[617]. Сложившаяся «мятежная тройка» направила Ибн Са’уду петицию — с акцентом на недопустимость покушения на идеалы ихванизма и с выражением недовольства «новыми таможенными установлениями»[618]. В петиции подчеркивалось, что от запрета на газу страдают многие неджские племена. Это, во-первых. Во-вторых, что инглизам в Неджде «дозволино непозволительно многое».

Пламя мятежа, поднятого ихванами, опалило не только земли Неджа и Хиджаза, но и обожгло территории соседних с ними уделов, в том числе Кувейта.

Интересный факт: среди советников Ибн Са’уда, к мнению которых он прислушивался, хронисты называют принцессу Нуру, сестру основателя Королевства Саудовская Аравия. Рассказывают, что Ибн Са’уд высоко ценил ее ум. Так вот, матерью ее была шейхиня Вадха, член правящего семейства столь ненавистного Ибн Са’уду мятежного племени бану ‘аджман.

В ответе на поданную ему петицию, Ибн Са’уд отмечал, что до ее получения он и слыхом не слыхивал ни об одном высказывании, ни одного из улемов, насчет непозволительности для мусульманина пользоваться телефоном, телеграфом и автомобилем. Вместе с тем ихваны, несмотря на это, уже не единожды покушались на собственность центральных властей: перерезали телефонную линию, обес печивавшую оперативную связь с губернаторами ряда областей, и разбивали автомобили.

Ихваны, неудовлетворенные ответом Ибн Са’уда, возобновили набеги на территории Ирака и Трансиордании. Цель их состояла в том, чтобы продемонстрировать Ибн Са’уду несогласие с теми договорами, что он заключил с соседями при участии Англии. В Ираке набегам ихванов подвергались поселения и становища племен ал-заййад, ал-йаджиб и бану салама. Лейтенант Джон Бэгот Глабб, служивший в то время офицером на военно-сторожевом посту на иракской границе, писал впоследствии в своих воспоминаниях, что земли вдоль границы от Басры до Неджда подвергались едва ли не еженедельным набегам ихванов. Жертвами их стали сотни мирных жителей. Население лишилось тысяч голов овец и другого домашнего скота, захваченного и уведенного в Неджд. Набеги эти, резюмирует лейтенант Глабб, были поистине опустошительными.

Непрекращавшиеся рейды ихванов усиливали рост скептицизма среди иракских племен в отношении заявлений центральных властей и их союзников англичан насчет обеспечения безопасности границ. Шейхи племен начали искать защиту у Ибн Са’уда, полагая, что именно он стоит за спиной набегов ихванов. Связались с губернатором Хаиля, кузеном Ибн Са’уда. И при его посредничестве получили заверения Ибн Са’уда в том, что при условии уплаты ими налогов, установленных в Неджде, защиту они получат. Многие иракские племена такое условие приняли[619].

5 ноября 1927 г. летучий отряд племени ал-мутайр во главе с шейхом ал-Суром, одним из доверенных лиц шейха Файсала ал-Давиша, напал на полицейско-сторожевой пост, строившийся тогда у колодцев в районе Басийа. Он был первым из тех, что иракские власти намеревались возвести, чтобы защитить свои земли от набегов ихванов. И хотя пост этот находился в 115 километрах от границы, то есть внутри иракской территории, шейх Файсал ал-Давиш счел его возведение ничем иным, как «попыткой неверных» закрепиться на землях, которые испокон века считались уделом племени бану мутайр. Пост захватили и разрушили. Поубивали всех находившихся там военнослужащих. Ирак и Англия выразили протест.

Упоминаем об этом происшествии потому, что следствием его стал срыв намеченной на 20 ноября новой конференции в Кувейте, на которой планировалось рассмотреть весь пакет претензий друг к другу иракских и неджских племен. Задача конференции, проходившей под председательством майора Мора, английского политического агента в Кувейте, состояла в том, как ее представляли себе англичане, чтобы, во-первых, выработать и подписать соглашение о взаимном отказе сторон от всех имевшихся у них на тот момент претензий друг к другу. И, во-вторых, разработать и утвердить механизм и процедуру решения разногласий, которые могли бы возникнуть в будущем. Интересы Ибн Са’уда на конференции должен был представлять шейх Хафиз Вахба, египтянин, будущий посол Саудовской Аравии в Англии (прибыл в Кувейт 18 ноября).

Из-за событий, связанных с нападением ихванов на иракский сторожевой пост, конференцию отложили. Англичане, настоявшие на этом, потребовали от Ибн Са’уда наказать виновных, возместить причиненный ущерб, а главное — обещать недопущения подобного рода акций в будущем[620].

Вскоре шейху Ахмаду, правителю Кувейта, донесли, что небольшой лагерь ихванов из племени бану ‘авазим, располагавшийся у южных границ Кувейта, получил указание выдвинуться вплотную к рубежам «удела Сабахов», и создать плацдарм для масштабного набега на Кувейт. Сведения, доставленные лазутчиками-бедуинами, оказались верными. Вскоре военизированное формирование ихванов, численностью в 400 человек, на верховых верблюдах, под главенством шейха Турахиба ибн Шукайра, члена семейства ал-Давиш, налетело на становище «людей ‘араибдар» (полукочевников) в Умм-Римаме, что неподалеку от Джахры, и увело довольно крупное стадо скота.

Кувейтский отряд, незамедлительно выдвинувшийся туда, все же слегка припоздал, и налетчиков не перехватил. Шейх Ахмад направил к Ибн Са’уду послов, дабы выразить протест в связи со случившимся, и получить «вразумительные разъяснения». Одновременно распорядился срочно принять меры по усилению военного гарнизона в Джахре и военно-сторожевого поста бедуинов на границе.

В начале января 1928 г. послы вернулись в Кувейт. Суть доставленного ими ответа заключалась в выражении сожаления по поводу случившегося и в обещании «утраченное возвратить» (выполнено не было).

Вместе с тем обстановка на границе Неджда с Кувейтом продолжала накаляться. 27 января поступило сообщение, что ‘Али ибн Ашван, шейх одного из колен племени бану мутайр, с 350 бедуинами на верблюдах и 50 конниками напал на полукочевников в местечке Умм-Рувайсат, что на северо-западе от Джахры. Убил трех человек и увел крупное стадо верблюдов и овец. На сей раз отряд, посланный из столицы к месту происшествия, передвигаясь на автомобилях, вооруженных пулеметами, нападавших настиг. Неожиданно обрушился на них, и отбил большую часть захваченной ими добычи. Английские аэропланы, рассказывает Х. Диксон, пришедшие на помощь кувейтцам, расстреливали отступавших бедуинов из пулеметов и сбрасывали на них бомбы[621]. Тяжелое ранение в завязавшемся бою получил шейх ‘Али, кузен шейха Ахмада, командовавший кувейтским отрядом. Потери кувейтцов составили 11 человек убитыми. Неприятель оставил на поле боя 35 человек[622].

В апреле 1928 г. Ибн Са’уд решил провести встречу с шейхом Файсалом ал-Давишом и его союзниками в Бурайде. Прибыв на нее и встав лагерем в 25 милях от Бурайды, они потребовали, чтобы для разговора с ними Ибн Са’уд сам явился в их лагерь. Ибн Са’уд отказался. Встреча не состоялась. Но кое-какие договоренности — посредством обмена послами — достигнуты все же были. Так, мятежники-ихваны, призывавшие Ибн Са’уда объявить джихад Ираку, обещали воздержаться от набегов на иракскую территорию на время намеченных на май переговоров Ибн Са’уда с сэром Гилбертом Клейтоном по пограничным вопросам Неджда с Ираком. Более того, предоставили Ибн Са’уду «свободу рук» на этих переговорах. Проходили они в Джидде (9–20 мая 1928 г.). Горячо обсуждался вопрос, связанный со строительством пропускных полицейских постов вдоль ирако-неджской границы (на иракской, заметим, территории, и даже в некоторой отдаленности от границы, установленной в соответствии с соглашением, достигнутом на конференции в ‘Укайре). Ибн Са’уд настаивал на свободном передвижении кочевых племен по пустыне. Высказывался в том плане, что сторожевые посты, уже действовашие в пустынной приграничной полосе между Недждом и Ираком, следовало бы демонтировать. Понятно, что переговоры закончились ничем.

Вслед за этим Ибн Са’уд созвал встречу в Эр-Рияде. Пригласил на нее шейхов племен, улемов и глав всех городов. Шейхи Файсал ал-Давиш, Ибн Хумайд и Ибн Хизлайн, вожди мятежных племен ал-мутайр, ал-‘аджман и бану ‘утайба на встречу не явились. Но направили Ибн Са’уду послание с изложением их требований. Состояли они в следующем:

— снять налоги, установленные в дополнение к закату (это требование Ибн Са’уд принял);

— ввести запрет на автомобили, телефонную и телеграфную связь, и другие нововведения.

Ибн Са’уд заявил, что готов был бы сделать это, но в обмен на то, чтобы ихваны, в свою очередь, отказались от огнестрельного оружия, которое, следуя их логике, тоже есть одно из нововведений. Данный вопрос, подчеркнул Ибн Са’уд, рассматривал специально созванный им в этих целях совет улемов (религиозных авторитетов), признавший, что и автомобиль, и телефон, и телеграф — в интересах людей, и потому — законны;

— добиться снятия иракских сторожевых постов на пустынных участках границ Верхней Аравии с Ираком; сделать это в целях обес печения свободных перекочевок племен.

На решение данного конкретного вопроса Ибн Са’уд попросил дать ему два месяца. Подчеркнул, что постарается «утрясти дело миром».

Со своей стороны потребовал, чтобы все то время, пока он будет вести переговоры по пограничным вопросам, ихваны торговали только с теми землями и уделами, на которые он им укажет, и ни с кем другим. Ихваны согласились.

Отпустив посланцев ихванов с миром и подарками богатыми, повествуют хронисты, Ибн Са’уд решил: мятеж ихванов подавить, и как можно скоро[623]. Стал собирать войско. Притом исключительно из горожан. Предоставил в распоряжение ополченцев автотранспорт[624].

Шейх Файсал ал-Давиш, лидер мятежников, считал, что лично с ним Ибн Са’уд обошелся несправеливо. Руководя осадой и взятием Хаиля и Медины, он, по его мнению, заслужил большего. Вознаграждение за заслуги получил невеликое. Достойным местом в структуре власти пожалован не был. Остался, как и прежде, главой поселения Эль-Артавийа. Будучи человеком гордым, вождем одного из древнейших «чистокровных» племен Аравии, он считал себя потомком семейства столь же благородного и знатного, как и семейство Аль Са’уд, достойного править не только племенем, но и независимым уделом. Одним из побудительных мотивов его выступления против Ибн Са’уда, арабские историки называют стремление к власти, разжигаемое обидой на Ибн Са’уда за непроявленное к нему, должное его деяниям внимание.

Личные счеты с Ибн Са’удом имелись и у дрогого вождя мятежников — у шейха Зайдана ибн Хизслайна. Он и его племя, бану ‘аджман, приняли власть Ибн Са’уда и последовали за ним по принуждению, потерпев поражение в схватке. Единственное о чем шейх Зайд страстно желал с тех пор, так это о том, чтобы «освободиться от раболепства перед Недждом»[625].

Что же касается шейха Ибн Хумайда, вождя племени ал’утайба, то им в противостоянии с Ибн Са’удом двигали чисто религиозные мотивы. Будучи неистовым, по выражению историков, последователем ихванизма, он выступал за неизменность унаследованных от предков обычаев и традиций. Называл их «фундаментом жизни».

Ихваны, как уже отмечалось, выражали недовольство действиями Ибн Са’уда по сдерживанию их набегов на земли Ирака и Трансиордании. Захват Хиджаза лишь разогрел в них страстное желание нанести удар по «скроенным инглизами» и поддерживаемым ими режимам власти в Ираке и Трансиордании. Они полагали, что подвинув из Хиджаза Хашимитов, «отдавшихся в руки инглизов», незачем уважать и рубежи их уделов в Ираке и Трансиордании.

Первая сшибка Ибн Са’уда с ихванами произошла в местечке Сабила, что в окрестностях поселения Артавийа, центра власти племени ал-мутайр. Пулеметы, установленные на его автомобилях, сделали свое дело — скосили передовые ряды бедуинов и подавили их боевой дух. Когда Ибн Са’уд бросил на мятежников верблюжью кавалерию, чтобы завершить разгром, то оставшиеся в живых ихваны отступили, и отодвинулись в пустыню. Шейх Файсал ал-Давиш получил тяжелое ранение, и попал в плен. Шейх Ибн Хумайд смог уйти от преследования[626].

Шейх Файсал, доставленный к Ибн Са’уду на носилках, находился в критическом состоянии. Врач, осмотрев его, сказал, что шансов на выживание у него немного. Поэтому Ибн Са’уд и отпустил шейха. Разрешил вернуться в Артавийю, дабы успеть проститься с родными и близкими[627].

Прослышав о нисхождении, проявленной Ибн Са’удом по отношению к шейху Файсалу ал-Давишу, с просьбой о прощении и помиловании обратился к нему укрывшийся в пустыне шейх Ибн Хумайд, вождь племени бану ‘утайба. Но в случае с ним Ибн Са’уд решил продемонстрировать другой пример обхождения с мятежником — жесткий и карающий. И тем самым наглядно показать бедуинам, что быть он может и добросердечным, и твердым. Ибн Хумайда выследили, поймали и бросили в темницу, где он и умер. Хут-Хут, родное поселение шейха, центр власти племени бану ‘утайба, снесли до основания и сравняли с землей.

Вслед за этим Ибн Са’уд объехал с подарками все племена и города, выступившие на его стороне, и лично поблагодарил шейхов племен и горожан за преданность Дому Са’удов.

Шейх Зайдан ибн Хизлайн, вождь племени ал-‘аджман, третий лидер повстанцев, укрывался в Эль-Хасе. Участия в сражении при Сабиле не принимал, но в триумвирате мятежников состоял. Понимая, что в противостоянии с Ибн Са’удом он, по сути, остался с ним один на один, шейх Зайдан «решил пойти на мировую». Но вместо того, чтобы обратиться к нему напрямую, прибегнул к услугам посредника в лице Фахда ибн Джилуви, чей отец, ‘Абд Аллах, кузен Ибн Са’уда, занимал пост губернатора Эль-Хасы. Во время встречи с ним был задержан. Находясь под арестом, предупредил Фахда, что если его не отпустят, то племя бану ‘аджман определенно прийдет ему на помощь. Нападет на становище семейно-родового клана Фахда, где его содержат под стражей, со всеми вытекающими из этого, печальными для членов калана последствиями. На что Фахд ответил, что, если это случится, и как только воины бану ‘аджман приблизятся к становищу, то Ибн Хизлайна тут же «поставят на мечи», без суда и следствия.

Поскольку никаких известий от своего вождя племя в течение нескольких дней кряду не получало, то ‘аджманиты, заподозрив неладное, совершили набег на становеще, где находился их шейх — и того тут же закололи. Потери сторон в завязавшемся бою составили одну тысячу человек. Инцидент этот серьезно осложнил обстановку и в без того неспокойной Эль-Хасе, и ударил по престижу Ибн Са’уда.

Вскоре ему донесли, что каким-то чудесным образом выздоровел смертельно раненый шейх Файсал ал-Давиш. Поправившись, он объединил под своим началом и племя ал-‘аджман. Стал нападать на племена, лояльные Ибн Са’уду, разорять их становища и грабить принадлежашие им торговые караваны. Присоединились к нему и несколько крупных семейно-родовых кланов из племени бану ‘утайба, связанных родственными узами с семейством казненного шейха Ибн Хумайда.

Надо сказать, что набеги эти отличались, порой, крайней жестостью. Выходили за рамки правил традиционных бедуинских газу, предпринимавшихся в целях заполучения добычи, в первую очередь верблюдов и домашнего скота. Пощады во время них не ведал никто. Всех, кто только попадал под руку, убивали. Раненых в живых не оставляли: либо добивали, либо страшно калечили[628].

Изловить шейха Файсала ал-Давиша не удавалось никак. Тактика, которую он использовал при набегах — «ударить и бежать» — была отточена им до совершенства. Неожиданно он наваливался на торговые караваны и становища, нещадно грабил их и уходил в пустыню. Укрывался в приграничных с Недждом землях Ирака и Кувейта. Там же сбывал награбленное и приобретал все, что требовалось: продовольствие, оружие и боеприпасы. Отсюда — и нескончаемые обвинения Ибн Са’удом шейха Ахмада, правителя Кувейта, в «пособничестве мятежникам».

Ибн Са’уд полагал, что у шейха Файсала ал-Давиша имелись некие «секретные источники финансирования» поднятого им мятежа, что и объясняло наличие у него достаточного количества оружия и боеприпасов. Чтобы выявить эти источники, Ибн Са’уд направил в Кувейт своего тайного эмиссара, шейха Мухаммада Ас’ада. Находясь там, тот обнаружил, что шейх Файсал ал-Давиш, действительно, получал оружие, аммуницию и деньги через кувейтский порт, нелегально. Но вот кто эту помощь ему оказывал, узнать так не смог.

Впоследствии выяснилось, правда, что среди тех, кто поддерживал мятежников, значился и иракский король Файсал (он сам признался в этом на встрече с британским верховным комиссаром в Ираке). Король Файсал считал, что до тех пор, пока Ибн Са’уд остается у власти, будет сохраняться и угроза безопасности Ираку. Чтобы устранить эту угрозу, надо ликвидировать главный инструмент власти Ибн Са’уда — «вывести из строя» созданную им военную машину в лице ихванов. В этих целях подбить одного из их шейхов, влиятельного и авторитетного, к тому, чтобы он учинил среди них мятеж. Заставить Ибн Са’уда сосредоточить все свое внимание на погашении «бунта ихванов», чреватого для Дома Са’удов втягиванием племен Неджда в междоусобицы и распри, и тем самым стреножить деятельность Ибн Са’уда по объединению под своим началом всех кочевых племен Верхней Аравии.

Получая помощь от Хашимитов, шейх Файсал ал-Давиш рассчитывал и на поддержку со стороны шейха Ахмада. В ответ обещал поставить свое племя под власть Кувейта. Для эмира Кувейта такое предложение было весьма соблазнительным. Шейх Файсал ал-Давиш знал о желании шейха Ахмада вернуть те земли, которых он лишился по соглашению в ‘Укайре. Переход же его под эгиду Сабахов, который вполне мог повлечь за собой аналогичные действия со стороны ряда других неджских племен, недовольных политикой Ибн Са’уда, определенно ослабил бы «хозяина Неджда», а значит — предоставил бы шейху Ахмаду шанс на возврат того, что у него отобрали в ‘Укайре.

Хотя шейх Файсал ал-Давиш и не получил того, что хотел, то есть полной поддержки Кувейта, доступ его племенам на территорию своего удела шейх Ахмад все же открыл.

Точка зрения некоторых арабских историков состоит в том, что, выступив против Ибн Са’уда, шейх Файсал ал-Давиш хотел заложить на северо-востоке Неджда свой независимый удел. Другие полагают, что в тех же целях, то есть для выкраивания эмирата на севере Аравии, его использовал шейх Фархан ал-Машур, вождь племени ал-рувалла.

Как бы то ни было, но в противостоянии с Ибн Са’удом шейх Файсал ал-Давиш активно задействовал все имевшиеся в его руках силы, средства и возможности, выстраивал всякого рода политико-дипломатические ходы и комбинации. Хитрил и лукавил. На словах обещал шейху Ахмаду одно, на деле поступал по-другому. Продолжал совершать набеги на земли Кувейта. Хотя и были они спорадическими, но для Кувейта болезненными. Так, 30 августа 1929 г. он вторгся на территорию Кувейта с пятью тысячами воинов и со ста тысячами верблюдов. Количество шатров на его становище насчитывало две тысячи. Х. Диксон, хорошо знавший шейха Файсала, встретился с ним и предупредил, что если в течение 48 часов тот не уйдет из Кувейта, то подвергнется массированной бомбардировке с аэропланов, базирующихся на территории Ирака. Шейх земли Кувейта покинул[629].

Ибн Са’уд попросил англичан переговорить с шейхом Ахмадом и королем Файсалом насчет того, чтобы они разрешили ему, преследуя мятежников, «ступать на земли» Кувейта и Ирака. Либо самим преграждать им путь на рубежах своих уделов, когда те, уходя от его преследования, в очередной раз попытаются укрыться в их землях.

Действия повстанцев-ихванов во главе с шейхом Файсалом ал-Давишом создавали реальную угрозу безопасности всей Верхней Аравии. Позволить Ибн Са’уду преследовать повстанцев на территории Кувейта и Ирака, находившихся под протекторатом Британской империи, англичане не могли. В таком случае «аравийская пустыня» — и они это понимали — сразу бы заклеймила их в слабости и неспособности защитить перешедшие под их опеку уделы и племена. В то же самое время это положительно сказалось бы на имидже Ибн Са’уда среди бедуинов, повысило бы его авторитет, чего англичане также не хотели.

Исходя из всего сказанного выше, англичане приняли решение нанести по повстанцам авиационные бомбовые удары, и предоставить Ибн Са’уду оружие, необходимое для проведения против восставших ихванов наземной наступательной операции.

Случилось так, что дозорный сторожевой отряд Ибн Са’уда перехватил отряд повстанцев во главе с шейхом ‘Абд ал-‘Азизом, сыном шейха Файсала ал-Давиша, когда тот возвращался после набега на Эль-Катиф (конец 1929 г.)

Внезапно атакованные, воины бану мутайр дрались мужественно и стойко, плечом к плечу, но потерпели поражение. Шейх Файсал ал-Давиш потерял горячо любимого им сына[630].

Уходя от Ибн Са’уда, преследовавшего его буквально по пятам, передвигаясь от оазиса к оазису, шейх Файсал ал-Давиш, этот легендарный вождь племени ал-мутайр и закоренелый недруг британцев, предпринял неожиданный шаг — задумал найти убежище в Кувейте, находившемся под протекторатом Англии. Более того, самому заручиться, если удастся, защитой британского правительства.

С такой просьбой он обратился напрямую к Х. Диксону, английскому политическому агенту в Кувейте, которого хорошо знал и уважал. Встретившись с ним, сказал, прямо и откровенно, что опасается за судьбу пяти тысяч женщин и детей своего племени, окажись оно в плену у Ибн Са’уда. Не менее обеспокоен он и тем, что станет со стадами домашних животных племени — девятью тысячами верблюдов и тридцатью тысячами овец[631]. Попросил взять женщин, детей и стада племени бану мутайр под опеку Англии, пока он «не разберется с Ибн Са’удом».

Х. Диксон, заблаговременно проинструктированный Лондоном о линии поведения в сложившихся обстоятельствах, заявил шейху Файсалу, что вступать с ним в какие-либо отношения британское правительство не намерено. Если же он с племенем пересечет рубежи Кувейта, то подвергнется аресту, а в отношении племени бану мутайр английское правительство предпримет меры, которые сочтет на тот момент необходимыми. Иными словами, ясно дал понять шейху, что если он вторгнется в земли Кувейта, то англичане используют против него все имеющиеся у них в том районе силы, включая авиацию. Шейх понял, что попал в клещи[632]. Вернувшись на становище, разбитое у границ с Кувейтом, объявил соплеменникам, что помощи ждать им неоткуда — ни из Кувейта, ни из Ирака она не прийдет.

И предложил укрыться в Сирии. Многие из глав семейно-родовых кланов высказались против такого решения, отметив, что готовы «сдаться на милость Ибн Са’уда», нежели «следовать за своим вождем в неизвестность».

Выслушав мнение старейшин всех кланов племени, шейх Файсал ал-Давиш поступил в свойственном ему стиле — принял неожиданное и неординарное решение: границу — пересечь, в Кувейт — вой ти и заявить о капитуляции. Что и сделал, 10 января 1930 г.[633].

Как только шейх Файсал ал-Давиш ступил со своим племенем на территорию Кувейта и начал продвигаться в направлении Джахры, то тотчас же подвергся бомбардировке с английских аэропланов. Остановился, поднял белый флаг и объявил о сдаче. Актом капитуляции стало вручение им своего меча генералу Бернетту, командующему английской воздушной эскадрильей[634].

Вскоре шейха Файсала и двух его сотоворищей, шейха Сухуда ибн Лами из племени ал-‘утайба и шейха На’ифа ал-Хизлайна из племени ал-‘аджман, доставили на аэроплане в Басру. Разместили на стоявшем там английском судне «Lupin». Переговоры с ними дали результат. Была достигнута договоренность об урегулировании конфликта. Шейхи мятежных племен поклялись набегов на территории Ирака и Кувейта впредь не совершать, и потери, понесенные иракскими и кувейтскими племенами в ходе налетов, предпринятых на них ранее, — возместить (деньгами, в размере 10 тысяч фунтов стерлингов).

Затем шейхов-мятежников препроводили в Кувейт, морем. Жена полковника Х. Диксона купила им новые одежды. После чего их опять посадили на аэроплан и перевезли в Неджд, в местечко Хабари Вадха, где они встретились с Ибн Са’удом. По результатам беседы с ними он информировал Х. Диксона о том, что шейхи-мятежники «запросили у него дахалу», то есть обратились за защитой, и получили ее.

Но прошло какое-то время, рассказывает Х. Диксон, и они оказались в тюрьме[635]. У Файсала ал-Давиша полностью изъяли его имущество, включая лошадей и верблюдов. Племя ал-мутайр лишилось своего священного стада черных верблюдов (ал-шурраф), а также верховых верблюдов и лошадей, включая породистых самок и жеребцов. Забрали даже мулов, не оставили ни одного. То же самое наказание понесло и племя ал-‘аджман. У его правящего семейства конфисковали 2/3 стада домашних животных и всех лошадей.

Шейх Файсал ал-Давиш, сообщает Х. Диксон, умер в Эр-Рияде, в темнице, 3 октября 1931 г., от сердечного приступа. Был он, по словам полковника, настоящим вождем пустыни, лидером среди шейхов кочевых племен[636]. Прогуливаясь по тюремному двору с шейхом ал-Хизлайном, почувствовал себя плохо. Оправившись, заходел повидаться с Ибн Са’удом, но тот с ним повстречаться не захотел. Тогда шейх Файсал попросил передать Ибн Са’уду, что «прощает ему все то плохое, что между ними было». И добавил: «Кто прав, а кто виноват в их споре, — рассудит время и покажет Судный день».

Чувствуя угрызения совести, Ибн Са’уд направил в Кувейт, к вдовам шейха ал-Давиша и его сестрам, гонца. Повелел ему известить оставшихся без мужа и кормильца женщин, что отныне они могут считать себя его сестрами, и полагаться на него, всегда и во всем. Дал им дома, верблюдов и домашний скот[637].

Из воспоминаний Вайолет Диксон, супруги Харольда Диксона, английского политического агента в Кувейте, следует, что во время прощальной встречи с шейхом Файсалом ал-Давишом Х. Диксон обещал ему присмотреть за его семейством — 37 женами и детьми. И слово свое сдержал. Принял и разместил их в своем доме, то есть в здании английского политического агенства. Притом не только жен, но и сестер шейха с их детьми. Там они проживали до тех пор, пока он не договорился с шейхом Ахмадом о предоставлении им отдельного дома[638]. Других женщин племени ал-мутайр с их детьми, которые остались без мужей, шейх Ахмад разместил в Красном форте в Эль-Джахре.

Экономическая ситуация в Кувейте в период 1923–1937 гг. оставалась довольно сложной. Судите сами. Основу экономики шейхства составляли торговля, морская и караванная, жемчужная ловля и судостроение. До Великой депрессии из Кувейта на «жемчужную охоту» в сезон лова выходило 750–800 парусников. Мировой экономический кризис 1929–1939 гг. крайне негативно отразился на жемчужном промысле. Спрос на жемчуг резко упал, доходы сократились в разы. Ужалось в связи с этим и судостроение. Заказов на строительство судов стало намного меньше. Нелегкую ситуацию эту серьезно усугубляла сохранявшаяся торговая блокада Кувейта со стороны Неджда. Многие известные арабские историки называют ее экономической войной, развязанной Ибн Са’удом против Сабахов[639].

Для Кувейта она явилась настоящей катастрофой. Лишила владельцев лавок и оптовиков большого числа клиентов из числа кочевников и купцов Неджда, прервала торговлю с Эль-Касимом. Со времен обустройства порта в Кувейтской бухте оттуда регулярно уходили торговые караваны с товарами для ‘Унайзы и Бурайды, где располагались главные рынки Эль-Касима. Торговцы Кувейта имели в этих двух городах давних деловых партнеров. В коммерческом отношении Эль-Касим и Неджд в целом представляли для Кувейта интерес больший, пожалуй, чем даже Ирак.

В течение всех лет торговой блокады бедуины Неджда пытались, то и дело, прорвать ее. Но шпионы и приграничные сторожевые посты Ибн Са’уда были начеку. Жесткое преследование «ослушников» охлаждало пыл даже самых отчаянных и бесшабашных кочевников.

В складывавшихся неблагоприятных обстоятельствах некоторые семейно-родовые торговые кланы Кувейта занялись контрабандой, в том числе нелегальным ввозом золота в Индию. Разбогатели.

До 1946 г., то есть до начала нефтяной эпохи Кувейта, контрабанда золота в Индию приносила торговцам неплохую прибыль. Закупали золото в Южной и Восточной Африке, а также в Бейруте, на главном в то время рынке золота в арабском мире. «Золотые транспорты», то есть суда, вовлеченные в контрабанду золотом, прибывали в Индию из портов Аравии практически еженедельно. Оплата товара производилась в индийских рупиях.

Разрослась и приобрела вес в торговом сообществе Кувейта артель местных водовозов. В то тяжелое для шейхства время «изворотливость ума», по выражению хронистов, проявил мореход-новатор Султан ибн Махмуд. Он нагрузил свой крупнотоннажный океанский парусник (доу) пустыми деревянными бочками, сходил к устью Шатт-эль-Араба, наполнил их питьевой водой и привез в Кувейт. Разгрузив бочки на пристани в Шувайхе и наполнив водой тамошний резервуар, взятый им в ареду, занялся продажей воды. Бизнес оказался прибыльным. Его примеру последовали еще несколько владельцев судов, стоявших в Кувейтской бухте без дела. К концу 1930-х годов они учредили компанию по управлению новым, разросшимся к тому времени «флотом водовозов», как его называли жители Кувейта. Одно судно доставляло 8500 галонов воды. Компании принадлежало три огромных резервуара, построенных на побережье Кувейтской бухты[640].

В записке о торговле Кувейта, подготовленной в 1926 г. английским политическим агентом майором Дж. Мором (занимал эту должность с 1920 по 1929 гг.), приводятся следующие данные. Население столицы не превышало 50 тысяч жителей, в том числе 10 тыс. персов, 4 тыс. зинджей (негров-африканцов). Проживало также несколько торговцев-евреев и 2–3 христианина, мигрировавших из Ирака. Большая часть населения являлась арабами-суннитами. За фунт стерлинг давали 15 индийских рупий. Ввоз — в основном из Индии, Ирака и Южной Аравии — оценивался (в фунтах стерлингах): 1923–1924 г. — 625 064; 1924–1925 г. — 495 972; 1925–1926 г. — 448 014. Вывоз составил в те же годы (в фунтах стерлингах): 1923–924 г. — 276 541;1925–1926 г. — 246 746. В экспорте доминировали жемчуг и кожи, а в реэкспорте — чай и сахар[641].

К 1930 г. торговля в Кувейте оказалась на грани стагнации. Отчеты британских дипломатических миссий показывают, что ввоз сахара и чая, к примеру, двух основных товаров в торговле с бедуинами, на долю которых до установления торговой блокады Кувейта приходилось 25 % сумарной стоимости ввоза шейхства, к 1929 г. упал не менее чем на четверть, по сравнению с 1922 г.[642].

Ярким свидетельством тяжелой торгово-финансовой ситуации Кувейта тех лет, рассказывают Х. Вильсон и З. Фрис, может служить следующий эпизод. В конце 1930 г. в Кувейт из Мухаммары прибыл специальный агент — для сбора просроченных долгов с целой группы кувейтских торговцев перед правителем Мухаммары. Многие из них оказались не в состоянии покрыть долги, и предложили в зачет оплаты взять их дома. Поскольку правитель Мухаммары уже владел в Кувейте земельными участками и домами, то ни шейх Ахмад, ни консультировавшие его по этому вопросу англичане, никак не приветствовали перспективу обретения им еще большей недвижимой собственностью в шейхстве. Английский политический агент в Кувейте получил даже конкретное указание на этот счет: противодействовать такой сделке, что есть сил[643]. Англичане характеризовали кувейтских торговцев как людей с безупречной репутацией, привыкших держать слово и выполнять взятые на себя обязательства. Поэтому в контактах с эмиром Мухаммары убеждали его в необходимости предоставить должникам отсрочку. Подчеркивали, что в крайне тяжелой ситуации, с которой столкнулся Кувейт вследствие торговой блокады, можно было бы и подождать с возвратом долгов до лучших времен. Произвести расчеты по ним, когда у торговцев появятся деньги.

Нежелание шейха Ахмада и поддержавших его англичан разрешить торговцам расчитаться по долгам принадлежавшей им недвижимостью объяснялось одним весомым обстоятельством. Хотя эмир Мухаммары и считался независимым правителем этого небольшого арабского удела в устье Шатт-эль-Араба, но располагался он тогда на территории Персии. И в глазах персидских властей шейх являся субъектом Персии. Отсюда — и опасения насчет того, что если какой-то из кварталов города Эль-Кувейт вследствие таких расчетов перейдет вдруг в руки шейха Мухаммары, то нельзя исключать, что это может подтолкнуть персов к предъявлению Кувейту неких территориальных претензий.

Торговые кланы Кувейта устали от торговой блокады. Жаждали перемен. Хотели, чтобы отношения Кувейта с Недждом нормализовались, и как можно скоро. Настаивали на том, что нужно шагать в ногу со временем. Не противиться нововведениям, а «привечать» их. Открывать в Кувейте кинотеатры. Шейх Ахмад к требованиям-пожеланиям торговцев отнесся, надо сказать, внимательно, но в то же время — настороженно. Не хотел, как сам говорил, превнесений в жизнь Кувйта сиюминутных изменений на европейский лад, чреватых коррозией таких характерных для коренного населеня качеств, как честность и нравственность.

Картины повседневной жизни Кувейта тех лет, как следует из воспоминаний старожилов, — это рыболовецкие сети, выставленные вдоль всего побережья, и ежевечерние, там же, «помывки рабов». До начала 1940-х годов слуга в доме состоятельного кувейтца зарабатывал в среднем в месяц где-то рупий 50, не больше, чего, однако, хватало на содержание семьи. Жизнь была недорогой.

Экономические трудности, с которыми столкнулся Кувейт в годы торговой блокады и мирового экономического кризиса, породили политические неурядицы. Подпитываемые извне, соседним Ираком, они вылились в два острых внутриполитических кризиса.

Еще при избрании шейха Ахмада эмиром, сообщают хронисты, торговцы Кувейта достигли с ним понимания относительно того, что разного рода судебные дела будут решаться в соответствии с нормами шариата, исламского права. По всем же важным вопросам внутренней и внешней жизни города и княжества в целом он будет советоваться с членами консультативного совета. Такой совет сформировали. Состоял он из 12 выборных членов (по шесть человек от западной и восточной частей города) под председательством крупного и влиятельного в деловых кругах Кувейта торговца Хамада ибн ‘Абд Аллаха ал-Сакра. Заседал совет редко. Правил шейх Ахмад по старинке — посредством маджалисов, то есть встреч и бесед с шейхами кочевых племен, главами крупных родоплеменных кланов и торговых семейств[644].

Британский политический агент в Кувейте капитан Дж. Де Гаури (1936–1939) предложил шейху Ахмаду реформировать институты власти по европейскому, демократическому образцу. Внимательно выслушав капитана, шейх напомнил ему о том, что внутренними делами в Кувейте занимается правитель княжества, а не Англия[645].

Вскоре консультативный совет и вовсе распустили. Это еще больше обострило внутриполитический кризис, разразившийся в Кувейте вследствие жестких акций властей в отношении нескольких влиятельных торговцев, обвиненных в подстрекательствах населения против эмира Кувейта. Одного из них, Мухаммада ал-Баррака, предали публичной порке. Трое других торговцев из числа сторонников ал-Баррака, опасаясь арестов, призвали жителей Кувейта поддержать их и защитить от властей. Дальнейшего накала конфронтации удалось избежать, благодаря трезвому уму шейха Ахмада. На одном из маджалисов он во всеуслышанье заявил, что дурных намерений в отношении торговцев у него нет.

Несмотря на это, кое-кто из них все же перебрался в соседний Ирак. От имени проживавшей там кувйтской колонии, всячески, к слову, поощряемой иракскими властями к демонстрации недовольства правлением шейха Ахмада, бежавшие из страны торговцы выступили в прессе с программой предлагаемых ими политических реформ в Кувейте.

В самом Кувейте торговцы-оппозиционеры создали тайную организацию, и стали распространять среди населения листовки с памфлетами, содержавшими едкую критику на действия властей и призывавшими к проведению реформ. Среди требований, которые они выдвигали, значились: введение всебщего начального образования; открытие финансируемого властями госпиталя для оказания медицинских услуг населению; установление миграционного контроля; наращивание связей с Ираком в областях торговли, культуры и образования[646].

Реформаторское движение в Кувейте поддержал официальный Багдад. Средства массовой информации Ирака начали продвигать идею насчет того, что лучший механизм для модернизации Кувейта, политической и экономической, — это союз с Ираком[647].

10 марта 1938 г., выступая на рыночной площади столицы, торговец водой Мухаммад ал-Мунаййис, нелицеприятно высказываясь по адресу шейха Ахмада, раздавал людям листовки с призывом отстранить семейство Аль Сабах от власти. Торговца арестовали. Во время задержания произошла драка между его сторонниками и бедуинами-гвардецами, производившими арест. Суд приговорил ал-Мунаййиса к смерти. Инцидент этот повлек за собой установление тотального контроля властей над населением[648].

В июле 1938 г., идя навстречу торговцам, потребовавшим предоставить коренному населению Кувейта в лице знатных семейств, стоявших у основания шейхства, право голоса в управлени делами их удела, шейх Ахмад утвердил новый консультативный совет. В него вошли такие представители кувейтской элиты, как Мухаммад ибн Шахин ал-Ганим, шейх Йусуф ибн ‘Иса (вождь племени ал-джана’ат), ‘Абд ал-Латиф ал-Сунаййан ал-Ганим, ‘Абд Аллах ибн Хамад ал-Сакр, Хамад ал-Хамад, Мишари ал-Бадр и другие. Надо сказать, что меры, принятые им привели к уменьшению коррупции, активизации торговли и улучшению жизни горожан. Открыла двери первая в стране школа для девочек. Совет просуществовал шесть месяцев. И хотя сделал немало, урегулировать политический кризис, решить весь комплекс противоречий между правящим семейством и торговцами с его помощью тоже не удалось, и 21 декабря 1938 г. шейх Ахмад и этот совет распустил. Поскольку мусульмане-шииты представлены в нем не были, то 25-тысячное шиитское население Кувейта всецело поддержало решение шейха.

Объявляя о роспуске совета, шейх Ахмад заявил, что согласен на проведение выборов в новый совет, но при условии, что у него, как у правителя, будет право вето на любые, принимаемые советом решения. На том и сошлись. Из 400 торговых семейств города избрали новый консультативный совет, состоявший из 20 человек. Прошло 2–3 дня и 12 его членов из числа торговцев, входивших в состав предыдущего совета, неожиданно объявили, что, хорошо подумав, едва ли могут согласиться с условием, ранее выдвинутым шейхом Ахмадом. Тогда эмир Кувейта распустил и этот совет, так и не успевший провести ни одного заседания.

14 марта 1939 г., под давлением торговцев, шейх Ахмад учредил новый консультативный совет (маджлис ал-умма ал-ташри’и), состоявший из 14 человек и наделенный полномочиями исключительно консультативного характера. Возглавил маджлис шейх ‘Абд Аллах ал-Салим Аль Сабах. В его состав вошли 4 представителя семейства Аль Сабах и 9 знатных горожан из торговых кланов Кувейта. Четверо других членов правящего семейства заняли ключевые должности в правительстве Кувейта.

Внутриполитический кризис 1938–1939 гг. был вторым в истории Кувейта. Первый произошел в 1930 г., во время муниципальных выборов. Разногласия шейха Ахмада с членами муниципального совета привели к тому, что он отстранил от занимаемой должности избранного председателя этого совета и назначил на его место своего человека, что и спровоцировало выплеснувшееся наружу недовольство торговых кругов Кувейта в форме разного рода протестных заявлений и собраний.

В ноябре 1939 г. министр иностранных дел Ирака информировал английского посла в Багдаде, что Ирак намерен занять острова Варба и Бубийан (Бубиян) в рамках планируемого им проекта по строительству в бухте Хор ‘Абд Аллах нового морского порта и железнодорожного терминала.

В связи с этим следует отметить, что несколькими годами ранее в послании Нури Са’ида, премьер-министра Ирака (21.07.1932), на имя Фрэнсиса Хэмфри, верховного комиссара Британской империи в Южной Месопотамии, прямо говорилось о том, что в Багдаде признают, что острова Варба, Бубийан, Мискан (Машджан), Файлака, Авха, Куббар, Кару и Умм-эль-Марадим принадлежат Кувейту.

Обоснование прав Кувейта на эти острова представил в свое время шейх Мубарак. На соответствующий запрос Порты он направил турецким властям в Басре свод сведений, составленный хронистами Кувейта, по вопросу о принадлежавших Кувейту землях и островах, истории их вхождения в удел Сабахов. Упоминались в том перечне Умм-Каср и острова, включая Варбу и Бубийан, и прилегающие к ним воды. Все эти места, подчеркивалось в документе, представленном шейхом Мубараком, равно как и Эль-Саббийа и Эль-Худжам, Эль-Сабрийа и Умм-Нака, исстари принадлежат племенам Кувейта.

Острова Варба и Бубийн, о правах на которые, ни с того ни с сего, вдруг заявил Багдад, отделяет от устья Шатт-эль-Араб бухта Хор ‘Абд Аллах. Названа она так в честь шейха ‘Абд Аллаха I. В прибрежных водах этих островов много рыбы. Пресной воды на них нет.

На острове Варба со времени переселения в земли нынешнего Кувейта племени бану ‘утуб, сообщают хроники Кувейта, местные рыбаки храняли сети и другие принадлежности для ловли рыбы.

В заметках о Кувейте Дж. Лоример пишет, что права Кувейта на Умм-Сазар (Умм-Каср), который, то и дело, пытались прибрать к рукам сначала турки, а потом и иракцы, шейх Мубарак обосновывал тем, что стоящий там древний форт, отмеченный на картах мореплавателей, и колодцы у него вырыл и построил Ибн Ризк, еще в правление шейха Джабира Аль Сабаха, деда шейха Мубарака. Потомки Ахмада ибн Ризка, продолжает Дж. Лоример, и поныне живут в Кувейте. Изначально место то называлось Бахайт. Но после возведения там форта бедуины стали именовать его Умм-Касром[649].

При возникновении кризисных ситуаций Ирак в целях оказания давления на Кувейт довольно часто перекрывал снабжение шейхства питьевой водой, доставлявшейся на судах из Шатт-эль-Араба.

Во 2-ой мировой войне Кувейт выступил на стороне Англии и антигитлеровской коалиции. Вместе с тем, на всякий случай, продолжал вести диалог и с Берлином, и с его союзниками. В этих целях одного своего представителя шейх Ахмад держал в Багдаде — для связи с немецкой миссией, а другого в Джидде — для контактов с итальянцами. Отношения с английским политическим агентом в Кувейте поддерживал лично, а с английским военным командованием в регионе — через шейха ‘Абд Аллаха ибн Мубарака[650].

В начале 1941 г. англичане перебросили в Басру свои военно-воздушные силы, базировавшиеся в Индии, и подавили восстание, поднятое в Ираке Рашидом ‘Али ал-Гайлани, сторонником фашистской Германии. Захватив власть в Ираке, гайланисты намеревались открыть двери Гитлеру не только в Месопотамию, но и в Аравию. В этих целях навели мосты с оппозиционными силами в Кувейте.

Используя «аравийский ресурс» гайланистов, обширные связи Ф. Гробба, немецкого посла в Багдаде, с племенами и торговцами Кувейта, гитлеровской разведке удалось создать в Кувейте Партию свободной молодежи (Ал-Шабиба). Задача ее состояла в том, чтобы поднять население Кувейта против семейства Сабахов, отстранить от власти шейха Ахмада, денонсировать англо-кувейтское соглашение от 1899 г. о протекторате, добиться вхождения Кувейта в состав Мусульманского государства Ирак и сделать его оплотом гитлеровской Германии на Арабском Востоке. Сигналом для выступления Ал-Шабибы в Кувейте послужил налет итальянской авиации на нефтяные скважины Бахрейна[651]. Мятежникам удалось захватить арсенал и удерживать его в своих руках в течение нескольких дней. Оперативно отреагировал на события в Кувейте король Ибн Са’уд. Узнав о беспорядах в «землях Сабахов», он сразу же направил к границам с Кувейтом достаточно крупные военные силы, чтобы помочь шейху Ахмаду «восстановить тишину и порядок». Попытка государственного переворота в Кувейте провалилась[652].

В конце апреля 1941 г. английский политический агент в Кувейте майор Гэлловей был назначен офицером по связям английских войск, высадившихся в Ираке, с правителем Кувейта. Пост политического агента на непродолжительное время вновь занял (16 августа 1941 г.) полковник Х. Диксон, которого сменил майор Том Хикинбосем (1941–1943). Впоследствии он служил политическим агентом на Бахрейне. В 1948 г. был переведен в Аден. Заведовал там вначале портом, а в 1951 г. получил тиул сэра и должность губернатора. Написал интересную книгу об Адене.

Участие Кувейта во 2-ой мировой войне ограничилось предоставлением барж и барок союзникам СССР по антигитлеровской коалиции для транспортировки помощи Советскому Союзу, осуществлявшейся в том числе и через «персидский коридор». Годы войны тяжело ударили по Кувейту. Ввоз товаров приостановился. Продуктов питания не хватало. Медикаментов и вовсе не стало. Беднейшие слои населения находились на грани выживания[653].

Аналогичная ситуация, к слову, складывалась и на юге Неджда. Особенно остро голод там дал о себе знать в сентябре 1940 г. Из-за недостатка корма и болезней животных, отсутствия фуража и трав на пастбищах, выжженных случившейся в том году невероятной засухой и исключительно знойным летом, произошло резкое сокращение поголовья домашнего скота. Многие семейно-родовые кланы кочевых племен Южного Неджда отодвинулись в сторону Кувейта. Только в районе Джахры, вблизи от колодцев, сообщает Вайолет Диксон, они с мужем насчитали около 2000 шатров бедуинов-неджцев[654]. Шейх Кувейта к бедственному положению соседей отнесся с пониманием. Неудовольствия властям Неджда в связи с этим не высказывал и препятствий кочевникам, селившимся в его землях, не чинил.

25 августа 40 тысяч советских солдат вошли в Иран с севера и 15 тысяч британских военных — с юга. Цель операции состояла в том, чтобы предотвратить возможность захвата странами «оси», то есть Германией и ее союзниками, иранских нефтяных месторождений и нефтеперерабатывающего завода в Абадане. Впоследствии американцы и англичане активно использовали факт советского военного присутствия в Иране для нагнетания антисоветской истерии в странах бассейна Персидского залива. Не исключали даже вероятности «большой советской интервенции» в том районе мира и на Ближнем Востоке в целом. Высказывались в том плане, что, случись, Советский Союз обретет морской порт на побережье Персидского залива, то тогда Москва вплотную приблизится к «нефтяному Эльдорадо» — к нефтяным полям Ирана, Ирака, Бахрейна и Кувейта, представляющим стратегический интерес для экономик США и Англии. Выход русских на побережье Персидского залива, заявляли в Лондоне, создаст угрозу морским коммуникациям, используемым Англией для судоходных связей с шейхствами Аравийского побережья и Британской Индией.

Известие об окончании войны восприняли в Кувейте, как и везде в мире, с радостью. Шейх Ахмад объявил по этому случаю трехдневные гуляния. Распорядился раздать бедным и нуждавшимся семьям продукты питания и деньги. В течение трех дней кряду на главной рыночной площади города устраивали празднества, во время которых исполняли ‘арду — традиционный военный танец аравийцев[655].

По воспоминаниям англичан, служивших в то время в Кувейте, бедуины Аравии, в отличие от горожан, мало что знали о 2-ой мировой войне, которую называли «схваткой инглизов, руссов и других народов с Хитлером, вождем немцев». Лишив себя жизни, говорили они, Хитлер (Гитлер) проигравший «схватку», поступил достойно, как мужчина[656]. Вспоминали, что видели, как «пролетала над Кувейтом в сторону удела Са’удов стая железных птиц», сбрасывавших там, как они слышали от кочевников-соседей, «огнедышащие бобмы». Действительно, 20 октября 1940 г. группа итальянских самолетов проследовала над Кувейтом в сторону Дахрана, что на территории Саудовской Аравии, и подвергла бомбардировке тамошние нефтескважины[657].

Когда разразилась война, английская колония в бассейне Персидского залива учредила специальный фонд помощи. На деньги, собранные им, были построены два боевых самолета. Один из них получил название «Кувейт», другой — «Бахрейн». Пожертвования на нужды войны сделал шейх Ахмад[658].

В годы 2-ой мировой войны, рассказывает Вайолет Диксон, поток пилигримов из Персии в Святые места ислама в Мекке и Медине, шедший через Кувейт, хотя и сократился, но не приостановился. Так, к концу 1943 г. в Кувейте скопилось восемь тысяч персидских паломников. Чтобы оплатить расходы на дорогу и совершение ритуалов хаджжа, они привезли с собой ковры, замечательной ручной работы, и продали их на кувейтском рынке. Цена одного такого ковра, составлявшая тогда 100 риалов, увеличилась со временем до одной тысячи[659]. Шли годы и шелковые ковры персидских пилигримов времен войны и вовсе сделались раритетными. Владельцы антикварных лавок в Кувейте устраивали на них настоящую охоту. Обходили в поисках этих ковров дом за домом в каждом квартале города.

Окончание 2-ой мировой войны, совпавшее с началом добычи нефти в Кувейте, положило начало этапу перехода страны от состояния бедности и нужды к достатку, богатству и процветанию.

С точки зрения внутриполитической обстановки в Кувейте послевоенные годы можно назвать довольно сложными. В течение 16 лет со времени прекращения войны и до обретения независимости (1961) Кувейт сталкивался с множеством разного рода проблем, в том числе с широким распространением среди населения настроений арабского национализма и наплывом в страну иностранной рабочей силы (в связи с возобновлением и наращиванием работ по добыче нефти). К этому следует добавить череду протестных выступлений местных оппозиционных сил с требованием проведения демократических реформ, а также угрозу иракской агрессии.

Как бы то ни было, но экономическая ситуация в Кувейте и жизнь народа с наступлением нефтяной эпохи, начало которой хронисты датируют 30 июня 1946 г., претерпели кардинальные изменения. В этот день 61-летний шейх Ахмад ал-Джабир повернул серебряную ручку вентиля на нефтеналивном терминале и, загрузив нефтью первый танкер, открыл новую страницу в истории Кувейта[660].

Все менялось буквально на глазах, пишет в своих воспоминаниях Х. Диксон. Если раньше дорога из Кувейта в Мекку занимала 40 дней, то с появлением автомобилей на нее уходило уже не более 6 дней. Нефтяные княжества Аравии охватила настоящая «автомобильная лихорадка». Так, один из кортежей короля Саудовской Аравии, который довелось видеть Х. Диксону во время посещения им Саудовской Аравии, состоял из 500 автомобилей.

Если в 1946 г. из Кувейта ушел 61 танкер с нефтью, то в 1947 г. их число уже составило 168, а 1952 г. — 2280. Главным потребителем кувейтской нефти долгое время оставалась Англия. В 1950-х годах за счет поставок из Кувейта она обеспечивала более половины своих потребностей в энергоносителях (1951 г. — 57,8 %; 1953 г. — 59 %).

Львиную долю доходов от нефти власти Кувейта сразу же направили на решение острых для страны социальных вопросов, связанных с медицинским обеспечением и начальным образованием. Так, первый нефтеконцессионный платеж шейх Ахмад использовал на строительство новой школы для девочек.

Первая школа для девочек, к слову, появилась в Кувейте только в 1938 г. Помещение для нее выделил шейх Ахмад. Для занятий с 140 школьницами нанял двух учителей-египтян[661].

Первую школу для мальчиков открыла в Кувейте, в 1911 г., Аравийская миссия реформаторской церкви в Америке. В ней обу чали также английскому языку и навыкам владения печатной машинкой. Выпускники этой школы возглавили впоследствии первые государственные департаменты — образования и здравохранения, общественных работ и таможен, информации и культуры.

Работа этой школы подтолкнула кувейтских торговцев-суннитов к открытию ими, в 1912 г., другой школы для мальчиков — знаменитой «Мубаракийи», названной так в честь шейха Мубарака. Она, в свою очередь, подвигла к тому же торговцев-шиитов, профинансировавших работу общеобразовательной школы для детей мусульман-шиитов[662].

Тетрадей в то время не было. Писать учились на верблюжьих лопатках или глиняных дощечках, тростниковыми палочками, опуская их в чашки с золой. Из-за разразившегося мирового кризиса и падения спроса на жемчуг, что обернулось резким сокращением доходов торговцев, школы пришлось закрыть (1931). Возобновили они работу только в 1936 г.[663].

С просьбой направить в Кувейт преподавателей кувейтское правительство обратилось тогда к муфтию Иерусалима. Четверых из них (палестинцев, получивших образование в Иерусалиме), прибывших первыми, члены кувейтского Совета по образованию встречали на границе с Ираком. Оттуда с почетом доставили в Кувейт. Провезя по улицам города на автомобиле, препроводили в резеденцию правителя, шейха Ахмада, где после встречи и беседы с ним они в течение нескольких дней проживали у эмира в качестве его почетных гостей[664].

Первый госпиталь в Кувейте заработал в 1910 г., при Аравийской миссии американской протестантской церкви. Самыми распространенными и повсеместными болезнями того времени хронисты называют трахому и туберкулез. Часто случались эпидемии оспы. В 1932 г., поздней весной, очередная «оспянка», навалившаяся на Кувейт, в течение первых четырех дней унесла жизни 4000 человек. Каждая семья в городе лишилась половины детей. Многие из выживших ослепли на один глаз.

Пришла «оспянка» из Неджда. Шейх Ахмад распорядился насчет проведения поголовной вакцинации населения. Для жителей Кувейта это было в диковинку. Они испугались, и долго отказывались от вакцинации. Среди населения все еще бытовало поверье, что эпидемия оспы — это, дескать, деяние Всевышнего. Что так Всемогущий и Всемилостивевший Аллах проводит «выборку людей». Отбирает из них самых здоровых и наиболее пригодных к жизни в аравийской пустыне. Вместе с тем мальчикам начальных школ, в том числе и религиозных, действовавших при мечетях, прививки все же сделали. И никто из них не заболел. Тогда только пожаловало на вакцинацию и взрослое население Кувейта[665].

Во время этой эпидемии, сообщает Вайолет Диксон, подхватил болезнь сокольничий шейха Ахмада. Аравийцы тех лет, и горожане, и кочевники, все еще верили в то, что для каждой болезни имелся свой, «изгоняющий хворь», запах. И потому, чтобы вылечить сокольничьего, главное лицо «бедуинских утех» шейха в пустыне, перепробовали буквально все запахи — от фруктов, овощей и цветов до запахов молодых и пожилых женщин, животных и рыб. Поскольку речь шла о сокольничьем, о страстном охотнике, то шейх Ахмад полагал, что «изгнать» накатившую на его любимца болезнь мог бы помочь запах хубары (дрофы). Однако миграция этих птиц через земли Кувейта уже прошла. Найти хубару оказалось непросто. Охотились за ней много дней кряду, пока не обнаружили, наконец, и не подстрелили. Принесли в дом сокольничьего — и, не поверите, чудо, действительно, случилось. Как только хубару положили у постели больного, он тут же пошел на поправку, и вскоре выздоровел. Прожил потом еще долго. И всякий раз, оказываясь в аравийской пустыне, в «земном саду Аллаха», благодарил Господа, преклонив колени, за милость Его и чудо-птицу, «врачевательницу-хубару», дарованную Им людям[666].

В 1949 г. в Кувейте ввели в строй первую в стране опреснительную станцию, мощностью 600 тысяч голонов воды в день. С помощью этой станции удалось существенно ослабить один из самых болезненных рычагов давления на Кувейт со стороны Ирака. Дело в том, что всякий раз, когда атмосфера между Кувейтом и Багдадом в очередной раз накалялась (вследствие территориальных претензий Ирака), Багдад тут же лишал Кувейт возможности забора питьевой воды из Шатт-эль-Араба для ее дальнейшей транспортировки на судах в Кувейт.

В том же 1949 г. заработали первая в Кувейте электростанция, мощностью 22 500 киловатт, и первый нефтеперерабатывающий завод, мощностью 25 000 баррелей нефти в день. Нефтепродукты, производимые им, сполна обеспечивали население страны керосином, автомобильный парк — бензином, а операционные нужды самого завода, нефтяной компаниии и других экономических объектов — горючим.

Поступления в казну Кувейта от продажи нефти стремительно росли, увеличивались и личные доходы шейха. В 1949 г. они составили (в фунтах стерлингах) 280 тыс., в 1950 г. — 4 млн., а в 1953 г. — 50 миллионов. Шейх Ахмад приобрел шикарную яхту. Установил на ней золотой телефон.

К написанию увлекательной книги воспоминаний о Кувейте («Сорок лет в Кувейте») подтолкнул Вайолет Диксон, по ее словам, Ян Флеминг, автор «бондианы». Дело было так. Сидя как-то вечером на веранде жилища Диксонов в здании английского политического агенства, Вайолет поделилась с ним своими знаниями о Кувейте. Рассказывала ему об обычаях и нравах аравийцев, ее встречах с Филби-старшим и Гертрудой Белл, Бертрамом Томасом и Фрэнком Холмсом, сэром Перси Коксом и многими другими именитыми исследователями-портретистами Аравии так увлеченно и интересно, что Флеминг настоятельно рекомендовал ей поделиться «багажом воспоминаний» с более широй аудиторией — написать книгу. Так и появилась на свет одна из интереснейших и правдивейших работ о Кувейте, об истории, этой страны, ее правителях и народе.

Гертруда Белл, пишет Вайолет Диксон, дважды посещавшая Кувейт (в 1934 и 1937 гг.), была старым другом Джека Филби, который в 1932 г. пересек великую аравийскую пустыню Руб-эль-Хали (Пустая четверть) с востока на запад. До него, еще зимой 1930 г., замечает она, это сделал Бертрам Томас, пройдя Руб-эль-Хали с юга на север. Именно Гертруда Белл показала ей с мужем, говорит В. Диксон, когда они приезжали в Ирак, дворец Навуходоносора. Устроила в их честь роскошный ужин. Повествуя о Бертраме Томасе, В. Диксон упоминает о том, что он великолепно играл на пианино, отличался трезвым умом и остротой слова. О шейхе Файсале, сыне короля Хиджаза Хуссайне, ставшем королем Ирака, отзывается как о человеке образованном, мужественном и отважном. Во время Великого арабского восстания он сражался против турок вместе с Лоуренсом Аравийским[667].

Помимо шейха Файсала в списке кандидатов на трон Иракского королевства, составленном англичанами, фигурировали, к слову, еще два человека: ал-Турки Бурхан ал-Дин, сын Султана ‘Абд ал-Хамида, лидера мусульман-исмаиилитов Индии, и шейх Хаз’ал, правитель Мухаммары. Короновали Файсала Аль Хашими (23 августа 1923 г.)[668].

К полковнику Х. Диксону жители Кувейта, и горожане, и кочевники, относились по-доброму, со вниманием и любовью. Искренне восхищались его знанием арабского языка и увлеченностью историей их страны, сказаниями и легендами, обычаями и традициями племен. Слыл он среди них человеком гостеприимным и добросердечным, не чуравшимся их, как многие другие «надменные инглизы». Не осталось незамеченным у жителей Кувейта и то, что детям своим полковник дал арабские имена — Са’уд и Захра. Поэтому супругов Диксонов на улицах Кувейта частенько окликали на арабский манер: Абу Са’уд (отец Са’уда) и Умм Захра (мать Захры).

После окончания службы, выйдя в отставку, Х. Диксон остался жить в Кувейте. Попросил его об этом лично шейх Ахмад, и, получив согласие, сделал своим доверенным лицом по связям с Кувейтской нефтяной компанией. Абу Нафта, легендарный Фрэнк Холмс, считал такое решение правителя Кувейта мудрым и дальновидным.

Занимая должность местного официального представителя компании, Х. Диксон инструктировал нефтяников по широкому кругу вопросов «аравийской действительности», если так можно сказать. Помогал решать многие неудобные дела, связанные, в том числе, с выплатами компенсаций за ущерб, нанесенный здоровью бедуинов, нанимавшихся на работу в компанию.

В октябре 1932 г. через Кувейт стали летать самолеты Британской королевской авиакомпании. Направляясь на одном из них, в июле 1934 г., из Индии в Лондон, Кувейт по пути в Англию посетил вице-король Индии лорд Виллингдон (Willingdon) с супругой. По этому случаю эмир Кувейта устроил прием. Проходил он в огромном бедуинском шатре, установленном прямо у взлетно-посадочной полосы. Шатер этот, устланный богатыми персидскими коврами, меблированный удобными мягкими креслами и резными кофейными столиками, уставленными блюдами с аравийскими сладостями, благоухающий аравийскими ароматами и благовониями, с рослыми гвардейцами-бедуинами на входе и вдоль всего пути от трапа до шатра, произвели на вице-короля незабываемое впечатление. Когда же к обеденному столу подали на огромных подносах, по обычаям аравийского гостеприимства, целиком зажаренных барашков, начиненных трюфелями, то восхищению лорда, повидавшему на своем веку немало, не было конца.

В 1935 г. по приглашению шейха Ахмада Кувейт с официальным визитом посетил король Саудовской Аравии Ибн Са’уд. Остановился во дворце Дасман. Свита и гвардейцы-охранники, сопровождавшие короля, разместились в 80 шатрах, разбитых вокруг дворца. Находясь в гостях, король проявил щедрость, достойную, по выражению кувейтских историков, владыки-аравийца времен их далеких предков. Выделил 50 тысяч риалов нуждавшимся в деньгах простым жителям Кувейта, обратившимся к нему за помощью во время массовых гуляний, устроенных в его честь. Подарил 11 роскошных автомобилей родственникам правителя Кувейта, по-королевски одарил самого шейха Ахмада.

Не ударил в грязь лицом и эмир Кувейта. В качестве подарка он вручил королю ‘Абд ал-‘Азизу ибн Са’уду 95 тысяч риалов, в том числе 25 тысяч его сыновьям, а также 750 комплектов выходных аравийских одежд сопровождавшим короля слугам, гвардейцам и канцеляристам[669].

В 1935 г., рассказывет Вайолет Диксон, в их доме в Кувейте побывали в гостях Джек и Дора Филби. Путь из Эр-Рияда в Кувейт они проделали на автомобиле. Сопровождал их в этой поездке бедуин-проводник. Ведь дорог, как таковых, в то время еще не было. Оставив в 1925 г. госслужбу, Дж. Филби стал личным советником короля Ибн Са’уда. Прекрасно знал арабский язык, обычаи и нравы арабов Аравии. Принял ислам. В 1930 г. совершил первое паломничество в Мекку[670].

В своем доме в Эр-Рияде, сообщает В. Диксон, Хаджжи ‘Абд Аллах Филби, как его величали аравийцы, собрал богатую библиотеку и уникальную коллекцию документов. Сохранил все адресованные ему письма, все свои дневники и заметки. Библиотеку и документы выкупила впоследствии нефтяная компания АРАМКО[671].

Имелась у Филби-старшего, как говорят, и жена-аравитянка, член правящего семейства Аль Са’уд. Звали ее Балучи. Она подарила Филби двух сыновей — Халида и Фариса.

Шейх Ахмад ал-Джабир, по словам полковника Х. Диксона, хорошо знавшего эмира Кувейта, был человеком приветливым, приятной наружности. За открытостью, общительностью и очаровательной улыбкой шейха скрывались недюжинная сила воли и твердость характера, благоразумие и предусмотрительность, незаурядный ум и амбиции. Жизненное кредо шейха Ахмада состояло в том, чтобы следовать в управлении страной стопами великого предка, шейха Мубарака, а также примеру короля Ибн Са’уда, еще одного его кумира.

Х. Диксон называет шейха Ахмада человеком трезвого ума, отличавшегося способностью делать нужные вещи в нужное время и в нужном месте. Будучи арабом «чистокровным», он гордился древностью и знатностью своего семейно-родового клана, арабов «благородных». Терпеть не мог неучтивость. Не забывал нанесенных ему обид, никем и никогда[672].

Шейх Ахмад пользовался популярностью среди населения. Пытался, как мог, выправить финансовые дела шейхства, сильно пошатнувшиеся вследствие запрета на торговлю Неджда с Кувейтом, введенного Ибн Са’удом. Именно тогда, в силу сложившихся обстоятельств, шейх Ахмад максимально сократил расходы, за что сразу же получил у бедунов прозвище Скупой. Такое мнение о нем, замечает Х. Диксон, было несправедливым.

О нуждах населения он знал, и о своем народе заботился, как мог[673].

В памяти людей шейх Ахмад остался строгим мусульманином. Запрещал продажу и употребление хмельных напитков. Сам не курил, и в общественных местах не дозволял это делать другим.

В то же время являлся, по выражению некоторых историков, поклонником Британии вообще и ее военно-морского флота в частности. Стены его кабинета украшали фотографии заходивших в Кувейт английских боевых кораблей и их капитанов. За это, и не раз, он подвергался критике со стороны нескольких крупных и влиятельных, националистически настроенных семейно-родовых кланов Кувейта. Поддерживал в своем дворце Дасман (Дворец щедрости) «британский стиль». Несколько комнат в нем, меблированных дорогой европейской мебелью, содержались в традиции лучших европейских домов.

Х. Диксон отзывается о нем как о страстном любителе огнестрельного оружия (винтовок и пистолетов), синематографа и фотокамер, автомобилей и других технических новшеств того времени. Из воспоминаний четы Диксонов следует, что шейх Ахмад любил водить автомобиль. В 1932 г., во время официального визита в Эр-Рийад, проехал на своем авто, сидя за рулем, более трехсот миль. Под аравийской длиннополой рубахой носил европейские брюки. Аравийским сандалиям, флип-флопам, предпочитал лакированные кожаные туфли. Будучи заядлым охотником, запрещал «марать пустыню» — охотиться в ней на автомобиле[674].

Вайолет Диксон характеризует шейха Ахмада как человека по натуре скромного, нерасточительного и бережливого. В то время как другие члены семейства Аль Сабах спускали их доходы на строительство новых дворцов, он предпочитал оставаться в старом семейном дворце Дасман. Хорошо понимал, что шагать надлежит в ногу со временем, что от прогресса никуда не деться, да и прятаться от него незачем и негоже. Но вот обычаи и традиции предков оберегал и защищал твердо. Держал стадо верблюдов в 70 голов. Сам, порой, гонял их на выпас — на принадлежавшее семейству Сабахов пастбище в местечке ‘Араифджан[675].

Рассказывают, что шейх Ахмад отличался «сладострастием». Имел 37 жен и бесчетное количество наложниц.

Умер шейх Ахмад от сердечного приступа, 29 января 1950 года. Получил в народе два прозвища, а именно: Нефтяной король и Отец страны[676].

Часть XII. Шейх ‘Абд Аллах III. (правил 1950–1965)

Чувство Родины

25 февраля 1950 г. совет старейшин Дома Сабахов, состоявший из 12 членов, собрался на маджлис для избрания нового правителя. Им стал 55-летний шейх ‘Абд Аллах, сын шейха Салима ал-Мубарака Аль Сабаха, девятого правителя Кувейта (1917–1921), и племянник шейха Джабира ал-Мубарака, восьмого эмира Кувейта (1915–1917).

Родился шейх ‘Абд Аллах в 1895 г. Матерью его хронисты называют Марйам бинт Джарру, дочь шейха Джарры. Шейх Салим, отец шейха ‘Абд Аллаха, взял ее в жены, когда ему исполнилось 13 лет (1908). Деньги на торжества по случаю свадьбы шейха ‘Абд Аллаха и женитьбы в то же самое время его брата, шейха Хамада, в размере 30 тыс. фунтов стерлингов, выделили торговцы Кувейта.

К моменту прихода к власти шейх ‘Абд Аллах уже достаточно громко заявил о себе в жизни страны. Занимал пост главы Консультативного совета. На протяжении десятилетий отвечал за финансы шейхства. Время показало, что избрание шейха ‘Абд Аллаха эмиром Кувейта было решением правильным. Историки отзываются о нем, втором эмире нефтяной эпохи Кувейта, как о государе достойном и благородном.[677]. Правил шейх ‘Абд Аллах с 25 февраля 1950 г. по 24 ноября 1965 г.

Интересный факт: в период 1923–1935 гг. шейх ‘Абд Аллах никакого участия во внутриполитической жизни Кувейта не принимал. По личной, заметим, инициативе. Возвратился в политику в 1935 г., после смерти шейха Хамада, своего брата и основного соперника-претендента на власть в стране.

В декабре 1939 г., во время визита шейха Ахмада ал-Джабира в Королество Саудовская Аравия, делами в Кувейте временно управлял шейх ‘Абд Аллах.

Когда шейх Ахмад тяжело заболел, шейха ‘Абд Аллаха в столице не было. Он проживал на острове Файлака. О болезни правителя знали только его лечащий врач и английский политический агент. Именно он и известил членов правящего семейства о случившемся. Шейх ‘Абд Аллах сразу же покинул остров и прибыл в Эль-Кувейт. Неотлучно находился при больном эмире, демонстрируя тем самым занимаемое им де-факто положение соправителя. Вел дела трезво, расчетливо и умно. Поэтому и члены Дома Сабахов, и английский политический агент в Кувейте считали, что следующим правителем Кувейта вполне заслуженно и вправе стать шейх ‘Абд Аллах. Такого же мнения придерживались старейшины знатных семейно-родовых кланов и община торговцев Кувейта.

К концу 1949 г. здоровье шейха Ахмада ал-Джабира серьезно пошатнулось. Следовало определиться с преемником. Им стал шейх ‘Абд Аллах. Во-первых, потому, что он был сыном шейха Салима ал-Мубарака, и имел, согласно традиции, законное право на престол. Во-вторых, рассматривался уже, в 1921 г., в качестве одного из претендетов на трон. Помимо всего прочего, являлся старейшим из живших тогда потомков шейха Мубарака, и обладал к тому же богатым опытом административной деятельности.

Потенциальным конкурентом шейха ‘Абд Аллаха ал-Салима на власть в стране историки называют молодого, энергичного и амбициозного шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака, возглавлявшего в то время Департамент безопасности. Англичане, к слову, не исключали того, что в схватке за трон он мог использовать силу. Более того, полагали, что стычки между «двумя ‘Абд Аллахами» не избежать.

Спустя три дня после смерти шейха Ахмада новым правителем Кувейта семейно-родовой клан Сабахов и народ страны избрали шейха ‘Абд Аллаха ал-Салима (25 февраля 1950 г.). Неожиданно и для англичан, и для знатных кувейтских семейств кандидатуру шейха ‘Абд Аллаха ал-Салима решительно поддержал на маджлисе, внимательно выслушав всех выступивших, и шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак. «Голосу народа противиться негоже», сказал он, и одним из первых присягнул на верность новому эмиру Кувейту[678].

Придя к власти, шейх ‘Абд Аллах III сразу же оплатил долги, что имелись у членов правящего семейства перед торговцами, чем сплотил их вокруг себя. Все свои доходы, до последней монеты, направил на оказание помощи бедным и неимущим. Продал яхту, доставшуюся ему от его предшественника, а полученные за нее деньги, опять-таки, передал на нужды народа, чем еще больше укрепил свой престиж среди населения страны.

Следующим шагом по упрочению власти в стране стало его открытое обращение к представителям семейства Аль Сабах, проживавшим, по политическим соображениям, в Ираке и в Саудовской Аравии, в том числе к потомкам шейха Мухаммада и его брата шейха Джарры, вернуться на родину, «покончить с враждой» и воссоединиться.

Шейх ‘Абд Аллах III хорошо понимал, что для того чтобы выжить в новом, быстро меняющемся мире, чтобы двигаться вперед и развиваться, шейхство надлежит модернизировать. В соответствии с его поручением английские специалисты подготовили первый план экономического развития и первый бюджет страны, прописав в нем статьи, касавшиеся строгой отчетности за расходованием финансовых средств каждым из государственных департаментов и ведомств[679].

Дело в том, что до этого все правительственные учреждения, возглавлявшиеся членами правящего семейства, действовали без какого-либо надзора над расходуемыми ими финансовыми средствами. Пятнадцатого февраля 1960 г. произошло знаменательное событие в жизни Кувейта: был опубликован декрет эмира о контроле над бюджетными средствами, а также об упразднении исключительного права англичан на судопроизводство в отношении проживавших в стране иностранцев-немусульман. Отвечать за контроль над финансами эмир назначил шейха Джабира ал-Ахмада, главу Финансового департамента Кувейта (с 1959 г.). Человеком он слыл бережливым и экономным, беспристрастным и неподкупным. Пользовался авторитетом у молодого поколения страны.

25 февраля последовал еще один указ эмира, гласивший, что полную юрисдикцию над всеми резидентами на территории Кувейта, кем бы они ни были, будет впредь осуществлять государство[680]. До этого абсолютной, можно сказать, юрисдикцией над немусульманским населением Кувейта обладал английский политический агент. В здании британского политического агентства в Кувейте размещалась судебная палата. Именно там, а не в кувейтском суде, разбирались все, без исключения, дела иностранцев-немусульман, которые проживали тогда в Кувейте.

Для проведения масштабных экономических преобразований и широких социальных реформ требовались деньги. Взять их, кроме как от экспортных операций с нефтью, было неоткуда. И шейх ‘Абд Аллах III задался целью изменить условия концессионного договора от 1934 г. с Кувейтской нефтяной компанией.

В период с 1946 по 1951 гг. Кувейт, к сведению, получал только 10 % с суммарных доходов от экспорта нефти. Его роялти составляло всего лишь 0,09 долл. США с 1 барреля нефти, при рыночной цене в 1,12 долл. США за баррель в 1946 г. и 1,71 долл. США за баррель в 1951 г.

В переговорах с Кувейтской нефтяной компанией по вопросу об изменении условий концессионного соглашения от 1934 г. шейх ‘Абд Аллах III использовал два фактора. Во-первых, обратил внимание концессионеров на то, что во всех соседних с Кувейтом нефтедобывающих странах (на Бахрейне, в Саудовской Аравии и в Ираке) принцип распределения доходов — «фифти-фифти», то есть пятьдесят на пятьдесят. Во-вторых, сполна воспользовался непростой для Англии обстановкой, сложившейся вокруг ее нефтяного импорта вследствие национализации премьер-министром Ирана Моссадыком (1951–1953) нефтегазового сектора экономики в стране (1951). Англичане, надо сказать, очень зависили от иранской нефти. Англо-Персидская Нефтяная компания давала в то время 33 % суммарных объемов ближневосточной нефти. После национализации нефтяных промыслов в Иране англичане планировали сделать Кувейт главным своим поставщиком энергоресурсов. Это требовало кратного увеличения объемов импорта нефти из Кувейта, а значит, — объективно создавало предпосылки для постановки Кувейтом вопроса о корректировке (именно это слово использовала кувейтская сторона в переговорах с англичанами) концессионного соглашения от 1934 г.

Кувейт настоял на новом тексте положения данного соглашения, определявшего условия распределения прибыли; и добился прописания в нем формулировки «пятьдесят на пятьдесят». Это сразу же отразилось на доходах Кувейта, притом существенно. Так, уже в 1952 г. поступления от экспорта нефти за текущий год составили столько же, сколько за предыдущие шесть лет[681].

5 октября 1960 г. эмир издал указ о создании Кувейтской национальной нефтяной компании (60 % в ней принадлежало правительству, а остальные — частным лицам из числа коренных кувейтцов).

Развивая страну, шейх ‘Абд Аллах III полагался на опыт британцев. Подрядные работы по контрактам на строительство школ, больниц и прокладку шоссейных дорог выполняли сначала только английские компании. Затем эмир сделал правилом обязательное участие во всех, без исключения, проектах местных бизнесменов, притом на паритетной с англичанами основе.

Население Кувейта, насчитывавшее, по оценке англичан, в 1939 г. 100 тыс. чел., к 1952 г. увеличилось до 160 тыс. чел. (из-за большого притока рабочей силы в связи с началом осуществления проектов экономического развития).

Подавляющее большинство коренного населения Кувейта составляли арабы, представленные потомками автохтонов Кувейта — племенами бану ‘утуб, ал-’авазим, бану рашайда, бану халид, ал-давасир, ал-‘аджман, ал-’аназа и ал-зафир. Имелись крупные общины арабов-мигрантов из Эль-Хасы (хасавийа) и с Бахрейна (бахарны), а также колония персов (30 тыс. чел.). Численность ливанцев среди населения Кувейта в начале 1950-х годов, в период модернизации экономики, не превышала 5 %, но их влияние в кувейтском бизнесе историки называют невероятно огромным. На иорданцев и палестинцев приходилось 10 % жителей страны; на египтян — 5 %.

При шейхе ‘Абд Аллахе III была проведена первая в истории Кувейта перепись населения (1957), показавшая, что в стране тогда проживало 206 тыс. человек. К 1965 г. численность населения подскочила до 567 тыс. чел.

В 1960 г. правительство Кувейта ввело обязательную регистрацию рождаемости и смерти, и издало закон, запрещающий торговлю наркотиками и их трафик через территорию Кувейта.

Время правления шейха ‘Абд Аллаха III сторожилы именуют «временем великих перемен», а самого шейха — «зодчим современного Кувейта». Надо сказать, что он с энтузиазмом продолжил все начатое его предшественником, шейхом Ахмадом, в областях здравоохранения и образования, электрификации и опреснения воды.

Доходы от нефти преобразовали страну до неузнаваемости. Защитили народ Кувейта, по выражению старожилов, от «невзгод жизни с колыбели до могилы». Помимо бесплатного образования и бесплатного медицинского обеспечения, включая бесплатный отпуск медикаментов, кувейтцы стали получать субсидии на продукты питания, коммунальные и транспортные расходы. Молодым семьям начали бесплатно предоставлять дома. Никаких налогов при этом с населения не взимали.

В 1952 г. Кувейт добыл 37,6 млн. тонн нефти, а в 1953 г. — 43,2 млн. тонн, и стал крупнейшим производителем нефти в Персидском заливе, а эмир ‘Абд Аллах III, получивший у журналистов прозвище Нефтяного короля, — одним из богатейших людей в Аравии. Если в 1950 г. в стране насчитывалось 78 нефтяных скважин, то в 1960 г. — 400. В середине 1950-х годов 40 % экспортируемой из Кувейта нефти уходило в Англию, 17 % — во Францию, 16 % — в Северную и Южную Америку.

Доходы Кувейта от нефти составили (в долл. США): 1952 г. — 56 млн.; 1953 г. — 168 млн.; 1959 г. — 419 млн.[682]. В 1953 г. Кувейт, заметим, получал 61,4 американских цента с 1 барр. нефти, шедшего на экспорт, в то время как Саудовская Аравия — 75,3 цента, а Ирак 79,9 центов[683].

В 1956 г. группа местных бизнесменов зарегистрировала в Торгово-промышленной палате страны Кувейтскую нефтетанкерную компанию (Kuwait Oil Tanker Company); в сентябре 1957 г. заказала в Японии первый кувейтский танкер. Судно прибыло в Кувейт в мае 1959 года. Получило название «Казима» — в честь первой битвы мусульман с персами у небольшого кувейтского местечка Казима (войска мусульман во главе с полководцом Халидом ибн ал-Валидом одержали в ней победу).

В октябре 1960 г. правительство учредило Кувейтскую национальную нефтяную компанию (KNPC), главного и единственного в стране продавца нефтепродуктов.

В 1961 г. Кувейт предоставил концессию Kuwait Shell Petroleum Company на добычу нефти на континентальном шельфе.

Кувейт, наряду с Саудовсой Аравией, Ираком, Ираном и Венесуэлой, выступил инициатором создания ОПЕК (1960 г.). Доходы Кувейта от нефти в 1962–1963 финансовом году составили 490 млн. долл. США.

За счет строительства опреснительных станций полностью удалось решить острую для страны проблему, связанную с обеспечением населения питьевой водой. В 1954 г. Кувейт произвел 237 млн. галонов опресненной воды[684].

В 1955 г. ввел в строй еще одну опреснительную станцию.

В 1951 г. на маджлисе старейшин семейства Аль Сабах с главами семейно-родовых кланов Кувейта и шейхами кочевых племен было достигнуто понимание относительно того, что доходы от сделок с нефтяными ресурсами страны, изначально закрепленными за Домом Сабахов, как владельцами земель Кувейта, подлежат разделу между правящим семейством и народом. Что не менее 50 % всех доходов страны от продажи нефти должно идти на цели модернизации экономики, обеспечения жизнедеятельности государственных учреждений и компаний, и повышение жизненного уровня населения.

Первый госпиталь в Кувейте, как уже упоминалось в этой книге, заработал в 1910 г. Небольшое отделение для женщин и детей появилось в нем только в 1919 г. С началом предоставления медицинских услуг женщинам резко уменьшилось количество смертей среди новорожденных: со 125 до 80 человек на одну тысячу новорожденных. Последняя в истории Кувейта страшная эпидемия, поразившая страну, случилась в 1934 г. (тогда от оспы в течение 10 дней умерло 40 тысяч горожан)[685].

Знаменитая школа — «Мубаракийа» — открыла двери, как уже говорилось выше, в 1910 г. Работу ее оплачивали торговцы и семейство Сабахов.

В 1950 г. в Кувейте насчитывлось 20 государственных школ (9 из 10 учителей в них были палестинцами) и один госпиталь. В 1965 г. в стране уже функцианировало более 270 медицинских учреждений, в том числе 8 госпиталей, 11 центров по уходу за роженицами и 165 медпунктов в 171 школе[686]. Количество школ в Кувейте в период с 1949 по 1956 гг. увеличилось в 12 раз. Число учителей выросло с 189 до 5422 чел., а число учеников — с 5256 до 101 000 чел.[687]. В 1960 г. примерно 70 % детей школьного возраста пошли в школы (среди мальчиков этот показатель составил 85–90 %, среди девочек — 50–55 %). Расходы на образование в 1960 г. подросли, по сравнению с предыдущим годом, на 16 % и составили 11 млн. фунтов стерлингов[688].

Кувейт стал не только «уделом торговцев и владельцев лавок», как о нем отзывлись бедуины Верхней Аравии, но и «шейхством школ», по их же выражению, и «оазисом знаний».

Первый банк в Кувейте (British bank) открылся в 1941 г.; обслуживал вначале только англичан. Национальный кувейтский банк учредили в 1952 г., а Центральный банк — в 1959 г. В октябре 1960 г. заработал Кредитный банк, а в ноябре того же года — Банк Залива. В декабре 1960 г. правительство Кувейта ввело в оборот национальную денежную единицу.

Одним из первых среди нефтедобывающих стран Персидского залива Кувейт начал инвестировать деньги за рубежом (с середины 1950-х годов до четверти доходов от нефти), вкладывать их в ценные бумаги, акции крупных мировых компаний, а с середины 1960-х годов — в зарубежную недвижимость. В 1953 г. был образован Инвестиционный совет (в составе пяти англичан со штаб-квартирой в Лондоне). О его работе довольно долго в Кувейте вообще мало кто знал. Лица и имена членов совета скрывали так же тщательно, по выражению журналистов, как гаремы шейхов. О том, кто эти люди и чем конкретно занимаются, стало известно только в конце 1960-х годов.

Точными сведениями об инвестициях Кувейта за рубежом и богатствах семейства Аль Сабах никто не располагал. Информация эта являлась столь же закрытой, писала лондонская «Таймс» (18.05.1961), как и сведения о запасах бриллиантов компании «Де Бирс». По оценке независимых экспертов, говорилось в статье, ежегодный доход Кувейта — 150 млн. фунтов стерлингов, мы же полагаем — не менее 200 млн. фунтов (такую сумму Кувейт, действительно, заработал в 1963 г.). Как эти доходы распределяются между правящим семейством и государством неизвестно.

О богатствах аравийских шейхов, появившихся у них с началом добычи нефти, сообщали все газеты мира. Та же «Таймс» опубликовала статью, в которой говорилось, что шейх Катара — при личном доходе в 18 млн. фунтов стерлингов в год (1953) — ежедневно посылал в Бейрут самолет… за его любимыми лепешками с мясом к обеду.

Самир Шамма, юридический советник Министерства иностранных дел Саудовской Аравии и Нефтяной директории королевства, подсчитал, что в 1958 г. шейх Кувейта разместил на банковских счетах Лондона около 40 млн. фунтов стерлингов (уровень добычи нефти тогда составлял 71,05 млн. тонн/год; к 1960 г. увеличился до 80,57 млн. тонн). По оценке С. Шамма, к 1958 г. на счетах Кувейта в лондонских банках хранилось около 700 млн. фунтов стерлингов (цифра, приводившаяся англичанами, не превышала 240 млн.). Занижались официальным Лондоном, чтобы не привлекать внимание к Кувейту конкурентов, и показатели объемов торговли. По словам того же Самира Шамма, ежегодный доход Британии от торговых сделок с Кувейтом в 1958 г., к примеру, составил не менее 600 млн. долл. США, а по данным англичан — 200 млн. фунтов стерлингов. В 1950-е годы, замечает С. Шамма, все нефтяное оборудование и большую часть потребительских товаров Кувейт закупал в Англии[689].

Во время правления шейха ‘Абд Аллаха III был учрежден Кувейтский фонд арабского экономического развития (декабрь 1961 г.), с уставным капиталом в 50 млн. кувейтских динаров, что равнялось четверти тогдашнего годового дохода страны от экспорта нефти.

Фонд протянул руку помощи многим странам на Ближнем Востоке после обретения ими независимости. Шейхствам Договорного Омана, например, входящим в наши дни в состав ОАЭ, помог со строительством школ. Первая из них появилась в Шардже (1953), затем в Дубае, Ра’с-эль-Хайме, Умм-эль-Кайвайне, Фуджайре и ‘Аджмане. На безвозмездной основе в течение ряда лет Кувейт финансировал в этих шейхствах работу 12 школ. Обеспечивал их учебниками, школьными принадлежностями и приборами, питанием и школьной формой; оплачивал работу преподавателей и оказание медицинской помощи школьникам.

Многим арабским странам фонд выдал кредиты на осуществление проектов экономического развития. Первый такой кредит (в размере 7 млн. фунтов стерлингов, сроком на 15 лет, под 4 % годовых) предоставил Судану — на строительство железной дороги. Второй (в размере 7,5 млн. фунтов стерлингов) — Иордании: для выполнения работ по улучшению ирригационной системы. Кредитование этих двух стран явилось ответом Кувейта на позицию, занятую ими во время очередного кризиса в отношениях Ирака с Кувейтом, когда Судан и Иордания направили в Кувейт своих военнослужащих.

Шейх ‘Абд Аллах III поддерживал тесные торговые отношения с Индией. Часто посещал эту страну. Приобрел дворец в Бомбее, где останавливался во время своих неофициальных поездок. Установление отношений Кувейта с Индией восходит, к слову, к периоду правления шейха ‘Абд Аллаха I (1762–1812). При шейхе Мубараке Великом торговцы Кувейта основали в Индии первые торговые дома. Через них и осуществляли коммерческие сделки с купцами-индусами[690].

В 1950 г. личная охрана шейха состояла из 50 человек. Регулярные войска страны насчитывали в то время 600 чел. (1953 г. — 1000 чел.; 1961 г. — 2500 чел.). Обучали их британские и палестинские офицеры. В случае войны эмир в течение суток мог собрать и поставить под ружье примерно 3 тыс. мужчин-горожан и 2 тыс. бедуинов. В декабре 1953 г. Кувейт закупил для своей армии первые 10 легких танков, а в январе 1954 г. — 4 легких самолета[691].

Отношения Кувейта с Ираком, как и прежде, оставались натянутыми, и оптимизма в Доме Сабахов не вызывали. Время от времени из Багдада раздавались заявления, наглядно демонстрировавшие наличие у Ирака территориальных претензий к Кувейту. Так, в 1953 г. иракский министр обороны Джа’фар ал-‘Аскари заявил о «суверенных правах» Ирака на острова Варба и Бубийан (Бубиян), образовавшихся, дескать, из отложений грунта, вымытого в Персидский залив реками Месопотамии[692].

В структуре исполнительной власти при шейхе ‘Абд Аллахе III сложились три влиятельных центра силы, представленные шейхами правящей династии — ‘Абд Аллахом ибн Мубараком, Фахадом ал-Салимом и Джабиром ибн Ахмадом.

Первый из них, шейх ‘Абд Аллах ибн Мубарак, возлавлял кувейтские вооруженные силы. Обладал сильным, волевым характером. Имел много сторонников среди шейхов кочевых племен. Слыл человеком решительным, не боявшимся прибегать к силе для подавления беспорядков. Пользовался репутацией в арабском мире, особенно в Египте и в Ливане. За ним стояли армия и кочевые племена.

Рассказывают, что матерью шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака была «красивая белоликая черкешенка», попавшая в гарем шейха Мубарака из Сирии, и ставшая его женой.

Арабские историки называют шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака «отцом кувейтской авиации». В 1953 г. по его настоянию несколько выходцев из знатных семейств Кувейта начали обучаться «летному мастерству». Именно он построил в Кувейте первую взлетно-посадочную полосу (ею пользовались также самолеты английских Королевских воздушных сил, базировавшиеся на Ближнем Востоке). В 1954 г. основал знаменитый Кувейтский авиационный клуб. Обязанности президента клуба исполнял, к слову, Мустафа Садек, дядя королевы Нариман, последней королевы Египта. Первые выпускники этого клуба составили элиту военно-воздушных сил Кувейта и гражданской авиации страны. Мундиры их украшали золотые шнуры.

В 1953 г. при активном участии шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака Кувейт обзавелся национальной пассажирской авиационной компанией. Самолеты Кувейтских авиалиний выполняли рейсы во все страны Арабского Востока. Говорят, что капитана воздушного судна, полетом на котором шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак оставался доволен, он непременно одаривал золотыми именными часами.

В нескольких самолетах, в салонах 1-го класса, шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак распорядился вдруг убрать кресла, расстелить на полу ковры, а вдоль бортов положить подушки. Дело в том, что главы знатных семейно-родовых кланов из «благородных» кочевых племен, решавшиеся «подняться в небо», кресла не признавали, и усаживались на пол, прямо на проходе. Брали с собой в дорогу, как привыкли делать это, отправляясь в путь на верблюде….кофейники, дабы, «странствуя по небу», потчивать себя кофе.

Случалось, и не раз, что когда самолет на рассвете или на закате солнца взлетал или садился, то пассажиры-бедуины, ничтоже сумняшеся, тут же расстилали на полу молебные коврики и совершали намаз, поинтересовавшись у стюардов, в какой стороне Мекка. Если же те пытались удержать их, в соответствии с правилами взлетов и посадок самолетов, то получали в ответ удары тростями.

Жениться на иностранках пилотам-кувейтцам, выезжавшим на учебу в Англию, шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак запретил категорически. Новая каста родоплеменного общества Кувейта, каста воздушных асов, «рыцарей неба», непременно должна была оставаться, как он считал, «благородной», то есть «чистокровной». Жен-иностранок трех первых «непослушных» пилотов, не внявшим его повелению, он просто-напросто из страны выпроводил.

В 1965 г. Кувейт пополнил свою авиакомпанию тремя современными пассажирскими самолетами, и специалисты признали ее одной из лучших на Арабском Востоке.

Отличали шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака не толко патриотизм и мужество, но и любовь к роскоши, и сладострастие. О его влечении к женщинам судачили во всех знатных семьях Арабского Востока. Ежегодные расходы шейха историки называют огромными даже для фантастически разбогатевших на нефти аравийских шейхов. Он владел 17 дворцами.

В шести из них ежедневно готовили еду к обеду, ибо никто не знал, где шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак возжелает принять пищу и отдохнуть. Решение на этот счет он принимал в последний момент. Чаще всего свободное время проводил в своем любимом дворце Мишриф. Изначально дворец этот служил укрепленным военно-сторожевым постом. Заложил его шейх Мубарак, еще в 1900 г., в 8 милях от города, у песчаных холмов Сирра, где находились колодцы с водой. Будучи перестроенным, он вошел в список самых роскошных дворцовых комплексов Аравии (с банкетным залом на 300 человек и 400 слугами). Дворец Мишриф, лежащий посреди голых песков, окружала роща финиковых пальм. Вплотную к дворцу примыкало поле для игры в гольф. Тут же располагался небольшой частный аэропорт шейха с 6 самолетами.

Автопарк шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака, как следует из воспоминаний иностранных специалистов, работавших в Кувейте, поражал воображение даже искушенного в автомобилях богатого европейца. Каждое утро он являлся на работу в роскошном «кадиллаке». Вместо номера на автомобиле красовалась золотая пластина с выгравированным на ней именем владельца. Отсюда и прозвище, что он получил у англичан — шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак Великолепный (по аналогии с легендарным султаном Османской империи Сулейманом Великолепным)[693]. Рассказывают, что на одном из аукционов во Франции шейх будто бы приобрел маршальский жезл времен Наполеона, и частенько хаживал с ним на заседания правительства.

Шейх Джабир ибн Ахмад, другой влиятельный член правящего семейства Сабахов, предсталявший собой еще один «центр силы», считал, что широкие народные массы должны иметь право на выражение мнения по вопросам жизнедеятельности государства, равно как и на проведение мирных шествий и публичных выступлений, если хотят. Молодежь Кувейта видела в нем инструмент, с помощью которого можно было бы попытаться получить доступ к более широкому участию в делах государства. Прежде всего — путем эффективной и инициативной деятельности избираемого народом парламена.

Со времени прихода шейха ‘Абд Аллаха III к власти и до Суэцкого кризиса (октябрь 1956 — март 1957) шейх Джабир ибн Ахмад управлял делами нефтеносных районов Кувейта и являлся начальником сил безопасности Ахмади, городка нефтяников. В 1959 г. стал отвечать за финансы шейхства. Пользовался авторитетом и влиянием среди торговцев Кувейта.

Вначале «всесильный шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак», сообщают хронисты, не воспринял всерьз нового шефа финансов в лице своего племянника, шейха Джабира ибн Ахмада. Поговаривали, что кое-какие деньги, выделенные ведомству шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака на приобретение оружия и военной техники, тот пустил не по назначению. Когда же шейх Джабир направил ему запрос с требованием представить отчет о тратах возглавляемого им ведомства, то тот запрос этот просто-напросто проигнорировал. Сказал на семейном совете Сабахов, что раскрывать сведения, касающиеся вопросов обороны и безопасности, в том числе расходов государства на эти цели, делать их достоянием гласности, направляя соответствующие отчеты в министерства, где работают англичане, — негоже. Шейх Джабир, человек по натуре решительный, не из робкого десятка, заявил в ответ, что новые средства на оборону и безопасность шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак получит только тогда, когда в Министерство финансов поступит требуемый им отчет. И только в том случае, если обозначенные в отчете расходы ведомства шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака будут подтверждены документально, никак не иначе. Так, по словам кувейтских историков, шейх Джабир добился установления строгого контроля над расходами органов государственной власти, министерств и ведомств, государственных компаний и учреждений.

Начало военных действий Великобритании, Франции и Израиля против Египта после национализации Гамаль Абдель Насером Суэцкого канала (26.07.1956) вызвало волну антианглийских выступлений в арабском мире.

В Кувейте прошли массовые митинги горожан. Народ требовал от властей «удалить бриттов из Кувейта», всех и незамедлительно. Атмосфера внутри страны накалилась до предела. Британские товары бойкотировали. Владельцы лавок на рынках отказывались обслуживать инглизов и франсисов. Над всеми магазинами в городе раскачивались вывески: «Британцам и французам вход запрещен». Население Кувейта собрало в помощь народу Египта миллионы рупий (в 1956 г. национальной денежной единицы Кувейт еще не имел).

В это неспокойное время ожидать можно было чего угодно. Эмир даже перебрался из города в свой загородный дом на острове Файлака. Случилось так, что тогда же произошел пожар на одной из нефтяных скважен. Националисты тут же объявили, что это — дело рук «поганых инглизов», которые могут воспользоваться происшедшим в качестве предлога для высадки войск в Кувейте с целью порабощения страны, «кормящей их экономику нефтью».

В мае 1957 г. шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак, командующий кувейтской армией, использовал подразделения регулярных войск и даже артиллерию для подавления «противоправных действий» горожанами, наглядно продемонстрированных проживавшим в Кувейте крупным саудовским семейно-родовым кланом ал-Малик. Мотивируя свой протест имевшимся, дескать, у них правом на некоторые районы в столице, в том числе в прибрежной полосе, члены этого клана «учинили ссору» с местными властями. В ответ на постановление администрации города «выселить смутьянов из Кувейта», те заперлись в своих домах и оказали сопротивление полиции. Тогда-то шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак и бросил против них два взвода пехоты. Во время проведения этой операции клан потерял 8 человек убитыми. Нескольким его представителям удалось бежать.

Жесткими и решительными действиями в отношении клана ал-Малик, шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак хотел показать населению Кувейта, что для наведения «тишины и порядка» власти готовы к решительным мерам. Особенно это касалось не в меру уже «раскричавшихся» тогда, по его выражению, насеристов. Шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарк ясно дал понять, что беспорядков в стране армия и полиция не допустят.

В разгар этих событий свои претензии властям высказала и влиятельная в Кувейте община торговцев, потребовавшая от Сабахов большей свободы в торговых делах, а главное — «должного представительства» в структурах власти.

Ситуация в Кувейте в период с начала Суэцкого кризиса и по 1958 г. оставалась неспокойной. Спортивные клубы, по воспоминаниям англичан, превратились в места дискуссий пронасеристски настроенных слоев населения, особенно в лице крупных и влиятельных в стране колоний египтян и палестинцев, горячих сторонников идей арабского национализма. Надо сказать, что такого рода настроения были сильны тогда и среди коренных жителей Кувейта, ратовавших за более широкое участие народа в делах государства.

В мае 1958 г. во весь голос заявила о себе Кувейтская лига, организация реформаторов-националистов. У основания ее стояли Ахмад ал-Хатиб, врач, занимавшийся частной практикой, и Джасим ал-Катами, служащий Кувейтской кинематографической компании. Главная цель этой организации, по словам ее лидеров, состояла в том, чтобы «оторвать» Кувейт от Англии. Члены Кувейтской лиги, местные насеристы, раздавали на улицах города брошюры и листовки с язвительной критикой правящего семейства. В них говорилось, что Кувейт оказался, дескать, в руках «правителей-реакционеров», и нуждается в срочных и масштабных реформах[694].

31 мая 1959 г. шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак от имени правительства оповестил по радио население о том, что 1 февраля 1959 г. объявляется выходным днем — в честь празднования такого знаменательного события в жизни народов Арабского Востока, как объединение Египта с Сирией. Праздничные мероприятия проходили на стадионе в Шувайхе. Выступили на них и несколько насеристов. Речь Джасима ал-Катами, сотканную сплошь из нелестных высказываний и обвинений по адресу правящего семейства, не содержавшую в себе ни единого доброго слова о Доме Сабахов, едва ли можно было назвать справедливой и достойной. Шейх Джабир ибн Ахмад, присутствовавший на празднествах, проинформировал о ней эмира. Тот сразу же отправил за Джасимом ал-Катами гвардейцев. Будучи доставленным во дворец, он предстал перед правителем. Посмотрев в глаза Джасиму, шейх сказал, что освобождает его от занимаемой им должности в национальной компании, лишает всех прав и привилегей, и высылает из страны.

На следующий день все спортивные клубы закрыли и выставили у них полицейских. Приостановили выпуск двух местных газет — «Аль-Фаджр» и «Аль-Шабаб». Произошли перестановки в правительстве. Шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак, помимо оборонного ведомства, возглавил также Департамент полиции и сил безопасности, а шейх Джабир ибн Ахмад — Департамент финансов и приданный ему Департамент правительственной собственности (с сохранением полномочий личного представителя эмира по связям с нефтяными компаниями).

15 февраля 1959 г. шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак выступил по радио с жестким заявлением, в которм отметил, что в отношении всех тех, кто будет продолжать заниматься антиправительственной пропагандой и агитацией, власти, не колеблясь, предпримут меры, которые сочтут необходимыми.

В течение первой половины 1959 г. из страны депортировали около 300 человек (в основном иракцев и египтян), заподозренных в «прокоммунистических настроениях».

Бейрутская газета «Аль-Кифах» опубликовала статью о контрабандных поставках в Кувейт оружия из Ирака. Доставляли его в Кувейт, по ее сведениям, для оппозиционеров-насеристов, в мешках с финиками. Одна из газет в Тегеране разразилась статьей о том, что в Кувейте прошли массовые аресты коммунистов, планировавших взорвать нефтеперерабатывающий завод и несколько нефтяных скважин. Ливанская газета «Аль-Шарк» тут же перепечатала это сообщение. Европейские газеты запестрели материалами о том, что примерно четверть 800-тысячного тогда населения Кувейта составляли иракцы, являвшиеся, дескать, чуть ли не поголовно, коммунистами и агентами Москвы.

Все это, конечно же, не соответствовало действительности. Судите сами. Перепись населения, проведенная в Кувейте в 1970 г., показала, что только тогда численность жителей страны достигла 800 тысяч человек. Согласно же переписи 1957 г., в Кувейте проживало около 206 тыс. чел., в том числе 26 тыс. иракцев, представленных 7000 семьями. Из них 19 тыс. чел. трудились простыми рабочими, и в одночасье стать коммунистами просто не могли.

Газета «Аль-Джарида», вышедшая 7 марта 1959 г., известила своих читателей о том, что иракские коммунисты, проникнув в Кувейт, попытались создать там беспорядки, и, воспользовавшись неразберихой, присоединить Кувейт к Ираку. И что все это было ничем иным, как «частью плана русских», нацеленного, оказывается, на то, чтобы поставить Ирак и аравийские шейхства под эгиду Москвы, и использовать их в качестве орудия для борьбы с Англией на Арабском Востоке.

В общем, писали, как видим, о событиях тех лет в Кувейте всякое. Но вот «большая рука Москвы», простершаяся к Ближнему Востоку вообще и к Кувейту в частности, присутствовала во всех этих статьях непременно. Чтобы положить конец слухам и небылицам насчет того, что происходит в Кувейте, местная газета «Аль-Йвм» опубликовала (31 мая 1959 г.) следующее заявление кувейтского правительства. Некоторые издания, отмечалось в нем, печатают о Кувейте откровенно сфабрикованные «новости». В них говорится о неких беспорядках, якобы охвативших Кувейт, и о контрабанде в страну оружия в целях свержения законной власти, и многое другое. Заявляем, что в Кувейте — спокойно. Здесь царят мир и порядок. Нет у Кувейта никаких недоразумений и сложностей и с соседними странами.

16 июня 1959 г. скоропостижно скончался шейх Фахад ал-Салим Аль Сабах, представлявший собой третий «центр силы» в правящем семействе (наряду с шейхами ‘Абд Аллахом ал-Мубараком и Джабиром ибн Ахмадом). Случилось это в первый день ‘ид ал-адха, прездника жертвоприношения, одного из двух главных празднеств мусульман. Умер шейх Фахад от сердечного приступа, в возрасте 50 лет, находясь в Саудовской Аравии.

Позиции шейха Джабира ибн Ахмада в связи со смертью шейха Фахада, его вес и влияние в семействе Сабахов заметно усилились. Из всего того, что произошло в Кувейте в неспокойные для страны 1956–1959 годы, и он сам, и другие члены семейства извлекли урок[695].

Прошло какое-то время, и в декабре 1959 г. сирийская газета «Аль-Ахбар» разразилась статьей о пресеченной куветскими властями попытке иракских националистов сбросить существующий в Кувейте режим. План переворота, как гласил поданный газетой материал, спланированный ими с ведома самого премьер-министра Ирака, Абдель Керима Касема, предусматривал, дескать, одновременное проведение акций в отношении эмира и ряда других влиятельных лиц в целях их физического устранения[696].

Надо сказать, что, несмотря на то, что новое иракское правительство признало границы Ирака с Кувейтом, определенные англо-турецким соглашением от 1913 г. и подтвержденные договором от 1932 г., пограничные стычки между ними в течение 1950-х и 1960-х годов не прекращались. Ирак, по словам арабских историков, был просто «одержим Кувейтом».

Учитывая рост популярности в Кувейте идей насеризма и введенный шейхом Джабиром жесткий контроль над расходованием государственных средств, шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак сократил траты на личные цели. Тем более, что другие члены правящего семейства, дабы не вызывать недовольства народа, поступили именно так. Пример всем им подал, кстати, правитель Кувейта, шейх ‘Абд Аллах III, аннулировавший заказ на строительство роскошной яхты. Вслед за ним его сын, шейх Са’ид, отказался от построенного им нового дворца, стоимостью в 4,5 млн. фунтов стерлингов, и передал его в распоряжение правительства (впоследствии его использовали для приема иностранных гостей).

В это время любимая молодая жена шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака забеременила, и он перестал показываться на работе. Жена-роженица отказалась находиться во дворце Мишриф, где проживала первая жена шейха, и они перебрались в один из загородных гостевых домов. Спустя какое-то время шейх и вовсе перевез ее в свой роскошный дворец, построенный в живописных окрестностях Бейрута.

Рассказывают, что шейх так любил эту свою жену, что не явился даже на семейный совет, на котором обсуждались важнейшие для страны вопросы, стоявшие в повестке дня деятельности правительства. Среди них: разработка и принятие новой конституции; реформа правительства и введение жесткой финансовой отчетности министерств и ведомств; концепция и формат будущих отношений с Англией. Получив уведомление эмира покинуть Бейрут и незамедлительно прибыть в Кувейт, шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак не смог оставить беременную жену, и подал прошение об отставке. Эмир его принял, чем, надо сказать, немало удивил как самого шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака, так и других членов семейства Аль Сабах. В народе о шейхе ‘Абд Аллахе потом говорили, что ради любимой он пожертвовал всем, что имел.

Шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака сами кувейтцы называют человеком неординарным. Хороших дел для Кувейта, несмотря ни на что, сделал он немало. За это, говорят они, Господь и облагодетельствовал его, наконец, сыном.

Находясь в Бейруте, шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак по-прежнему оставался в Кувейте persona grata, личностью желанной, и для эмира, и всех других членов правящего семейства. По-прежнему пользовался популярностью в армии и среди бедуинов. Некоторые из историков высказываются в том плане, что, отойдя от дел, он тихо проживал со своей женой в роскошном дворце в Бейруте, в неге и в ничегонеделании. На самом деле все было совсем не так. Репутацию Кувейта и семейства Сабахов он, в силу имевшихся у него средств и возможностей, отстаивал, как мог. Так, чтобы сделать ливанских журналистов, по его же выражению, «сторонниками Кувейта», построил для них клуб в Бейруте.

Проводя в стране широкие социально-экономические преобразования, шейх ‘Абд Аллах III внимательно наблюдал за всем происходившим на Арабском Востоке и в мире в целом. Видел, как многие бывшие колониальные страны обретают свободу и независимость. И задался мыслью добиться, чтобы Кувейт стал абсолютно свободным, вступил в ООН и другие международные организации. Англичане понимали, что эпоха колониализма — на закате, что фундаментальных изменений в отношениях с Кувейтом не избежать. И потому, чтобы сохранить свои позиции в Кувейте, сделать все нужно тонко, а главное — вовремя, дабы не опоздать.

Стороны вступили в переговоры по вопросу о формате будущих двусторнних отношений. Пришли к обоюдному пониманию, что соглашение от 1899 г. не соответствует статусу Кувейта, как независимого суверенного государства, каковым оно является, и потому подлежит аннулированию. Это — во-первых. Во-второх, что дружественные отношения между странами надлежит сохранить, и выстраивать их, руководствуясь принципами тесного взаимодействия и взаимовыгодного сотрудничества. В-третьих, в случае необходимости правительства обеих стран будут консультировать друг друга по интересующим каждого из них вопросам. В-четвертых, что Британия, когда это потребуется Кувейту, окажет ему военную помощь и содействие, но только в том случае, если правительство Кувейта официально обратиться за этим к Лондону.

По достижении данных договоренностей шейх ‘Абд Аллах III и английский политический резидент в Персидском заливе, сэр Уильям Льюс (Willian Luce) обменялись нотами (19 июня 1961 г., в 8 часов утра) об аннулировании соглашения от 1899 года. Кувейт, наконец, обрел полную независимость, за которую боролся 250 лет.

Последний английский политический агент в Кувейте, Джон Ричмонд, занимавший эту должность с 1959 по 1961 гг., стал первым английским послом в Государстве Кувейт. Известно, что он в совершенстве владел арабским языком. Вырос в Иордании, в семье антиквара.

После провозглашения независимости была изменена символика Кувейта. Герб шейхства украсили аравийский парусник доу, орел и надпись «Государство Кувейт». Национальный флаг страны представлен с тех пор тремя горизонтальными полосами — зеленого, белого и красного цветов с трапецией черного цвета у основания. Зеленый цвет символизирует пастбища; белый — стремление к миру и созидательному труду; красный — кровь народа, пролитую в боях и сражениях за независимость Кувейта; и черный — поля сражений.

Одним из первых на сообщение об обретении Кувейтом независимости отреагировал шах Персии. Он направил эмиру Кувейта телеграмму с поздравлениями и выражением готовности к поддержанию дружественных двусторонних отношений. Так же поступил президент Египта, а за ним и лидеры многих стран, в том числе и Ирака. Но не прошло и недели, как премьер-министр Ирака бригадный генерал Абдель Керим Касем, организатор военного переворота в стране (июль 1958 г.), свергнувшего королевский режим в Ираке, выступил с неожиданным заявлением. На пресс-конференции, созванной вечером, в воскресенье, 25 июня 1961 г., он объявил Кувейт частью территории Ирака, и призвал народ Кувейта к воссоединению с Ираком. Назвал семейство Сабахов шайкой грабителей, приторговывающих интересами страны. Пригрозил, что обойдется с эмиром Кувейта, как с «мятежником».

27 июня дипломатические миссии, аккредитованные в Багдаде, получили меморандум иракского правительства, в котором говорилось, что «Кувейт — это часть Ирака», а «народ Кувейта — часть народа Ирака».

Вслед за этим по радио передали выступление командующего вооруженными силами Ирака, в котором он заявил о полной готовности иракской армии в любую минуту начать действия по присоединению Кувейта к Ираку[697].

Реакция Кувейта последовала незамедлително. В заявлении правительства (26 июня) подчеркивалось, что Кувейт — арабское независимое государство, абсолютно суверенное, и признанное таковым всем мировым сообществом. Отмечалось, что власти страны, поддерживаемые своим народом, готовы к тому, чтобы отстоять обретенную Кувейтом независимость и защитить свою свободу. Выражалась уверенность в том, что все миролюбивые государства мира, и в первую очередь страны Арабского Востока, поддержат действия правительства Кувейта по защите независимости Кувейта от любой интервенции.

Население Кувейта в это тревожное для страны время продемонстрировало полную солидарность с властями. 27 июня улицы города заполнились людьми. На манифестацию единства и сплоченности нации вышли решительно все, и стар и млад, и коренные жители и эмигранты. В поддержку властей Кувейта выступили проживавшие в стране персы и египтяне, палестинцы и иракцы (ежегодный объем денежных переводов иракской колонии на родину составлял, к слову, 1,8 млн. фунтов стерлингов).

28 июня шейх ‘Абд Аллах III провел первую пресс-конференцию. Отвечая на вопросы журналистов, сказал, что все происходящее вызывает удивление, так как границы между обеими странами установлены и признаны, как Эль-Кувейтом, так и Багдадом. Заметил, что буквально 10 дней тому назад, когда кувейтская делегация обсуждала в Багдаде комплекс вопросов двусторонних торгово-экономических связей, касавшихся, в том числе, транзита грузов, то никаких территориальных претензий со стороны Ирака не звучало. Как бы то ни было, резюмировал эмир, но Багдад должен знать, что к тому, чтобы защитить себя, Кувейт готов. Надеется, что и арабские страны, и мировое сообщество в целом выступят в его под держку.

Наступило 29 июня. Никаких агрессивных действий Ирака в отношении Кувейта так и не последовало. В знатных кувейтских семьях стали даже поговаривать о том, что громкие заявления Касема о территориальных претензиях к Кувейту — это всего лишь «фигура речи».

Полковник Джон Пирс, военный советник (1952–1961) шейха ‘Абд Аллаха III, вспоминал, что в правящем семействе Кувейта такие настроения не разделяли. Не исключали, что за военным переворотом в Ираке может последовать бросок путчистов на Кувейт, и потому к заявлениям генерала Касема относились серьезно.

Сам себя защитить от внешней агрессии Кувейт едва ли смог бы. Достаточным военным потенциалом для этого он не обладал. И если бы Касем ввел иракские войска в Кувейт, то захватил бы его, по мнению Дж. Пирса, «в течение ночи». Судите сами. На тот момент в распоряжении Кувейта имелось: 8 танков «Центурион»; 6 артиллерийских противопехотных орудий; батарея противотанковых орудий (6 единиц); 30 старых бронемашин; несколько тренировочных самолетов «Auster»; три частных самолета шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака; три вертолета для обслуживания VIP-персон; и 1500 военнослужащих[698].

Человека компетентного и способного организовать вооруженное сопротивление агрессору в семействе Сабахов тогда, по мнению большинства исследователей истории Кувейта, не было. Эмир Кувейта, шейх ‘Абд Аллах III, в военных делах не разбирался. Действовавший командующий кувейтскими войсками, 29-летний шейх Мубарак, проучился к тому времени только шесть месяцев на 18-месячных курсах для командного состава в Сандхерсте (Англия). Получается, что, кроме шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака, никого другого, способного возглавить сопротивление, и не оказалось. Надо сказать, что, услышав выступление генерала Касема, он оставил любимую жену с сыном в Бейруте и срочно прилетел в Кувейт. Там ему деликатно дали понять, что он давно не удел, и потому обойдутся без него. Так, повествуют хронисты, и закатилась звезда шейха ‘Абд Аллаха ал-Мубарака, ярко сиявшая на политическом небосклоне Кувейта в 1950-е годы.

В складывавшейся обстановке британцы срочно перебросили в Кувейт свои войска. Подразделения английской морской пехоты высадились на побережье Кувейтской бухты 3 июля 1961 г.; прибыли на корабле «Bulwark» («Бастион»). На следующий день, 4 июля, премьер-министр Англии Макмиллан заявил, что переброска британских войск в Кувейт состоялась в соответствии со второй статьей англо-кувейтского договора. И что их выведут из страны сразу же, как только эмир Кувейта сочтет, что опасность агрессии миновала, и Кувейту ничто больше не угрожает.

Волею судеб случилось так, что яркой демонстрации Англией приверженности договоренностям с Кувейтом по защите его суверенитета способствовало несколько обстоятельств. Во-первых, военный корабль «Bulwark», символ британской военно-морской мощи тех лет, находился в момент воспламения кризиса с визитом в порту Карачи, и потому в одночасье оказался в Персидском заливе. Во-вторых, за шесть недель до известной уже читателю пресс-конференции Касема завершилось строительство кувейтского аэропорта. Это и сделало возможным оперативную переброску английских войск в Кувейт. В тех местах, где они располагались (в Адене и на Бахрейне, в Кении, на Кипре и в Сингапуре), были приведены в боевую готовность 50 дислоцировавшихся там боевых кораблей и 8 тысяч военнослужащих[699].

6 июля Ирак продолжил концентрацию сил на рубежах с Кувейтом, и британские войска, расквартированные в Кувейте, приступили к минированию северного участка границы. По состоянию на 7 июля в Кувейте насчитывалось 7 тысяч английских военнослужащих.

Поддержку Кувейту, направив к его границам свои войска, продемонстрировал Эр-Рияд. Телеграмма короля Саудовской Аравии на имя эмира Кувейта от 27 июня была краткой, но предельно четкой: «Мы — с Вами!».

Кувейт обратился в Совет Безопасности ООН с просьбой созвать чрезвычайное заседание, чтобы обсудить на нем ситуацию, складывавшуюся вокруг Кувейта в связи с иракскими угрозами независимости и территориальой целостности Кувейта, чреватыми подрывом международной безопасности в целом. Обращение Кувейта поддержала группа арабских стран.

Представитель же Ирака в ООН отреагировал на это обращение заявлением, в котором назвал Кувейт «небольшим иракским приморским местечком», а военную акцию англичан по высадке морского десанта — «грязной авантюрой, подобной суэцкой».

Одновременно с обращением в ООН Кувейт делегировал за рубеж несколько миссий «доброй воли». Одна из них отправилась в поездку по арабским странам (10 июля 1961 г.). Первым местом ее посещения стал Каир. Возглавлял миссию шейх Джабир ал-Ахмад Аль Сабах, руководивший в то время Департаментом финансов и экономики Кувейта. В состав миссии входили такие знатные люди как Насаф ал-Йусуф ал-Насаф, ‘Абд ал-‘Азиз ал-Сакр и Йусуф Ибрагим ал-Ганим, главы крупнейших торговых семейств Кувейта.

В августе пять новых миссий «доброй воли» посетили еще 15 стран, в том числе Англию и Советский Союз.

13 августа в Кувейт прибыли воинские формирования регулярных вооруженных сил Иордании (800 чел.), Саудовской Аравии (1400 чел.) и Египта (200 чел.), и заняли позиции на границе Кувейта с Ираком — для отражения возможной агрессии со стороны Багдада (оставались в Кувейте до февраля 1963 г.). Британия свои войска из Кувейта отозвала. Но поскольку угрозы Ирака в адрес Кувейта не прекращались, то в декабре 1961 г. Лондон направил в Персидский залив отряд боевых кораблей[700].

По мере того, как число стран, признавших Кувейт, росло, обстановка вокруг Ирака накалялась. И он оказался в международной изоляции.

Вопрос о том, почему генерал Касем так и не вошел в Кувейт, остается для многих загадкой. Полковник Джон Пирс не раз впоследствии высказывался в том плане, что Касем мог взять Кувейт вообще без боя, раздавив его колесами своей военной машины. Всего-то и требовалось, говорил он, что выпустить на новую шоссейную трассу Басра-Кувейт, проложенную уже к тому времени, «гигантский гусеничный транспорт Ирака, подкрепленный с флангов колесным», и Кувейта не стало бы. Иными словами, бросить на Кувейт танковую армаду в сопровождении бронемашин — и Кувейт пал бы. Действительно, саудовские парашютисты-десантники (1000 чел.) разместились на границе Ирака с Кувейтом только на седьмой день кризиса (2 июля), а 3000 английских морских пехотинцев высадились в Кувейте на восьмой день[701].

За время кризиса не было произведено ни одного выстрела. Англичане потеряли одного пилота — погиб при падении неисправного вертолета. В Кувейте врага в лицо так никто и не увидел.

Интересно, что накануне кризиса ни кувейтцы, ни англичане не ожидали от Багдада ни то чтобы каких-либо военных действий в отношении Кувейта, но даже заявлений, аналогичных тем, с которыми выступил генерал Касем. Военный советник эмира Кувейта, полковник Дж. Пирс, находился в Лондоне, и узнал о происшедшем из утренней газеты. В то же самое время 20 высших офицеров воору женных сил Кувейта проходили переподготовку в военных училищах Англии. В общем, как видим, никто никакой беды со стороны Ирака не ждал.

Следует сказать, что сразу после обретения независимости Кувейт обратился с просьбой о членстве в ООН. Вступление его в эту организацию блокировал Советский Союз, рассматривавший в то время Ирак в качестве одного из своих стратегических политических партнеров на Ближнем Востоке.

Во внешней политике Москвы, как справедливо отмечает в диссертации на соискание научной степени кандидата исторических наук Рашид ал-Адвани, «делался в то время акцент на продвижение в мире социалистической модели развития». Именно этим и объясняется тот факт, что Москва никак не отреагировала в 1961 г. на территориальные притязания Багдада в отношении Кувейта. По той же причине Советский Союз воспрепятствовал тогда вступлению Кувейта в ООН, воспользовавшись правом вето в Совете Безопасности (Кувейт стал членом ООН 14 мая 1963 г.)[702].

Первым актом генерала Касема после прихода к власти явилось обращение к Советскому Союзу о займе в 66 млн. фунтов стерлингов (сроком на 29 лет под 2 % годовых). Деньги имелось в виду использовать на строительство морского порта в Умм-Касре, в миле от границы с Кувейтом. По мнению кувейтских историков, это свидетельствует о том, что в то время границы, установленные с Кувейтом, Багдад признавал. В противном случае строить порт вообще не имело смысла. Первый камень в фундамент нового порта генерал Касем заложил 26 марта 1961 г.; строительство предполагалось закончить к 6 января 1964 г.

К месту, думается, упомянуть и том, что в 1958 г., когда шейх ‘Абд Аллах III посещал Багдад с официальным визитом, то при обсуждении всего комплекса двусторонних отношений никаких территориальных претензий к Кувейту премьер-министр Касем не предъявлял. На самом же деле, как показало время, помышлял об этом, подумывал о том, как прибрать Кувейт к своим рукам. Так, в мае 1959 г. бедуины сообщили шейху Кувейта, что наткнулись в пустынной приграничной полосе с Ираком на военный лагерь с 200 иракцами, готовившимися, как выяснилось впоследствии, к проведению диверсионных акций на территории Кувейта, в том числе к силовому захвату нефтяных скважин и к физическому устранению эмира.

Позиция СССР в отношении Кувейта оставалась неизменной до 1963 г., когда в результате военного переворота (8 февраля 1963 г.) к власти в Ираке пришел новый режим. Касема и еще двух генералов рассреляли, прямо в телестудии, перед телекамерами. Окровавленный труп Касема на протяжении нескольких дней показывали по телевидению, чтобы народ Ирака убедился, что правитель мертв. Рядом с его трупом стоял солдат. Время от времени он брал казненного диктатора за голову, откидывал ее назад, бил по щекам и плевал в лицо[703].

В конце 1961 г. состоялось избрание Конституционной ассамблеи (в составе 20 чел.), которая занялась подготовкой конституции страны (была принята 11 ноября 1961 г.). В ней говорилось, что Кувейт — это наследственный эмират потомков шейха Мубарака Аль Сабаха. Статья 29 закрепляла равенство всех и каждого перед законом. Статья 36 гарантировала свободу мнений, а статья 37 — свободу слова, в том числе свободу прессы. Статья 43 предоставляла право на создание профессиональных союзов и сообществ.

Интересный факт: участники Конституционной ассамблеи сошлись во мнении, что личные расходы эмира Кувейта не должны были превышать 4,5 млн. фунтов стерлингов в год.

23 ноября прошли выборы в Национальную ассамблею (парламент).

В 1969 г. Кувейт и Саудовская Аравия подписали соглашение о разделе нейтральной зоны, получившей с того времени название разделенной зоны (доходы от экспорта добываемой в ней нефти делятся между сторонами поравну). Разработкой нефтяных залежей в этой зоне первой занялась компания американского миллиардера Пола Гетти.

Предоставляя концессии американцам, саудовцы, по словам арабских историков, ясно давали понять своим партнерам по бизнесу, что те — всего лишь концессионеры, и вести себя в их стране должны в соответствии с их статусом. Ставили их в известность о том, что любые нарушения ими местных обычаев и законов будут преследоваться, непременно и строго.

В 1958 г. саудовцы арестовали и депортировали из страны самого Гордона, сына Пола Гетти. Тот оказался виновником дорожно-транспортного происшествия, во время которого двое служащих его компании из числа местных жителей получили тяжелые травмы.

Во времена правления шейха ‘Абд Аллаха III в Кувейте появились первые кинотеатры (1953). Еженедельно в них устраивали закрытые вечерние сеансы для женщин, или «специальные ночи», как их называли горожане. Богатые и знатные семейства снимали для своих женщин отдельные ложи.

Контрактов на аренду жилья, вспоминают работавшие в Кувейте иностранные специалисты, не существовало тогда и в помине. Все основывалось на слове, на устной договоренности владельца жилья с арендатором.

Что же касается повседневной жизни и быта, то в Кувейте в то время, рассказывают старожилы, все еще «дули ветра старых добрых времен», свято блюлись обычаи и традиции предков, и люди «крепко держали данное ими слово». Владелец лавки никогда не напоминал должнику об истечении срока оплаты взятых у него в долг товаров. Расчеты проходили вовремя, производились в срок и сполна.

В отношениях друг с другом жители проявляли радушие и гостеприимство.

В священный месяц Рамадан, когда после захода солнца с минаретов мечетей города раздавались голоса муэдзинов, оповещавшие мусульман о наступившем «позволительном» для приема пищи времени, в гостевой дворец Сабахов мог пожаловать на ужин любой горожанин. Банкетный зал дворца Мишриф, где ежевечерне в Рамадан устраивали общественные трапезы, вмещал 450 человек. На кухонных печах дворца целиком зажаривали овец и баранов, и на огромных блюдах с рисом и зеленью подавали всем тем, кто «наведывался в гости к Сабахам».

Надо сказать, что традицию держать в месяц Рамадан двери домов открытыми для соседей и соплеменников соблюдают в Кувейте и поныне, притом не только люди богатые, члены Дома Сабахов и знатных семейно-родовых кланов, но простые горожане.

До начала 1950-х годов курящие люди в Кувейте встречались нечасто. Краеведы говорят, что дорогу в Кувейт тумбук (табак) пробивал с трудом. До середины 1940-х годов курящих среди шейхов племен можно было сосчитать на пальцах одной руки; на улицах не курил никто.

Паломничество в Мекку в 1950-е годы ежегодно совершали около 600 жителей Кувейта. Люди простые передвигались по старинке, на верблюдах; люди богатые и состоятельные — на автомобилях. На переход с верблюжьим паломническим караваном из Кувейта в Мекку уходило от 80 дней до трех месяцев. Возвращавшихся домой паломников встречали радостно, целыми семейными кланами. Зачастую — на границе, где разбивали в их честь празничные шатры.

Самыми желанными подарками, привозимыми пилигримами из Святых мест, считались емкости с водой из Священного источника Замзам, которая, по поверью, исцеляла все на свете болезни, а также плоды финиковой пальмы дум. Деревья ее, как гласит сказание аравийцев, росли только в садах дворца Марран, что лежал на паломническом пути из Ирака и Кувейта, в 150 милях к северо-востоку от Мекки. Плоды этого пальмового дерева, темно-красного цвета, размером в маленькую грушу, без косточек, твердые и безвкусные.

Легенда, связанная с этим деревом, восходит к временам раннего ислама. Двигался как-то Пророк Мухаммад со своими последователями по дороге в Мекку. Солнце палило нещадно. Наконец путники добрались до пальмовой тенистой рощи, раскинувшейся вокруг дворца Марран, где ласкал слух журчавший источник свежей воды, и радовали глаз ветви деревьев, прогибавшихся под тяжестью гроздей спелых вкусных плодов. Хозяин дворца наблюдал за тем, как садовники поливали деревья. Пророк подошел к нему и спросил, не мог бы он угостить их финиками и напоить водой. На что хозяин, вопреки, заметим, всем обычаям и правилам аравийской пустыни и бедуинского гостеприимства, вдруг назвал Пророка попрошайкой, и посоветовал Ему убираться из его сада, подобру-поздорову, и как можно скоро. Для вас фиников у меня нет, бросил он вдогонку Пророку. И, усмехаясь, добавил: то, что на дереве, — это не финики, а камни. Неприветливость аравийца, его грубый ответ настолько поразили Пророка, что, указав пальцем на грозди фиников на пальме и подняв руки к небу, Он, обращаясь к Господу, сказал: «Аллах, Милостивый и Милосердный, преврати плоды эти в камни!». После слов Пророка вкуснейшие плоды на финиковых деревьях сразу же стали твердыми, как камень. С тех самых пор, пилигримы, возвращающиеся домой после хаджжа, собирают их в проклятом Пророком саду дворца Марран, и привозят с собой в качестве сувениров[704]. Плоды эти должны напоминать правоверным, что бессердечность и невнимание к людям непременно навлекут на них кару Господа.

Рассказывя о флоре и фауне самого Кувейта 1950-х годов, Вайолет Диксон пишет, что в этом песчаном крае редко, но все же встречались деревья и кустарники, финиковая пальма и тамариск. Зимой, в сезон миграции птиц, прилетали дрофы (хубары) и куропатки (каты). Водились зайцы, волки и три вида газелей, змеи и кобры.

Миграция птиц отмечалась дважды в году: весной и осенью. Первую из них кочевники называли северной, так она проходила через северные земли Кувейта, а вторую соответственно — южной.

Смертельную опасность для бедуинов представляла в прошлом черная кобра (хам — в Кувейте, ‘ий’ах — в Эль-Хасе). По словам кочевников, охотится она только по ночам. При этом издает крик, напоминающий плач ребенка.

Каждый год в Кувейт наведывалась саранча. Численность «саранчовой рати», зависела, по наблюдениям кочевников, от того, насколько обильными были сезоны дождей. Но вот то, как саранча, двигавшаяся на Кувейт, узнавала об этом, оставалось и остается загадкой[705].

Харальд Диксон, хорошо знавший шейха ‘Абд Аллаха III, отзывается о нем, об 11 правителе Кувейта, внуке Мубарака Великого, как о человеке чести и достоинства, скромном и сдержанном, и как о политике умном, тонком и предусмотрительном. Он был тем правителем, говорит Х. Диксон, кто поставил нефтяные богатства страны на службу своему народу, кто сделал Кувейт независимым и благополучным современным государством.

Кувейтские историки сходятся во мнении, что шейх ‘Абд Аллаха III полностью отдал себя служению Аллаху, Родине и народу.

Будучи горячим сторонником сохранения обычаев и традиций предков, которые он считал фундаментом жизни, шейх ‘Абд Аллах III не чурался прогресса. Не вводил никаких ограничений в отношении иностранных специалистов-нефтяников в местах их отдельного проживания, в стоявших поодаль от столицы «городках инглизов» с кинотеатрами и транзисторными премниками, патефонами и другими «диковинками и необычностями», как выражались бедуины. Они — «люди других земель», говаривал он в кругу друзей, со своими обычаями, пристрастиями и правилами жизни. «У каждого дерева своя тень, — повторял он к месту поговорку предков, — а у каждого народа свои обычаи».

Сложенный крепко, как и его отец, он так же «крепко», по свидетельствам старожилов, держался своих взглядов. Повлиять на него, изменить его мнение было непросто. На шее он будто бы носил ожерелье из разных амулетов-оберегов. Европейские одежды считал неудобными, и никогда их не надевал. Отличался гостеприимством и «добросердием», как принято говорить в Аравии о людях хлебосольных и отзывчивых на горести соплеменников.

В 1961 г. Кувейт с официальным визитом посетил король Са’уд, сменивший на троне своего отца, легендарного короля ‘Абд ал-‘Азиза (скончался в 1953 г.). Прибыл в Кувейт на личном самолете, в сопровождении двух других воздушных судов, доставивших вместе с ним нескольких его сыновей, двух жен, 58 придворных и 5 дворцовых шутов. На всем пути королевского кортежа — от взлетно-посадочной полосы до гостевого дворца — стояли убранные герляндами цветов триумфальные арки.

Еду во время пиршеств во дворце в честь высокого гостя подавали к столу только на золотой и серебряной посуде. На одном из банкетов, собравшем 1500 мужчин, съели, по словам хронистов, 25 молодых верблюдов, 185 баранов, множество куропаток, кур и всего другого. На стол напротив короля поставили огромный золотой поднос с целиком зажаренным молодым верблюдом, в брюхе которого разместился жареный барашек, нашпигованный жареными курами с жареными голубями внутри них, в выпотрошенных желудках которых лежали сваренные вкрутую яйца.

Шейх ‘Абд Аллах III, повествует его биограф ал-Наджди, был хорошо образован. Любил арабскую литературу и поэзию. Сам писал стихи. Пристрастие к поэзии, лучшему своему, по его же словам, времяпрепровождению, привил ему отец, шейх Салим. Рассказывают, что при нем постоянно находился широко известный в племенах Кувейта слагатель од и касид слепой поэт Сакр ал-Шабиб.

Часто, по воспоминаниям современников, шейх ‘Абд Аллах III перечитывал доставленный ему из Бейрута, переведенный на арабский язык, трактат великого флорентийского мыслителя и государственного деятеля Никколо Макиавелли «Государь», в котором знаменитый автор описал методы правления и все те «умения», которые, на его взгляд, необходимы для идеального монарха.

Шейх ‘Абд Аллах III собрал одну из богатейших частных библиотек Кувейта. Первая публичная библиотека в стране открылась, к слову, в 1904 г., при финансовом содействии торговцев Кувейта. Первый журнал вышел в свет в 1928 г. (издатель — ‘Абд ал-‘Азиз ал-Рашид).

Букву и цифирь, как говорят кочевники Аравии, шейх ‘Абд Аллах III изучал под руководством Йусуфа ибн ‘Исы, известного кувейтского мыслителя-реформатора из клана ал-Джана’ат, близкого к семейству Сабахов. Часто присутствовал на маджлисах в его доме, где обсуждались вопросы ислама и произведения прославленных златоустов (поэтов) Аравии. Один из членов клана ал-Джана’ат, ‘Абд ал-‘Азиз ал-Бадр, в 1890-е годы представлял интересы шейха Мубарака в Басре.

В воспоминаниях хорошо знавших его людей шейх ‘Абд Аллах III предстает человеком интересующимся, тянувшимся к знаниям и познанию мира. Рассказывают, что на рабочем столе шейха лежала переведенная на арабский язык Британская энциклопедия 1911 года выпуска. И что ежедневно он непременно знакомился с одной из статей в этой энциклопедии.

Говорят также, что шейх обладал фотографической памятью, натренированной годами чтения книг. Прежде всего, — классиков арабской литературы и поэзии, а также сочинений, посвященных истории арабской цивилизации.

Англичане, работавшие в годы его правления в Кувейте, называли шейха ‘Абд Аллаха III «человеком привычки». Вставал он рано, в одно и то же время. День его начинался ровно в 6.30 утра, ни минутой позже. Вначале он направлялся во дворец Сиф, где ежедневно, по утрам, встречался с членами правящего семейства, шейхами племен, знатными торговцами и горожанами. Оттуда перемещался во дворец Ша’аб, где проводил встречи (маджлисы) с населением. В полуденное время, в часы сиесты, возвращался во дворец, в котором проживала его семья. Ближе к вечеру обязательно объезжал на автомобиле кварталы города. Знакомился с ходом работ на строительных объектах, с ценами на продукты питания в лавках, с деятельностью таможни. Держал руку на пульсе жизни города твердо, был в курсе всех дел.

С принятием решений по тем или иным неординарным и непростым вопросам не спешил. Руководствовался правилом бедуинов Аравии, гласящим, что «все, что можно сделать сегодня, лучше отложить на завтра», все хорошенько взвесить и обдумать. «Время, — говорил он, — союзник человека»; его нужно не побеждать, как поступают европейцы, а ставить себе на службу. Когда разразился Суэцкий кризис, или когда произошла революция в Йемене, он укрылся на некоторое время в своем загородном доме на острове Файлака, дабы «выждать и посмотреть», как отреагируют на происшедшее другие народы, «большие и малые». И уж потом высказаться вслух и самому, если его, опять-таки, спросят об этом[706].

Интересовался политикой, текущими событиями в мире. Много путешествовал. Неоднократно посещал Индию и Саудовскую Аравию. Бывал в Ираке и Иордании, в Сирии и Ливане, в Англии и во Франции, в Египте, Италии и в Швейцарии.

Арабские историки сходятся во мнении, что шейх ‘Абд Аллах уважал и чтил короля Ибн Са’уда. Называют его «кувейтским барометром политической погоды в Доме Са’удов». Действительно, все, что происходило в этом правящем семействе, какие настроения царили среди его членов в отношении Кувейта, он, по словам английских дипломатов, чувствовал на расстоянии. Определял эти настроения безошибочно, и потому обманут или введен в заблуждение теми или иными политическими шагами и заявлениями Са’удов никогда не был[707].

Рассказывают, что и Ибн Са’уд питал симпатии к «умному и обходительному» шейху ‘Абд Аллаху ал-Салиму Аль Сабаху. Будто бы подумывал даже о том (до того как ‘Абд Аллах стал эмиром), чтобы он представлял его интересы в Кувейте[708].

Шейх ‘Абд Аллах III, произведенный королевской семьей Англии в рыцари (по случаю восшествия на престол королевы Елизаветы) и ставший в их своде титулов и рангов сэром, родился в 1895 г. Отличался сильным, волевым характером. Выделялся осведомленностью о политической ситуации в мире, о текущих событиях в Европе и на Ближнем Востоке.

Арабские историки считают его ярким представителем своего народа. Действительно, он хорошо знал сказания и предания предков. Участвовал в народных гуляниях. Исполнял во время празднеств, вместе с другими мужчинами, военные танцы. Увлекался соколиной охотой.

Любимое место отдыха эмира ‘Абд Аллаха III — остров Файлака. Семейство Аль Сабах владело там огромным дворцовым комплексом. Место его расположения сами островитяне именовали даирой (местом проживания) шейхов. Хронисты Кувейта и биографы ‘Абд Аллаха III отзываются об этом острове как об «интеллектуальном убежище» 11-го эмира Кувейта. Здесь он частенько коротал вечера, ведя интеллектуальные беседы и обмениваясь мнениями с образованными людьми из своего ближайшего окружения, а также с поэта ми и сказателями, собирателями старины и историками Кувейта.

На Файлаке, к слову, проживало тогда семей 200, не больше. Люди занимались рыбной ловлей и садоводством. Файлака — это единственное в то время место в Кувейте, где выращивали овощи и фрукты.

Первой женой шейха ‘Абд Аллаха III стала Марйам, дочь шейха Джабира, его дяди. Сестра шейха, «темпераментная Биби», как она фигурирует в записках англичан, работавших в Кувейте, вышла замуж за шейха Ахмада. Эмир ‘Абд Аллах III имел трех сыновей.

Старший из них, шейх Са’ид, 1930 г. рождения, руководил впоследствии Министерством внутренних дел. Шейх Халид, второй сын, 1931 г. рождения, занимал пост министра почт и таможен, а младший, шейх ‘Али, возглавлял Министерство образования.

Второй раз шейх ‘Абд Аллаха III женился на сирийке. Говорят, что увидел ее в плавательном бассейне, в одном из ливанских отелей, и влюбился без памяти. Узнав, что прелестница, ко всему прочему, еще и родом из города Латакийа (Латакия), тут же взял ее в жены. Дело в том, что исстари у торговцев Аравии, часто посещавших Сирию с торговыми караванами, сложилось мнение о латакийках, как о женщинах не только красивых, но и «умеющих, как надо, держать себя с мужьями». Однако в 1961 г. семейный союз их распался. Шейх подарил оставленной им жене богатый особняк в живописном местечке в пригороде Бейрута, и назначил щедрое денежное содержание.

Шейх ‘Абд Аллах III дружил с Жаном Полом Гетти, американским бизнесменом, объявленным в 1957 г. самым богатым человеком в мире. Дружба их сложилась в одночасье. Беседуя как-то раз о нефтеконцессионных делах (компания американца занималась добычей нефти в нейтральной саудовско-кувейтской зоне), шейх в конце разговора просил передать от него добрые пожелания всем родным и близким Гетти. И тут, неожиданно для себя, узнал о нем кое-что интересное. Оказалось, что «неараб» этот, по духу — самый, что ни на есть, араб. Женат был пять раз, и у него — пять сыновей. Тамам (браво), воскликнул шейх! Поднялся с кресла, пожал Полу Гетти руку, и они стали друзьями[709].

Умер шейх ‘Абд Аллах ал-Салим Аль Сабах 24 ноября 1964 г., во дворце Дасман. Правил с 25 февраля 1950 г.

Часть XIII. Шейх Сабах III. (правил 1965–1977). Годы перемен

Шейх Сабах ал-Салим Аль Сабах (Сабах III) стал 12 правителем Кувейта из семейства Аль Сабах, начиная с 1756 г., третьим монархом нефтяной эпохи страны и первым главой государства, занявшим этот пост в соответствии с конституцией Кувейта.

В 1938 г. он возглавил полицию, и руководил ею в течение 21 года.

3 декабря 1961 г. был назначен главой Департамента внешних дел, а 29 декабря 1962 г. объявлен наследным принцем.

При Сабахе III состоялось избрание новой Национальной ассамблеи (Маджлис ал-умма), получившей более широкие права и полномочия. Она могла приглашать на специальные слушанья министров и задавать им вопросы, касавшиеся курируемых ими сфер государственной деятельности.

Связующим звеном между эмиром Кувейта и Национальной ассамблеей выступал наследный принц, являвшийся в то же время премьер-министром. Ключевые посты в кабинете министров занимали члены правящего семейства, назначаемые на свои должности лично эмиром (в первом кабинете министров, сформированом после обретения Кувейтом независимости в 1961 г., 12 из 15 его членов принадлежали к Дому Сабахов).

С 1963 по 1976 гг. выборы в Национальную ассамблею проводились каждые четыре года. В 1976 г. Ассамблею распустили. В 1981 г. она возобновила работу, и 1985 г. ее опять расформировали.

В годы правления Сабаха III финансово-экономическое состояние Кувейта продолжало стремительно улучшаться и крепнуть. В 1968 г. в стране насчитывалось 100 миллионеров (1 миллионер на каждые 567 чел.)[710]. Коренным жителям (ими тогда считались потомки лиц, проживавших в Кувейте до 1920 г.) предоставлялись бесплатные медицинское обеспечение и начальное образование, а также денежные пособия.

В 1968 г. ввели в строй крупный нефтеналивной терминал. Вырос валовой национальный продукт, и составил 933 млн. фунтов стерлингов (1968). Увеличились объемы добычи нефти — до 137,5 млн. тонн в 1970 г. Население Кувейта достигло 733 тыс. чел. (1970), в том числе 346 тыс. коренных жителей и 387 298 мигрантов. При этом доля коренных жителей снизилась с 50,4 % в 1961 г. до 37 % в 1969 г.[711].

В 1976 г. произошла национализация Кувейтской нефтяной компании.

К 1980-м годом Кувейт уже считался одним из ключевых игроков на мировом нефтяном рынке.

В 1976 г. был учрежден Фонд будущих поколений (с капиталом в 7 млрд. долл. США и ежегодными отчислениями в него в размере 10 % от суммарных доходов от экспорта нефти за год).

Журналисты писали о Кувейте восхищенные статьи. Называли его «индустриальным аравийским Эдемом», а население страны — жителями «райского сада Аравии», людьми, живущими радостной и счастливой жизнью.

Забота правящего семейства о своих подданных дала результаты. Продолжительность жизни в стране в период с 1960 по 1990 гг. увеличалась на 10 лет. Для мужчин она составила 72 года, а для женщин — 76 лет. Уменишилась смертность среди новорожденных (снизилась до 15 чел. на 1 тыс. новорожденных)[712].

В экономическом обозрении Кувейта за 1968 г. отмечалось, что 87,5 % служащих государственного аппарата, включая членов правительства, имели тогда только начальное образование.

Первое высшее учебное заведение, Кувейтский национальный университет, открылся в 1964 г. Первыми его выпускниками стали 267 чел., в том числе 213 коренных жителей. Дипломы им вручал (5 декабря 1970 г.) лично эмир Кувейта. Первыми высшее образование в истории страны получили в 1968 г. 150 кувейтцов, обучавшихся за счет государства за границей: в Англии, США, ЮАР, Ливане и Сирии.

В области начального образования Кувейту удалось сделать к тому времени уже достаточно много. Число преподавателей в школах, насчитывавших в 1945 г. всего 142 чел., к концу 1960 г. выросло до 6400 чел. В 1968 г. более одной трети учащихся (47 655 чел.) были девочки[713].

Совершенствовалась система медицинского обеспечения. Власти страны из года в год расширяли сеть медицинских учреждений и увеличивали штат квалифицированных специалистов. Так, если в 1949 г. один терапевт обслуживал 25 тысяч жителей, то к 1970 г. один врач приходился уже на 700 человек.

Самыми распространенными болезнями среди населения Кувейта до конца 1960-х годов хронисты называют туберкулез и оспу. В 1962 г. провели первое в истории страны медицинское освидетельствование населения. Из 57 тысяч жителей, прошедших рентгеноскопию, у 1282 чел. обнаружили заболевание туберкулезом[714].

Отношения Кувейта с соседним Ираком оставались натянутыми.

В 1973 г. разразился очередной кризис. Спровоцировал его Багдад, сконцентрировав войска на границе с Кувейтом. Однако под давлением мирового сообщества вскоре вывел их оттуда.

Историки Кувейта, повествуя о шейхе Сабахе III, сообщают, что в юности он хорошо освоил прфессию ловца жемчуга. Обладал недюжинным здоровьем. Отлично разбирался в сортах жемчуга. Среди таввашей (торговцев жемчугом) пользовался заслуженным авторитетом и уважением.

Издал закон о запрете в стране деятельности политических партий, но учредил Национальную федерацию профсоюзов. Первые из них появились у нефтяников и водителей такси (в 1970-е годы таксистами могли работать, что интересно, только коренные жители).

Стремительно развивались нефтедобывающая и нефтеперерабатывающая отрасли экономики. В 1975 г. в госсекторе было занято уже примерно 80 % трудоспособного населения Кувейта. Влияние торговцев на жителей страны сошло на нет.

Жил шейх Сабах III, по меркам аравийских монархов, скромно. Доля всего правящего семейства Кувейта в суммарных расходах страны за 1970 г., к примеру, составила 2,6 % (Катара, для сравнения — 32,8 %; Бахрейна — 29,3 %; Абу-Даби — 25,7 %; Саудовской Аравии — 12 %)[715].

Часть XIV. Шейх Джабир III. (правил 1977–2006)

Время испытаний

Шейх Джабир ал-Ахмад ал-Джабир Аль Сабах (Джабир III), тринадцатый по счету эмир Кувейта из династии Сабахов, родился в 1926 г.[716]. Его отец — шейх Ахмад, десятый по счету эмир Кувейта (правил 1921–1950); мать — принцесса Биби ал-Салим, первый ребенок в семье эмира Салима I (правил 1917–1921).

Начальное образование шейх Джабир получил в Кувейте. Обучался в школах «Мубаракийа» и «Ахмади». Высшего образования не имел. Совершенствовал знания самостоятельно. Изучал историю и экономику, исламское право и английский язык. Его наставником хронисты Кувейта называют Иззата Джа’афара, советника эмирского дивана (администрации), владельца крупной национальной компании по производству молочных продуктов.

В пользу того, что именно шейх Джабир может стать новым правителем Кувейта указывало многое. Во-первых, он объединял в себе обе ветви в роду Сабахов, из которых избираются правители Кувейта, а именно: ал-Джабиров и ал-Салимов. Во-вторых, являлся человеком, хорошо сведущим в делах Кувейта, финансистом-практиком, бдительно и жестко к тому же следившим за расходованием денежных средств государства. В-третьих, пользовался авторитетом среди предпринимателей и молодежи. В-четвертых, обладал сильным, волевым характером; проявлял, когда требовалось, жесткость и решительность. В-пятых, отличался трезвым умом, гибкостью и беззаветной преданностью своему народу, благополучие которого, нада сказать (и автор этой книги тому свидетель), ставил превыше всего.

Государственной деятельностью начал заниматься в 1949 г., заняв должность начальника Департамента безопасности района Ахмади (здесь расположено главное нефтяное месторождение страны). Говорят, что сам изъявил желание получить именно это назначение, имея целью предметно познакомиться с деятельностью нефтяных компаний. В 1959 г. возглавил Департамент финансов. После провозглашения независимости Кувейта вошел в состав первого правительства; отвечал в нем за сферы деятельности, связанные с нефтедобычей и финансами. В 1963 г. эмир утвердил его заместителем премьер-министра с сохранением портфеля министра финансов и нефти. В мае 1966 г. был объявлен наследным принцем, а 31 декабря 1977 г. — эмиром Государства Кувейт.

С именем шейха Джабира III связывают налаживание современной системы управления хозяйственной и финансовой деятельностью страны. Он активно выступал за расширение связей Кувейта с внешним миром.

В ноябре 1964 г. с официальным визитом посетил Советский союз (по приглашению Министерства финансов и Государственного комитета Совета министров по внешнеэкономическим связям). Одним из результатов этого визита стало подписание (27.02.1965) советско-кувейтского соглашения об экономическом и техническом сотрудничестве.

В 1980-е годы Кувейт под руководством шейха Джабира III прошел через серию испытаний в областях экономики, политики и безопасности, связанных с падением цен на нефть, крушением биржи ценных бумаг «Сук-эль-Манах», восьмилетней ирако-иранской войной (1980–1988), нестабильностью в Персидском заливе и осложнением обстановки внутри страны.

Больно ударило по экономике Кувейта крушение биржи ценных бумаг (1982). В одночасье 6 тысяч кувейтских инвесторов лишилось 94 млн. долл. США.

Обострилась внутриполитическая ситуация. Произошла череда взрывов в популярных среди населения кафе (1985). Были предприняты теракты в отношении иностранных посольств (1983) и покушение на жизнь самого эмира, 25 мая 1985 г. (организовали его, по сообщениям местной прессы, проирански настроенные мусульмане-шииты).

В складывавшихся в стране экстримальных условиях эмир пошел на принятие ряда жестких мер: распустил Национальное собрание; приостановил действие нескольких статей конституции; ввел цензуру прессы.

Параллельно с этим эмир Джабир III внес эпохальные, можно сказать, изменения в экономику страны — переориентировал нефтяной сектор Кувейта с вывоза сырой нефти на экспорт нефтепродуктов. К 1989 г. более 75 % своей квоты в ОПЕК, в объеме 1,093 млн. барр. нефти в день, Кувейт реализовывал в виде нефтепродуктов. Более того, через собственную же, созданную в годы его правления, крупную сбытовую сеть в Западной Европе.

Все наши усилия, заявил он в одном из публичных выступлений, должны быть сориентированы на благо Родины и народа[717].

При шейхе Джабире III правительство взяло курс на сокращение въезда в страну иностранной рабочей силы и на «кувейтизацию» всех отраслей экономики. Иными словами, — на более активное и широкое привлечение коренного населения в отрасли национальной экономики (в 1980-х годах примено 44,5 % коренного работоспособного населения Кувейта трудилось в государственных учреждениях, министерствах и ведомствах)[718].

Кувейтские историки отзываются о шейхе Джабире III как о правителе целеустремленном и прозорливом, гибком и осмотрительном. Отмечают, что в сложное для страны время он проявлял исключительные силу воли и духа.

Ярких примеров тому — несколько. Так, в мае 1985 г., в связи с попыткой покушения на его жизнь, ввел жесткий полицейский контроль над всеми, без исключения, проживавшими в Кувейте иностранными колониями. В июле 1986 г. распустил Национальное собрание и депортировал из страны проирански настроенных шиитов; установил цензуру над прессой.

В силу присущих ему ярких качеств политика и патриота, Шейх Джабир пользовался уважением на Арабском Востоке и в мусульманском мире в целом. В январе 1987 г. был избран председателем Организации исламская конференция, сроком на три года.

Во время правления шейха Джабира произошла революция в Иране (1979). Резко обострившиеся отношения между Багдадом и Тегераном вылились в затяжную ирако-иранскую войну (сентябрь 1980-август 1988), отрицательно сказавшуюся на политико-экономической ситуации в бассейне Персидского залива вообще и в Кувейте в частности.

По данным страховой компании «Ллойдс», в акватории Персидского залива за время ирако-иранской войны было атаковано 546 танкеров и торговых судов, погибло 420 моряков и еще 452 получили ранения. Остро ощутил на себе последствия «танкерной войны» Кувейт (основной финансовый донор Ирака). Только за период с сентября 1986 г. по май 1987 г. нападениям в водах Залива подверглись 20 кувейтских судов[719]

В условиях эскалации «танкерной войны» Кувейт обратился к США, СССР и ряду других стран с просьбой о помощи в транспортировке нефти. Советский Союз предоставил Кувейту (под фрахт, на коммерческой основе) три танкера с экипажами под своим флагом (они начали осуществлять перевозку нефти до портов назначения в мае 1987 г.).

США поступили по-другому: зарегистрировали 11 кувейтских танкеров в США и взяли их под американский флаг. Под предлогом обеспечения безопасности этих судов собрали в Персидском заливе мощный военный кулак. Перебросили туда даже авианосец «Консталэйшн» с 90 самолетами на борту, в сопровождении 6 боевых кораблей[720].

Кувейт, выступивший на стороне Ирака, выделил Багдаду многомиллионные льготные кредиты и оказал финансовую помощь в размере 5 млрд. долл. США. Разрешил доставку грузов через свои порты. Суммарный объем кувейтской помощи Ираку за годы войны составил 13 млрд. долл. США[721].

В 1983 г. Иран, имея в виду надавить на Кувейт, организовал на его территории протестные выступления шиитов. Чтобы стабилизировать ситуацию, власти Кувейта выселели из страны тысячи иностранных рабочих, в основном шиитов.

Вооруженное противостояние Ирана и Ирака, двух крупнейших в то время центров силы в зоне Персидского залива, подтолкнуло шесть монархических стран Аравии к созданию в 1981 г. Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ), региональной организации многоплановой направленности, политического феномена современного Арабского Востока. Образование ССАГПЗ явилось отражением на практике объективной потребности стран Аравийского полуострова в сотрудничестве и в координации действий в целях противостояния вызовам времени.

В 1984 г. были образованы коллективные военные формирования ССАГПЗ — «Щит полуострова».

В годы ирако-иранской войны Кувейт резко увеличил расходы на оборонные нужды. Из специального доклада правительства США о военно-политической обстановке в зоне Персидского залива (1986) следует, что Кувейт в то время занимал шестое место в списке стран с самыми высокими показателями военных расходов на душу населения.

Несмотря на сложную обстановку, правительство Кувейта продолжало заниматься планами экономического развития. В 1980 г. учредило Кувейтскую нефтяную корпорацию. Серьезные доходы начали приносить капиталовложения за рубежом (в США, Западной Европе и Японии).

К началу 1990 г. суммарный объем этих капиталовложений оценивался в 100 млрд. долл. США.

Самым тяжелым испытанием для Кувейта в его современной истории стала иракская агрессия и оккупация страны (1990–1991). Иракские войска вторглись в Кувейт 2 августа 1990 г. Официально Багдад мотивировал свои действия оказанием поддержки братскому кувейтскому народу, поднявшемуся, дескать, против изжившего себя правящего семейства Сабахов, и обратившегося за помощью к соседу, к Ираку.

Спустя неделю после оккупации Багдад выступил с заявлением о присоединении Кувейта к Ираку (8 августа). Территория Кувейта была разделена на две части — северную и южную. Первую из них, включавшую в себя месторождение нефти Ратка (Ratqa), а также острова Варба и Бубийан (Бубиян), режим Саддама Хусейна присоединил к иракской провинции Басра. Вторую, южную, получившую название Казима, объявил новой, 19-ой провинцией Ирака.

Среди «обвинений», предъявленных Багдадом Кувейту, фигурировало и такое, как развязывание «экономической войны» против Ирака, выразившейся в «хищении нефти» с его территории путем использования способа наклонного бурения скважин. По сути, Ирак повторил то, о чем говорил на заседании ЛАГ от 17 июля 1990 г., а именно: об имевшем, дескать, место незаконном выкачивании Кувейтом нефти с иракской территории на сумму более 89 млрд. долл. США.

Что же касается 13-ти миллиардного долга (в долл. США) Кувейту, то Багдад недвусмысленно давал понять, что Кувейту о нем вообще нужно забыть. Ибо это — не долг, а оплата услуг Ирака по защите Кувейта от Ирана.

Следует отметить, что, стягивая войска к границе с Кувейтом, власти Ирака всячески пытались успокоить мировое общественное мнение. Во время встреч и бесед с послами иностранных государств говорили, что ни помыслов, ни намерений насчет вторжения в Кувейт у Ирака, дескать, нет. Что все происходящее на границе с Кувейтом — это всего лишь войсковые учения.

В целях обсуждения всего комплекса двусторонних отношений провели встречу в Джидде (31.07.1990). Посредником в ее организации выступил президент Египта Хусни Мубарак. Проходила она в то время, когда 100-тысячная иракская армия стояла уже на границе с Кувейтом.

Делегацию Кувейта возглавлял наследный принц страны (он же — премьер-министр). Кувейт демонстрировал максимальную гибкость и настроенность на конструктивный диалог. Был готов к тому, чтобы списать долг Ирака в 13 млрд. долл. США. Более того, выделить Багдаду дополнительный льготный заем в размере 9 млрд. долл. США, и даже пересмотреть квоты Ирака и Кувейта в ОПЕК. Багдад, напротив, закусил удила. Повторяя все те же «обвинения» в незаконном выкачивании Кувейтом нефти с территории Ирака, потребовал в качестве компенсации за «понесенные убытки», чтобы Кувейт списал все иракские долги, более того — еще и заплатил Багдаду 2,5 млрд. долл. США. Прозвучали и территориальные претензии к Кувейту. Что касается данного вопроса, то кувейтцы заявили, сразу и твердо, что он обсуждению не подлежит.

1 августа 1990 г. иракская сторона неожиданно прервала переговоры; и ночью того же дня войска Саддама Хусейна вошли в Кувейт. Во вторжении участвовало 120 тыс. военнослужащих при поддержке 2000 танков и бронированных машин пехоты[722]. К полудню 2 августа иракские войска уже контролировали столицу Кувейта. Некоторые дипломаты-востоковеды и политологи не исключали того, что Кувейт мог стать только первым шагом Багдада на пути по реализации масштабных экспансионистских намерений Ирака по овладению нефтяными месторождениями в северо-восточной части полуострова, в том числе на территории Саудовской Аравии.

Время для начала военной кампании Багдад рассчитал точно. Когда иракские войска вторглись в Кувейт, значительная часть кувейтской армии, включая командный состав, находилась в летних отпусках. Четверть кувейтской армии составляли некувейтцы. Техниками, к примеру, являлись в основном палестинцы (Организация Освобождения Палестины выступила, как известно, на стороне Багдада).

Силами, достаточными для того, чтобы противостоять иракской военной машине, численностью в 1 млн. чел., Кувейт не располагал. В 1990 г. ВВС Кувейта насчитывали 2000 чел., а ВМС — 1800 чел. На вооружении военно-воздушных сил страны находилось 34 боевых самолета (французские «Миражи» и американские «Скайхоки») и 12 французских вертолетов. Военно-морские силы были оснащены 8 немецкими корветами[723].

Спасая армию от пленения, власти Кувейта отдали распоряжение об отводе войск на территорию Саудовской Аравии (туда ушло 7 тыс. военнослужащих с 40 танками). Там же (в г. Та’иф) расположилась и штаб-квартира кувейтского правительства в изгнании.

3 августа Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 660, в которой осудил агрессию Ирака, и призвал Багдад к незамедлительному и безоговорочному выводу войск с территории Кувейта.

6 августа Совет Безопасности ООН 13 голосами при двух воздержавшихся (Йемена и Кубы) принял резолюцию № 661 о введении экономичиских санкций против Ирака.

Освобождение страны от агрессора обошлось Кувейту в десятки миллиардов долларов. За участие США и Египта, к примеру, в военных операциях «Щит в пустыне» и «Буря в пустыне» Кувейт выделил им (в долл. США) соответственно 16 и 6 миллиардов. Другие военные расходы составили еще 20 млрд. долл. США.

Первым гражданским губернатором оккупированного Кувейта, или «главой переходного правителства свободного Кувейта», как было объявлено в Багдаде, стал Ала’ Хуссайн ‘Али. Занимал этот пост 4 дня, с 4 по 8 августа 1990 г. Затем управление Кувейтом перешло в руки генерала ‘Али Хассана ал-Маджида, кузена и доверенного лица Саддама Хусейна. В самом Ираке этого человека называли Химиком и Мясником Курдистана (за силовые акции с применением химического оружия, проведенные в Иракском Курдистане в 1988 г.). Его, в свою очередь, сменил ‘Азиз Салих Ну’аман (оставался на этой должности до 27 февраля 1991 г., то есть до входа в Кувейт союзных войск).

После вторжения в Кувейт оккупанты провели целую серию карательных акций в отношении гражданского населения страны. В ходе первой «репрессионной волны», как насильственные действия иракцев фигурируют в трудах арабских историков, из Кувейта в Ирак, в специальные лагеря, переместили примерно 5 тыс. кувейтцов, в том числе и оказавшихся в плену военнослужащих. Во время второй «репрессионной волны», прокатившейся по стране в середине августа, жестким преследованиям (заточениям в тюрьмы и физическому устранению) подверглись служащие госаппарата (у иракцев имелись полные списки сотрудников министерств и ведомств с указанием их домашних адресов). Под прицелом третьей «репрессионной волны», начавшейся 19 февраля 1991 г., оказалось коренное мужское население Кувейта. В Ирак вывезли 2 тыс. мужчин, а всего за время оккупации — около 8 тыс. чел., мужчин и женщин. Случаев перехода коренных жителей Кувейта на сторону оккупантов не отмечено. Примерно 50 % населения покинуло страну[724].

К мнению мирового сообщества о незамедлительном прекращении агрессии Ирак не прислушался. Резолюцию Совета Безопасности ООН № 678, установившую для Багдада крайний срок вывода оккупационных войск из Кувейта (полночь 15 января 1991 г.), проигнорировал.

Развернулась подготовка к проведению военной операции по освобождению Кувейта силами международной коалиции. Совместные военные контингенты, задействованные в этой операции, получившей название «Буря в пустыне», насчитывали 700 тыс. чел. (в том числе 7 тыс. кувейтцов и 20 тыс. саудовцов), 200 боевых кораблей и 1 тыс. боевых самолетов. Руководил силами коалиции американский генерал Норман Шварцкопф-младший, начальник Центрального командования США.

Ночью 17 января 1991 г. силы коалиции нанесли массированные ракетно-бомбовые удары по иракским войскам в Кувейте и стратегическим объектам военного и гражданского назначения на территории Ирака.

22 февраля президент США выдвинул Багдаду следущий ультиматум:

К полудню 23 февраля приступить к выводу иракских войск из Кувейта, и завершить его в течение 7 последующих дней;

В течение первых 48 часов из того времени, что отведено Ираку для вывода войск, они должны покинуть столицу Кувейта, и позволить вернуться в страну ее правительству в изгнании.

В ультиматуме содержались также требования об отводе иракских войск с их рубежей на границе Ирака с Кувейтом и Саудовской Аравией, и об освобождении всех пленных жителей Кувейта, военных и гражданских.

Никаких действий со стороны Ирака не последовало. Ни одно из требований ультиматума Багдад не выполнил. 24 февраля, в 4 часа утра, началась наземная операция по освобождению Кувейта («Сабля пустыни»). Иракские войска стали спешно покидать Кувейт, и уже 27 февраля над столицей Кувейта реял национальный флаг страны.

Иракская оккупация нанесла тяжелый ущерб экономике Кувейта. Были порушены либо серьезно повреждены 750 нефтяных скважин; выведены из сторя 25 из 26 действовавших нефтехранилищ. Взорвана нефтепроводная сеть и разворочен нефтеналивной терминал в порту Мина ‘Абд Аллах.

В период ремонтно-восстановительных работ ВВП Кувейта не превышал 30 % его дооккупационного уровня. На объятых огнем нефтескважинах ежедневно сгорало 3 млн. барр. нефти[725]. Вследствие того, что иракцы подожгли 700 нефтяных скважин Кувейта, страна потеряла 2 % своих нефтяных резервов[726]

Ирак основательно разграбил парк гражданской авиации Кувейта: захватил 15 из 23 самолетов, которыми располагали до агрессии Кувейтские авиалинии.

Валютные сбережения банков и национальных фондов Кувейта уже на следущий день после оккупации оказались в Багдаде. Отели, гостиницы и рестораны были буквально выпотрошены и сожжены. Музеи и частные коллекции, школы и больницы разграблены. Опреснительные станции взорваны; рыболовецкие суда уничтожены. Шестьсот коренных жителей Кувейта пропали без вести[727].

3 марта 1991 г. Ирак подписал соглашение о прекращении огня. Эмир возвратился в Кувейт. Сразу же последовали жесткие меры в отношении проживавших в стране палестинцев — в ответ на позицию Организации Освобождения Палестины, выступившей на стороне Ирака. После освобождения Кувейта 400-тысячная палестинская колония в стране сократилась до 30 тыс. человек. Около 200 тыс. палестинцев покинули Кувейт во время оккупации, остальных депортировали. Подавляющее большинство из них имели иорданское подданство. В 2013 г., к слову, численность палестинцев среди населения Кувейта опять кратно увеличалась и составила 360 тыс. чел.

Большое внимание Кувейт уделил укреплению оборонного потенциала страны. В 1991 г. заключил 10-летний договор об обороне и безопасности с США. Аналогичные документы, менее масштабные, правда, подписал также с Англией (1991) и Францией (1992). Германия предложила Кувейту услуги по поставкам боевых кораблей и подготовке кадров для флота.

В 1992 г. Кувейт потратил на военно-оборонные нужды 9 млрд. долл. США. К концу 1992 г. вооруженные силы страны насчитывали около 10 тыс. чел., в том числе ВМС и силы береговой охраны — 1,5 тыс. чел. и ВВС — 2,5 тыс. чел.[728].

Серьезные затраты Кувейт понес на цели «экономической реанимации». По оценке Министерства нефти Кувейта, суммарные расходы только на тушение пожаров на всех принадлежавших ему объектах составили 1,5 млрд. долл. США, а на восстановление нефте структуры — около 10 млрд. долл. США. Взамен выведенных из строя 19 скважин пробурили столько же новых. «Ремонт» экономики обошлось Кувейту в 100 млрд. долл. США. Около 6,5 млрд. долл. США правительство потратило на продовольствие, строительные материалы и одежду для населения[729].

В 1992 г. добыча нефти в Кувейте возобновилась. До оккупации Кувейт перерабатывал до 700 тыс. барр. нефти в день. В 1993 г. на долю нефти вновь уже приходилось 9/10 суммарных объемов кувейтского экспорта в размере 11 млрд. долл. США.

В марте 1992 г. численность населения страны, по оценке Национального банка Кувейта, не превышала 1,1 млн. чел. (перед агрессией — 2,3 млн. чел.). Только в 2005 г. этот показатель достиг уровня 1990 г. — 2,3 млн. чел. (2006 г. — 2,9 млн.). На долю коренных жителей (1,3 млн. чел.) тогда приходилось 45 % населения (на мигрантов из арабских стран — 35 %, на представителей стран Азии — 9 %, и на иранцев — 4 %)[730].

Границы между Кувейтом и Ираком были определены резолюцией Совета Безопасности ООН № 883, принятой 27 мая 1993 г. (на основании доклада комиссии по демаркации ирако-кувейтской границы согласно резолюции Совета Безопасности ООН № 687 от 3 апреля 1991 г.). В 1994 г. Ирак официально признал демаркацию границы с Кувейтом, установленную ООН и закрепленную резолюцией Совета Безопасности ООН № 883.

Шейх Джабир ибн Ахмад ал-Джабир Аль Сабах, правивший страной с 1977 по 2006 гг., известен глубокими знаниями в областях арабской литературы и поэзии, финансов, экономики и исламского права. Прославился целевым расходованием поступлений от нефти на нужды экономической модернизации страны и повышения благосостояния народа, щедростью и пристрастием к знаниям. «Знания — это почва разума», — цитировал эмир мудрость древних. «Ось прогресса и его цель — человек», — заявил он с трибуны ООН, выступая на 43 сессии Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций в сентябре 1988 г.[731].

При нем Кувейт, подвергшийся опустошительной военной агрессии со стороны Ирака, поднялся, можно сказать, из пепла и руин. Заслуга эмира состоит в том, что, находясь в изгнании, он смог сплотить нацию и при поддержке мирового сообщества освободить Кувейт от захватчиков, и установить утвержденные Советом Безопасности ООН незыблемые границы с Ираком.

В племенах Кувейта, отмечают именитые исследователи-портретисты Аравии, исстари высоко ценили умных, умудренных жизнью людей. Называли их мусташарами, то есть теми, кто мог дать совет, правильный и нужный. Умный советник, говаривал в беседах с нашим послом эмир Кувейта Джабир III, необходим правителю как воздух. «Ведь огонь горит ярче, — повторял он к месту присказку предков, — когда подольешь в него масла». «Общаться с невежами, — добавлял он, — значит наводить ржавчину на сердце». «Мудрый государь, — часто сказывал шейх Джабир III, правитель-эрудит, — посвящает ночи обогащению разума, а дни — управлению народом».[732].

Про личную жизнь шейха Джабира III известно немного. Рассказывают, что он имел 38 детей и 19 внуков. В быту был скромен, в беседах — немногословен. Собеседника выслушивал очень внимательно. Отвечал, и автор этой книги тому свидетель, законченными смысловыми фразами, лишенными какой-либо двусмысленности. Отличался пунктуальностью. Увлекался садоводством. Любил верховую езду.

Часть XV. Шейх Са’ад ибн ‘Абд Аллах ал-Салим (правил 15–24 января 2006 г.)

Траектория судьбы

Шейх Са’ад ибн ‘Абд Аллах ал-Салим Аль Сабах — старший сын эмира ‘Абд Аллаха ал-Салима (правил 1950–1965). Окончил местный полицейский колледж, изучал в Лондоне уголовное право, проходил практику в Скотланд-Ярде. Занимал должности начальника полиции и Департамента общественных дел, министра внутренних дел и безопасности. 31 января 1978 г. получил титул наследного принца и пост премьер-министра. Сыграл заметную роль в освобождении Кувейта от иракской оккупации. Был человеком умным и проницательным. Однако вследствие резкого ухудшения состояния здоровья управлять государством, как эмир Кувейта, не мог.

Проблемы со здоровьем у шейха Са’ада начались в 1997 г. С тех пор значатильную часть времени он проводил в клиниках. На похоронах эмира Джабира (скончался 15 января 2006 г.) шейх Са’ад сидел в инвалидной коляске. Многие обратили внимание на его болезненный вид и трясущиеся руки. По свидетелствам очевидцев, он вряд ли смог бы прочесть текст присяги, не говоря уже о должном исполнении обязанностей правителя. Правящее семейства выступило с обращением к шейху Са’аду, призывая его отречься от престола и отказаться от эмирских полномочий в пользу шейха Сабаха ал-Ахмада, занимавшего на тот момент пост премьер-министра.

23 января, вечером, после конфиденциальной встречи с шейхом Сабахом ал-Ахмадом, шейх Са’ад заявил об отказе от трона. На основании этого заявления и с согласия семейства Аль Сабах, а также большинства членов Национального собрания было принято решение (24 января) привести в действие ст. 3 Конституции о порядке наследования власти и престола, и передать бразды правления шейху Сабаху ибн Ахмаду ал-Джабиру Аль Сабаху[733].

Умер шейх Са’ад 13 мая 2008 г., в возрасте 78 лет, от сердечного приступа, во дворце Ша’аб. У него было 5 дочерей (2 из них он потерял) и один сын, шейх Фахад.

Часть XVI. Шейх Сабах IV (правит с 2006 г.)

Портрет в интерьере времени

Нынешний эмир Кувейта шейх Сабах ибн Ахмад ал-Джабир Аль Сабах (Сабах IV, родился 16.06.1929), 15-й по счету из династии Аль Сабах, — один из самых именитых государственных деятелей современного Арабского Востока. Человек фантастически работоспособный, мудрый и щедрый. Правит страной в соответствии с заветами легендарного предка, Мубарака Великого, поучавшего сыновей и внуков своих, что «государство процветает при щедром правителе, благоденствует при его правосудии и твердо стоит на ногах при его уме»[734].

За долгое время пребывания на посту министра иностранных дел Кувейта (1963–2003), за ум, проницательность и способность отстаивать собственную точку зрения российские дипломаты-арабисты величали его (когда он руководил внешнеполитическим ведомством) «аравийским Громыко».

Политическую карьеру шейх Сабах IV начал 19 июля 1954 г., будучи назначенным в состав комитета по реформированию государственных учреждений и ведомств. В 1962 г., являясь членом конституционного совета, занимался разработкой конституции Кувейта.

Среди первых резонансных актов нового эмира после прихода его к власти можно было бы назвать такие, как предоставление женщинам Кувейта права на участие в муниципальных выборах (4 апреля 2006 г.) и занятие должностей в государственном аппарате.

Валовой внутренний продукт Кувейта при шейхе Сабахе IV достиг 183, 2 млрд. долл. США (2012). Поступления от нефти выросли с 45,9 млрд. долл. США 2005 г. до 106 млрд. долл. США в 2013 г. Валютные резервы Кувейта на начало 2014 г. оценивались в 600 млрд. долл. США. Размер Суверенного фонда составил в 2013 г. 500 млрд. долл. США[735].

Одна из отличительных черт внешней политики Кувейта — оказание гуманитарной и финансовой помощи нуждуающимся странам. Заслуги Кувейта в этой сфере гуманитарной деятельности по достоинству оценела Организация Объединенных Наций. Весной 2014 г. Генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун от имени ООН удостоил шейха Сабаха ибн Ахмада почетным званием «Гумманитарного лидера».

Территория Кувейта — небольшая, но невероятно богатая нефтью. Кувейт контролирует около 10 % мировых нефтяных ресурсов. Подтвержденные запасы нефти составляют 100 млрд. барр., а газа — 1,5 трл. кубических метров. На нефть приходится 90 % доходов от экспорта, 75 % поступлений в бюджет и 60 % ВВП страны.

Доля сельского хозяйства в ВВП — меньше 1 %. Кроме рыбы, все другие продовольственные товары Кувейт завозит извне.

Кувейт — третья богатейшая страна мира. Среднегодовой доход на душу населения — 57 600 долл. США, минимальная пенсия — 3000 долл. США в месяц.

В 2010 г. Кувейт принял целевую программу по диверсификации экономики, с суммарным объемом капиталовложений в 130 млрд. долл. США. Планом экономического развития на 2015–2020 гг. предусматривается: а) строительство надземного метро (на эти цели запланировано выделить 1 млрд. кув. динар); б) завершение прокладки кувейтской ветки Трансзаливной железной дороги, стоимостью 8 млрд. кув. динар; в) развитие морского порта Мубарак ал-Кабир на острове Бубийан.

Коренные жители Кувейта — это потомки арабов-выходцев из Неджда. Проживают в стране общины христиан и евреев. Большинство населения Кувейта (2016 г. — 4,1 млн. чел.) — мусульмане-сунниты; значительную долю составляют мусульмане-шииты.

Денежная единица — кувейтский динар; введен в оборот в 1961 г. (заменил собой ходившую там до тех пор индийскую рупию)[736].

В деловом сообществе Кувейта, как ни в какой другой из стран Аравии, необычайно строги обычаи и традиции, а такжи нормы ислама, в соответствии с котороми бизнесмен-мусульманин непременно должен исполнять заключенные им контракты, договоренности и взятые на себя обязательства.

Ключевые посты в государстве — министров обороны и внутренних дел, информации и иностранных дел — традиционно занимают только члены правящего семейства.

По всем важнейшим вопросам жизнедеятельности страны семейство Аль Сабах, согласно сложившейся традиции, и поныне консультируется со старейшинами крупнейших торговых и финансовых семейно-родовых кланов.

* * *

Хроники Кувейта свидетельствуют, что практически все эти кланы, стоявшие у истоков образования Кувейта, так или иначе были связаны с морем — с «морским торговым извозом», «жемчужной охотой» и рыбной ловлей. В отличие от них семейство Аль Сабах занималось исключительно «ремеслом предков» — обслуживанием торговых караванов. И в то время как мужчин других крупных и влиятельных кланов море надолго «забирало», как тогда говорили, из их удела, члены семейства Аль Сабах оставались на месте, неотлучно находились в Кувейте. По жизни все складывалось так, что управлять повседневными делами Кувейта из числа его самых достойных семейств могли только Сабахи, отличавшиеся к тому же крепкой деловой хваткой, кристальной честностью и тесными связями с шейхами обитавших в том крае кочевых племен.

Состояние Сабахов до нефтяной эпохи хронисты называют «скромным», особенно в сравнении с богатствами семейств, вовлеченных в морскую торговлю и жемчужный промысел. Сабахи, пишет историк Абу Хакима, были намного беднее торговых кланов ал-‘Адасани, скажем, ал-Зайд или ал-Г’алаб, не говоря уже о родовитых семействах Аль Халифа, ал-Ганим, ал-Сакр или ал-Шамлан. Занимаясь обслуживанием торговых караванов, владели большими стадами верблюдов. Поддерживали тесные отношения с кочевниками. Брали в жены женщин из семейств шейхов крупных кочевых племен. Посылали к ним своих сыновей, чтобы, те, проживая с кочевниками, познали, не на словах, а на деле, трудности жизни бедуинов аравийской пустыни, их традиции, обычаи и нравы[737].

В начале XX столетия тремя главными источниками доходов семейства Аль Сабах являлись:

— во-первых, сады финиковых пальм в Южной Месопотамии. Начало этим владениям положили земельные угодья, полученные шейхом Джабиром Аль Сабахом в 1833 г. в дар от шейха Рашида ал-Са’дуна, вождя басрийского племени бану са’дун. Несколько садов пожаловали шейху ‘Абд Аллаху II (правил 1866–1892) турки-османы — в награду за участие в военном походе в Эль-Хасу (1876). Еще несколько садов в Басрийском вилайете приобрел шейх Мубарак[738];

— во-вторых, сдававшаяся в аренду недвижимая собственность в Эль-Кувейте, а именно: три больших дома и 18 лавок на городском рынке;

— в-третьих, — сборы с торговцев. Взимались они (на основе устной с ними договоренности) со времен шейха Сабаха I. Взамен этого он согласился управлять повседневными делами удела. Торговцы, со своей стороны, обязались субсидировать правителя и его семейство денежными средствами в объеме, достаточном для удовлетворения житейских нужд семейства Сабахов и управленческих потребностей удела. Главными плательщиками-донорами выступали торговые кланы ал-Ганим, ал-Халид и ал-Ибрахим.

Из донесений английского политического агента в Кувейте за 1938 г. следует, что некоторые члены правящего семейства получали в то время от шейха Ахмада ал-Джабира (правил 1921–1950) финансовые субсидии, меньшие по размеру заработной платы привратника в английском политическом агенстве.

Все изменилось с началом нефтяной эпохи. Так, согласно данным, опубликованным одним из английских журналов, зарубежные инвестиции семейства Аль Сабах, в основном в США и Англии, оценивались британскими банками после окончания кувейтского кризиса в 90 млрд. долл. США. Из них примерно 50 млрд. долл. США Сабахи вложили в акции крупнейших американских компаний.

К настоящему времени размер семейных богатств Дома Сабахов увеличился раза в четыре. Они владеют большими пакетами акций во многих ведущих западноевропейских корпорациях, фигурирующих на ключевых мировых биржах под названием «голубых фишек».

В семействе Сабахов свято чтут обычай сохранения «чистоты крови»: из 169 браков, заключенных к концу 1990-х годов потомками Мубарака Великого, 80 были внутрисемейными[739].

В соответствии с традицией, заложенной еще Сабахом I, ежегодно проходит встреча (маджлис) семейно-родового клана Аль Сабах. Созывает ее эмир. На ней присутствуют все члены семейства в возрасте от 40 лет и старше. Обсуждают и рассматривают на этом маджлисе вопросы, касающиеся как самого правящего семейства, так и жизнедеятельности государства в целом.

По словам известных исследователей Кувейта, первый министр нефти Саудовской Аравии будто бы сказал однажды, что такие, по его выражению, «искусственные образования», как Кувейт, нарисованные на карте другими державами, никогда ничего не достигнут (7). Как видим, он был не прав. И подтверждением тому — высокий уровень жизни в Кувейте, его вес и влияние в мусульманском мире.

Часть XVII. Колорит Кувейта. Обычаи, традиции, нравы

Фундамент жизни араба Аравии — племя. ‘Амр ибн Камиа’, знаменитый поэт доисламской Аравии, писал, что «племя араба — это кулак, которым он отражает врагов своих, и опора, поддерживающая его в жизни». Когда случалось нечто такое, что затрагивало интересы всех и каждого, будь то засуха или эпидемия чумы, неурожай или война, племя, по выражению хронистов, «сжималось в кулак, дабы сообща одолеть и врага, и ненастье»[740].

Бедуины «благородных» («чистокровных») аравийских племен — это потомки Й’араба ибн Кахтана, «арабов чистых» (‘араб ал-‘Ариба). Легенды гласят, что потомки Й’араба, одного из сыновей Кахтана, родоначальника кочевых племен Аравии, жившего за несколько веков до Ибрахима (Авраама), памятуя о великом предке своем, назвали одно из мест их обитания в Йемене «землей Й’ариба» (Ард ал-Й’араб), или просто ‘Араба. Самих же себя стали величать словом «‘араб», то есть людьми рода Й’араба. Расселившись со временем по всему полуострову, они нарекли его «Островом арабов» (Джазират ал-‘араб)[741].

В глазах «арабов благородных» («чистокровных»), или «арабов чистых», как говорят кочевники Аравии, все остальные арабы — это муст’ариба, то есть арабы натурализовавшиеся, потомки ‘Аднана (от него произошло наибольшее число племен Северной Аравии) и других 11 сыновей Исма’ила, сына Ибрахима (Авраама) от египтянки-наложницы Хаджар.

«Арабы чистые» и натурализовавшиеся делят себя на касты — высшие и низшие, в зависимости от «глубины корней» рода, к которому они принадлежат, и его места в родоплеменной структуре общества.

К племенам «благородным» в Аравии относят: бану ‘аназа и джабаль шаммар, бану мутайр и ал-харб, ал-‘аджман и ал-зафир, бану халид и бану хаджир, ал-мурра и ал-кахтан, бану ‘утайба и бану давасир, ал-сахул и ал-манасир, бану йас и бану йам, ал-кавасим, ад-за’аб и ал-тамим. Эти племена, семьи шейхов которых и поныне признаются аравийцами «аристократами пустыни», владели в прошлом огромными стадами домашнего скота и верблюдов.

Ступенью ниже в племенной иерархии Аравии стоят племена бану рашайда и ал-‘авазим.

Список так называемых неблагородных племен составляют: хутайм, сулабба и ‘акаил[742]. «Арабы чистые» никаких дел с ними не имеют.

С ранних времен у каждого племени в Аравии была своя даира, то есть территория проживания, с пастбищами и колодцами. В ее пределах племя перекочевывало и занималось выпасом скота (лето проводило, как правило, вблизи колодцев).

Среди главных племен Кувейта, фигурирующих в сводах хроник, следовало бы назвать: ал-мутайр, ал-‘авазим и ал-‘аджман, бану хар, ал-зафир и ал-мунтафик, а также сбей и сухул.

В племени ал-‘авазим, проживающем на побережье к югу от Кувейта, на территории, входящей сегодня в состав Королевства Саудовская Аравия, рассказывают, что «корни племени» — в Кувейте, и что «отрезали» его от родных земель «английские ножницы», на конференции в ‘Укайре.

Племена объединялись и создавали союзы. Во-первых, в целях защиты от врагов; и, во-вторых, чтобы пользоваться колодцами и пастбищами друг друга. Крупнейшими племенными объединениями Северной и Северо-Восточной Аравии, громко заявившими о себе, являются: ал-харб, ал-мутайр и ал-‘аджман, бану ‘абд илла и бану ‘утайба, ал-зафир, джабаль шаммар и ал-‘авазим.

Каждое отдельно взятое кочевое племя поддерживало торговые связи только с одним конкретным городом. Эль-Кувейт традиционно выступал рынком-снабженцем племен ал-мутайр, ал-харб, джабаль шаммар, ал-‘авазим и северного колена бану ‘аджман.

Особое место среди небольших кувейтских племен занимает бану рашайда. Из него традиционно набирались личная гвардия эмира и его прислуга. Мужчины этого племени славятся охотничьим мастерством, а женщины — красотой[743].

Из древнего «благородного» племени бану тамим происходит правящее семейство Катара, а из бану йас — правящее семейство эмирата Абу-Даби (ОАЭ). Племенем бану халид, которое не раз уже упоминалось на страницах этой книги, руководит все тот же род ‘Ара’ир.

«Благородное» племя бану ‘аназа считалось самым крупным в Северной и Северо-Восточной Аравии по численности людей в нем и количеству скота. Так, в середине 1950-х годов племя насчитывало 37 тыс. мужчин и 1 млн. верблюдов. Бану ‘аназа представлено тремя коленами, два из которых прославились вышедшими из них несколькими правящими сегодня в Аравии монархическими семействами. К колену ‘амарат принадлежат правящие семейства Кувейта и Бахрейна — Аль Сабах и Аль Халифа. Из этого колена происходят также богатейшие и крупнейшие в Кувейте торговые семейства ал-Шамлан и ал-Ганим. Из колена масалих вышли Са’уды, династия монархов Королевства Саудовская Аравия. Колено сба’а известно тем, что его вождь, шейх Миджвал ал-Масраб, женился на англичанке, знаменитой леди Дигби, которая проживала в Дамаске по соседству с домом отца Харальда Диксона, одного из лучших исследователей-портретистов Кувейта. Именно она подыскала новорожденному Харальду кормилицу-арабку, что сделало его, англичанина, «кровным братом» арабов колена сба’а и племени бану ‘аназа в целом. Это очень помогло ему впоследствии, во время службы в Аравии.

Племя бану ‘аназа известно в Аравии тем, что, встав на тропу войны, никогда не нападало на противника под покровом ночи. Шло на врага открыто, известив его об этом.

Одни племена славились своими воинами, другие — следопытами, третьи — златоустами, то есть сказателями и поэтами. Легендарный межплеменной союз, объединивший племена бану ‘аджман и ал-мурра, отличался необыкновенным мужеством и храбростью его воинов. У племен этих, выходцев из Наджрана (Йемен), сообщают собиратели аравийской старины, был общий прародитель. Потому-то они и относились друг к другу как к кровным братьям.

Если кто-либо из этих двух племен, пишет в своих заметках об арабах аравийской пустыни Х. Диксон, нуждался в помощи, то посылал к «племени-брату» вестника. Въезжая на становище «кровного брата», он выкрикивал боевой клич потомков Йама: «’Айал Марзук!». Клич этот и верблюд посыльного с лентой цвета крови на шее означал сигнал тревоги и призыв к сплочению. И оба племени молниеносно объединялись, даже если между некоторыми их семейно-родовыми кланами имелись в то время разногласия. Вступая в бой, члены племени ал-‘аджман надевали на голову платки красного цвета, и завязывали их сзади на узел[744].

«Благородное» племя бану ‘аджман во главе с родом ал-Хизлайн известно в Аравии своими красивыми женщинами — «дочерями пустыни», по выражению бедуинов. Они часто выходят замуж за принцев из монархических семейств Кувейта, Саудовской Аравии и Бахрейна.

В прошлом, если женщина из племени ал-‘аджман рожала дочь, то отрезала у малышки кусочек ушка, и съедала его. Бытовало поверье, что это «убережет жизнь ребенка». Существует мнение, что члены этого племени говорят на чистом арабском языке, на котором общались в Аравии еще в доисламские времена. В отличие от других племен ‘аджманиты и поныне дают своим потомкам прозвища. Например, ту женщину в их племени, у которой, по обычаю предков, мать при рождении отрезает кусочек ушка и съедает, дабы уберечь ее от Иблиса, дьвола-враждолюбца, бедуины кличут алжада’[745].

‘Аджаим ибн ‘Али, предок Марзука, прародителя племени бану ‘аджман, путешествовал как-то раз на своем быстроходном верблюде масти залул из Наджрана, где проживал, в Эль-Хуфуф, центр оазиса Эль-Хаса. После 25 дней пути оказался у одного пустынного места, где редко ступала нога человека. Когда пересекал его, то, к удивлению своему, увидел одиноко бредущего путника. Остановился и поприветствовал его. Тот поинтересовался, куда держит путь ‘Аджаим. Еду я в Эль-Хуфуф, ответил он, по торговым делам. И мне надо туда же, сказал человек. Путь в оазис — далекий и трудный.

Одному в пустыне непросто. Ты можешь присоединиться ко мне, предложил ему ‘Аджаим, указав глазами на место сзади себя. Прошло несколько дней. Верблюд, шедший с двумя седоками и поклажей, окончательно выбился из сил, и улегся на песок.

‘Аджаим, взяв с собой повстречавшегося ему в пути человека, сделался, по законам пустыни, его рафиком и хави, то есть компаньоном-защитником. Бросить его в пустыне он не мог. Такой поступок, как гласит кодекс чести кочевника, «чернит честь и достоинство бедуина». Поэтому ‘Аджаим предложил своему спутнику поступить следующим образом. Сам он останется в пустыне, вместе со своим багажом. Спутник же проследует дальше на верблюде один. Сделает свои дела в Эль-Хасе и вернется за ним, так скоро, как сможет. Но спутник ‘Аджаима отказался принять это его предложение, сразу и решительно. Заявил, что хорошо знает, какие опасности поджидают человека в пустыне, где его могут загрызть голодные волки. Давай поступим так, продолжил он. Ты сделаешь свои дела в Эль-Хуфуфе, а заодно и мои, о которых я тебе сообщу. В таком случае мне незачем будет ехать с тобой. ‘Аджаим согласился. Обещал исполнить все, о чем тот его попросит, непременно и сразу же. Поклялся честью и своим лицом.

Просьба человека заключалась в следующем. Когда ты прибудешь в Эль-Хуфуф, сказал он, то перед заходом солнца отправься к восточным воротам города. Там увидишь лежащую в тени огромную собаку, абсолютно черную, без единого белого волоска на шерсти. Подойди к ней и пни ногой. Когда она зарычит, посмотри ей в глаза и скажи: «Это ты, сейид Нури?» Не удивляйся, она ответит тебе человеческим голосом, скажет: «Да, я — это он». Ты же молви, что Мухаммад Нури просил передать, что брата твоего убили, в Наджране. Самого же его преследуют; и он просит тебя проявить сострадание. Постарайся, предупредил ‘Аджаима его спутник, чтобы никто не услышал вашего разговора. После чего делай, что хочешь.

На том и договорились. ‘Аджаим оседлал отдохнувшего верблюда, и проследовал в Эль-Хуфуф. Прибыв туда, в тот же день перед заходом солнца, отправился к восточным воротам города, где и увидел лежавшего у стены огромного черного пса. Поскольку вокруг толпились люди, то дело это решил отложить. На следующий день, в то же самое время, опять стоял в том же самом месте. Собака находилась там же, но и людей вокруг было опять полным полно. На третий день ‘Аджаим пришел к городским воротам попозже. Никого вблизи не увидел. Собака спала. ‘Аджаим подошел к ней, и толкнул ее ногой. Когда собака зарычала, спросил: «Ты сейид Нури?». И она тотчас же превратилась в человека, который, отвечая на вопрос ‘Аджаима, произнес: «Да, он — это я». Тогда ‘Аджаим передал ему устное послание своего спутника, слово в слово. Человек в ответ сказал, что помочь ему ничем не сможет до тех пор, пока не выйдет из него дьявол, ежедневно, после полудня, превращающий его в черную собаку. Дьявол будет пребывать во мне, и чары его будут иметь надо мной силу до тех пор, добавил он, пока я не встречусь с дочерью ‘Исы ал-Кусайби. Тогда дьявол переселится в ее тело. Освободить от него девушку будет намного проще. Трудность заключается в том, что подступиться к девушке я не могу. Красавицу охраняет огромный желтый петух. Он наделен великим дарам: видеть и ангелов, спускающихся к людям с небес, как все другие петухи, и подкрадывающегося к их жилищам дьявола. И не позволит мне даже приблизиться к дому красавицы. Поэтому, закончил он, ты должен подружиться с семьей девушки, избавиться от петуха и дать мне возможность повстречаться с девушкой. Только так, и никак иначе, я смогу изгнать дьявола, поселившегося в моем теле, и обрести обличье человека. Сказав это, он вновь обернулся собакой, и, крадучись, удалился.

‘Аджаим разыскал дом девушки. Познакомился с ‘Исой, ее отцом. Тот пригласил его в гости — поговорить, выпить кофе и поделиться новостями. ‘Аджаим приглашение принял, и дом ‘Исы посетил, в тот же день, под вечер, до захода солнца. Слуга препроводил его в диванийю (гостиную комнату). Хозяин жилища, по обычаю, предложил гостю вкусить с ним кофе с финиками. Отдал соответствующее распоряжение. Вошла красивая девушка. В руках она держала поднос с кофе, финиками и с сосудом охлажденной воды (происходило все это, повторимся, задолго до ислама, во времена джахилийи, то есть в эпоху язычества). Была эта девушка той самой красавицей-дочерью ‘Исы. Заметил ‘Аджаим и появившегося у дверей, сразу вслед за девушкой, большого желтого петуха. Когда настало время прощаться, ‘Аджаим, покидая гостеприимный дом, опустил в руку хозяина три золотые монеты.

На следующий день ‘Аджаим опять пожаловал в дом ‘Исы, и вновь отблагодарил хозяина за теплый прием тремя золотыми монетами. Петух, на сей раз, остановился не у дверей, а проследовал за дочерью ‘Исы в гостиную.

‘Аджаим наведывался в гости к ‘Исе еще несколько дней кряду; и всякий раз щедро одаривал его золотыми монетами.

Однажды ‘Аджаим явился к ‘Исе утром. Увидев, что ворота в ограде приоткрыты, вошел во двор. Никого в доме не оказалось. И пока он поджидал хозяина, сидя у крыльца, из загона для скота вдруг выпрыгнул петух. ‘Аджаим воспользовался представившейся ему возможностью, и отсек ему голову. Только-только успел убрать кинжал в ножны и стереть следы крови, как ворота отворились, и появился ‘Иса. Увидел на земле мертвого петуха, и приостановился. ‘Аджаим сразу же признался, что это он убил петуха, но без злого умысла. Объяснил, что петух, ни с того ни с сего, набросился, дескать, на него, и, защищаясь, он нечаянно и порешил петуха-задиру. Ни ссоры, ни скандала из-за этого не случилось. Мертвую птицу подобрали и выбросили.

Когда ‘Аджаим покидал жилище ‘Исы, ему показалось, что будто бы он слышал встревоженный голос девушки в дальней комнате дома. Впоследствии выяснилось, что как только петуха не стало, черная собака тотчас же обернулась человеком. Он тайно проник в дом ‘Исы, прокрался в комнату его дочери, и предстал перед ней. Злой дух переселился из него в девушку, и она сделалась одержимой дьяволом.

Отец девушки, богатый торговец, обещал 500 золотых монет тому, кто излечит его любимую дочь. И вот тогда сейид Нури попросил ‘Аджаима загримироваться, отправиться в дом девушки, выдать себя за целителя, прочесть над ее головой такие-то и такие-то слова-заклинания, и дать ей выпить приготовленное им лекарство. За это сейид Нури пообещал ‘Аджаиму заплатить 500 золотых монет.

‘Аджаим сделал то, о чем просил его сейид Нури. Дом ‘Исы посетил, заклинания над головой девушки произнес, и принесенным с собой снадобьем попотчевал. Как только она его пригубила, тотчас же уснула. Проснувшись на следующий день, была абсолютно здоровой. ‘Аджаим получил 500 золотых монет, и стал собираться в обратный путь.

Будучи джинном, сейид Нури мог передвигаться очень быстро. В одночасье оказался в Наджране и поквитался с тем, кто убил его брата. Затем присоединился к другому своему брату, тому самому человеку, кто дожидался ‘Аджаима в пустыне.

Вскоре туда пожаловал и сам ‘Аджаим. Братья поблагодарили его за все содеянное, и в знак признательности предложили ‘Аджаиму в жены свою сестру. Поставили условием, чтобы он никогда на нее не только не гневался, но даже не сердился. ‘Аджаим условие принял, дал слово — и женился на девушке-джинне по имени Йамийа (древние аравийцы называли таких девушек словом «джиннийа»). Привез ее в Наджран, где они жили в счастье и радости. Прошло какое-то время, и у них родился сын-первенец. Когда праздновали его рождение, никто не заметил, как в шатер прокралась черная собака, схватила ребенка и унесла в пустыню. ‘Аджаим никак не упрекнул жену, ни словам, ни взглядом. Через год случилось то же самое: жена забеременела, родила здорового мальчугана, и его опять утащила из шатра огромная черная собака. Когда же это повторилось в третий раз, вот тогда-то нервы у ‘Аджаима и сдали. И он в сердцах побранил жену за то, что она оставила ребенка без присмотра, и не уберегла его.

После этих слов земля под ногами жены ‘Аджаима разверзлась, и она ушла под землю, возвратилась в мир джиннов, к своим братьям и к своему народу. Провалился под землю вместе с любимой женой своей и ‘Аджаим. Стал жить с джиннами. И вдруг узнал, что сыновья его живы, находятся в мире людей, и воспитываются старушкой, приставленной к ним джиннами.

Долго прожил ‘Аджаим с народом джиннов. Соскучился по миру людей и по своим сыновьям. Попросил, чтобы его отпустили. Йамийи, любимой жены, к тому времени уже не стало. От горя, постигшего ее вследствие разлуки с детьми, она воспламенилась и сгорела, на глазах ‘Аджаима. Его отпустили. Дали в дорогу быстроходную черную верблюдицу масти залула. Через час пути, как ты окажешься на поверхности земли, предупредили его джинны, к тебе присоединяться все трое твоих сыновей. Не делай только одного: услышав топот лошадей сзади себя, не оборачивайся, ни в коем случае. Помни, что все, что ты будешь видеть впереди себя, это и будет происходить на самом деле, а все, что сзади тебя — это игры и козни дьявола.

После часа пути ‘Аджаим, действительно, услышал позади топот и ржание лошадей. И через мгновение перед ним предстал стройный красивый юноша, сидящий верхом на великолепной лошади. Подъехав к нему, сказал, что он — его старший сын. Вслед за этим впереди ‘Аджаима появился другой молодой человек, и назвался средним сыном ‘Аджаима. Когда же сзади ‘Аджаима опять раздалось ржание лошади, он не удержался, оглянулся — и третий всадник скрылся под землей. Марзук ибн ‘Аджаим, старший сын ‘Аджаима, стал прародителем племени ал-‘аджман, а Мурра ибн ‘Аджаим, другой его сын, — прародителем племени бану мурра[746]. Так гласит легенда.

Племя бану ‘аджман проживало в древнем йеменском городе Наджране. Во времена великих переселений йеменитов несколько колен этого племени отодвинулось в земли Юго-Восточной Аравии. Осев там, они заложили независимый удел, известный сегодня как эмират ‘Аджман, входящий в состав ОАЭ. Другие колена проследовали в Южную Месопотамию и на северо-восток Аравии.

Одним из крупнейших племен восточной части Верхней Аравии сами аравийцы называют племя ал-мурра. О нем писали Х. Диксон и Бертрам Томас, американский миссионер Пол Харрисон и Дж. Филби. Все они упоминали о следопытах и богатом фольклоре этого племени, сохранившем в сказаниях и легендах, пословицах и поговорках пульс Древней Аравии. Отмечали, что члены племени твердо держат данное ими слово, и неуклонно следуют традиции «уз соляной связи». Смысл ее — в подчеркнуто дружелюбном отношении к «чужакам», с кем им довелось «переломить хлеб» и съесть его с солью в их шатрах. Славились они и абсолютной лояльностью тем, кому повиновались и присягали на верность, и тем, с кем скрепляли союз клятвой чести. Будучи племенем «благородным», они не выдавали и не выдают замуж своих женщин за арабов «не их круга».

Поскольку у племен ал-мурра и ал-‘аджман — общий корень (прародители их — родные братья), то мужчины обоих этих племен хранили верность друг другу. Называли себя союзом племен, скрепленным кровной связью (бану ‘ам). Сказания повествуют, что они отличались необыкновенным мужеством и храбростью. Не раз, по словам российских дипломатов, «выказывали непокорность туркам» во времена их владычества в Верхней Аравии.

С детства члены племени ал-мурра приучали себя к тому, чтобы как можно дольше обходиться в пустыне без воды. Полковник Х. Диксон сообщает, что охотники-следопыты племени ал-мурра могли прожить в пустыне 12 месяцев, выпивая в день по две чашки кофе и утоляя жажду верблюжьим молоком.

Проявлением высшей степени радушия у них было забить в честь гостя молодого верблюда, и сварить мясо в молоке его матери.

Лучшими следопытами в этом прославленном на всю Аравию племени «чтецов следов на песке» сами бедуины признавали членов рода Никадан.

Если человек удостаивался чести быть объявленным другом племени ал-мурра, рассказывают известные исследователи-портретисты Аравии, то оставался им до конца своей жизни, и потому дружбой этой дорожил особо.

О том, как зародилось это племя, бытует следующее предание. Задолго до Ибрахима (Авраама) жил в Наджране, в Нижней Аравии, прославленный воин ‘Али ибн Мурра, потомок известного уже читателю Мурры ибн Аджа’има. Занимался выпасом верблюдов. Однажды, в один из весенних дней, страшная болезнь джараб (верблюжья чесотка) «опечалила его стадо»: забрала 40 верблюдов; выжило только четверо. Горе терзало душу и сердце ‘Али. Смотреть на оставшихся в живых, но обессиливших и истощенных донельзя верблюдов, не было сил. И он удалился в пустыню Руб-эль-Хали. Там, в совершенно пустынном месте, неожиданно наткнулся на красивую девушку, отважно дравшуюся с огромным пустынным волком. Недолго думая, бросился ей на помощь, и сразил зверя. Поблагодарив воина за спасение от пасти «хищника песков», девушка сказала, что она у него — в долгу, и исполнит любое его желание. ‘Али, плененный красотой и отвагой девушки, ответил, что самое горячее его желание — это взять ее в жены. Потупив взгляд, девушка объяснила, что сделать это он сможет только тогда, когда получит на то соизволение ее отца и братьев, живущих среди джиннов, ее народа. Тут-то ‘Али и понял, что девушка эта — джиннийа, женщина-дух.

Внимательно посмотрев на него, она спросила, что за горе привело его в этот уголок пустыни, где еще не ступала нога человека. Тогда-то ‘Али и поведал ей и об утере почти всего своего стада верблюдов, и о том, что оставшихся в живых четверых из них он оставил за соседним песчаным холмом, не в силах видеть их немощь и неизбежность смерти.

Пойдем со мной, молвила девушка-джинн. Я отведу тебя к моему отцу. Он подскажет, как помочь твоим верблюдам. Во время встречи с ним ты сможешь переговорить и о том, что хотел бы взять меня в жены. Повелев ему закрыть глаза и плотно прикрыть их еще и руками, она подала какой-то сигнал — и позади них, в песчаном холме, открылся вход в пещеру. Они проследовали через нее под землю, к народу девушки. Когда она убрала руки с его глаз, и он открыл их, то увидел поросшую густой зеленой травой землю с множеством бьющих из нее источников свежей пресной воды. ‘Али взглянул на девушку — и заметил, что положение ее глаз изменилось, но лицо по-прежнему оставалось прекрасным.

Девушка привела ‘Али к жилищу ее отца, и поведала ему о том, как он спас ее от волка, что у него осталось только 4 верблюда, а также о том, что ‘Али желал бы взять ее в жены, и пришел поговорить об этом. Отец измерял молодого человека долгим, пронзительным взглядом, пристально взглянул ему в глаза — и дал согласие. Решение его поддержали и братья девушки, и все племя джиннов — ведь ‘Али уберег их принцессу. Выяснилось, что отец красавицы — шейх джиннов. Отдавая принцессу в жены ‘Али, «землянину», отец поставил одно условие. Потребовал, чтобы никогда впредь он не употреблял в речи выражение «Да защитит меня Господь!», а только — «Да защитят меня джинны!». Предупредил: случись, не последует он сему предписанию-запрету, то произойдет для него нечто страшное. Будучи без памяти влюбленным в девушку, ‘Али согласился. Справили свадьбу. От калыма, предложенного ‘Али, отец принцессы джиннов отказался.

После свадьбы ‘Али пробыл с джиннами, в их царстве, семь дней. Увидел, что живут они так же, как люди, обитающие над ними, на поверхности земли. Владеют верблюдами, овцами и козами. Жилищами им служат шатры. Единственное, что отличало их от людей, так это положение вертикально посаженных глаз, да еще еда масак, приготовленная без соли.

После семи дней, проведенных в царстве джиннов, ‘Али с его молодой женой разрешили перебраться в «верхний мир», в мир людей. Попрощавшись со своим народом, принцесса вывела ‘Али наверх тем же путем, что и ввела под землю. Оказавшись на поверхности, ‘Али увидел всех своих 40 верблюдов здоровыми и хорошо откормленными, включая и тех 36, что умерли на его глазах. Лукаво взглянув на мужа, девушка сказала, что это — свадебный подарок ее отца.

‘Али с молодой женой и верблюдами сразу же отправился в Наджран. Познакомил жену с его матерью, знатной женщиной из племени ал-кахтан. Жили они в любви, счастье и радости. Джиннийа родила ‘Али дочь. Шло время. Девочке исполнилось семь лет. Однажды ‘Али отправился на поиски отбившихся от стада верблюдов. Попал в песчаную бурю. Вернулся через несколько дней. Жена не видела, как он подходил к их шатру. Сидела спиной к входу. И тут ‘Али узрел нечто такое, что повергло его в ужас: жена держала в подоле платья свою голову и тщательно расчесывала на ней волосы, промывая отдельные места уриной верблюдицы. ‘Али не ведал, что среди женщин-джиннов — это дело обычное. От охватившего его ужаса, позабыв обо всем, он вдруг вскричал: «Да защитит меня Господь!». И сразу же вслед за этими его словами прогремел гром, ударила молния, земля раскрылась — и его любимая жена, вместе с их шатром и всем имуществом, в мгновение ока исчезла под землей, окутанная клубами дыма и пыли.

‘Али, вовремя отпрянув назад, в пропасть, разверзшуюся под его ногами, не угодил, спасся. Стремглав бросился к игравшей у шатра дочери, схватил ее, крепко прижал к груди — и джинны забрать ее у него не смогли.

‘Али ибн Мурра проживал на севере Йемена. Имел несколько жен. Однако отношения его семейного клана с окрестными кочевниками не заладились. После множества стычек и ссор решил он сойтись с ними в открытом бою. Сшибка состоялась. Сводный отряд воинов противника возглавлял Шува’ир из племени бану кахтан. Дрались отчаянно, весь день. Сходились раз семь. Потери понесли тяжелые. И когда остались на поле боя только ‘Али и Шува’ир, которые обессилили настолько, что не могли даже держать мечи в руках, то, съехавшись, решили прекратить схватку, собраться с силами и схлестнуться вновь. Приняв такое решение, возвратились на свои становища.

Прошло какое-то время, и они вновь обнажили клинки. Встали напротив друг друга в долине. ‘Али прибыл на «встречу мечей и копий», как тогда говорили в племенах Аравии, только со своим сыном, никого из мужчин в его семействе больше не осталось. Шува’ир, что интересно, поступил точно также. В схватке, завязавшейся между ними, сын ‘Али бился с Шува’иром, а сын Шува’ира — с ‘Али, и пал от его удара, нанесенного копьем в сердце. Только ‘Али покончил с противником, как услышал зов смертельно раненого сына. Поспешил ему на помощь, и сразил Шува’ира. Едва тело Шува’ира коснулось земли, она вдруг задрожала, разверзлась и поглотила Шува’ира. Господь, наблюдавший с небес все это время за поведением ‘Али, гласит сказание кочевников племени ал-мурра, увидел, что ‘Али — человек достойный. Благословил его и предрек, что со временем потомки ‘Али увеличатся кратно, и покроют шатры их пески пустыни[747].

Сын ‘Али погиб, но вот дочь его, названная Муррой, выросла, вышла замуж за молодого мужчину, родственника ‘Али, и родила с дюжину сыновей, заложивших все крупные колена великого аравийского племени ал-мурра. В 1956 г., сообщает Х. Диксон, племя это насчитывало 20 тыс. мужчин.

Находясь в деловой поездке в Кувейте, и слыша, что ваш собеседник-араб назвал себя при знакомстве с вами сыном такой-то женщины (ибн Нура, к примеру), знайте, что перед вами — член племени ал-мурра. Дело в том, что в Аравии, мужчина, представляясь, говорит, что он — сын такого-то человека, то есть своего отца, а не матери (ибн Маджид, скажем). В племени ал-мурра — все по-другому. Такова традиция этого племени. Таков завет предков — потомков джиннийи. Бедуины Аравии полагают, что именно этим объясняется и присущее арабам племени ал-мурра исключительное мастерство следопытов. Дар этот, утверждают и сами кочевники племени ал-мурра, они унаследовали от джиннийи и ее сородичей, жителей подземного царства джиннов[748].

Следопыты племени ал-мурра — это живая легенда Аравии. Они могут определить не только, сколько и когда в том или ином месте прошло людей с их верблюдами, но и кем они были, то есть к какому племени принадлежали. У каждого племени, говорят бедуины ал-мурра, своя, отличная от других, «походка».

Однажды, пишет Х. Диксон, будучи наслышан об искусстве следопытов племени ал-мурра «считывать следы на песке», как выражаются кочевники, он решил убедиться в этом лично. Находясь в гостях у верховного шейха племени ал-мурра, попросил бедуина-следопыта, присутствовавшего вместе с шейхом в шатре, выйти, осмотреться и рассказать ему о том, кто стоял в том месте, если стоял, конечно, на которое он укажет. Бедуин спокойно проследовал за Х. Диксоном к песчаному дюну, внимательно обвел взглядом весь участок вокруг, взял горсть песка в руки, понюхал… и поведал оторопевшему от его слов Х. Диксону следующее. В этом месте, сказал он, останавливались два бедуина с их верблюдами, быстроходными и породистыми. Один из них, вадха (белошерстный), выдвинулся с наездником в направлении Джахры, а другой, что моложе, хадри (коричнево шерстный), — в сторону побережья. Оба наездника принадлежат к небольшим коленам племени бану хаджир. Пожаловали в Кувейт со стороны Катара. Полагаю, заметил следопыт, что они разыскивают сбежавшего раба, идут по его следам. Следы ног зинджа (негра), добавил следопыт, что он видел неподалеку, указывают на то, что раб-зиндж двигался в северном направлении. Прошел здесь ночью. Опасаясь быть обнаруженным, на ночлег поблизости становища не расположился. Бедуины, преследующие его, — люди молодые, не старше 25–30 лет, вооружены карабинами. Отпечатки прикладов их оружия сохранились на песке.

Четырьмя днями позже, продолжает Х. Диксон, он присутствовал на маджлисе, в котором принимал участие и этот самый следопыт. К шатру шейха, где проходил маджлис, подъехали на двух верблюдах, белом и коричневом, два молодых человека, лет 20-ти. Стреножив верблюдов, проследовали в шатер шейха. Представились членами племени бану хаджир, родственниками шейха Ибн Шафи, вождя их племени. Сообщили, что явились из Катара, из земель шейха Ибн Тани, и что в течение 15 дней преследовали сбежавшего раба-зинджа. Осмотрели все побережье, и сошлись во мнении, что раб-беглец укрылся в городе Эль-Кувейт[749].

По словам Х. Диксона, три известных на всю Аравию следопыта из племени ал-мурра, братья ал-‘Арик, состояли на службе у короля Ибн Са’уда. В 1934 г. шейх Джуфран ал-Фукм, глава колена ал-суххаба из племени ал-мутайр, отправился на ежегодную встречу короля Ибн Са’уда с шейхами племен по случаю празднования Священного месяца Рамадан. После встречи с королем, получив от него подарки, деньгами и одеждами, собирался выдвинуться в обратный путь. Однако поутру шейху донесли, что двух его верховых верблюдов украли — с королевского пастбища в окрестностях Эр-Рийада (Эр-Рияда), где он их оставил. По следам определили, что грабителей было трое.

Слухи о дерзком уводе верблюдов у гостя короля докатились и до Ибн Са’уда. Он тут же послал за братьями ал-‘Арик. Наказал им непременно найти грабителей. Браться взяли след, и устремились в погоню. Преодолев расстояние в 250 миль, настигли воришек. Повязали их на рассвете, прямо в шатре, где они спали. Доставили к Ибн Са’уду, вместе с угнанными верблюдами. Но только двоих из них. Одному удалось бежать. В ходе разбирательства выяснилось, что бедуины, угнавшие верблюдов с пастбища короля, — соплеменники обворованного ими шейха Джуфрана ал-Фукма. Их посадили в тюрьму. Минуло пять лет. И вот, как-то раз, ‘Али ал-‘Арик, один из братьев-следопытов, будучи в Эр-Рийаде (Эр-Рияде), отправился в мечеть. Один из повстречавшихся ему там кочевников почему-то привлек его внимание. Следопыт подошел к нему, взглянул на его следы на песке… и узнал в бедуине того самого третьего воришку, который пять лет тому назад улизнул от них. Его схватили, и бросили в темницу. Так, говорит Х. Диксон, и выяснилось, что следопыт ‘Али мог хранить в памяти следы человека, однажды им увиденные, в течение 10 лет[750].

Упомянутое выше племя ал-мутайр, во главе с древним родом ал-Душан, славилось мастерством газу (набегов), умением наносить неожиданные удары по врагу. Совершая стремительные переходы и обрушиваясь в предрассветный час на становище несоюзного племени, бедуины племени ал-мутайр после набега также стремительно исчезали в песках, растворялись в них, как мираж в пустыне.

Об одном из родов этого племени, обитавшем в землях Кувейта, о роде ал-Бирзан, знали во всех уделах северо-восточной части Аравии. В Кувейте, рассказывает в своих увлекательных очерках о бедуинах Аравии Х. Диксон, существовал обычай, согласно которому араб, укушенный бешеной собакой, незамедлительно направлялся на становище рода ал-Бирзан. Купив там, у любого из бирзанитов, чашечку его крови, тут же выпивал ее. Бытовало поверье, что кровь человека из этого рода — самое надежное средство для предотвращения заболевания бешенством и «излечения водобоязни»[751].

Еще одно благородное племя Верхней Аравии, племя бану кахтан, известно тем, что из него вышел семейно-родовой клан Рашидитов, соперников семейства Са’удов в борьбе за власть в Неджде.

Неоднократно упоминавшийся в этой книге межплеменной союз мунтафиков заложили отодвинувшиеся в Южную Месопотамию переселенцы из Хиджаза. Пришли туда в середине XVI столетия, во главе с родоплеменным кланом ал-Са’дун. Женщины мунтафиков, славившиеся красотой, выделялись еще и тем, что ходили без чадры. Лица, руки и лодыжки ног их украшали росписи хной.

Среди бедуинов Аравии вообще и Кувейта в частности сохраняется и поныне жесткое кастовое деление на племена «благородные», то есть «чистокровные», и так называемые низшие. К последним из них относятся: сулабба (членов его еще именуют слайбами и сулайбами), хутайм и шарарат. Они, в отличие от племен «благородных», не имеют своих даир, то есть унаследованных от далеких предков, признанных другими племенами Аравии, территорий обитания. Проживая на «чужих землях», платили в прошлом дань племени-хозяину той или иной даиры — за разрешение пользоваться колодцами и пастбищами[752].

Главным транспортным средством сулаббов во все времена был ослик, но никак не верблюд. «Низшим» передвигаться на верблюдах не разрешалось. Эти парии Аравии занимались рыбной ловлей и разного рода ремеслами, запрещенными для «чистокровных». Становились профессиональными музыкантами, знахарями и предсказателями. Женщины попрошайничали на улицах, ходили по домам горожан, прося милостыню и еду. Досконально зная пустыню, сулаббы довольно точно извещали кочевников — за вознаграждение, конечно, — о лучших местах для охоты и выпаса скота[753].

В Кувейте представители племени сулаббов (даже в наше время) могут заниматься только охотой и животноводством. Некоторые из них служат в армии. Согласно неписаному закону кочевых племен Кувейта, сулаббы имеют право ставить свои шатры не ближе 14–16 км от становищ и поселений племен «благородных». Коренные жители Кувейта, горожане и кочевники, общений с ними избегают[754].

По одному из преданий, суллабы — это потомки женившихся на арабках крестоносцев, оставшихся в Сирии после крестовых походов. Оттесненные арабами в пустыню, они, чтобы выжить, занялись охотой; и сделали своей основной профессией промысел на газелей и сопровождение торговых караванов. Со временем некоторые из семейств суллабов отодвинулись в Аравию. Кстати, название их происходит от арабского слова «салиб», то есть «крест».

Согласно другому преданию, суллабы — это потомки одного из племен легендарных набатеев, союзников христианской Византии. По воспоминаниям путешественников, они почитали полярную звезду. Хранили у себя священные книги, написанные на халдейском языке. В Мекку паломничество не совершали. Для исполнения религиозных обрядов посещали Харран, что в Северной Месопотамии. Как бы то ни было, но охотниками они слыли маститыми. Знали толк в ловчих птицах. Охотились в основном с соколами и кречетами.

Во время празднеств суллабы устанавливали в местах своих гуляний крест, и вывешивали на нем выходное женское платье. Полковник Льюис Пелли, британский резидент в Персидском заливе, рассказывая о суллабах, отмечал, что гербом-символом их был не полумесяц, а крест.

Разговаривали суллабы на арабском языке, но вот обычаи и традиции их, по словам Захры Фрис, дочери полковника Х. Диксона, разительно отличались от тех, что соблюдали коренные аравийцы. Лиц своих женщины суллабов не скрывали. Танцевали вместе с мужчинами. «Арабы чистокровные» относились к ним с презрением, как к людям, в их понимании, «нечистым» (15*).

После обильных дождей, вспоминает Вайолет Диксон, в пустыне образовывались настоящие озера, куда прилетали утки. На них устраивали охоту. Тогда же занимались и сбором аравийских трюфелей, величиной с картофелину, очень вкусных. Их «удивительным образом», говорит она, находили под песком ребятишки, увлеченно игравшие в «охоту на зубайди». Так аравийцы называли трюфеля — в честь знаменитой Зубайды, жены легендарного халифа Харуна ал-Рашида (правил 763–809). Эта необыкновенная женщина, отличавшаяся умом, красотой и добрым сердцем, прославилась тем, что распорядилась обустроить древний паломнический путь из Месопотамии в Мекку — оборудовать его военно-сторожевыми постами с караван-сараями и цистернами с водой. Стояли они вдоль всей Дороги Зубайды, как прозвали этот тракт пилигримы, на расстоянии 20–25 миль друг от друга, что составляло в то время однодневный переход[755].

Дождь в Аравии, пишет в своих воспоминаниях о Кувейте, Захра Фрис, это в ее время — главная тема разговоров бедуинов. Ведь дождь в Аравии — это жизнь. Он питал пастбища, а они, в свою очередь, — домашний скот.

Самым удивительным животным Аравии Вайолет Диксон, автор увлекательной книги о флоре и фауне Кувейта, считала пустынного кота. Бедуины, сообщает она, величали его словом «хурр», то есть «скитальцем пустыни». Норы свои он рыл в тени одиноко стоявших невысоких пустынных деревьев сидр, фигурировавших в речи кочевников как «ульи маленьких пустынных птичек».

Самые опасные места в аравийских песках, «песчаные топи», бедуины именовали «дочерями великой пустыни», такими же непреступными и «закрытыми для чужих глаз», как девушки кочевых племен. Оазисы величали «островами в океане песков», территории вокруг них — «бухтами и заливами», а верблюдов — «кораблями пустыни».

Кошмар аравийской пустыни, делится своими впечатлениями о ней Вайолет Диксон, — это сумум или хамсин, то есть песчаная буря. Попав в нее, замечает она, складывается впечатление, что ты находишься в объятом огнем лесу. Когда сумум, что в переводе с арабского языка значит «яд пустыни», наваливается на становище, бедуины тут же убирают опоры шатров, и мгновенно сворачивают их. Длятся сумумы несколько дней кряду. Одна из песчаных бурь, налетевшая на Кувейт, повествует госпожа Вайолет, пришла откуда-то издалека, и принесла с собой песок алого цвета. И потому год тот, когда это случилось, кочевники назвали «красным годом».

Бедуин, как следует из сводов аравийской старины и из воспоминаний величайших исследователей-портретистов Аравии, был свободен от всех и вся, но только не от своего племени. Если племя его изгоняло, он становился хали, то есть человеком вне законов и правил пустыни. Делался, по выражению кочевников, «ничейным» — и всякий аравиец мог распоряжаться им так же, как любым диким животным, пойманным в пустыне.

Кочевники Аравии, отмечали в своих отчетах российские дипломаты-востоковеды, величают себя людьми пустыни (агль албаду), а пустыню — отечеством. Бедуин — это человек, ведущий кочевой образ жизни, владеющий верблюдами и живущий в «шатрах Кедара», родоначальника кочевых племен Аравии, то есть в шатрах темного цвета, которые жители аравийской пустыни именуют еще «домами из волос» (буйут аш-ша’ар).

Только кочевник, по мнению самих бедуинов, и есть истинный араб. Ведь недаром, заявляют они, в Аравии испокон веку говорят, что «всякий бедуин — араб», ибо рожден он в «колыбели арабов» — в аравийской пустыне. Но не всякий араб-аравиец — бедуин.

Жители городов и деревень (ал-хадар), проживающие не в шатрах, а в домах, фигурируют в речи бедуинов, как «люди камня и глины».

Главная жизненная установка бедуина — соблюдение ‘асабиййи, внутриплеменной спаянности, а также следование обычаям и традициям предков.

Стиль жизни бедуина Аравии, говорится информационно-справочных материалах дипломатов Российской империи, не менялся со времен Великого потопа. «Нововведения» быта кочевника на протяжении столетий — это верблюд, лошадь, да огнестрельное оружие, привнесенное в аравийскую пустыню только в XVI веке.

Постель бедуина — песок, сказывал Антара, величайший воин-поэт Древней Аравии. Кровля его жилища, аравийской пустыни, — небо, а щит и крепость — лошадь.

Пустыня воспитывала в бедуинах чувство чести, дух свободы, преданность племени и непоколебимую веру в Бога.

Бедуин, вспоминали знаменитые путешественники-исследователи Аравии, сохраняет верность данному им слову. Ценит честь дороже жизни. Презирает слабость и безволие. Порицает скупость. Трусость и малодушие считает срамом. Самое грязное оскорбление для бедуина — это брошенное по его адресу слово «бахил», то есть «скупец».

Согласно кодексу чести жителей аравийской пустыни, бедуину надлежит быть бесстрашным в бою с врагами; непреклонным в выполнении долга кровной мести; верным данному им слову; гостеприимным, щедрым и великодушным; почтительным к старшим. Он должен невозмутимо переносить удары судьбы и заботиться о своей чести, равно как и о чести своего рода и племени.

«Мужчина, — говорят и сегодня в племенах Кувейта, — наследует не только имущество своих предков, но и позор их и славу».

Статус «араба благородного», принадлежащего к «арабам чистокровным», бедуин обосновывал и обосновывает древом своего рода. Знатоки семейно-родовых кланов в племенах Кувейта, составляющие и передающие из поколения в поколение своды генеалогий семейств и родов, пользуются здесь, как и во всей Аравии, почетом и уважением.

Единственно достойным для себя занятием в прежние времена бедуин считал газу, разведение верблюдов, караванный извоз и торговлю.

Бедуины Аравии, по воспоминаниям российских дипломатов, были абсолютно убеждены в том, что они — единственно свободные люди. Всех других жителей полуострова именовали «рабами мест и профессий», пристегивавших их к себе и не дававших жить свободно. Горожане в их речи — это «рабы стен», кузнецы — «рабы металла», а золотых дел мастера — «рабы серебра и злата».

Арабы Аравии, отмечал в своем увлекательном сочинении «Ирак Арабский» (1912) известный дипломат-востоковед, консул Российской империи в Багдаде А. Адамов, делят себя на «людей домов» и «людей шатров», то есть на население оседлое и кочевое. В отличие от горожан, бедуины свято чтут традиции своих древних предков. Они сохранили «в первоначальной чистоте и неприкосновенности, — пишет А. Адамов, — старозаветные арабские нравы и обычаи», мало чем отличающиеся и сегодня от тех, что существовали в библейские времена[756].

Главными чертами бедуинов Кувейта Вайолет Диксон называет честь и достоинство, верность данному слову и беззаветную преданность роду и племени. Бедуины, говорит она, никогда не забывали ни проявленное к ним внимание, ни нанесенную им обиду[757]. Им нравились истории о «чужих землях и народах», о приключениях и всякого рода «диковинках и чудесах». Услышав однажды, по радио, передачу о работе метро в Лондоне, явились в английское политическое агентство и поинтересовались у Х. Диксона, как это умудряются, дескать, люди «сновать под землей на повозках». Объяснить нужно было на понятном кочевникам языке, используя образные, хорошо известные им и потому доходчивые сравнения. Все просто, ответил Х. Диксон, — так же, как тушканчики, которые прорывают под землей длинные проходы и снуют по ним, взад и вперед[758].

Кодексом жизни бедуина являлись обычаи, традиции и унаследованные от предков правила поведения в пустыне, — в семье и в племени, в шатре и на становище, у водопоя и на пастбище, на рынке и в торговой экспедиции в чужие уделы, в мирное время и в военное.

Сшибки с враждебными и соперничавшими племенами, увод у них домашнего скота и верблюдов во время газу считались поступками, достойными звания мужчины, ибо они демонстрировали лучшие его качества — мужество и отвагу, равно как и приобретенные им навыки воина и следопыта.

«Мужчинами не рождаются, а становятся», — часто повторяют поговорку предков в беседах с сыновьями кочевники Аравии. Настоящий мужчина, в понимании бедуинов, обязан защищать веру и отечество, честь и достоинство. Должен сторониться лести и клеветы, лености и злословия; контролировать язык и чувства; проявлять усердие в труде; быть честным и верным данному им слову. Ему надлежит блюсти чистоту тела и сердца, помыслов и поступков.

Настоящий мужчина это тот, поучают аксакалы своих внуков, кто питает отвращение ко лжи и неблагодарности, гордыне и тупости; кто выказывает почтение родителям и старшим; кто демонстрирует мужество и отвагу, любовь к свободе и родной земле; кто ценит преданность друзей. Марают мужчину, чернят его честь и достоинство, добавляют они, зависть и легкомыслие, и, конечно же, долги, даже если они не больше одного динара.

Человек умный, говорят бедуины, должен контролировать язык и чувства. Ведь недаром народная мудрость гласит: «Язык твой — конь твой. Не удержишь его — он тебя сбросит».

Дородность среди бедуинов, делится своими знаниями обычаев и нравов аравийцев-кочевников консул Российской империи в Багдаде А. Адамов, «считается уродством и преследуется насмешками»[759].

С началом нефтяной эпохи трудиться в городе уже не являлось для кочевника делом зазорным, но при условии неучастия в работах, запрещенных обычаями и традицией. Он не должен был, к примеру, подряжаться на работы, связанные с добычей и гашением извести, что и поныне считается у бедуинов «занятием нечистым». Рассказывают, что повстречал как-то раз, у городских ворот, шейх Мубарак бедуина с осликом, груженного известью. Каким-то внутренним чутьем узнал в нем члена племени ал-‘аджман. Остановился и напомнил ему, что мужчинам из племен «благородных» не пристало заниматься таким грязным делом, как гашение извести. Тот ответил, что для того, чтобы выжить, ему не оставалось ничего другого. Шейх Мубарак дал ему денег, но повелел покинуть город, и никогда не возвращаться в него, заметив напоследок, что бедуин чернит честь и достоинство своего племени.

В былые времена бедуин из «благородного» племени, перебиравшийся в город, предлагал свои услуги шейху в качестве гвардейца-телохранителя. Это не перечило правилам и кодексу чести жителя аравийской пустыни. Бедуин носил оружие, не занимался тяжелым трудом, принимал участие в войнах и газу.

Бедуин, селившийся в городе, пишет Захра Фрис, никогда не покидал своего жилища, не набросив на плечи бишт, аравийскую плащ-накидку. И сегодня, видя на горожанине-кувейтце бишт в летнее время года, знайте — человек этот из «благородного» племени, «араб чистокровный»[760].

У бедуинов, вспоминали дипломаты Российской империи, нет чувства времени. Если поговорка россиян гласит: не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, то в аравийской пустыне считают, что не следует спешить с тем сегодня, что может подождать до завтра. Солнце восходит и заходит, говорят бедуины, день приходит и уходит. Все в этой жизни предначертано Аллахом! Спеши не спеши — все в руках Господа! Если есть какое-то дело, то его спокойно можно отложить на завтра.

Каждый семейно-родовой клан в племени имел знатока древа рода, а племя в целом — хранителя легенд и сказаний, а также толкователя обычаев и традиций предков. Как род, так и племя носили имена их прародителей.

У каждого рода были свой боевой клич (тамга) и отдельный участок земли на племенном кладбище. Такой же боевой клич, но уже общий для всех родов, существовал и у каждого племени.

Среди известных семейно-родовых кланов Кувейта, из которых традиционно избираются шейхи проживающих на его территории кочевых племен, следовало бы назвать следующие: клан ал-Ша’лан в племени бану рувалла, клан ал-Хаззал в племени ал-‘амарат, и клан ал-‘Арай’ир в племени бану халид[761].

Шейх племени, ответит любой аравиец на соответствующий вопрос иноземца, — это «отец своего народа», живое воплощение мураввы, то есть человек, наделенный лучшими качествами бедуина, аравийский идеал мужчины.

По традиции предков, шейхов в племенах Аравии избирают из семейно-родовых кланов, стоявших у истоков образования племен.

Но чтобы возглавить племя, претендент должен доказать, поступками и делами, что достоин статуса вождя. Продемонстрировать, что обладает лидерскими качествами, «изворотливостью ума», силой духа и воли, и что ему сопутствует удача.

В прошлом шейха среди его соплеменников, встречавшихся путешественнику в пустыне, выделяли разве что ярко цветные седельные вьюки, то есть переметные сумы, васм (клеймо) его рода на оружии, да пучок страусовых перьев на копье.

Для того чтобы управлять «людьми стен и шатров», то есть горожанами, представленными коммунами торговцев, мореходов, ловцов жемчуга и рыбы, и кочевниками, двумя разными по нравам и наклонностям сообществами, требовались недюжинные способности. Потому-то правителями Кувейта из правящей династии Аль Сабах становились, как правило, личности яркие, авторитетные и уважаемые среди населения, оседлого и кочевого.

Шейх руководил перекочевками племени. Выступал арбитром во внутриплеменных спорах и тяжбах. Надзирал за соблюдением племенных обычаев и традиций. Представлял племя в сношениях с другими уделами и племенами, и от имени племени принимал почетных гостей. Объявлял войну и заключал мир.

Решения по сколько-нибудь важным для племени вопросам шейх принимал только на основании результатов их обсуждений с «седобородыми», то есть со старейшинами семейно-родовых кланов и родоплеменных колен.

При судебных разбирательствах шейх опирался на советы ‘арифов, то есть знатоков обычаев и традиций аравийской пустыни и родословных семейно-родовых кланов. Если соплеменник проигры вал дело и, будучи приговоренным к штрафу, не соглашался с решением, озвученным шейхом, то должен был незамедлительно покинуть племя.

Каждое племя, писал Буркхардт, помимо вождя и ‘арифа, имело еще и ‘акида (военачальника). Выступал им, как правило, шейх. Если же роль ‘акида исполнял другой человек, то во время военного похода шейх, наравне с другими воинами племени, беспрекословно повиновался приказам ‘акида.

Глиняные таблички с текстами, обнаруженные археологами во дворце ассирийского царя Ашшурбанипала (правил 669–627 до н. э.) в Ниневии, датируемые 650 г. до н. э., неоднократно упоминают о набегах на земли Южной Месопотамии «воинов-пустынников». Люди эти из «края песков», говорится в текстах, дорожат честью. Горды и независимы. Чтут мужество и отвагу. Занимаются разведением верблюдов. Отличаются выносливостью и терпением[762].

Также отзываются об арабах Аравии в своих книгах, повествующих об истории, культуре и этнографии, флоре и фауне Кувейта, Харальд, Вайолет и Захра Диксоны, лучшие, на взгляд автора этой книги, описатели обычаев и традиций кувейтцов. Отмечая честность и отзывчивость коренных жителей Кувейта, они акцентируют внимание на их отзывчивости на беды и горести соседей и соплеменников. Воровства среди них, рассказывает Вайолет Диксон, не наблюдалось и вовсе, пока Кувейт не наводнили мигранты. Тогда же обокрали и их дом. Случилось это в 1946 году. Харальд Диксон обратился к губернатору, и попросил его дать ему следопыта. Желательно, из племени ал-мурра, дабы по оставленным следам он обнаружил вора. Следопыт вскоре прибыл. Тщательно осмотрел всю территорию у их дома, и сказал, что воришку надо искать среди прислуги. Тогда губернатор столицы, шейх ‘Абд Аллах ал-Мубарак, распорядился препроводить прислугу Диксонов во двор здания городской администрации. Следопыт попросил, чтобы песок на небольшом участке, примыкавшем к входу в это здание, тщательно расчистили, пригладили и велели каждому из прислуги пройти по нему, один за другим. Внимательно присмотревшись к оставленным на песке следам, бедуин вынес вердикт. След последнего, кто здесь прошел, заявил он, оставлен вором. Выяснилось, что им оказался повар Гулям, мигрант. Напарника своего, на наличие которого указал следопыт, он так и не выдал. Год просидел в тюрьме. Украденные драгоценности, к сожалению не нашли. Были среди них, по словам Вайолет, два дорогих, памятных для нее жемчужных ожерелья и бриллиантовый браслет — подарки шейха Бахрейна и короля Саудовской Аравии. Но вот что интересно, два меча в богатых ножнах, врученных полковнику Х. Диксону королем Ибн Са’удом, воры не взяли. Посягать на оружие в Аравии, кроме как на оружие противника, поверженного на поле боя, строжайше запрещено. За это карают сразу, без суда и следствия[763].

Воровство в Аравии — это грех, скверный и мерзкий. Кража, по традиции предков, ложится позором не только на лицо, ее совершившее, но и на весь его род и все племя. Арабы Аравии считают, что человек наследует не только имущество своих предков, но и память о них соплеменников, добрую и дурную.

Во времена джахилийи (в эпоху язычества) гласит одно из сказаний коренных жителей Кувейта, проживал в землях Северо-Восточной Аравии один отчаянный исполин-кочевник. Славился он своей силой необыкновенной и тем, что мог проникнуть ночью в любой охраняемый город, в любой дворец и дом в нем, открыть любой замок и вскрыть любую дверь. Был он, ко всему прочему, человеком умным и осторожным, добросердечным и отзывчивым. Все, что грабил, раздавал людям бедным и неимущим. Обчищал только горожан богатых, скупых и жадных. Звали разбойника Мухаммадом ал-Харами.

Однажды, на спор, он проник по крышам домов в жилище очень богатого и знатного торговца в одном из крупных портовых городов. Внимательно осмотрелся, и увидел в темном углу, под лестницей, большой красивый резной сундук, запертый на какой-то замысловатый замок. Подумал, что в нем-то, должно быть, и держит торговец свои сокровища — драгоценности и монеты, золотые и серебряные. Вскрывать сундук в доме, чтобы нечаянно не нашуметь, не решился. Взвалил его на спину (а был тот бедуин, как мы уже говорили, мужчиной удалым и сильным), перебрался через ограду, и знай, как звали. Исчез, растворился в ночи, как мираж в пустыне. Отдышавшись, вскрыл сундук, и обнаружил в нем красивую девушку, настолько прелестную и стройную, что глазам своим не поверил. Просто оторопел от того, что увидел. Когда же пришел в себя и протянул к девушке руку, то неожиданно сзади нее возник сахра, джинн-дух, в образе разъяренного льва. Бросился на него, не ведая, конечно, о силе и удали Мухаммада, и тот сразил его кинжалом, одним ударом. Когда же молодец-удалец опять попытался приблизиться к девушке, то все повторилось сначала. И так три раза кряду.

Испуганная девушка, молчавшая все это время, вдруг заговорила. Сказала, что если молодой человек поклянется, «честью и лицом своим», что не причинит ей ничего плохого, то она расскажет ему, что с ней приключилось. Мухаммад поклялся. Тогда-то девушка и поведала ему, что она — дочь эмира. Была помолвлена со своим кузеном, которого не любила, и не хотела выходить за него замуж. Накануне свадьбы укрылась у соседки-подруги, в том самом доме, куда он проник, и спряталась в том самом сундуке, что он утащил. Прошу тебя, молвила девушка, верни меня вместе с сундуком туда, где взял. Мухаммад, не проронив ни слова, просьбу девушки тотчас же исполнил.

Когда принцесса исчезла, то во дворце возник переполох. Гвардейцы эмира обыскали все дома в городе, обшарили каждый угол и щель во дворце, но принцессу так и не нашли. Свадьбу, понятно, отложили.

Очутившись опять в доме подруги, принцесса под покровом ночи пробралась во дворец, и на утро предстала перед отцом. Поведала ему, что, не желая выходить замуж за нелюбимого человека, пряталась все это время у друзей, у кого именно — не раскрыла. Дочь отец выслушал, но настоял на своем. Сказал, что дал слово просившему ее в жены кузену, и не сдержать его, как она понимает, не может.

Свадьбу сыграли. Молодого мужа после гуляний друзья его препроводили, согласно традиции, до брачных покоев, где он и стал дожидаться жену-принцессу. Вскоре подруги привели туда и ее. Какое-то время молодожены сидели друг напротив друга, не двигаясь. Но как только он встал и направился к ней, возникла между ними, откуда ни возьмись, огромная крыса, и бросилась на него. Тот испугался настолько, что забился в угол, и больше не пытался даже взглянуть в сторону жены, не то, что приблизиться к ней.

На следующую ночь произошло то же самое. Только крыса была побольше, а муж испугался еще сильнее, и в страхе бежал из брачных покоев, и укрылся в соседней комнате.

На третью ночь все опять повторилось. Не в силах больше терпеть это, муж принцессы отправился к эмиру, и известил его обо всем происшедшем.

Эмир послал за дочерью, и она повторила ту же историю, точь в точь. Более того, открылась и насчет дерзкого разбойника. Поведала отцу о том, что когда она бежала из дворца, то большой сундук, в котором она пряталась, стащил из дома подруги силач-разбойник, дерзкий и отчаянно храбрый, тот, о котором говорит вся пустыня. О том же, что в сундуке — принцесса, он не знал и не ведал. С восторгом описала, как мужественно и отважно он дрался с джиннами-духами, оборачивавшимися разъяренными львами, как трижды побеждал их, не в пример ее мужу, забившемуся в угол, едва увидев прыгнувшую на него огромную крысу.

Эмир, наслышанный, о дерзком разбойнике, который, согласно народной молве, все изъятое им у богачей раздавал беднякам, захотел повидаться с ним. Поинтересовался у дочери, узнала бы она его, если бы увидела. Принцесса ответила утвердительно.

Долго потом эмир ломал голову над тем, как заманить удальца во дворец, и придумал. Повелел глашатаям пройтись по городу и объявить горожанам о предстоящем «веселье великом». Непременно побывать в кофейных и чайных домах города, на площадях и рынках, в караван-сараях и припортовых винных погребках. Известить о грядущем веселье кочевые племена.

Стали готовиться. Забили десять верблюдов и бессчетное количество овец. Столы накрыли в необычном по форме для аравийских дворцов зале, длинном-предлинном, с двумя входами-выходами по обоим концам. С одной стороны зала двери отворялись на улицу, а с другой — на очень узкий проход, пролегавший между домами, сырой и грязный, куда сливали нечистоты.

У дверей, выходивших на улицу, через которые гости должны были проходить в зал, эмир распорядился усадить на шесте пойманную его охотниками огромную хищную птицу, пугавшую всякого, кто на нее глядел.

Люди прибывали и прибывали. Подходили к распахнутым дверям зала, где стояли столы, уставленные дорогой посудой, видели птицу … и сразу же интересовались у стражников, нет ли другого входа. Те предлагали им проследовать в зал через черный вход, с противоположного конца. Обувь свою, запачканную к тому же грязью, гости оставляли, как это принято в Аравии, у порога.

Через какое-то время у главного входа появился рослый молодой бедуин, богатырского телосложения и приятной наружности, с тростью погонщика верблюдов в руках. Увидев птицу при входе, что-то ей громко прокричал — и она больше не проронила ни звука. Он вошел в зал. Легкие сандалии, сшитые из кожи газели, оставил у дверей.

Слуги начали вносить на огромных медных подносах запеченное мясо, обложенное горячим, не остывшим рисом. Брать еду руками, пока она не остынет, никто из гостей не решался. Ни вилок, ни ложек, ни столовых ножей аравийцы в то время не знали. Только молодой бедуин, огромного роста и крепкого телосложения, коим был разбойник Мухаммад, вынул из-за пояса кинжал, отсек им кусок мяса от поданного к столу ягненка, и, насадив его на лезвие другого кинжала, начал есть. Эмир, заинтересованно присматривавшийся ко всем тем, кто находился в зале, конечно же, обратил внимание и на этого бедуина, вошедшего через главный вход. Когда пиршество уже близилось к концу, встал со своего места, подошел к нему и поинтересовался его именем. Я — простой кочевник, ответил тот, известный в своем племени под именем Мухаммад. Рис у меня есть, а вот мяса мало. Но сегодня я досыта наелся им, на празднествах, устроенных для народа моим эмиром. За что и хотел бы поблагодарить его. От всей души сказать ему спасибо за то, что не забыл он пригласить на гулянье весь свой народ, людей знатных и простых, богатых и бедных.

Гостям подали кофе со сладостями, окурили благовониями, и они, один за другим, стали покидать дворец. Направился к выходу и Мухаммад, но эмир окликнул его, и попросил ненадолго задержаться. После чего проследовал с ним в другой зал дворца. Там, за шелковым занавесом-перегородкой, сидела принцесса. Она узнала и голос бедуина, и его самого, посмотрев в небольшую дырочку, проделанную ножом в занавесе. Кивком головы подтвердила заглянувшему за занавес отцу, что это именно тот молодой человек, о котором она ему рассказывала.

Глядя в глаза исполина-кочевника, эмир сказал: «Вижу, что есть в моем уделе только один мужчина, достойный руки принцессы. Народная молва гласит, что заботится он о людях, простых и бедных. Подумываю я о том, чтобы назначить его визирем, а вслед за тем и отдать ему в жены свою любимую дочь». Так разбойник Мухаммад и сделался визирем. После чего сыграли свадьбу с принцессой. И прожили они потом долго и счастливо, в радости, любви и согласии[764].

Одно из сказаний племен Северо-Восточной Аравии повествует, что торговцы Кувейта, собравшись однажды поговорить о делах, увлеклись разговором о том, можно ли сохранить молодость, души и тела, и как это сделать. Обратились с аналогичным вопросом к одному из ‘алимов, известному в Кувейте мудрецу. Тот, подумав немного, ответил, что для того, чтобы оставаться, как можно дольше, молодым, нужно, чтобы компанию мужчине по вечерам составляла молодая красивая женщина. Но главное, добавил он, чтобы, помимо женских чар, жена-прелестница обладала здравомыслием, была натурой увлекающейся, питала пристрастие к чему-либо еще, кроме забот домашних и обязанностей супружеских, — чтобы доставляла удовольствие в беседах.

Бедуины Кувейта считают, что «удержать молодость» помогают мужчине «три вещи»: ночные утехи с женщиной, охота и езда на лошади. Только «три вещи» услаждают сердце кочевника, говорят они, — покрытое зеленой травой пастбище для выпаса скота, колодец полный воды, да прелестное личико умной женщины, ласкающее взгляд ее мужчины. «Ночи любви, — гласит древняя поговорка бедуинов, — это для аравийца и удовольствие жизни, и эликсир молодости».

Ограниченность материальных богатств бедуина заставляла его высоко ценить в людях благородные черты характера, особенно честь и достоинство, мужество и преданность роду и племени.

Суровый образ жизни в пустыне диктовал священный обычай гостеприимства. Его в Аравии вообще и в Кувейте в частности свято чтут и поныне. Гостеприимство, а также клановое семейно-родовое единство и родоплеменную солидарность можно смело называть отличительными чертами характера коренных арабов Аравии. Законы и правила жизни в пустыне, отмечал известный русский дипломат-востоковед А. Адамов, «вменяют каждому бедуину в священную обязанность приютить и накормить странника, притом совершенно безвозмездно». Обидеть путника, ставшего «гостем шатра», считается поведением недостойным, «чернящим лицо» рода и племени[765]. Взаимоотношения между хозяином шатра и гостем, вспоминали путешественники, носили в прошлом характер «религиозной святости», также, к слову, как между бедуином-проводником и его хави, то есть подопечным путником-чужестранцем. Существовал даже своего рода кодекс поведения хозяина шатра и гостя, проводника и хави.

Гость в шатре бедуина, — это свидетельство известности хозяина жилища; гость — это источник вестей, говаривали в прошлом кочевники. Если бедуин давал путнику убежище и делил с ни хлеб и соль, писал К. Ф. Вольней, французский энциклопедист и путешественник, посещавший Аравию в 70-е годы XVIII века, то «ничто в мире не могло заставить его предать гостя»[766].

Скупость в Аравии во все времена порицалась. Прослыть скупым было страшнее смерти. Кочевники такого человека из «круга общения» исключали, и пустыня его отвергала. Сторонились скупца и горожане; в дома свои не впускали.

Если человек становился «гостем племени», сообщали в своих справочных материалах российские дипломаты-арабисты, то у него обязательно появлялся защитник (хами), тот, у кого человек этот «находился на руках», тот, кто сопровождал его повсюду и отвечал на все его вопросы.

«Гостю — лучшее», наставляет аравийца мудрость предков. «Гость — хозяин принявшего его шатра», — вторит ей пословица бедуинов. «Гость есть гость, даже если он задержится у тебя на зиму, а потом останется и до лета», — гласит поговорка арабов Аравии. Страннику, становящемуся «гостем шатра», непременно предложат кофе, пищу и место для отдыха.

Венец гостеприимства в Аравии — угощение гостя кофе. Этикет арабов Аравии предписывает, что каким бы богатым ни был стол, кофе гостю надлежит подать непременно. Кофе занимает особое место в повседневной жизни жителя Аравии. Когда аравиец хочет подчеркнуть, что слова его — сущая правда, то, налив чашечку кофе, и подав ее гостю, скажет: «Веришь мне — прими из моих рук кофе». «Дом, где нет кофе, — жилище скупого», — гласит поговорка аравийцев.

К кофе в домах коренных жителей Кувейта обязательно подадут кудуа’ — большой медный поднос с финиками, халвой и другими аравийским сладостями (в народе его называют «подносом предков»). Кофейные столики мастерят из бережно передаваемых из поколения в поколение резных входных дверей. Покрытые стеклянной «скатертью», невысокие столики эти, на изящных ножках из дорогих пород дерева, — непременный атрибут жилища состоятельного кувейтца.

Старожилы Кувейта, регулярно посещающие уютные кофейни на городском рынке, объясняют своим внукам, что кофе, как поучали их в свое время отцы и деды, «улучшает зрение, укрепляет память и оттачивает разум». Разум же человека, повторяют они слова Пророка Мухаммада, — это лучшее творение Господа. Обогащать и развивать его надлежит непременно.

В разговоре между собой кувейтцы, если хотят сказать, что такой-то соплеменник — человек гостеприимный, то по старинке и сегодня говорят, что «кофейник в доме (‘Абд Аллаха, к примеру) всегда полон». Утрату ступки для помола кофейных зерен, так же как и кофейной ложки, с длинной ручкой, для помешивания зерен при их обжарке, коренные жители Кувейта считали в прошлом дурным предзнаменованием, знаком надвигавшейся беды и грядущих ненастий.

До XVII века кофе в Европу поступал, для справки, только из Йемена. Родина кофе — эфиопская провинция Каффа. Оттуда кофейные кусты завезли в Йемен. Появление там первых кофейных плантаций предания связывают с шейхом ал-Шадли. Имя этого человека йеменцы и поныне поминают в утренних молитвах. Вывоз кофе из Йемена шел через порт Моха. Отсюда — и название лучшего в мире сорта кофе («мокко»).

Долгое время посещать кофейные плантации в Йемене чужеземцам запрещалось, строго-настрого. Вывоз кофейных кустов и даже сырых, только что собранных кофейных зерен, которые можно было бы использовать в качестве семян, карался смертью. История сохранила имена людей, решившихся все же сделать это.

Первым среди них фигурирует в сводах аравийской старины индус-мусульманин Шах Джамар Мазарби. Возвращаясь из паломничества в Мекку, он как-то умудрился раздобыть в одном из йеменских портов семь сырых зерен, и тайно пронести их на судно, минуя таможенный досмотр. В Индии посеял эти зерна на Чандрагирских холмах в Картенаке. В 1616 г. несколько кофейных кустов вывез из Йемена голландский купец Питер ван дер Брак; их посадили в Ботаническом саду в Амстердаме. В XVIII веке голландские купцы завезли кофейные кусты из Мохи на Яву и Суматру. Так, шаг за шагом, кофе стали выращивать и в других частях мира. И вскоре он сделался, наравне с чаем, одним из любимых напитков людей.

Среди знаменитых кофеманов историки упоминают Иоганна Себастьяна Баха, легендарного композитора, автора Кофейной кантаты, предпочитавшего кофе пиву, традиционному напитку немцев. Обожал кофе Наполеон Бонапарт.

Кофе в жилище аравийца подают гостю перед трапезой, а также во время беседы, которая проходит после еды.

В шатрах бедуинов блюда с пищей — рисом, мясом и рыбой — расставляют на белой скатерти, разостланной на песке. Если в гостях у бедуина находится шейх, то подают блюд пятнадцать, не меньше. На половине из них — красуются целиком зажаренные бараны, внутри них — запеченные куры. Еду по старинке, закатав рукав, берут с блюд-подносов правой рукой. Едят молча. Согласно традиции, прием пищи в аравийской пустыне, должен сопровождаться молчанием.

После еды — время беседы. «Говори с людьми о том, что они знают, — гласит народная мудрость арабов Аравии; — и сторонись пустых разговоров». Таков здесь этикет беседы, и знать его, отправляясь с деловой поездкой в те края, небесполезно.

Пожилые торговцы Кувейта называют бессодержательную болтовню «пустословием», «болезнью языка», которой, по их словам, особенно, дескать, подвержены женщины.

В беседах с коренными кувейтцами нужно избегать сплетен, не допускать их ни в коем случае. «Сплетни, — утверждает поговорка арабов Аравии, — это прямой путь к мучениям в потустороннем мире». «Спеши говорить о человеке хорошо, а не плохо», — приговаривают к месту аравийцы. «Доброе слово — хорошо, — поучают своих потомков умудренные жизненным опытом старейшины семейно-родовых кланов Кувейта, — а доброе дело — лучше. Утверждай себя среди соплеменников делами, а не словами».

«Разговор, — что дорога», — любят повторять кувейтцы слова Абу ал-Аббаса ас-Саффаха, первого халифа из династии Аббасидов (правила 750–1258)[767]. И добавляют: человек, вступивший в разговор, нуждается в собеседнике интересном и умном, так же как путник, оказавшийся в чужом уделе, нуждается в проводнике, знающем и опытном.

В диванийе, то есть в мужской части шатра или дома, беседу ведут только гость и хозяин жилища. Другие, присутствующие при разговоре люди, приглашенные на встречу с гостем, сидят молча. Вступают в разговор только тогда, когда к кому-нибудь из них хозяин жилища обратиться по имени.

Если во время деловой беседы с иностранцем-партнером, проходящей в доме аравийца, в диванийю войдет жена хозяина жилища, лицо которой прикрыто вуалью, — это знак абсолютного к вам доверия всего семейства. И это в Аравии дорогого стоит.

Нужно помнить и о том, что у представителей старшего поколения бедуинов-кочевников Кувейта нет календаря. Многие из них отсчитывают годы и события в жизни семьи и рода, племени и страны со времени битвы у Джахры (1920), писала в своих воспоминаниях о Кувейте Захра Фрис[768].

Интересная беседа требует знаний, а «знания, — утверждает один из жизненных постулатов торговцев Кувейта, — самая дорогая вещь на ярмарке жизни». «Человек, лишенный разума, — гласит народная мудрость аравийцев, — решето; наделенный им и вооруженный знаниями — солнечный диск. Решетом же, как известно, солнечный диск не закрыть».

Первая школа человека, считают много повидавшие на своем веку главы именитых торговых кланов Кувейта, — это его семья, мать и отец. Именно они прививают детям понятия чести и достоинства, равно как и тягу к познанию обычаев и традиций предков, сказаний, легенд и преданий своего народа.

Человек, «постигавший букву и цифирь», как говаривали в старину в Кувейте, «наполненный знаниями», был лицом узнаваемым и уважаемым. Адиб (араб просвещенный), не раз сказывали в беседах с российскими дипломатами шейхи кочевых племен, — это достояние племени, его помощник и поводырь. Полученные знания адиб непременно обратит на пользу себе, роду и племени. Люди просвещенные и к тому же осведомленные о том, что происходит в мире, то есть наделенные знаниями о чужих странах и их народах, почитались в Аравии особо, состояли советниками при дворах эмиров.

«Отцом кувейтской литературы и национальной интеллектуальной мысли» местные краеведы называют великого арабского поэта, ‘Абд ал-‘Азиза ал-Джалила ал-Табатаба’и (1776–1853), поселившегося в Кувейте в 1843 году. На его сочинениях выросла целая плеяда именитых интеллектуалов Кувейта, среди которых непременно надлежит упомянуть: ‘Абд Аллаха ал-Фараджа, Халида ал-‘Адасани и шейха ‘Абд ал-‘Азиза ал-Рушайда (1887–1938), ярчайшего хрониста-портретиста Кувейта, автора знаменитой «Истории Кувейта» («Та’рих ал-Кувейт», Бейрут, 1926).

Большое место в жизни бедуинов Аравии вообще и Кувейта в частности занимала в прошлом поэзия. Наряду со сказаниями и преданиями, она представляла собой некий свод «временных лет» того или иного племени.

В былые времена эмиры уделов, вожди племен и правители городов-княжеств Северо-Восточной Аравии обменивались посланиями в стихах. Жизнь кочевников тех далеких лет, войны и засухи, набеги (газу) и свадьбы, — все это хорошо отражено в набати, в бедуинской поэзии. Она, по словам историков Кувейта, — лучший источник сведений о временах «дней ушедших».

Не менее важны в этом плане сказания и притчи предков. По образному выражению одного из правителей Кувейта, «они являются путеводными звездами при хождении по голубым и желтым просторам прошлого», по «лабиринтам морской и пустынной истории края», по «архивам временных лет жителей стен и шатров», торговцев, мореходов, ловцов жемчуга и бедуинов.

В былые времена поэтический дар, талант слагать стихи и возвеличивать в них свой род и племя, ширить добрую молву о них среди людей считали в племенах Аравии высшим достоинством человека. Родством с поэтом гордились. Поэт был желанным гостем любого племени и лицом в аравийской пустыне неприкасаемым.

Прославился своими поэтами и Кувейт. Так, в местечке Казима, у которого состоялась легендарная «Битва цепей», родился знаменитый арабский поэт Хаммам ал-Тамими, более известный как ал-Фараздак (641–728/730), один из величайших златоустов Древней Аравии. В стихах своих он воспевал лучшие черты аравийца, его идеалы и жизненные ориентиры, прославлял свое племя и межплеменной союз (ал-тамим), в которое оно входило.

Находясь в Аравии и попав на становище кочевников, невольно обращаешь внимание на бедуинский шатер (бейт-эш-ша’ар). Состоит он из кусков черной шерстяной ткани, сотканной из козьей или овечьей шерсти, но никак не из верблюжьей. Верблюжья шерсть идет на изготовление тканей для одежд. Кстати, продавать верблюжью шерсть считается среди бедуинов Аравии делом недостойным. Она используется в самих племенах. Дарится в качестве подарка, но, в отличие от овечьей шерсти, не продается на рынке.

Бедуинские шатры в Кувейте — исключительно черного цвета. Овец кочевники-кувейтцы держат только черношерстных. Овцы с белой шерстью в стадах — это примета племен Южного Ирака.

Размер бедуинского шатра являлся для кочевников Аравии зримым отражением благосостояния его владельца. Обычная семья жила в шатре с одним опорным шестом (бейт абу ‘умда). Смена шатра с одним опорным шестом на шатер с двумя, тремя и четырьмя опорными шестами означала не только рост богатства семьи, но и изменение ее места в социальной структуре семейно-родового клана[769].

Шатер поделен на две части — мужскую (диванийа) и женскую (харам). Последнюю из них, харам, «запретную для чужих глаз», выделяют ткацкие веретена у входа, да женский паланкин, а мужскую — кофейные принадлежности и разбитый посредине очаг.

Состоятельные бедуины ежегодно меняют на своих шатрах 2–3 верхних куска шерстяной ткани. Делают это для того, чтобы полотнища эти, потрепанные песчаными ветрами, не пропускали воду во время сезонных дождей. Старые полотнища переносят на тыльную сторону шатра, заменяя ими самые изношенные.

Когда в шатре бедуина находится гость-мужчина, будь то чужеземец или аравитянин, женщинам появляться на мужской половине шатра, где проходит встреча, не разрешается.

Имущество бедуинского шатра в прошлом состояло из нескольких скатерок-рогожек для приема пищи и двух-трех стеганых одеял, в которые он с женой и детьми заворачивались во время сна в прохладное время года. Особое место в диванийе занимали верблюжьи мужские седла хаулани, ружья и патронташи. В хараме, в женской половине шатра, хранились кожухи для воды, кухонные принадлежности и переметные седла для транспортировки домашнего скарба.

Долгое время знаками гостеприимного жилища в аравийской пустыне являлись следы рук на входных полотнищах и на опорных шестах шатра. В прежние времена, когда воды в пустыне недоставало, то о них и вытирали руки покидавшие шатер гости (ели и едят в кочевых племенах Аравии только руками). Бедуины такими «знаками гостеприимного жилища» на своих шатрах очень гордились.

«Дома из волос», то есть черного цвета шатры бедуинов, — длинные и низкие. Ткани для их изготовления женщины ткут после стрижки овец — в марте-апреле. Время это бедуины в шутку именуют «сезоном заготовки строительного материала для жилищ». Состриженную шерсть тщательно промачивают в водах Залива, просушивают на горячем песке, и только потом начинают ткать.

В 1950-х годах, вспоминали работавшие в Кувейте иностранцы-нефтяники, по местному радио сообщили, что на рынок завезли шерстяные полотна для шатров, изготовленные на фабриках за границей. Новости этой очень обрадовались бедуинки. Наконец-то ручки их, говорили они, обретут красоту рук Хаввы (Евы), жены Адама. Радость эта длилась, однако, недолго. Дело в том, что шерстяные полотна для шатров, сотканные вручную, в отличие от тех, что были изготовлены на заводских станках, воду в сезон дождей не пропускали. Поэтому материю для своих жилищ бедуины велели женам ткать по старинке, на веретенах предков.

О важном месте ткачества в повседневной жизни жителей Кувейта прошлого говорит хотя бы то, что Общество по сохранению исторического и культурного наследия, образованное в стране в 1979 г., получило название «Эль-Саду», что значит «ткацко-прядильное ремесло»[770].

Цвета традиционных шерстяных изделий в Аравии (плащ-накидок, ковриков, сумок и т. д.) отражают главные цвета пустыни. В речи бедуинов они фигурируют как «окрасы» песков, растений и животных.

Состояние жителя аравийской пустыни определяло в былые времена стадо его домашних животных. У человека небогатого оно состояло не менее чем из 6 верблюдов и 30 овец. Владелец стада верблюдов в 70 голов считался среди кочевников человеком состоятельным. Количество верблюдов, которыми владел шейх, исчислялось, для сравнения, несколькими сотнями голов.

Все свои доходы в прошлом бедуины вкладывали в основном в приобретение верблюдов. Овец держали в количествах, намного меньших. Объяснением тому — нехватка воды. Овец требовалось поить каждый день, а воды недоставало. Верблюды же могли обходиться без нее в течение нескольких дней. Овцы обеспечивали бедуина свежим мясом и материалом для поддержания огня в очаге — пометом. Овечьи шкуры использовали для изготовления сумок и сандалий, а шерсть — для пряжи. Уход за овцами, их выпас бедуины племен «благородных» относили к «занятиям недостойным», и нанимали для этих целей пастухов из племен «неблагородных».

Каждый бедуин, отмечал Х. Диксон, начиная самостоятельную жизнь, мечтал, прежде всего, обзавестись ружьем и верховым быстроходным верблюдом. Если после этого он приобретал еще дюжину верблюдов, женился, покупал 50 овец и охотничью собаку масти салюки, то считал себя в жизни мужчиной вполне состоявшимся[771].

К верблюду у кочевника-аравийца отношение особое. «Верблюд, — гласит поговорка арабов Аравии, — часть человеческого сердца». По одной из легенд жителей «Острова арабов», Аллах изваял человека из глины, и вдохнул в него жизнь. Неиспользованную часть глины разделил на две части, и сотворил из них финиковую пальму и верблюда. Поэтому, говорят бедуины, «финиковая пальма — сестра человека, а верблюд — его брат».

Верблюд и бедуин принадлежат пустыне. Верблюд для бедуина, заявляют и сегодня кочевники Аравии, — это «половинка его души», друг и товарищ. В прежние времена бедуина в шутку называли «паразитом верблюда». Молоко и мясо верблюда были важным компонентом пищевого рациона кочевника. Верблюжий помет использовали для обогрева шатра. Из верблюжьей шерсти ткали ткани. Уриной верблюдицы промывали глаза после песчаных бурь, и мыли ею волосы, избавляясь от паразитов. На верблюдах доставляли воду из колодцев и перевозили домашний скарб во время перекочевок, совершали газу и паломничество к Святым местам в Мекке и Медине. Верблюд являлся неким стратегическим запасом свежего мяса на случай засухи и голода, и единственным на протяжении веков средством передвижения по пустыне.

Раз в году верблюдов на неделю обязательно выводили в солончаки. По наблюдениям бедуинов, это укрепляло «жилистость» животных, по их выражению, то есть выносливость.

Верблюд, наравне с финиковой пальмой, — и поныне главные символы Аравии. В прошлом именно верблюд определял статус аравийца, его принадлежность к «касте избранных», иными словами, — к сообществу кочевников, людей свободных.

Приобретение верблюда на рынке или его увод во время газу — это для бедуина наивысшая радость, рассказывали известные исследователи Аравии, а вот его утрата — беда и безутешное горе.

Каждый верблюд в Аравии имеет метку (васм), свидетельствующую о его принадлежности к тому или иному племени. Ставят васм на левом предплечье дромадера, реже — на шее.

Бедуины отзываются о верблюде, как о самом красивом и грациозном животном Аравии, именуют его «даром Аллаха».

Верблюд — это «твердая валюта» Древней Аравии. На него аравиец мог обменять на рынке любой из требовавшихся ему товаров.

Приручение верблюдов в северо-восточной части «Острова арабов», по мнению ученых, состоялось в 1200–1100 гг. до н. э.

Особо следует упомянуть об выпускавшихся на волю верблюдицах и верблюдах с надрезанными ушами, которых бедуины называли словами «бахира» и «хами» соответственно. Надрезы на их ушах служили знаком-предупреждением жителям аравийской пустыни, что ни ездить, ни перевозить на них поклажу — нельзя. Люди таких животных не трогали. Они считались неприкасаемыми. Бахирами становились те из верблюдиц, кто рожал пять верблюжат, причем последним из них обязательно должен был быть верблюжонок мужского пола. «Хами» — это верблюды-отцы десяти верблюжат.

Существовала у арабов Древней Аравии еще одна категория неприкасаемых верблюдиц — саиба. Ею делалось то животное, положив руку на спину которого, бедуин клялся в том, что если в жизни его произойдет то-то и то-то, то есть то, чего он страстно желает, то он отпустит эту верблюдицу на волю[772].

Гордость бедуина — его лошадь чистой арабской породы. Кочевники величают ее «дочерью пустыни». Легенда гласит, что первую кобылицу этой породы Господь даровал Исма’илу, прародителю плен Северной Аравии. Спустившись на ней с небес, архангел Джаб раил (Гавриил), вручая лошадь Исма’илу, сказал, что существо это, черного окраса с красивыми глазами, будет Исма’илу верным другом в пустыне и надежным товарищем в битвах.

Самой желанной военной добычей в прошлом считались у аравийцев кобылицы (за ними шли верблюдицы). В глазах бедуинов они имели такую ценность, что победитель, согласно традиции аравийской пустыни, щадил своего врага, отдававшего ему их добровольно[773].

Чистокровную арабскую лошадь, говорят кочевники Аравии, отличают ум и доброта, бесстрашие и послушание человеку.

К пяти главным породам чистокровной арабской лошади относятся, по преданию, те, которые ведут свое происхождение от пяти кобылиц Пророка Мухаммада[774]. Одно из сказаний арабов Аравии повествует о том, что Посланник Аллаха лично отбирал их. Перед тем как переселиться из Мекки в Медину (событие это, происшедшее в 622 г., известно в истории ислама как хиджра) Пророк приказал на какое-то время запереть все стадо верховых лошадей мусульманской уммы (общины) в Мекке в небольшом загоне, неподалеку от водопоя. Когда же их выпустили оттуда, то только пять из них, несмотря на мучавшую их жажду, направились к Мухаммаду, услышав Его зов. Остальные стремглав устремились к водопою. У этих пяти кобылиц, прозванных мусульманами Пятеркой Пророка, был один отец-жеребец — черный, как смоль, Динар ал-Ансари. От них произошло 200 родов лошадей, 12 лучших из которых составляют «лошадиную аристократию Аравии». Все лошади на Аравийском полуострове делятся на две группы: грузовых (кадиш) и верховых (асл).

Чистокровные лошади арабской породы с богатой родословной ценились и ценятся в Аравии очень высоко. Согласно одному из хадисов, то есть рассказов о поступках и высказываниях Пророка Мухаммада и Его сподвижников, Посланник Аллаха будто бы сказал однажды, что «лучшая услада мужчины, после женщины, — его лошадь».

Одно время, сообщает Х. Диксон, Басрийским вилайетом управлял турок Абдулла ибн Хаджжи-паша, страстный любитель лошадей. Содержал богатую конюшню. Пополнял ее в основном за счет подарков торговцев, в ответ за протекцию или содействие в решении тех или иных вопросов. Однажды явился к нему из пустыни молодой шейх из племени мунтафиков. Прибыл верхом на молодой породистой кобылице. Когда въехал во двор резиденции паши, то турок в это время находился на открытой веранде, где проводил утреннюю встречу с членами городской администрации и торговцами Басры. Увидев гарцующую красивую лошадь, позабыл обо всем на свете. Вскочил со своего места, подошел к парапету и поинтересовался у шейха, чистокровная ли под ним лошадь, и имеется ли у нее родословная. Шейх ответил утвердительно, и прозрачно намекнул паше, сколько она могла бы стоить на рынке Басры. Дело в том, что, согласно традиции, когда бедуин дарит подарок какой-нибудь важной персоне, шейху, к примеру, или губернатору провинции, то в ответ должен получить подарок богаче, чем тот, что поднес сам. Молодой шейх спрыгнул с лошади, и, зная увлечение губернатора гнедыми чистой арабской породы, сказал, что эта кобылица — ему в подарок. Пашу как ветром сдуло с веранды. В мановение ока он оказался в седле, и сделал несколько кругов по двору. Когда сошел с лошади, довольный щедрым подарком, шейх тут же изложил ему свою просьбу. Поведал, что прибыл в город для решения таких-то и таких-то дел. Снял с лошади седло, передал его слуге, и они отправились на ночлег в ближайший караван-сарай.

Прошло несколько дней. Однако никакой реакции со стороны турка не последовало. Ни решения того вопроса, что шейх изложил ему, ни ответного подарка от него он так и не дождался. Через четыре дня наведался к паше еще раз. Тот принял его тепло. Угостил кофе. Расставаясь, любезно пригласил шейха как-нибудь навестить его снова. Но и во время их очередной встречи никакого подарка шейху не сделал. Так, гласит предание, продолжалось еще довольно долго. Встречались они раз двенадцать, не меньше.

И тогда шейх поступил вот как. Отправился на базар и приобрел у известного в Басре торговца одеждами, поставлявшего их высокопоставленным турецким чиновникам в Басре и Багдаде, дорогие шелковые и парчовые халаты, такие же, что видел на губернаторе Басры, на сумму в 300 турецких лир. Попросил торговца доставить их в караван-сарай, где он остановился. Торговец поручение исполнил, в тот же день. Когда передавал шейху его покупки, их обступили любознательные постояльцы караван-сарая. Шейх взял халаты в руки, и трижды произнес слово «афарим» («браво»). Поступил так же, как и губернатор, когда принимал от него в подарок лошадь. Что значит «афарим», воскликнул удивленный торговец, а где деньги за товар?! Шейх спокойно взглянул на него — и отправил его к губернатору. Пояснил, и торговцу, и собравшимся вокруг них людям, что одежды, доставленные ему в караван-сарай, — это, дескать, подарок самого губернатора, и что он непременно подтвердит это. Посоветовал торговцу, когда тот расскажет обо всем генерал-губернатору Басры, и он заплатит ему за халаты, непременно поинтересоваться у турка, что значит слово «афарим», трижды произнесенное шейхом.

Губернатор шутку шейха-кочевника оценил, намек его понял, и послал к нему своего махасабчи, казначея-кассира, — с 300 лирами. Велел, чтобы тот, вручая деньги шейху, передал ему от него привет, и сказал, что Хаджжи-паша, как он видит, о своем долге помнит.

Но и шейху, в свою очередь, не следует забывать о его долге перед торговцем[775]. Одежду, полученную от торговца, шейх тотчас же ему вернул. Извинился за доставленные неудобства, и посоветовал отдать эти дорогие халаты губернатору. Как и что было дальше, догадаться нетрудно. Интересовавший шейха вопрос разрешился на следующий же день, тем более что никаких препон тому не имелось. Турецкие чиновники просто вымогали у шейха взятку.

К месту, думается, будет упомянуть о том, что вывоз в Индию из Месопотамии и Северо-Восточной Аравии лошадей чистой арабской породы шел в основном через Кувейт (в середине XIX века на сумму до 750 тысяч рупий ежегодно). Объяснением тому — действовавшие в кувейтском порту низкие таможенные пошлины, не превышавшие двух процентов[776].

Каждые десять дней, отмечали в своих информационно-справочных материалах российские дипломаты, бедуины, как правило, меняли места становищ. Разбивали их обычно между песчаными холмами, чтобы шатры были менее заметны.

Странник, попадавший на становище, непременно получал еду и воду.

В былые времена, говорит Вайолет Диксон, можно было добраться от Кувейта до Неджда, не взяв с собой почти никакой еды. Обычай привечать странника чтился в Аравии свято.

По ночам, рассказывает она, на становища наведывались волки. Охраняли домашних животных от «волчьих набегов» сторожевые собаки. Все, как одна, — с обрезанными ушами, с большими, как у бульдогов, головами, крепко сложенные и хорошо обученные для стычек с пустынными волками. Спали «ночные стражи становищ» днем, и только у женской части шатра. Входить внутрь им не дозволялось. Дело в том, что в исламе все собаки, за исключением охотничьих, масти салюки, считаются животными «нечистыми» (наджис). У бедуинов бытует поверье, что уши сторожевых собак — их самое уязвимое место. Собака же с обрезанными ушами становится бесстрашной в схватках с волками. Обрезают ей уши еще для того, чтобы обострить ее врожденные, по выражению бедуинов, качества — «злость и громкость лая». Срезанные кусочки варят и дают собаке съесть, вместе с финиками.

С приближением лета бедуины в Кувейте перебирались поближе к городу. Разбивали шатры за его стенами, в районе Шамийа, где находились колодцы.

Заметим, что хотя водой из колодцев в пустыне могли пользоваться все путники, каждый из колодцев являлся собственностью того или иного племени. Защищало оно свои колодцы с оружием в руках. Враждебные племена к ним не подпускало.

Лица женщин на становищах скрывали бурки, лицевые маски. Они их не снимали даже во время уборки жилищ и приготовления пищи. При приближении странника женщина укрывалась в шатре. Если хозяин жилища находился в то время на месте, то он угощал его емкостью с водой или с молоком, если нет, то это делала его жена, но только если странник был арабом.

Ланч бедуина составляют лябан (кисломолочный продукт, очень вкусный, кстати), финики и овечье масло. Финики макают в масло, кладут в рот, разжевывают и запивают лябаном. Лучшая еда на обед — баранья ножка с рисом и чашка охлажденной воды, налитой из кожуха джирбас.

Будучи в гостях в доме аравийца, следует помнить, что принимать пищу, часто подаваемую к столу и в наши дни, по обычаю предков, на блюдах-подносах, без ножей, ложек и вилок, надо правой рукой, тремя пальцами. Брать пищу нужно ту, что находится ближе к вам. Начинать есть первым, если за столом сидят люди, старшие вас по возрасту, выше вас знатностью рода и положением в обществе, ни в коем случае нельзя. В Аравии это — верх бестактности.

Когда гостя на становище бедуинов принимает шейх, в своем шатре, то к обеду непременно подают пять огромных блюд-подносов с мясом и рисом. Кочевники называют эти медные подносы, «посуду предков», как они говорят, словом «санийа». В центре каждого из них — голова овцы. Знайте: ее мозги — это «деликатес» аравийской пустыни. Отказываться от него ни в коем случае нельзя.

Глава семейно-родового клана, будучи приглашенным шейхом своего кочевого племени к нему на обед, непременно унесет с собой, по обычаю предков, завернув в чистое полотенце, куска два мяса. Дома он обязательно угостит им членов своего клана. Такова традиция. Считается, что таким путем шейх не обходит своим вниманием ни одного из членов племени.

После приема пищи на столе-ковре остаются недоеденные лепешки, кусочки мяса, шарики-комочки риса и стебельки от столовой зелени. Поэтому перед подачей кофе, который бедуины величают «проводником беседы», на его место кладут другой ковер, источающий запахи аравийских благовоний и ароматов. Кофе пьют из финджанов, маленьких кофейных чашечек. После кофе угощают еще и чаем.

Затем гостям предлагают фрукты: виноград, черный и белый, лимоны и гранаты. Вносят их на длинных резных деревянных столиках, на невысоких ножках.

Потом слуги обходят гостей с тазиками и кувшинами с розовой водой. После омовения рук им подают «прощальный кофе», окуривают благовониями, и гости расходятся.

Во время деловой беседы шейха с гостем-иностранцем в шатре шейха обязательно присутствует его катиб, то есть писец, или секретарь-переводчик, выражаясь современным языком.

Находясь в деловой поездке в Аравии, в любой из расположенных там стран, и, отправляясь в гости, настоятельно советую заблаговременно разузнать, сколько у пригласившего вас человека жен и детей. И непременно прихватить с собой подарки не только для хозяина жилища, но и для всех его домочадцев. Являться в гости с пустыми руками в Аравии ни в коем случае нельзя. Вас тут же заклеймят человеком скаредным, что напрочь испортит вашу репутацию в местном деловом сообществе, со всеми вытекающими из этого негативными для вас последствиями.

Люди, посещавшие эмиров Кувейта и становившиеся их гостями, отмечают в своих воспоминаниях российские и английские дипломаты, непременно получали от них подарки — кисави или хараджи (в виде одежд и денег соответственно). Шейхи Ахмад и ‘Абд Аллах, рассказывает Х. Диксон, держали даже в штате специального офицера по «уходу за гостями». Его первейшая обязанность состояла в том, чтобы своевременно доложить правителю о прибытии в город «людей знатных и влиятельных», шейхов кочевых племен и купцов-иноземцев. Он лично отвечал перед эмиром за «должный прием гостей», за их «жилье и стол», равно как и за организацию встречи с правителем. Но главное за то, чтобы знатный гость, не приведи Господь, не покинул столицу удела Сабахов с пустыми руками[777]. Отсюда, думается, и то название, что закрепилось за Эль-Кувейтом в племенах Аравии — Обитель гостеприимства.

Знатных гостей в шейхствах Аравии и сегодня приглашают на охоту с ловчими птицами и борзыми масти салюки. Охотятся на дроф и зайцев. Кочевники Кувейта, сообщает Вайолет Диксон, души не чаяли в салюках.

У одного их знакомого бедуина, говорит она, охотничья собака каждое утро убегала в пустыню, и к вечеру возвращалась, как правило, с зайцем в зубах. Кусок от этого зайца, сваренного или поджаренного хозяйкой, непременно доставался и салюке-охотнице. Однажды любимица бедуина, войдя в шатер, а только охотничьим собакам дозволяется делать это, улеглась на скатку пеленок на ковре. В них, оказалось, был завернут грудной ребенок — и малыш задохнулся. Бедуин, конечно же, наказал салюки — отдал ее проходившим мимо кочевникам из другого племени.

Самые распространенные в Кувейте виды ловчих птиц из семейства соколиных — это кречет, сапсан и балабан. Арабы Аравии величают сокола «живым оружием бедуина» и «зорким глазом пустыни». Из свода преданий аравийской старины следует, что первыми охотиться с соколами стали в этом крае киндиты, жители царства Кинда, одного из самых могущественных в Древней Аравии. Страстными поклонниками соколиной охоты сказания аравийцев называют царя киндитов ал-Хариса ибн Му’авийу Аль Кинди и Хамзу ибн ‘Абд ал-Муталиба, дядю Пророка Мухаммада.

Охотничий сезон с ловчими соколами открывается в Кувейте в ноябре, с приходом «аравийской зимы» и началом миграции птиц. Охотятся в основном на дроф (хубар) и зайцев (арнаб). Соколы, что интересно, которых обучают охоте на хубару, мигрируют через земли Кувейта сразу же вслед за хубарой. Места охоты на эту птицу кочевники именуют «уделами» либо же «землями хубары». Охотятся на нее только с соколом. Бедуины заметили, что хубара чувствует человека на большом расстоянии, и задолго до появления охотника снимается с места и улетает. Но если видит парящего в небе сокола, то припадает к земле и замирает, стараясь не выдать себя ничем. И лежит, не шевелясь, до тех пор, пока не делается добычей сокола.

Трофеи между охотниками распределяет старший по возрасту. Если в охоте участвует шейх, то тогда это делает он.

Обучение сокола — дело непростое и утомительное. Стоят ловчие птицы в Аравии дорого.

Обычаи и традиции предков в Кувейте чтут свято. Все правители этой земли — исстари и до наших дней — не перестают повторять, что жизнь всех тех, кто стоял у истоков образования Кувейта, — это пример для подражания. Неслучайно, думается, и дипломаты Российской империи отзывались о Кувейте как о «земле людей, мужества, достоинства и чести». Эти понятия у коренных жителей Кувейта — в крови. Впитывают они их, можно сказать, с молоком матери.

В 1969 г. заместитель министра иностранных дел ал-Рашид сказал как-то во время одной из своих пресс-конференций, что то, что кувейтцам хотелось бы уберечь непременно, передавая из поколения в поколение, так это: во-первых, свою религию; во-вторых, гостеприимство; в-третьих, семейно-родовые устои и родоплеменные связи, такие, как желание и готовность помочь друг к другу и защитить друг друга, когда потребуется. Хотелось бы не утратить, отметил он, и унаследованные от предков характерные для наших земель добрые и порядочные отношения между людьми, уважение и почитание младшими старших. И, конечно же, сохранить нашу индивидуальность, в первую очередь дух свободы и независимости, ибо она и есть наша сила.

В кувейтских семьях исстари бытует традиция посещать (поочередно, дважды в неделю) вместе с детьми, родителей жены и мужа. Таким образом, раз в неделю, на обед или на ужин, в доме родителей собираются все родные и близкие.

Слову коренного кувейтца, и автор этой книги тому свидетель, можно верить. Сомнению оно не подлежит. Верность данному слову среди коренного населения Кувейта и поныне в чести.

Согласно «кодексу чести предков», высоко чтимому в Кувейте, настоящий мужчина — это человек гостеприимный, верный данному им слову, щедрый и великодушный, «умеющий переносить удары судьбы». Честь для него — превыше всего. Счастливы те верующие, сказано в Коране, которые «соблюдают свои договоренности и договоры»[778].

Кувейтцы очень чувствительны ко всему тому, что касается их чести и достоинства. Слова кувейтца, сопровождаемые клятвой чести, подвергать сомнению нельзя, ни в коем случае. Поступить так, значит больно обидеть коренного жителя. И обида эта, поверьте на слово, запомнится им надолго.

Обостренное отношение у коренного кувейтца к долгам. «Долг пятнает человека», — гласит одно из изречений-наставлений Пророка Мухаммада. «Долг, — как говаривали в старину аравийцы, — это знамя позора на плече мужчины». Давать в долг считается здесь делом благородным. Обходиться с должником надлежит вежливо. То, что взято в долг, возвращать надо непременно, полностью и в срок. Ведь заимствования скрепляются словом, а «слово — дороже денег», и нарушать его негоже, поучают своих внуков пожилые кувейтцы. Согласно традиции предков, закрепленной шариатом (исламским правом), если кредитор умирает, то долг свой должник обязан раздать бедным, полностью и в срок[779].

Умерших в Кувейте, как и в других странах Аравии, погребают только в саване, никак не в одежде. В гробах хоронят мусульман, ушедших из жизни насильственной смертью. Саван, что интересно, сшивают деревянной иглой[780]. Так повелось. Некоторые состоятельные кувейтцы, достигнув преклонного возраста, выезжают доживать последние дни в Мекку или в Медину, — чтобы удостоиться чести покоиться на кладбищах Святых городов ислама, Высокочтимой Мекки и Пресветлой Медины.

Бедуины Кувейта до сих пор верят в злых джиннов. Говорят, что логова их, по преданиям предков, располагаются в землях, приграничных с Саудовской Аравией. Одно из них — в местечке Эль-Радж-эль-Халифа. Давным-давно упал, дескать, с неба в том самом месте камень (метеорит), проделав дыру в земле. В ней то и прячутся в дневное время джинны, ратники Иблиса (дьявола). Кочевые племена бану ‘авзим и бану ‘аджман, писал в своих заметках о бедуинах Кувейта Х. Диксон, обходили это место стороной. Другое убежище джиннов, по словам кочевников, находится несколько южнее первого, в местечке ‘Айн-эль-‘абд. Стережет его джинн-великан, похожий на зинджа, человека с черным цветом кожи[781].

С культурой предков связано и наличие в каждом «благородном» племени Аравии маркаба, то есть паланкина-символа племени. Арабы Древней Аравии считали, что маркаб служит также земной обителью для духа прародителя племени, который, время от времени, спускается с небес на землю, чтобы, усевшись в маркаб, понаблюдать за жизнью его потомков. Поэтому древние аравийцы исполняли у племенных маркобов обряды жертвоприношений.

В доисламские времена, рассказывают арабские историки, воинов племени в схватке с врагом часто воодушевляли на поле боя либо жрецы, восседавшие на белых верблюдицах, либо самые красивые молодые девушки племени, чаще всего — дочери шейхов, располагавшиеся в паланкине чести племени, в маркабе Исма’ила.

Предание гласит, что, соорудив для жены своей первый в Аравии маркаб, чтобы удобно ей было передвигаться на верблюде по пустыне, Исм’аил, сын Ибрахима (Авраама), прародитель «благородных» племен Верхней Аравии, сразу же стал использовать его и в сражениях — в качестве боевого символа своего рода. Восседала в нем во время сшибок с врагом его прекрасная любимая жена, вдохновлявшая мужчин их рода на дела ратные.

Спустя какое-то время несколько маркабов позаимствовали у Исма’ила для своих племен два посетивших его шейха из Нижней Аравии. Так маркаб Исма’ила с сидящей в нем во время боя дочерью шейха племени, сделался непременным атрибутом каждого кочевого племени Аравии и его отличительным знаком во время сражений, а девушка в нем — живым знаменем племени.

Когда вспыхивали войны между племенами, свидетельствует в одной из своих поэм Антара, величайший поэт Древней Аравии, то женщины первыми призывали мужчин отправляться на схватку с врагом, «возбуждали их на дела ратные», на «поступки доблести, мужества и чести» во имя защиты родных и близких, семьи, рода и племени.

Если два племени брались за оружие и сходились на поле боя, сообщают историки прошлого, то с той и с другой стороны присутствовала среди них девушка из знатного семейно-родового клана, «отличавшаяся мужеством, красотой и красноречием». Одетая в богаты одежды, с непокрытым лицом и распущенными волосами, сидя в маркабе Исма’ила, установленном на белой верблюдице, окруженная плотным кольцом всадников, каждая из них представляла собой «центр своего войска». Величали ее бедуины «девушкой-знаменем». Задача ее состояла в том, чтобы «устыжать трусов и воспламенять храбрых». Воины побежденного племени, те из них, кто находился в оцеплении «девушки-знамени», дрались до последнего. Высочайшей честью для воина-аравийца было защитить «живое знамя» своего племени и племенной маркаб. Передавался он из поколения в поколение, и хранился как зеница ока. Если войско того или иного племени оказывалось побежденным, а мужчины, охранявшие девушку-знамя и маркаб племени, — поверженными, то девушка, сидевшая в нем, дабы не попасть в руки врага, «ломала себе шею»[782].

Когда воины племени ал-‘аназа, к примеру, или ал-рувалла вступали в схватку с врагом, рассказывает Х. Диксон, то в маркабе Исма’ила, разукрашенном перьями птицы на’ам (аравийского страуса), восседала одна из дочерей шейха племени. Верблюдицу, с маркабом на ней, привязывали к врытому в песок металлическому шесту, чтобы животное не убежало. Отступать разрешалось только до маркаба. И там стоять насмерть, защищая «девушку-знамя» и «судно лет», как бедуины называли свой племенной маркаб.

Говорят, что такой маркаб имелся в войсках эмира Ибн Са’уда, в битве при Джарабе (январь 1915 г.), и в войсках шейха Мубарака, готовившегося к отражению верблюжьей кавалерии Ибн Рашида, двигавшейся на Джахру в декабре 1901 года. Тогда в маркабе находилась дочь шейха Мубарака, одна из самых «ярких женщин», как о ней отзываются хронисты, в семействе Аль Сабах[783].

Племя ал-‘аджман, замечает Х. Диксон, использовало маркаб Исма’ила в межплеменных войнах даже в начале 1930-х годов.

Одним из древнейших маркабов Исма’ила в Аравии, сохранившимся до наших дней, владеет якобы племя ал-рувалла. С незапамятных времен маркаб этот — их племенной знак-символ. Установлен он в «центре власти» племени, в головном шатре шейха. Круглосуточно у маркаба несут службу гвардейцы почетного караула. В прошлом ими, по традиции, выступали освобожденные из неволи африканские рабы-исполины, вооруженные копьями, мечами и кинжалами.

Когда шейх принимает почетных гостей племени, то открытые на это время части шатра, где хранится маркаб, защищены снаружи плотно сомкнутым рядом воинов, «живым щитом маркаба». Стоят они молча, не шелохнувшись, внимательно наблюдая за всем происходящим вокруг «обители маркаба», «корабля временных лет племени».

В прошлом утратить маркаб означало для племени то же самое, что лишиться уважения и престижа. На его защиту вставало все племя, и стар, и млад. Случись, маркаб «покидал племя», то есть попадал в руки врага, заменить его новым племя не имело права. Таков закон пустыни. Честь и достоинство племени в таком случае — марались. Маркаб — это бесценный раритет аравийской пустыни, яркий символ его седого прошлого.

Особо почитался в Аравии обычай кровной мести. Он требовал, чтобы кровь убитого была отомщена, притом непременно, и только кровью. Обязанность эта возлагалась на ближайшего родственника убитого. Если убийца «уходил из жизни» по какой-то другой причине, то объектом кровной мести становился его ближайший родственник.

Многовековой закон аравийской пустыни гласил: «Око за око, жизнь за жизнь, пленного за пленного, имущество за имущество». Другими словами, если бедуин убивал кочевника, то родственники убитого имели право «забрать его жизнь». Если же ранил или калечил кого-то, то и сам в наказание «подвергался порче».

По закону «око за око и зуб за зуб», действовавшему в племенах Аравии, ответ пострадавшей стороны должен был быть абсолютно таким же. Иными словами, ответные увечья, ранения и убийства следовало исполнять аналогичным способом, и никак иначе. Если человеку в пылу ссоры рассекали, скажем, саблей левую руку, то и отвечали тем же — такой же «порчей» левой руки, и только саблей.

При набегах, сообщает Х. Диксон, бедуины закрывали лица головными платками, оставляя открытыми только глаза. Это «давало им чувство безопасности». Вселяло уверенность, что, убив или ранив кого-то, но, будучи неопознанным, они смогут избежать кровной мести.

Если кровь кочевника, убитого во время газу, обычаи и традиции аравийской пустыни выкупать позволяли, то кровь шейха племени компенсировалась только смертью лица его убившего, и никак иначе.

По неписаным законам пустыни «неисполнение кровной мести ложилось пятном позора» на весь семейно-родовой клан убитого. Чалма черного цвета на голове бедуина означала, что человек этот нес обет кровной мести[784].

Самым благородным занятием мужчины в племенах Аравии считалось в прошлом участие в газу. Во время набегов на становища несоюзных племен бедуины изымали друг у друга скот, оружие, рабов и одежду. При налетах на торговые караваны забирали у купцов товары. Такие налеты предпринимали перед рассветом, пишет в своем сочинении «История арабов» известный российский востоковед А. Крымский, когда люди, по выражению кочевников, «напившись сна, теряли чуткость»[785].

Существовал обычай, согласно которому молодой человек не мог жениться до тех пор, пока не становился участником газу, «деяний храбрости и отваги», как тогда говорили.

Имена предводителей набегов, которым сопутствовала удача, передавались из уст в уста, воспевались поэтами и прославлялись сказателями. Газу — это рыцарский поступок по-аравийски (фирусийа). В понимании бедуина, «истинного араба», как он себя величает, газу, так же как разведение верблюдов и коневодство, охота и торговля, являлись в прошлом «занятиями благородными», отвечавшими понятиям чести и достоинства «сына колыбели арабов»[786].

Во времена джахилийи (в эпоху язычества) в газу часто участвовали ясновидицы, дававшие советы вождям племен.

Когда у того или иного семейства уводили при набеге весь его домашний скот, то это считалось «общей бедой племени», отмечал в увлекательных заметках об Аравии Чарльз Монтегю Даути (1843–1926), один из крупнейших европейских исследователей «Острова арабов». Шейх племени лично призывал состоятельные семейно-родовые кланы, памятуя о внутриплеменной сплоченности (‘асабиййи), «возместить пострадавшим их потери», чем кто может, и как можно скоро[787].

Смертность среди детей в кочевых племенах Кувейта, да и среди горожан, в 1930–1950-х годах была, по словам английских дипломатов, очень высокой. Примерно 50 % новорожденных умирало в возрасте до шести лет. Выживали самые крепкие и здоровые.

За помощью обращались к целителям и к муллам. При «лечении» своих пациентов, рассказывает в заметках о работе в Кувейте в 1970-е годы врач-россиянин В. Ф. Трубников, особенно при болях в желудке, знахари прибегали к прижиганию раскаленным железом определенных мест на теле больного. Для обработки ран использовали «антисептик бедуинов Аравии» — мочу малышей, а для промывки глаз после песчаных бурь — урину верблюдицы. Повышенным спросом у населения пользовались «коранические целебные настойки». Готовили их так. В сосуды с водой из Священного источника Замзам, которую привозили с собой паломники, клали листки бумаги с начертанными на них айатами (стихами из Корана). Питие такой «настойки» бедуины считали лучшим на земле лекарством. Самым эффективным средством от любой болезни, «настигавшей человека», являлся, по их убеждению, Ал-Кур’ан (Коран). Ибо только слова Святого Писания, как они говорили, и могли изгнать из тела больного коварного шайтана, «причину всех бед и несчастий, невзгод и болезней человека»[788]. Именно поэтому в дом к захворавшему арабу сразу же приглашали муллу, который зачитывал над головой занемогшего горожанина или бедуина стихи из Корана, и только потом его семья обращалась к знахарю.

В племени ал-манасир, пишет Вайолет Диксон, проживал всеми уважаемый в Кувейте мутавва, святой человек. Он обладал удивительным даром излечивать людей от многих болезней, в том числе от часто мучивших бедуинов головных болей. Процедуру его врачевания бедуины именовали словом «маху», то есть «стиранием хвори». К услугам мутаввы прибегали и в 1960-е годы[789].

Одним из самых известных целителей Кувейта хронисты называют старца Йасина. Зиму, сообщают они, он проводил с 2–3 учениками в шатре, разбитом на мысе Ра’с ‘Уша’иридж, что в 15 милях к западу от столицы, а лето — в своем небольшом доме в городе, стоявшем у моря, по соседству с домом известного торговца Хамада ал-Халида. Человек этот, рассказывает Х. Диксон, действительно, излечивал людей от мучивших их болезней.

У кого были кашель, жар или лихорадка, тот, кого кусал скорпион или жалила змея, спешили не к врачу в больницу, а к старцу Йасину. И что интересно, те, кто к нему обращался — выздоравливали. Сам он спокойно брал в руки змей и скорпионов — и они на него не нападали. За свою долгую жизнь старец не убил ни одну рептилию, будь то ящерицу или хамелеона, змею или скорпиона. Лечил людей, можно сказать, чудесным образом. Клал руку больному на голову, читал молитву и давал выпить ковшик с водой из своего кувшина, над которым зачитывал айаты из Корана. Говорил, что он — всего лишь инструмент в руках Господа, которым Всевышний лечит людей. Никогда и ни у кого не брал никакой платы за услуги. Умер старец Йасин в 1948 г. Хоронило его все население Кувейта, и стар, и млад[790].

Чистокровную бедуинку кочевники Аравии и сегодня величают «неиспорченной дочерью Хаввы» (Евы). Муж мой, когда мы оказались в Аравии, вспоминала Вайолет Диксон, настаивал на том, чтобы я носила длинные волосы, и не стригла их, как делала это в Европе. Коротко стриженые волосы у женщины не просто шокировали аравийцев, а вызывали у них к «коротковолосой» презрение и даже отвращение. И все потому, что волосы в Аравии — это венец красоты женщины. Коротко же стриженые волосы — это знак наказания женщины мужчиной за несоблюдение тех или иных, завещанных предками, укладов семейной жизни.

Подрезанные кончики волос на голове жительницы аравийской пустыни и в наши дни тотчас же закапывают в песок. Бытует поверье, что волосы, подобранные завистницей и «обрызганные ее слюной», могут накликать несчастье — рассорить жену с мужем.

Мужчина, заявляют аравийцы, ценит в женщине красоту и невинность, целомудрие и смиренность.

У коренных кувейток и поныне в моде тату по-аравийски, иными словами, росписи хной, или «украшения тела», как они фигурируют в речи аравитянок. Хна, равно как и благовония, говорят они, «притягивает удачу»: незамужним женщинам дарует мужей, а замужним — детей. Стареющие женщины скрывают хной «накатившие годы», то есть седину волос.

Что касается мужчин Аравии, то у них тату нет. Любой рисунок на теле мужчины они считают ничем иным, как «постыдным клеймом», «знаком рабства».

Большое внимание в прошлом женщины Аравии уделяли бровям. В одних племенах их подводили черной охрой, в других — удаляли и прорисовывали, а в некоторых отдавали предпочтение бровям сросшимся. Мода на прорисованные брови пришла в Аравию из Египта, где так поступала Нефертити, супруга-соправительница древнеегипетского фараона Эхнатона (умерла в 1338 г. до н. э.). Каждый день мастера украшали лицо царицы прорисованными бровями. Моду на сросшиеся брови аравийки заимствовали у ассириек. Там такие брови были признаком принадлежности женщины к знатному роду. Простолюдинам иметь растительность на переносице запрещалась в Ассирии под страхом смерти.

Согласно обычаю, «законным женихом» девушки в аравийской пустыне являлся в прошлом ее кузен, двоюродный брат. Старшая дочь в семье выходила замуж за старшего сына брата ее отца. Даже в 1970-е годы, если кузен настаивал на своем праве жениться на кузине, то свадьбу, как правило, справляли. Если девушка противилась стать женой кузена, то выйти замуж за другого мужчину без согласия кузена она не могла.

До середины 1940-х годов все свадьбы в Кувейте были либо «традиционными», как их называют хронисты, либо «скроенными». Суть первого из этих двух типов свадеб прошлого состояла в том, что мужчина, согласно традиции, женился на кузине (бинт ал-‘ам). Если такие браки по какой-то причине не складывались, то тогда своих дочерей и сыновей сосватывали их родители, и такие свадьбы именовали в народе «скроенными» или «организованными».

Невест для своих сыновей подыскивали матери, притом только в семействах, равных их семьям по «глубине корней и чистоте крови», знатности и положению в племени, либо в городской общине. Предложение делалось отцу выбранной ими невесты. Договорившись, при свидетелях, о сумме калыма за невесту, о размере ее приданого и финансовом обеспечении после развода, устраивали церемонию заключения брачного договора, или, выражаясь современным языком, регистрацию брака (катб ал-китаб). Брачный договор со стороны жениха скрепляли своими кольцами-печатками сам жених и один из «седобородых» его семейно-родового клана, а со стороны невесты — ее отец или брат и один из старейшин их рода, обязательно при трех свидетелях. Обряд бракосочетания совершал и совершает в Аравии кади (мусульманский судья). Церемония проходит либо в доме невесты, либо в мечети, но всегда без невесты.

До заключения брачного договора видеться жениху с невестой не разрешается. Даже в 1950–1960-е годы дочери кувейтских дипломатов, работавших за границей, или торговцев, державших за рубежом представительства своих компаний, знакомились и встречались со своими будущими мужьями на разных общественных мероприятиях, в том числе на приемах в посольствах, куда те заблаговременно и специально для этого приезжали.

После заключения свадебного контракта устраивали свадебные гуляния, или «ночи торжеств» (лейла ал-дахлин или лейла ал-зафаат). Притом в строго определенные дни, считавшиеся у коренных жителей Кувейта «счастливыми».

Первым за свадебный стол садится шейх племени. Поев, он встает и уходит, а за ним — и его ближайшее окружение. Их места тут же занимают другие (в очередности, регулируемой их возрастной шкалой и местом в семейно-родовой и родоплеменной иерархии). Участвуют в гуляниях и дети; они усаживаются за свадебный стол последними из гостей; сначала — мальчики, потом — девочки. Покидая свадебные торжества, гость может прихватить с собой и порцию понравившейся ему еды.

Пищу, остававшуюся после гуляний, вспоминает Вайолет Диксон, раздавали неимущим. Жили они за стенами города, в потрепанных шатрах, которые им оставляли за ненужностью наведывавшиеся на городской рынок бедуины[791].

Церемониал женитьбы в Кувейте остается неизменным на протяжении столетий. Обряд бракосочетания прост. Получив утвердительные ответы на соответствующие вопросы, адресованные жениху и отцу невесты (предложение девушке стать женой мужчины делается в Аравии через ее отца, а вот вдове или женщине разведенной — напрямую), кади объявляет обряд бракосочетания состоявшимся.

Важнейший элемент свадебного подарка жениха, помимо «сундучка невесты» с ювелирными украшениями, благовониями и аравийскими ароматами (духами), — «брачная кровать предков» (фараш). Представляет она собой новый матрас, покрытый новым красным стеганым одеялом с огромной подушкой сверху (непременно в наволочке голубого цвета и белыми оборочками в виде цветка посредине).

Волосы девушки перед свадьбой в племенах Кувейта и сегодня моют, по традиции, настойкой на листьях дерева сидр. Руки и стопы ног расписывают хной. Ресницы подводят тушью (кохлем). Одежды в день свадьбы окуривают благовониями и обрызгивают духами, а волосы — ароматическими маслами ‘ауда. Ложе новобрачных посыпают лепестками сладко пахнущих цветов и окропляют розовой водой.

Жениха к жилищу отца невесты сопровождают в день свадьбы его друзья и родственники-мужчины, человек пятьдесят. Возглавляет процессию жених. Справа и слева от молодожена следуют старейшины его семейно-родового клана. Замыкают свадебное шествие жениха музыканты и барабанщики. В наше время, когда такая процессия передвигается на автомобилях, то музыканты находятся в двух-трех последних из них. Приблизившись к «гнезду невесты», мужчины в течение минут 7–10 исполняют там, по традиции, танцы.

Перед первой брачной ночью проходит короткая встреча жениха с отцом невесты, который напоминает ему об обрядах «ночи раскрытия жены». В это же самое время мать и подруги невесты препровождают ее в брачные покои. Если свадьбу гуляют в кочевом племени, то такими покоями является стоящий неподалеку от шатра отца другой шатер — «приют молодоженов», как его называют бедуины. В первую брачную ночь именно он — центр внимания собирающихся на свадьбу гостей. Только в его сторону обращены их глаза и уши, писал известный исследователь Аравии американский миссионер С. Цвемер.

Абайю, которую муж снимает со своей жены в первую брачную ночь, он использует в качестве молельного коврика. Согласно обычаю, прежде чем приступить к исполнению супружеских обязанностей в «приюте молодоженов» мужчина должен помолиться на абайе жены.

Простыню с брачного ложа «со следами взлома невинности» молодой женщины ее мать показывает на следующее утро женской части породнившихся семейств, демонстрируя тем самым, что они сохранили свою дочь для ее мужа «нетронутой и чистой».

Перед восходом солнца муж покидает брачные покои, тщательно моется и совершает утренний намаз. Оставляет при этом под «мужней половиной брачного ложа» подарок жене. Аравийцы именуют его словом «сабахийа», что значит «утренний гостинец». В прошлом он состоял в основном из серебряных монет (в размере 1/10 от суммы выплаченного женихом калыма).

Мать и родственницы молодой жены занимаются в это время ее омовением, меняют одежды и причесывают — готовят к новой встрече с мужем.

В течение трех дней кряду молодая жена из супружеских покоев никуда не выходит, нигде не показывается. Видит она все это время только мужа да женщин-родственниц, отвечающих за «приготовления женщины к утехам любви». И только в конце третьего дня ее навещают подруги. Всех их на входе окуривают благовониями, а затем угощают кофе со сладостями.

Если женщина выходит замуж впервые, то новобрачные проводят в доме отца невесты семь дней; если же мужчина берет замуж разведенную женщину или вдову — то три дня. Затем молодожены перебираются в дом мужа. Покидая жилище родителей, женщина надевает на себя все имеющиеся у нее драгоценности, в том числе и подаренные ей на свадьбу. Чего только нет на ней при совершении этого церемониала. На ушах — золотые сережки; в носу — кольцо с жемчугом или бирюзой; на запястьях рук и на ногах — золотые браслеты; на шее — жемчужные ожерелья. Голову украшают серебряные повязки, волосы — заколки из слоновой кости, инкрустированные драгоценными камнями.

В былые времена, перебравшись в дом мужа, женщине, выходившей замуж впервые, полагалось на протяжении последующих 15 дней ежедневно навещать своих родителей, непременно в сопровождении мужа. Покидали они жилище рано утром, когда горожане еще спали. Возвращались поздно вечером, когда жизнь в городе затихала. Бытовало поверье, что в эти первые 15 дней их семейной жизни в собственном доме-гнезде, видеть молодоженов, дабы избежать сглаза, следовало как можно меньшему числу людей.

Если выяснялось, что бедуин брал в жены девушку, терявшую невинность до свадьбы, то это ложилось позором на все семейство девушки. Если муж предъявлял соответствующие «улики» ее отцу или брату, то есть чистую белую простынь после первой брачной ночи без следов крови, то кто-то из них, дабы «обелить» честь рода, лишал «блудницу» жизни.

Первые из тех кувейтцов, кто выезжал учиться в Европу и женился на чужеземках, подвергались остракизму даже в их семьях, не говоря уже о родоплеменной общине в целом. Карьера их, когда они возвращались домой, не складывалась. Никакие пособия и льготы, полагавшиеся для коренных жителей Кувейта, на них не распространялись. Что касается служащих внешнеполитического ведомства, то в Кувейте и поныне в силе негласное правило, согласно которому дипломат-кувейтец, работающий за границей и берущий в жены «чужестранку», должен незамедлительно покинуть Министерство иностранных дел[792].

Коренная жительница Кувейта и сегодня не может выйти замуж за христианина, будь то араба или европейца. Кувейтцу-мусульманину брать в жены иноземку-европейку, христианку и даже еврейку, дозволено.

В прошлом, если коренные кувейтцы и женились на христианках, то только на христианках-арабках. Мусульманин, к слову, может взять в жены и еврейку, но дети, рожденные ею, должны принять ислам. Такова традиция и таков закон.

Адюльтеров в былые времена в семьях коренных арабов Аравии практически не случалось. Если же имели место, то для женщин они заканчивались печально, смертью. Довольно часто — от рук ее же родных и близких. Согласно обычаям и законом аравийской пустыни, отец и братья такой женщины, «не очистившись от нее», не могли принимать участия в маджалисах, то есть в почитаемых в Аравии мужских встречах-посиделках по вечерам за чашечкой кофе с кальяном. В прошлом рассказывает Захра Фрис, если даже легкое дыхание скандала, обоснованного или нет, касалось замужней женщины, что «чернило честь ее мужчины в глазах соплеменников», то отец и братья могли убить ее, прямо в доме. И закон это разрешал.

В 1960-е годы, вспоминали работавшие в Кувейте русские специалисты, таких женщин подвергали просто-таки чудовищному наказанию: бросали в море на съедение акулам[793].

Под строжайшим запретом во всех странах Аравии находились в прошлом, даже в 1980-е годы, аборты. В наши дни они разрешены, но только если есть угроза жизни роженице. Врачей, уличенных в проведении несанкционированных абортов или в подделывании обязательно запрашиваемых при таких операциях врачебных заключений, что случается только в частных клиниках, штрафуют и сажают в тюрьму, сроком на 15 и 10 лет соответственно. Аборты, если возникает в том необходимость, коренные кувейтки делают за границей.

Первые законы о труде, принятые в Кувейте, гласили, что работающая беременная женщина имеет право на два оплачиваемых отпуска. Первый из них, сроком на 30 дней, — до родов; и второй, сроком на 40 дней, — после родов.

Бедуинки, в отличие от горожанок, рожают, можно сказать, безостановочно. Для них роды — это «порядок вещей», «естественное состояние» замужней женщины. Привыкают они к ним настолько, что уже через несколько часов после родов занимаются домашними делами.

«Мужчина только наполовину мужчина, если у него нет детей», — гласит поговорка арабов Аравии. «Главное богатство мужчины, — повторяют в Кувейте присказку предков, — это его потомство». «Венец счастья женатого мужчины и его опора в старости, — заявляют бедуины, — это сыновья». «Семья для араба — вторая кожа», — говорят в Кувейте.

В былые времена если женщина не могла забеременеть, то обращалась либо к вещуньям, либо к святым старцам. В 1930-е годы в Кувейте бытовало поверье, что если женщину сфотографируют, то ее ждет печальная участь — детей у нее будет, и рожать она не сможет. И потому объектив фотоаппарата, направленный чужеземцем на торгующую на рынке, закрытую, заметим, чадрой, женщину, воспринимался в штыки. Фотоаппарат у иностранца тут же изымали и разбивали. Так продолжалось довольно долго. Случались подобного рода эксцессы даже в 1970-х годах.

Особой популярностью у коренных жительниц Кувейта и поныне пользуется древняя гробница в руинированном храме Эль-Кидр, что на острове Файлака, установленная над могилой святого старца. В сказаниях арабов Прибрежной Аравии говорится, что жил во времена Авраама, неподалеку от нынешней Басры, святой старец. Регулярно, не менее 2–3 раз в год, хаживал в Мекку, к Дому Господа, к Ка’абе (Каабе). По пути туда посещал Файлаку. Когда впервые ступил на остров, шагнув на него с прибрежного мыса, расположенного напротив Файлаки, то оставил там, не стершиеся со временем, отпечатки ступней ног и посоха на камне. Плиту эту со следами святого старца археологи, по словам краеведов, обнаружили у стоявшего когда-то на Файлаке древнего храма Эль-Кидр, круглой формы, без крыши.

Женщины времен джахилийи (язычества), рассказывают кувейтские историки, а потом и мусульманки, как суннитки, так и шиитки, притом не только из Кувейта, но и из Южной Месопотамии и Персии, являлись по средам в тот храм с гробницей святого старца. Цель посещений — «обрести плодородие», то есть способность рожать детей. Приносили у гробницы святого в жертву овец. Били о стены храма яйца, расписывали их хной и опрыскивали розовой водой. Возжигали благовония в курильницах и оставляли в храме пряди своих волос, свято веруя в то, что Господь услышит их и поможет им забеременеть. Бытовало поверье, что поклонившись праху святого, исполнив описанный выше ритуал предков, женщина «обретет способность воспроизводить потомство», и непременно забеременеет, если, конечно, ничем до этого не прогневала Господа.

Находится на острове Файлака еще одно, часто посещаемое женщинами, захоронение — могила «шейха-целителя», как прозвали в народе место упокоения шейха ал-Гариба. Предания повествуют, что помогал он, как мог, всем нуждавшимся в крае женщинам, тем, кто оставался без мужей и близких. Перед смертью просил островитян лишь об одном — похоронить достойно. Они исполнили его просьбу — возвели над могилой шейха куполообразный склеп. Незамужние женщины приходят туда, опять-таки по средам, возжигают в склепе благовония, веря в то, что дух шейха, регулярно селящийся там именно по средам, услышит их и подвигнет кого-нибудь из достойных мужчин к тому, чтобы обратить на них внимание.

Среди тех мест, которые женщины Кувейта исстари посещают на этом удивительном острове, чтобы излить горести и высказать тайные мысли и пожелания, историки Кувейта упоминают и два невысоких холма — Са’ад и Са’ид. Названы они так, говорится в сказании, в честь двух братьев, умерших, спасая честь их сестры. Узнав об этом, она покончила жизнь самоубийством. Тело ее покоится в небольшой могилке между холмами-захоронениями братьев. Коренные жительницы Кувейта и сегодня верят в то, что «выражение почтения» местам захоронений Са’ида и Са’ада поможет им «уберечь любовь к себе их родных и близких».

Повествуют своды кувейтской старины и о месте упокоения на острове Файлака «матери Шашу», зловредной джинниййи, то есть женщины-джинна. Обитала она, дескать, на этом острове в годы становления ислама в Аравии. Была наполовину человеком, наполовину животным, с ногами осла вместо рук, и копытами верблюда вместо ног, и волосами, похожими на связку колючего хвороста. Слыла самым злобным в Прибрежной Аравии существом, колдуньей-чародейкой, досаждавшей счастливым семьям. Наведывалась по ночам в прибрежные города-порты и поселения рыбаков на островах. Страшно пугала людей своим видом. Многих из них лишала дара речи либо оставляла заиками, на всю оставшуюся жизнь.

Чарльз Монтегю Даути (1843–1926), известный британский поэт и яркий исследователь-портретист Аравии, рассказывал, что среди аравитянок существовал один очень странный обрядобычай, сохранившийся в племенах со времен седой старины. Женщины, которые не могли родить, наведывались к своим замужним подругам и целовали мошонку их новорожденных малышей. Бытовало поверье, что это дарует им счастье забеременеть и родить мужу долгожданного сына.

В прошлом шейхи аравийских племен женились и разводились бессчетное количество раз. Случалось, оставляли жен буквально на следующий день после женитьбы. Таким путем, то есть посредством «плетения родственных уз», по выражению бедуинов, с семействами «благородными», вождь племени укреплял родоплеменные связи, являющиеся и сегодня фундаментом племени. За детьми, рождавшимися в таких браках, равно как и за разведенными женщинами до их следующего замужества, присматривали достойно. Король Ибн Са’уд, если верить тому, что о нем говорят арабы Аравии, каждой жене своей, с которой разводился в «накатившее на королевство счастливое нефтяное время», дарил дворец и назначал ежегодный пансион… в размере одного млн. долл. США.

Тема о детях — самая частая в разговорах аравитянок с находящимися у них в гостях иностранками-европейками. Услышав, что у гостьи-россиянки, к примеру, только один ребенок, да к тому же девочка, кувейтка непременно порекомендует ей срочно обратиться к врачу. С женщиной, не способной родить ребенка, кувейтец разводится. Если же она рожает, но только одних дочерей, то берет в жены еще одну женщину. Дети в Аравии — это гарантия продолжительности и прочности супружеских связей.

Следует знать, что, находясь в гостях в доме аравийца и ведя разговор о новорожденном ребенке в его семье, непременно надлежит сказать: «Да убережет его Аллах!». Ибо в противном случае, как гласит поверье, на малыша или малышку можно накликать беду — обратить на дитя внимание Иблиса (шайтана), злостного недруга людей.

Отец в Аравии гордится всеми своими сыновьями, но особенно тем из них, кто с детства смел, находчив и ловок, правдив и щедр. Имя ребенку, по обычаю предков, принято давать в Аравии на седьмой день после рождения (число семь у аравийцев считается счастливым).

Большие семьи в Аравии пользуются уважением у соплеменников. Число членов семейства соответствующим образом отражается на авторитете и престиже главы семейства в его роду и племени, равно как и в общине (умме) того или иного жилого квартала в городе, где проживают коренные жители. Будучи в гостях у главы многодетного семейства, отметить это в беседе с ним, но не за обеденным столом, а за чашкой кофе, автор этой книги рекомендовал бы непременно.

От жен-ворчуний аравийцы избавляются, и как можно скоро. «Сварливость и задиристость жен, — говорят они, — как ничто другое, вредит здоровью». От этой «болезни» есть только одно «лекарство» — расставание.

Для того чтобы развестись, мужчине нужно всего-то, что сказать трижды, в присутствии свидетелей, что он разводится. На языке аравийцев это означает, что мужчина женщину эту больше не хочет, а значит — и нет в семье их «здоровой атмосферы» для продолжения совместной жизни.

При разводе женщина и сегодня сохраняет за собой все подарки, сделанные ей на свадьбу родственниками, гостями и мужем, будь то ювелирные украшения, яхта, дом или автомобиль, а также все подарки супруга, полученные от него во время их семейной жизни. Что касается детей, то по достижении семи лет мальчиками и девяти лет девочками разведенная женщина теряет над ними присмотр-опеку, и они переезжают жить к отцу, в его дом.

Когда муж умирал, пишет в своих «Воспоминаниях арабской принцессы» дочь владыки Омана и Занзибара, то жены его и наложницы облачались в траурные одежды, «закрывались в темных комнатах и несли траур в течение четырех месяцев» (у бедуинов Аравии этот срок равняется 4 месяцам и 10 дням). На дневной свет не выходили. Пользоваться благовониями и парфюмерией им в течение траура не дозволялось, так же, к слову, как и разговаривать с мужчинами, за исключением их отцов, братьев и сыновей.

По завершении обряда траура вдовы исполняли церемониал очищения: тщательно омывались, с головы до ног. При этом рабыни умершего господина, с его мечами и кинжалами в руках, стояли позади омывавшихся вдов. Издавая звон ударами клинков, они, по верованиям тех лет, оповещали человека, «ушедшего в мир иной», что траур по нему исполнен. Очистившись, вдовы облачались в новые одежды, и могли снова выходить замуж[794].

Когда же муж с женой разводился, то женщина, согласно традиции, не могла выходить замуж в течение трех последующих месяцев, то есть трех менструальных периодов. Семейно-родовому клану женщины требовалось убедиться в том, что от мужчины, который с ней расстался, она не забеременела[795].

Случалось, что разведенные женщины выходили замуж по нескольку раз. Так, красавица ал-Джази, сестра шейха Халида ал-Хизлайна, верховного вождя племени ал-‘аджман трижды становилась женой только одного короля ‘Абд ал-‘Азиза Аль Са’уда, не считая других мужчин. Старых дев Аравия, по выражению историков, не знала.

Среди бедуинов попадались и такие, которые разводились раз по пятьдесят, не достигнув и 45 лет.

Рассказывают, что у короля Ибн Са’уда, основателя Королевства Саудовская Аравия, было 400 жен. Некоторые из них оставались таковыми в течение ночи или двух. Тридцать восемь мальчиков из 450 рожденных ими детей величались принцами.

Часть XVIII. Сцены из повседневной жизни. Хроники быта

До начала нефтяной эпохи основу хозяйственной деятельности Кувейта составляли: рыболовство, жемчужный промысел, морской извоз, кораблестроение и торговля.

Рыболовецкий, жемчужный и торговый флоты нуждались в сотнях капитанов (нахуд) и тысячах матросах. В 1939 г., например, когда численность населения Кувейта не превышала 70 тыс. человек, только в морской торговле было занято 10 тыс. чел.[796]. Лучшими матросами считались члены племени бану джана’ат, мигрировавшего в свое время с Бахрейна. Они же, к слову, главенствовали и в артели портовых лодочников.

Крупными местами занятости населения Кувейта являлись также порт и рынок. Погрузка и разгрузка судов велась вручную. Артели портовых грузчиков, лодочников, перевозчиков грузах по городу (на ослах и мулах) и разносчиков воды играли важную роль в повседневной жизни Кувейта.

В 1904 г. в городе Эль-Кувейт насчитывалось 12 чайных магазинов, 7 кофейных домов, 70 торговых контор и 250 складов для хранения товаров. По сведениям, приводимым Дж. Лоримером, в Кувейте в 1904 г. проживало: 36 торговцев тканями, 21 золотых дел мастер, 11 кузнецов, 12 жестянщиков, 11 торговцев рыбой, 32 торговца финиками, 24 торговца рисом, 15 торговцев мукой, 2 маслобойщика, 147 бакалейщиков и 132 лавочника, специализировавшихся на торговле товарами для кочевников (коврами, одеждами, сандалиями, гвоздями и подковами для лошадей, свинцовыми пулями и дробью)[797].

Как в любом портовом городе, в Кувейте имелись кожевенники и портные, изготовители стеганых одеял и мужского белья, булочники-пекари и мясники, продавцы топленого масла и фруктов, овощей и табака.

Главными общественными местами города до конца 1930-х годов выступали мечети. Поскольку большинство мусульманского населения Кувейта являлись суннитами, то и мечети в основном, коих в городе к концу 1930-х годов насчитывалось порядка 40, были суннитскими. Шииты-мигранты, в основном из Персии, Южного Ирака и с Бахрейна, заложили 12 мечетей для шиитской общины Кувейта, очень простых, с архитектурной точки зрения, с невысокими минаретами, едва-едва возвышавшимися над крышами домов.

В справочном материале о Грейне (Кувейте), подготовленном в 1863 г. полковником Л. Пелли, английским политическим резидентом в Персидском заливе, говорится, что сам город, столица удела Сабахов, — чистый, в торговом отношении — активный; что базары его — обширны и наполнены различными товарами, а прибрежная полоса города — одна сплошная судоверфь. Судостроение, отмечает Л. Пелли, — единственная отрасль индустрии Грейна. Среди корабелов — много выходцев с Бахрейна и из Омана. Дерево для строительства судов завозят из Малабара (Индия). Местные моряки отменно обучены, и пользуются высокой репутацией среди арабов Прибрежной Аравии.

Мясом и молоком город снабжают скотоводы, разбивающие становища прямо у стен города. Овощи и фрукты практически все привозные. Поставляют их из Басры, с Бахрейна и из Персии. Имеются и небольшие собственные огороды, но только в районе Джахры. Вода в колодцах — солоноватая[798].

«Город Ковейт» (Эль-Кувейт), пишет в своих записках российский дипломат-востоковед А. Адамов, лежит в южной части бухты. При подходе к нему с моря долгое время остается незаметным, будучи заслоненным длинной песчаной косой Ра’с-эль-‘Аджуза. Строения на берегу, опять же таки, если смотреть на них с моря, походят больше на «гигантские термитники», нежели на жилища людей. Вид города — мрачный. В нем нет никакой растительности, даже финиковых пальм.

Заметно выделяется на этом блеклом фоне дом английского консула. «Оштукатуренный снаружи, он бросается в глаза белым пятном своего фасада». И поэтому «более заметен, чем дворец самого шейха, который отличается от остальных построек лишь флагштоком, да постоянным присутствием у ворот нескольких оседланных коней», предназначенных для доставки во дворец гостей с заходящих в бухту иностранных судов.

Дворец правителя стоит «на самом берегу», который в том месте «несколько приподнят» и укреплен «при помощи грубо устроенной плотины».

Главные улицы города — «довольно широкие». В сравнении с другими городами Арабского побережья Персидского залива, «отличаются чистотой». «Рынок, центр деловой активности города, — весьма обширен» и «в изобилии снабжен товарами», в том числе европейскими изделиями, вроде манчестерской мануфактуры, холодного и огнестрельного оружия, а также привозным зерном, молочными продуктами и т. д.

Площадь, прилегающая к базару, место проведения ярмарок, «простирается до самой городской стены, за которой начинается настоящая аравийская пустыня». Почти от самих городских стен и «на целые версты вокруг она покрыта становищами бедуинов». Прикочевывают они сюда «для обмена скота и продуктов скотоводства на произведения европейской промышленности». Скот и рыба служат жителям города главными продуктами питания. «Здешняя почва бесплодна».

«Предмет большой ценности» в уделе Сабахов — пресная вода. Берут ее из колодцев, вырытых в пустыне. Доставляют в город «в кожаных мехах, погруженных на ослов». Завозят сюда питьевую воду и из Шатт-эль-Араба, морем[799].

«Численность населения города, — сообщает А. Адамов, — по причине прилива и отлива кочевников не является величиной сколько-нибудь постоянной». В стенах его скапливается порой (речь идет, заметим, о 1912 г.) «до 40 тыс. душ, хотя число коренных жителей не превышает 25 тыс. чел.»[800].

Жили кувейтцы в основном морем, свидетельствует А. Адамов, и слыли «одними из самых отважных на всем Персидском заливе мореходов». Суда их можно было повстречать и в Бомбее, и у побережья Малабара, куда они «ходили за рисом и другой провизией», но главное — «за тиковым деревом для постройки парусников на собственных судоверфях»[801].

Арабы Кувейта, докладывал в своих донесениях другой русский дипломат-востоковед, А. Ф. Круглов, так же служивший в генеральном консульстве Российской империи в Багдаде и «присматривавший» за делами в Персидском заливе, «пиратством не занимались». Главной сферой их деятельности являлась торговля. «Кувейтские моряки выделялись отвагой, верностью данному слову и принятым на себя обязательствам»[802].

«Помимо каботажной торговли и рыболовства», рассказывает в своем сочинении «Ирак Арабский» (1912) А. Адамов, кувейтские парусники «принимали деятельное участие в жемчужной ловле у Бахрейнского архипелага». Некоторые из них отправлялись на «жемчужную охоту» в Красное море и на Цейлон[803].

Из информационно-справочных материалов и депеш дипломатов Российской империи следует, что Кувейт «выступал главным портом Внутренней Аравии». Почти ежедневно «караваны с разными товарами» уходили из него в Неджд и Джабаль Шаммар, в Эр-Рийад (Эр-Рияд) и Хаиль. Поставляли через Кувейт и контрабандные грузы, главным образом — оружие, в том числе и в племена, «населявшие Ирак Арабский». Из Месопотамии, в свою очередь, шел контрабандный вывоз в Кувейт «предметов торговли, временно запрещенных к экспорту турецким правительством», — лошадей, к примеру, и «зерновых хлебов». Дело в том, что в Кувейте «турецкое таможенное ведомство ни своего отделения, ни агента не имело», и потому эти «предметы торговли» беспрепятственно вывозили оттуда за пределы турецких владений в Аравии[804].

Интересные воспоминания о Кувейте оставил член Императорского общества любителей естествознания и антропологии, профессор Московского университета Н. В. Богоявленский, посещавший Кувейт весной 1902 г. День у жителей Кувейта разделен на две половины, повествует он в своих заметках «По берегам Персидского залива». Первая из них «начинается задолго до восхода солнца, и продолжается часов до 10–11 утра». После чего жизнь в городе замирает. Лавки на базаре закрываются, торговые ряды пустеют. Все расходятся по домам, спасаясь от зноя. Во второй половине дня, ближе к вечеру, базары вновь оживают. Возобновляется бойкая торговля в лавках. Местных товаров в них немного; практически все — привозные, большей частью — из Индии. Самое интересное на рынках — это люди. «Женщины, судя по грациозности мужчин, должны быть верхом грации». Но об этом «можно только догадываться», так как все они — «закрыты»; лица их — в «полумасках». Рядом с женщинами играют дети, притом «совершенно голые». Тела многих из них сплошь усеяны «болячками от укусов москитов». Повсюду — масса верблюдов.

Жители Кувейта — приветливы и гостеприимны. Во дворце шейха, где, по словам Н. Богоявленского, его поселили, каждый день два рослых, атлетически сложенных галласа (раба-африканца) подавали ему обильный обед. Пища, что они приносили, едва помещалась на двух больших подносах. Состояла она из громадного блюда с вареным рисом, которым «можно было бы накормить с десяток проголодавшихся людей», жареной рыбы, вареной баранины и похлебки.

О шейхе Мубараке, с которым он встречался и беседовал, Н. Богоявленский говорит, что эмир Кувейта показался ему человеком мудрым, этаким «замечательным восточным дипломатом»[805].

В городе Эль-Кувейте, когда там находился Н. Богоявленский, насчитывалось 3000 домов, 500 магазинчиков, 3 караван-сарая, 3 школы и множество складов. В жемчужном промысле участвовало 500 парусников. Океанский флот шейхства располагал около 40 большегрузными судами, совершавшими торговые экспедиции в Индию и к побережью Африки. Заметное место в деловой жизни Кувейта тех лет занимало судостроение, дававшее работу 300 плотникам[806].

Дворец-форт правителя в любом из княжеств Аравии являлся «местом центральной власти», а шатер на бедуинском становище с копьем у входа и со страусовыми перьями на нем — «домом власти» племени. Всякая попытка «изъятия власти», как тогда выражались, в каком бы ни было из уделов, сопровождалась обязательным захватом дворца правителя. Не раз использовали это в своих целях и сами англичане во времена их колониального господства в зоне Персидского залива. Так, будучи недовольными поведением того или иного правителя, отказывавшегося, к примеру, платить огромные репарации за ущерб, нанесенный пиратами британским судам у берегов его земель, англичане угрожали бомбардировать дворцовый комплекс (располагался он, как правило, у моря). Случись, шейх не шел на попятную, тогда дворец-форт правителя, знак-символ верховной власти княжества, разрушали из орудий палубной артиллерии. Такими действиями англичане «марали» его авторитет среди кочевых племен. Показывали неспособность правителя защитить «дом власти», а значит — и отдавшиеся под его защиту кочевые племена[807].

До 1948 г. никакой пожарной службы в городе не существовало и в помине. Рассказывают, что когда в том году случился крупный пожар на судоверфи, располагавшейся рядом с дворцом правителя, то тушили его, как говорится, всем миром. Привлекли к «схватке с огнем» и пожарную команду, принадлежавшую Кувейтской нефтяной компании. Именно после этого инцидента и впечатляющей работы пожарников нефтяной компании власти Кувейта учредили первый в стране пожарно-сторожевой пост.

Достойно защищать свои владения шейх племени и правитель удела могли только при наличии у них достаточного количества воинов. Чем большей силой, «копий и мечей», располагал правитель того или иного княжества или шейх того или иного племени, тем большую территорию он мог контролировать. В зависимости от того, какой была военная сила племени или шейхства границы их территорий раздвигались или сужались.

По обычаю аравийской пустыни, слабые племена становились под эгиду сильных, принимали их сюзеренитет. Взамен этого платили дань тем, кто брал их под свое покровительство (деньгами, финиками, верблюдами, лошадьми и домашним скотом), либо обязались выставлять, когда потребуется, согласованное с заступником число воинов[808]. Племя, попадавшее под защиту, делалось частью племени-защитника, его боевой дружиной.

Регулярных войск, как таковых, в аравийских княжествах в прошлом не существовало. У каждого из правителей имелись, по словам арабских историков, «незначительные» личные гвардии, состоявшие из наемников-бедуинов, опытных и профессиональных в военном деле. В землях Верхней Аравии их называли словом «фидавиййа», а в Нижней Аравии — «мутарзиййа», что значит «жертвующие собой»[809].

В 1905 г. личная гвардия эмира Кувейта, то есть «регулярные военные силы» шейхства, насчитывали, по данным Дж. Лоримера, 100 чел. (Бахрейна, для сравнения, — 200, Омана — 1050, Ра’с-эль-Хаймы — 70, Шарджи — 20)[810].

Правители шейхств, призывавшие свои племена под ружье для проведения военных кампаний, должны были платить им за это — звонкой монетой либо щедрыми подарками в виде риса, кофе, чая, сахара, оружия и верховых животных. Главным донорами и источниками финансирования военных кампаний правителей выступали торговцы.

Жизнь Кувейта конца 1930-х-начала 1940-х годов, то есть «донефтяных времен», как говорят кувейтцы, красочно отражена в воспоминаниях и донесениях работавших в бассейне Персидского залива английских дипломатов и инженеров. Дома в те годы, сообщают они, строили из глины. Крыши крыли тростником, что завозили из Южного Ирака. В сезон дождей жилища кувейтцов основательно размывало. Так, ливень и страшный шторм, что обрушились на Кувейт в одну из ночей в феврале 1930 г., смыли чуть ли не весь город. В хрониках Кувейта происшествие это фигурирует под именем «ночи ужаса и страха, горя и несчастья» (ливни, прошедшие в 1937 г., уничтожили 2000 домов)[811]

После дождей, пишет Вайолет Диксон, выползали из своих нор-убежищ, во дворах и на улицах, змеи и ящерицы. Когда сезон дождей заканчивался (обычно в конце февраля), то на Кувейт надвигалась саранча. Небо делалось черным. В одночасье саранча покрывала собой огромные пространства. Прыгающие насекомые (арабы называли их словом «дибба») в мановение ока пожирали всю траву на пастбищах. Крупные стаи саранчи наваливались на Аравию каждые семь лет[812].

Мужчины, одетые в белые, длинные до пят рубахи (дишдаши) передвигались по улочкам города на осликах. На них же развозили и воду, а в праздничные дни катали детишек. Лица женщин, укутанных в черные накидки (абайи), скрывали чадры и бурки (лицевые маски). Обувь, легкие сандалии и шлепанцы, имелись у немногих. Практически все ходили босиком. Женщин за стены города стража, дежурившая у въездных ворот, без письменного разрешения не выпускала[813]. На ночь все эти ворота наглухо запирали, и охраняли круглосуточно[814]. Каждые из ворот имели своих потомственных стражей-хранителей, и находились под присмотром одних и тех же семейств на протяжении столетий.

Когда 22 мая 1929 г. мы прибыли в Кувейт, рассказывает Вайолет Диксон, стояла страшная жара. Судно бросило якорь в двух милях от побережья.

В старом здании политического агентства, где мы разместились, было невероятно душно. Для того чтобы хоть как то освежить воздух, использовали огромное опахало. Приводил его в движение, дергая за веревку, мальчуган одной из нанятых нами служанок. Ночи проводили на крыше дома. Долго привыкали к перестуку инструментов трудившихся по ночам, то есть прохладное время суток, корабелов на судоверфях, раскинувшихся вдоль побережья, буквально в нескольких шагах от агентства. В зимнее время года, довольно прохладное в Кувейте, разжигали в доме очаг. Электричества не было. Генератор в агентстве установили только в 1932 г. Когда темнело, зажигали свечи и керосиновые лампы. Во дворе дома держали на привязи двух лошадей, привезенных из Бушира. Поодаль от них, на открытой веранде, спал черный персидский кот, тоже завезенный нами оттуда. Обустраиваясь на новом месте, прикупили на рынке кур, петуха, голубей и трех собак масти салюки. Едва-едва начинало светать, затевали пение петухи во дворах. На рассвете горожан будили голоса муэдзинов, раздававшиеся с минаретов мечетей, и оповещавшие мусульман о наступлении времени для утренней молитвы.

В Эль-Кувейте, в самом городе, проживало в то время 60 тыс. человек, в том числе 11 европейцев. Каждый дом состоял из двух частей, женской (харам) и мужской (диванийа). Входная дверь в харам располагалась под углом. Такое устройство двери в женской половине жилища преследовало несколько целей. Во-первых, чтобы никто из наведывавшихся в дом «чужих мужчин» не видел, что происходит в «обители женщин», если дверь открыта. И, во-вторых, чтобы воспрепятствовать проникновению в харам злых духов, ибо двигаются он, по поверью, только прямо, и срезать углы не могут. Дома окружали высокие, возведенные из глины, стены-заборы. В домах состоятельных кувейтцов из числа торговцев и владельцев судов имелись и специальные отдельные дворы для клиентов. В каж дом жилище была кофейная комната, а за воротами в ограде — выложенная из кораллов и глины широкая скамейка, покрытая ковриком. Такое сооружение кувейтцы называли, что интересно, словом «датча», созвучным русскому слову «дача». Смысл этого слова — «место отдыха, встреч и бесед с друзьями». Там собирались по вечерам, чтобы посудачить о прожитом дне и насладиться прохладным бризом, мужчины-соседи со своими ребятишками. Женщины устраивались на отдых на крышах домов, забранных со всех сторон высоким парапетом.

Город простирался вдоль побережья на расстояние в 4 мили, и в центральной его части уходил мили на две в глубину. На окраине располагались два мусульманских кладбища и одно христианское.

Врач Американской протестантской миссии, доктор Мери, прибывшая на работу в Кувейт в 1934 г., рассказывала, что дома кувейтцов тех лет походили издали на большие, вылепленные из глины корабли. Внешнюю часть этих домов, одноэтажных, одноцветных и в большинстве своем абсолютно одинаковых на вид, составляли лишенные окон высокие стены. Между рядами плотно прижавшихся друг к другу домов пролегали узкие улочки (сикки), по которым передвигались горожане с осликами, гружеными мехами с водой, хворостом и т. д.[815].

Дома богатых кувейтцов находились в прибрежной полосе бухты. Самыми большими из них владели, по словам Вайолет Диксон, торговец лошадьми Йусуф ал-Бадр, один из друзей и советников шейха Сабаха II, семейства ал-Хамад и ал-Ганим, а также несколько прославленных капитанов, ‘Абд ал-Карим ал-Наджди, к примеру[816].

Жилища знатных и богатых горожан отличались не только их величиной, мощными оградными стенами с двумя деревянными резными воротами, но и наличием в них нескольких дворов. В доме ал-Бадра, к слову, их было пять: гостевой и женский, кухонный и скотный, и так называемый деловой, где Йусуф ал-Бадр встречался с клиентами и партнерами, и заключал торговые сделки.

До 1950-х годов дома в Кувейте строили в основном одноэтажные, редко — двухэтажные, с плоскими крышами и высокими парапетами. Второй этаж состоял, как правило, из одной комнаты — гостевой, где проходили маджалисы, мужские встречи-посиделки. Входные двери в жилища, которые называли «лицами домов», заказывали у местных мастеров-резчиков или привозили из Индии, вместе с тиковым деревом для парапетов и мангровыми бревнами для потолочных перекрытий. Ковры доставляли из Персии.

На фоне одноликих, глиняных жилищ горожан бросались в глаза чайные и кофейные дома, возведенные из кораллов. Самые популярные из них находились на набережной бухты и на рынке, в центре города. В первых из них собирались по вечерам моряки, а в тех, что на рынке — торговцы, дабы поговорить за чашечкой кофе с наргиле о делах житейских.

В каждом доме, вспоминала Вайолет Диксон, держали в те годы одну-две овцы. По утрам пастухи собирали их и выгоняли на выпас, за стены города. Возвращались перед заходом солнца. У многих кувейтцов имелись лошади. Правитель Кувейта владел 50 кобылицами чистой арабской породы с богатой родословной.

Прибыв в Кувейт, пишет Вайолет Диксон, они с мужем прихватили с собой много непортящихся продуктов. Воду приобретали у разносчиков воды, и сливали в специальную цистерну, установленную в тенистой части двора английского политического агентства. Четыре галлона стоили 1,5 аннаса. На одном ослике перевозили по три кожуха с водой.

В 1929 г. в Эль-Кувейте, по словам Вайолет Диксон, насчитывалось 3–4 автомобиля, не больше. Торговцы передвигались по городу на белых осликах, с большими зонтами, раскрытыми над головами, что выделяло их среди остальных горожан.

Девять из сорока суннитских мечетей были соборными (джамиа’). По пятницам, то есть по выходным дням, в них собиралась на проповедь вся умма (община) того или иного квартала или района города. Большой популярностью у горожан пользовалась главная мечеть — Масджид-эль-Сук (располагалась на рыночной площади)[817].

Центром жизни города являлся рынок, лежавший напротив ворот старого форта. Вплотную к главной площади рынка, где устраивали праздничные гуляния, примыкали так называемые женские ряды, где кувейтки приобретали у торговок женские одежды, кухонные аксессуары и прочие принадлежности для дома. Рынок представлял собой лабиринт крытых улиц с лавками, специализировавшимися на торговле теми или иными товарами. Если на рынке появлялся автомобиль, его тут же окружала толпа любопытных. Поглазеть на «плюющего дымом стального коня» сбегались и горожане, и бедуины.

Товары на рынке торговцы спокойно давали в кредит. «Письмо и цифирь» среди владельцев лавок знали немногие. Но вот на память никто не жаловался. Что кому отпускали и на какую сумму, могли сказать сразу[818].

На центральной улице рынка, связывавшей его с таможней, располагались конторы торговцев-оптовиков и мастерские золотых и серебряных дел мастеров, где изготавливали женские ювелирные украшения. Особым спросом у бедуинок и у горожанок пользовались браслеты, ручные и ножные, и ожерелья, сделанные из старинных серебряных монет, чаще всего — из талеров Марии Терезии.

Товары, прибывавшие морем, разгружали на пристани. И уже оттуда, с «таможенного двора», доставляли на рынок, в лавки. Монополию на перевозку грузов держали в руках переселенцы-персы.

Время от времени на рынок являлись бедуины — за кофе, рисом, керосином и прочими товарами. Проходили в город через ворота Наиф и Джахра.

У первых из них располагалась хорошо укрепленная сторожевая башня с хранившимся в ней арсеналом. В дни посещений города бедуинами народ буквально протискивался по улочкам рынка. Повсюду стояли верблюды, груженные корзинами и мешками с хворостом, козьей и овечьей шерстью, каракулем и кожами. Бедуины, все как один, были босыми. В руках держали тонкие длинные трости (‘аса), непременный атрибут костюма кочевника-аравийца.

Кувейтский рынок, рассказывает Вайолет Диксон, славился своими «птичьими и ароматными рядами», где продавали певчих и ловчих птиц, а также знаменитые аравийские благовония и «ароматы чужих земель» — духи из Южного Йемена и Китая, из Индии и с Цейлона.

У каждого кочевого племени в Аравии имелся в прошлом облюбованный им город и рынок в нем, где бедуины, «обменивали свои товары на чужие», приобретали все, в чем нуждались. У кочевников Северо-Восточной и Центральной Аравии таким рынком являлся кувейтский, где «можно было сыскать, — как они говорили, — все, что на свете есть». Если горожане жаловались на то, кочевники вели себя на рынке недостойно, то есть грубо и необходительно, то хождение (мусабилу) им туда — до принесения шейхом племени извинений жителям города — закрывали[819].

Самой ходкой «деньгой» на кувейтском рынке до обретения шейхством независимости хронисты называют индийскую рупию (1 рупия = 0,11 фунтов стерлингов), а также серебряный талер Марии Терезии, персидский кран и турецкую лиру. Охраняли рынок круглосуточно, сообщают они. Тишину и порядок на нем поддерживали стражники-шииты из переселившегося в Кувейт иранского семейства ал-Балуши. Профессия эта передавалась по наследству.

Английский политический агент на Бахрейне, сэр Руперт Хей, часто бывавший в Кувейте, отмечал в своих воспоминаниях, что даже после 2-ой мировой войны, в конце 1940-х годов, Кувейт все еще считался среди английских дипломатов городом седого прошлого Аравии, «суровой точкой» на карте полуострова. Местность там — абсолютно плоская, писал он; зелени нет никакой. Ветра поднимают жуткие песчаные бури, которые буквально накрывают город своим покрывалом. Многое — под запретом. Самое бойкое и людное место в городе — рынок. Среди изделий местных ремесленников обращают на себя внимание инкрустированные медными пластинами высокие кресла из тикового дерева, которые капитаны-мореходы устанавливают в своих рубках на судах, совершающих торговые экспедиции в Индию, на Цейлон и в земли Восточной Африки. Повышенным спросом у горожан пользовались, по его словам, резные деревянные сундуки и шелковые персидские ковры ручной работы[820].

Одежда коренных кувейтцов, которую они носят в наши дни, практически не изменилась со времен их далеких предков. Это — все те же:

— дишдаша — длинная до пят рубаха с широкими рукавами (белая — летом и темная — зимой);

— сирвал — штаны под рубахой;

— гутра — головной платок (белый — летом и бело-красный — зимой), прихваченный игалом, то есть толстым обручем;

— бишт — шерстяная плащ-накидка для холодного времени года (у состоятельных бедуинов она подбита мехом и называется фарвах);

— шамбалы — легкие шлепанцы.

Обязательный атрибут костюма коренного кувейтца — четки (мисбаха) в руках (у состоятельных горожан они сделаны из серебра, янтаря или слоновой кости). Четки, к слову, мусульмане-аравийцы заимствовали у индусов, которые использовали их в тех же целях.

Национальный костюм на мужчине идентифицирует его сегодня как коренного жителя среди многоликого иностранного контингента, проживающего в Кувейте (на его долю приходится 2/3 численности населения страны).

Сохранились и традиционные народные танцы:

– ‘арду — мужской танец с оружием; в прошлом его исполняли во время гуляний по случаю победы над врагом или перед набегом (газу) на несоюзное племя, чтобы поднять боевой дух воинов, а в наше время — по национальным праздникам;

— фриасу — женский свадебный танец.

В Эль-Кувейте, как и в других крупных торговых городах Аравии, рынки которых регулярно посещали бедуины, проживала влиятельная община «железных дел мастеров», как ее величали кочевники, представленная торговцами скобяными изделиями и кузнецами, занимавшимися подковыванием лошадей и ремонтом ружей. У каждого благородного племени Аравии имелись, к слову, и свои кузнецы. Кочевники именовали их «мастерами оружейных стволов и копыт лошадей».

Кувейтская бухта, свидетельствуют английские дипломаты, кишмя кишела парусниками, доверху набитыми мешками с рисом и чаем, кофе и сахаром, специями и пряностями. Складские помещения размещались на побережье, в той же части, где и места для складирования леса.

За стенами города в 1930-х годах, вспоминала Вайолет Диксон, куда не кинь взгляд, лежала пустыня, далеко не мирная в те времена, сотрясаемая, то и дело, набегами ихванов (братьев-мусульман). Спасая свое имущество, шатры и стада, от их грабежей, племена перекочевывали из пустыни поближе к Эль-Кувейту, и селились зачастую прямо у защитной стены города. Из записок Харальда Диксона следует, что в 1847 г. в ней имелось семь въездных ворот. С тех пор Эль-Кувейт сильно разросся, и стена оказалась внутри города. В 1920 г. для защиты от ихванов возвели новую стену — с четырьмя въездными воротами и сторожевыми башня при них. Через каждые 200 ярдов на стене располагались хорошо укрепленные посты-бастионы[821].

Мыс Ра’с-эль-‘Аджуза венчал сохранившийся до наших дней один из старейших дворцов Кувейта — Дасман. В народе его прозвали Домом щедрости. Здесь принимали иностранных гостей и проходили встречи-беседы эмира с торговцами, шейхами кочевых племен и главами семейно-родовых кланов.

Крупнейшими семейно-родовыми кланами Кувейта историки называют следующие: Джана’ат (число мужчин в нем в начале 1950-х годов составляло 2500 чел.), ал-Халид, ал-Зайд, ал-Сайф, ал-Бадр, ал-Джалил, ал-Салих, ал-Сакр. Все они до сих пор занимают важное место в родоплеменной структуре кувейтского общества. В прошлом клан ал-Зайд, к примеру, известный сегодня как ал-Ганим, владел самым большим в племени бану ‘утуб стадом овец и верблюдов. Переселился земли нынешнего Кувейта вместе с родом Сабахов. Шейх Кувейта Ахмад ал-Джабир Аль Сабах был женат на Хассе, дочери Ибрагима ал-Ганима.

В 1930–1940-е годы, рассказывает Х. Диксон, в Кувейте проживало много семейств потомственных рабов-слуг. Они были преданы своим хозяевам, и пользовались их абсолютным доверием. Бережно хранили и блюли обряды и обычаи своих далеких предков, завезенных когда-то в Аравию из Африки. Каждый четверг, по ночам, собирались в ал-нубанах, местах традиционных встреч и собраний. Одно из них располагалось в квартале Муркаб, что на юго-западе города; другое, что поменьше, — в небольшом восточном квартале Майдан, населенном персами и бахарнами (переселенцами с Бахрейна). Дворы домов в тех местах, где они устраивали обрядовые церемонии, ритуальные песни и танцы, окружали высокие глухие заборы.

Столица Кувейта слыла в Аравии местом приветливым и радушным, а кувейтцы — людьми щедрыми и гостеприимными[822]. Они чтили обычаи предков и верили в предзнаменования. В своих воспоминаниях «Сорок лет в Кувейте» Вайолет Диксон пишет, что одной летней ночью, в середине 1950-х годов, во время лунного затмения, она отдыхала на крыше их дома, и никак не могла уснуть. Причиной тому — бродившие по узким улочкам города группы испуганных кувейтцов. Мужчины били в барабаны и громко взывали к Господу, прося, чтобы Он вернул «лунный свет», и не гасил дарованную людям «лампаду ночи»[823].

Спиртные напитки в Кувейте находились под строжайшим запретом. Ликер для английских политических агентов доставляли из Индии капитаны британских судов. Скрытно, конечно, — под видом лимонада[824].

«Из огня да в полымя», — говорили англичане, попадавшие в Кувейт из Адена летом, когда температура воздуха в тени превышала 50 градусов. Лица европейцев, оказывавшихся в это время года в Кувейте, сразу же становились красными. Потому-то местные жители, посмеиваясь, именовали их словом «ал-ахмар», что значит «красный». Ребятишки, встречая на улице европейца и улюлюкая ему вслед кричали: «Эй, ахмар, со шляпой на голове, постарайся не умереть сегодня во сне!».

Европейцев в Кувейте, когда мы туда приехали (1929), рассказывает Вайолет Диксон, было всего несколько человек. Поэтому, увидев идущего навстречу, а тем более передвигающегося на автомобиле европейца, кувейтец, как правило, останавливался, и долго смотрел ему вслед[825].

Первым из европейцев, кто прожил несколько месяцев в Кувейте, местные историки называют французского консула в Басре, мосье Руссо, кузена знаменитого философа.

Арабы Аравии, в том числе коренные кувейтцы, уделяют исключительно большое внимание вопросу соседства. У них даже существует унаследованная от предков, высоко почитаемая и в наши дни «культура соседства» (кусара) и этикет обхождения с соседом (касиром). «Сначала найди соседа, потом строй дом», — гласит поговорка кувейтцов-горожан. «Сначала найди товарища, потом отправляйся в путь», — вторит ей пословица бедуинов.

Бывая в Кувейте, можно услышать от профессиональных рассказчиков в популярных местных кафе одно забавное предание, о котором упоминает в своих очерках об арабах Аравии Х. Диксон. Связано оно с рассматриваемым нами вопросом, и относится к временам Пророка Мухаммада. Жил тогда в Медине, рядом с домом Пророка, еврей по имени Хайр. Будучи фанатичным ревнителем веры своей, полагал, что вера иудеев и есть единственно истинная на земле, для всех и каждого. Зная, что Мухаммад каждый день покидает свой дом и отправляется в мечеть для совершения намаза, проходя мимо его дома, Хайр затеял вот что. Лучший способ для того чтобы досадить Мухаммаду и Его последователям, решил он, — это разбросать у дома Мухаммада, прямо у дверей, содержимое отхожего места. Мухаммад, как думал еврей, запачкав нечистотами свои сандалии, ненароком занесет их и во двор мечети. Возбужденный пришедшей ему на ум этой глупой и грязной мыслью, еврей тут же приказал слугам собрать нечистоты, что накопились за день в доме, и разбросать их у порога жилища Мухаммада. Когда повеление его исполнили, еврей уселся у одного из окон на верхнем этаже, забранного деревянной решеткой, и стал с нетерпением дожидаться появления соседа. Просто сгорал от любопытства, размышляя о том, как поведет себя Мухаммад. Но досаде еврея не было конца. Всякий раз как Мухаммад выходил из дома, направляясь в мечеть, Он поднимал подол своих одежд и, осторожно ступая, пробирался через разбросанные нечистоты. Оставлял неподалеку от мечети испачканные сандалии, надевал новые, входил во двор мечети и разувался у порога перед входом в мечеть.

Последователи Мухаммада, негодуя от всего происходящего, едва сдерживали себя, чтобы не поквитаться с евреем-задирой, явно пытавшимся насмеяться над их Учителем. Так продолжалось несколько дней кряду. Наконец нервы у них сдали, и они обратились к Мухаммаду со следующим вопросом. Почему, спросили они у Мухаммада, Он ничего не предпринимает в ответ. Почему не даст им никаких распоряжений насчет того, чтобы наказать еврея за неподобающие человеку грязные действия и поступки, или хотя бы заставить его прекратить непристойное поведение.

Внимательно выслушав своих разгневанных (и по делу, скажем) последователей, Мухаммад напомнил им, что еврей Хайр — сосед, а к соседу надлежит относиться по-доброму. Не трогайте его, сказал Мухаммад, и не оскорбляйте. Бог ему судья! Помните, что после почитания Господа три обязанности лежат на мусульманине, и сформулировать их можно тремя словами: джарихим, джарихим и еще раз джарихим, то есть внимательное и доброе отношение к соседу, потом еще раз то же самое и еще раз.

Шло время. Не было и дня, чтобы еврей Хайр не исполнил своего низкого и грязного дела. Не чувствовал он ни стыда за то, что творил, ни угрызений совести. Мухаммад, отправляясь на молитву в мечеть, все также осторожно ступал через нечистоты, никак не показывая, ни словом, ни выражением лица, ни поведением, свое неудовольствие мерзкими поступками фанатичного и впертого еврея-соседа.

Так продолжалось еще довольно долго. В один из дней еврей Хайр тяжело занемог. Мухаммад не знал, что сосед болен. Но, конечно же, обратил внимание на то, что нечистот перед дверью Его дома не стало. Поинтересовался у своих последователей, известно ли им что-нибудь на этот счет. Они-то и поведали Мухаммаду о том, что еврей болен, и находится «на пороге смерти».

Мухаммад, как повествует предание, услышав об этом, расстроился. Несчастный человек, молвил Он. Надо бы ему помочь. Ведь Хайр, какой-никакой, но сосед. Сходите к нему, передайте от Меня самые теплые слова, и поинтересуйтесь, может быть, сосед в чем-нибудь нуждается. Выждав какое-то время, сам отправился к Хайру. Попросил вышедшего Ему навстречу слугу препроводить Его к хозяину жилища. Оказавшись у постели больного, сказал, что Хайр может воспользоваться, если потребуется, всем, чем захочет в доме своего соседа. Здоровье соседа — дороже имущества, взглянув на Хайра, добавил Пророк.

Еврей с нескрываемым удивлением посмотрел на Мухаммада, и дрожащими губами спросил, не подвох ли все это. И вообще, — сам ли Мухаммад перед ним, или, может, это болезнь затмила глаза его и разум. Ведь в течение нескольких месяцев, ежедневно, он пытался вывести Мухаммада из себя, осрамить и очернить. В ответ же слышит от Него слова, наполненные теплом и сочувствием. Да, подтвердил Мухаммад, перед тобой именно тот человек, о котором ты говоришь, твой сосед. И пришел он к тебе, чтобы помочь справиться с болезнью. Хайр закрыл глаза, и слезы покатились по его лицу, просиявшему вдруг и наполнившемуся радостью. Похоже, тихо произнес он, я увидел двери открывшегося передо мной Рая. Подойди ко мне, будь добр, обратился он к Мухаммаду. Посмотрев в глаза Пророку, громким голосом проговорил, что свидетельствует, что нет Бога, кроме Аллаха, и что Мухаммад — избранник Бога. После чего закрыл глаза и умер. Ангелы Рая, говорится в предании, спустились на землю, омыли умершего, одели в чистые одежды и захоронили на мусульманском кладбище[826].

Главное богатство Кувейта 1930-х годов, отмечает в своих воспоминаниях Вайолет Диксон, — это жемчуг. Оптовые торговцы жемчугом (тавваши), отправлялись за ним на своих быстроходных парусниках, которые кувейтцы называли словом «хаваша», прямо к местам «жемчужной охоты» — к жемчужным отмелям. Нераспроданный там жемчуг капитаны «жемчужных судов», возвратившись в Кувейт, сбывали золотых дел мастерам, владельцам ювелирных лавок и горожанам. Торговали им, случалось, и ловцы жемчуга. В одно из посещений рынка, рассказывает Вайолет Диксон, она повстречалась со стоявшим у ювелирных рядов ныряльщиком, который, увидев женщину-европейку, достал изо рта жемчужину и стал предлагать ей. Держал же ее во рту, чтобы случайно не потерять.

Экипаж жемчужного судна, повествует Захра Фрис, состоял из ныряльщиков, тягачей и матросов. Работа ныряльщиков заканчивалась с окончанием сезона жемчужной ловли. Возвратившись в порт, они сразу же расходились по домам. Другим надлежало вытащить судно на берег, вычистить его и покрыть акульим жиром. Снять паруса и снести с судна емкости для воды.

Когда началась 2-я мировая война, делится своими воспоминаниями В. Диксон, то у местных корабелов возникла острая нехватка в металлических скрепах и гвоздях, которые завозили в Кувейт из Индии. Поразмыслив над тем, где им теперь их взять, они обратились к шейху Кувейта с просьбой разрешить использовать в этих целях затонувшие в Кувейтской бухте и торчавшие над водой баржи англичан. Получивши на то добро правителя, начали мастерить скобы сами — с содранных с этих барж металлических обшивочных листов.

Неизгладимое впечатление на европейца, приезжавшего на работу в Кувейт, оказывало наблюдаемое им нашествие саранчи. Когда саранча наваливалась на Кувейт, свидетельствует Вайолет Диксон, то лезла на его оградные стены, как войско неприятеля, пытаясь захватить город. То же самое происходило и в самом городе, где саранча, преодолевая высокие заборы, проникала в дома. Пожирала все, что попадалось ей на пути, даже занавески на окнах. По улицам ползла плотно сомкнутыми рядами. Саранчу, попадавшую под колеса тележек и копыта животных, тут же поедала ее же братия.

Бедуины использовали саранчу в пищу. Сушили ее, и щелкали, как семечки.

Те немногие пастбища, что имелись в Кувейте, становились после набегов саранчи голыми и пустыми. Но вот что интересно, восходившие на них свежие травы делались намного гуще. Для коренных жителей Кувейта саранча в то время являлась единственным источником протеина[827].

В 1923 г. при финансовом содействии крупных торговых кланов Кувейта появилась первая в стране национальная библиотека. Некоторые из них содержали и так называемые «дома собраний» (диванийи) — для «обмена знаниями». В диванийи муллы Салиха (начало ее деятельности историки датируют 1937 г.) читали и обсуждали произведения арабской литературы и поэзии, а в диванийи Йусуфа ал-‘Исы — вели дискуссии по вопросам истории и культуры ислама.

В 1934 г. известный кувейтский интеллектуал-просветитель Халид ал-’Адасани открыл знаменитый Литературный клуб, ставший центром интеллектуальной мысли Кувейта, местом обмена мнениями по вопросам истории и поэзии, политики и экономики. Деятельность этого клуба дала толчок развитию национальной литературы[828].

Первый номер первого кувейтского журнала, «Эль-Кувейт», основанного ‘Абд ал-‘Азизом ал-Рушайдом, вышел в свет в 1928 г. (печатался в Египте, в период с 1928 по 1931 гг.).

В 1946–1954 гг. в Египте выпускался (обучавшимися там кувейт цами) еще один журнал — «Ал-Ба’аса» («Миссия»).

В 1952 г. работавшие в Кувейте преподаватели начальных школ учредили Клуб учителей (Нади ал-му’аллимин), издававший журнал «Ал-Раид» («Исследователь»). В 1954 г. появился Клуб национальной культуры, а в 1966 г. — Кувейтский университет (для девочек он оставался закрытым до 1969 г.)[829].

Напомним, что первая школа в стране (для мальчиков), знаменитая «Ал-Мубаракийа» открыла двери в 1911 г., а первая школа для девочек появилась только в 1939 г.

Согласно переписи населения, проведенной в 1957 г., доля неграмотных среди взрослого населения Кувейта составляла тогда 80 % (из 149 тыс. кувейтцов 118,3 тыс. чел. были неграмотными)[830].

В 1959–1960 учебном году в стране насчитывалось 133 школы (60 — для мальчиков и 53 — для девочек); 3225 учителей, в том числе 1004 женщин; 45 362 школьника (из них — 17 605 девочек); 521 чел., включая 50 девочек, обучались за границей. Действовало 20 детских садов.

Развитие морской торговли сопровождалось ростом населения Кувейта. Если в 1840-е годы его численность не превышала 6 тыс. чел., то в 1908 г. составляла уже 35 тыс. чел.[831]. По оценке россиянина С. П. Сыромятникова, члена Общества ревнителей военных знаний, «в Куэте в 1901 г. проживало 30 тыс. жителей», а на острове Файлака — 300 чел.[832].

Хорошая якорная стоянка в Кувейтской бухте, предоставление качественных и недорогих судоремонтных работ, низкие таможенные пошлины, отсутствие портовых сборов и дешевизна услуг лодочников и портовых грузчиков влекли в Кувейт торговцев и владельцев судов, отмечал знаменитый исследователь Аравии Дж. Пэлгрев. А мудрая политика правителей, приветливость горожан и религиозная терпимость подталкивали к миграции в Кувейт шиитов с Бахрейна и из Эль-Хасы, бежавших оттуда вследствие притеснения их ваххабитами[833].

В начале XX столетия община персов в Кувейте не превышала 1 тыс. человек. Примерно 100 из них владели лавками. После 1910 г. численность персидской общины стала быстро расти, и к 1926 г. увеличилась до 10 тыс. чел., а к 1953 г. — до 30 тыс. чел. Многие из них трудились портовыми грузчиками и разносчиками воды[834]. Перебравшиеся в Кувейт персы-шииты сохранили свой язык и обычаи. Живут обособленной общиной, в отдельном районе города.

Проживала в Кувейте в начале XX столетия и небольшая еврейская колония. В 1908 г. она, по словам Дж. Лоримера, насчитывала около 200 человек. Перебрались они в Кувейт из Багдада. Занимались розничной торговлей, ювелирным ремеслом и пошивом одежд. Изготавливали и нелегально сбывали хмельные напитки[835]. Существовал в городе даже еврейский квартал с находившимся внутри него еврейским рынком (Сук ал-йахуд).

К 1945 г. численность населения Кувейта выросла до 100 тыс. чел.

Первая перепись населения Кувейта, состоявшаяся в 1957 г., показала, что в стране тогда проживало 206 тыс. чел. С тех пор перепись проводится каждые пять лет.

Согласно статистическим данным за 2014 г., численность населения Кувейта составила 3, 369 млн. чел. Доля экспатриантов в нем превысила 69 % (1990 г. — 67 %). Подавляющее большинство — мусульмане; на них приходится до 77 % жителей страны (2008 г. — 85 %); 70 % — это сунниты и 30 % — шииты. Долю христианской диаспоры среди мигрантов оценивают в 17,3 % (2008 г. — 13 %). Есть евреи. Более 90 % работоспособного коренного населения занято в государственном секторе.

Главными чертами характера коренных кувейтцов известные путешественники и исследователи Аравии называли мужество, достоинство и честь. Так, Джеймс Букингем, посещавший бассейн Персидского залива в 1816 г., писал в своих заметках об этом крае, что «кувейтцы всегда сохраняли независимость» и пользовались репутацией «самого свободолюбивого и храброго из народов, живущих в Заливе»[836]. Так же, к слову, характеризовал коренных жителей Кувейта и Мидхат-паша, знаменитый наместник турецкого султана в Южной Месопотамии. В одном из его рапортов в Константинополь говорится, что кувейтцы «никогда и никому не подчинялись»; что Намик-паша, хотел, было, «присоединить их к Басре», но попытка эта не увенчалась успехом[837].

Отличались кувейтцы, сообщают арабские историки, еще милосердием и чуткостью к горестям и страданиям соседних племен и уделов, а также религиозной терпимостью. Свое непредвзятое отношение к представителям другой веры объясняли тем, что «люди, — как они говорили, ссылаясь на слова „праведного“ халифа ‘Али, — суть двух категорий: либо братья тебе по вере, либо подобны тебе по творению»[838].

Помимо населения оседлого и кочевого, существовала в прошлом в Аравии, в том числе и в землях нынешнего Кувейта, еще одна категория коренных жителей — ‘араб ад-дар. Зимой и весной, рассказывает Х. Диксон, они жили в шатрах, в пустыне. Летом перебирались поближе к городам, где у кое-кого из них имелись даже дома[839]. Верблюдов у них, в отличие от бедуинов, было немного — в количествах, достаточных только для перевозки домашнего скарба. Но вот стадами овец они владели большими. Горожане называли их полукочевниками. Зачастую именно они выступали посредниками между кочевыми племенами и торговцами при заключении оптовых сделок купли-продажи верблюдов.

Кстати, «истинный бедуин», как называет себя аравиец-кочевник, занимается выпасом только верблюдов и лошадей; девять месяцев в году проводит в пустыне, вдали от городов и цивилизации. Бедуины, отмечал Томас Эдвард Лоуренс, считают себя «солью земли». Заключают браки только с представителями племен, себе подобных, и презирают весь остальной мир[840].

Особая каста жителей пустыни, по словам полковника Х. Диксона, — это родоплеменные кланы пастухов (хукра — в Кувейте и Саудовской Аравии, и шавави — в Ираке). Их профессиональное занятие — выпас домашнего скота горожан и оказание услуг кочевникам при перегоне племенных стад во время смены становищ. Людьми они слыли кристально честными, и пользовались абсолютным доверием у горожан и бедуинов[841]. У таких крупных кувейтских племен, как бану мутайр и ал-‘авазим, имелись собственные артели пастухов, обслуживавших только свои племена, и никого другого.

Воды в Кувейте в былые времена не хватало. И потому белье и одежды кочевников, по выражению дипломатов Российской империи, «не знали стирки». Длинные рубахи свои мужчины носили до тех пор, пока они «не расползались по кускам».

«Воды вокруг хоть залейся, — шутили кувейтцы, — а попробуй, напейся». Первая опреснительная станция в Кувейте заработала в 1951 г. До этого, свидетельствуют хроники, «город поили» колодцы, располагавшиеся за его стенами, и воды Шатт-эль-Араба. В 1925 г. воду, завозимую из Шатт-эль-Араба стали хранить в специальных резервуарах. Установили их в районе Шувайха. К 1939 г. это был уже настоящий бизнес, довольно прибыльный, кстати, со своим морским флотом и артелью разносчиков воды. Состояла эта артель из членов небольшого племени ал-кандари, переселившегося в начале XX столетия в Кувейт с Персидского побережья Залива. Поэтому разносчиков воды в Кувейте называли словом «кандари».

Начало добычи нефти в стране привело к росту иностранной рабочей силы и, как следствие, — к увеличению численности населения. Резко возросла потребность в воде. В наши дни четыре страны Аравийского полуострова входят в список 10 государств мира, обладающих самыми бедными водными ресурсами; и возглавляет этот список Кувейт (10 куб. метров воды в год на человека). Третье место занимают ОАЭ (58 куб. метров/год), пятое — Катар (94 куб. метров/ год). На восьмом месте находится Саудовская Аравия (118 куб. метров/год)[842].

Особое отношение у коренных жителей Кувейта к торговле и торговцам; оно здесь — подчеркнуто уважительное. «Аллах, — сказано в Коране, — дозволил торговлю и запретил ростовщичество»[843]. Торговля, заявляют кувейтцы, — дело богоугодное. Посредством нее Создатель дозволил мусульманам увеличивать свои богатства и состояния.

Торговля, говорят представители известных торговых семейств Кувейта, имеет свои незыблемые и передаваемые из поколения в поколение столпы-правила (арканы), а именно: чтить договоренности, ибо они — основа торговли; не совершать карах, то есть то, что порицал Пророк Мухаммад, и в первую очередь — грубую и откровенную наживу на мусульманах.

До начала нефтяной эпохи торговля занимала важнейшее место в деловой жизни Кувейта. В своих знаменитых «Путешествиях» известный британский исследователь Аравии Чарльз Монтегю Даути (1834–1926), бывавший на полуострове в 1876–1877 гг., упоминает о том, что торговцы Эль-Касима перепродавали товары, шедшие к ним с караванами из Кувейта, в другие районы Неджда[844].

В информационно-справочном материале «Аравия», подготовленном Историческим департаментом внешнеполитического ведомства Англии (1920), отмечается, что важное место в «системе аравийских торговых путей», морских и караванных, занимал Кувейт[845].

Активно в первой четверти XX столетия Кувейт торговал с Басрой, Бахрейном, Бендер-Буширом, Бендер-Аббасом и Маскатом. В Бушире проживала небольшая по численности (10 семей), но очень влиятельная коммуна торговцев-кувейтцов. Вместе с общиной купцов из Эль-Хасы они, по сути, определяли состояние дел на местном рынке.

До открытия нефти и начала ее добычи главной финансовой артерией, питавшей жизнедеятельность Кувейта, являлась торговля. Торговцы контролировали жемчужный промысел, судостроение, морскую и караванную торговлю, давали ссуды правителям, оплачивали свадебные мероприятия членов правящего семейства, предоставляли работу экипажам судов, торговых, рыболовецких и жемчужных. С завозимых и вывозимых ими товаров взимались таможенные пошлины, а с судов, земельных участков и зданий, взятых в аренду, — портовые сборы и налоги, что составляло в то время большую часть поступлений в казну правителей. Иными словами, влияние торговцев на правящее семейство Сабахов, равно как и на большую часть населения шейхства, было громадным. Игнорировать мнение торговцев и не советоваться с ними правитель позволить себе не мог.

Практически до середины XX столетия торговцы Кувейта играли важную роль во всех сферах жизнедеятельности щейхства, выступали своего рода «локомотивом» развития Кувейта. В начале XX века в Кувейте, согласно сведениям, приводимым Дж. Лоримером, насчитывалось 14 крупных торговых семейств. Десять из них принадлежали к арабам-суннитам, два — к персам-шиитам, и два других — к евреям. Персы владели продуктовыми и ковровыми лавками. Евреи держали в своих руках ткацкие и ювелирные мастерские. Самые знатные кувейтские торговые семьи — ал-Ганим, ал-Сакр, аш-Шамлан, вовлеченные в морскую торговлю, — являлись потомками тех первых арабов, которые, сложившись в Неджде (Наджде) в племя бану ‘утуб и переселившись со временем в земли нынешнего Кувейта, заложили там независимый удел во главе с родом Сабахов[846].

В отличие от других шейхств Прибрежной Аравии, в Кувейте до 1950-х годов торговцев-индусов не было, хотя основная часть товаров поступала именно из Индии. Правители Кувейта опасались, что, разрешив им коммерческую деятельность в стране, те потеснили бы на рынке местных торговцев, что, в свою очередь, могло обернуться для самих правителей обострением отношений с местной торговой элитой. Допустить же этого никто из эмиров Кувейта не мог, так как торговцы-кувейтцы всегда приходили им на помощь, когда те в ней нуждались. В 1868 г., к примеру, в Кувейте случился страшный голод. В хрониках Кувейта он фигурирует как «год мора» (ал-хайлак). Тогда серьезно помогли людям торговцы-шииты из клана ал-Марафи и торговцы-сунниты Йусуф ал-Бадр, Йусуф ибн Сабих и многие другие. Они открыли свои склады и бесплатно раздали жителям города весь хранившийся в них рис. Не остались торговцы безучастными к горю людей и во время страшной эпидемии чумы, случившейся в 1933 г., унесшей 20 тыс. человеческих жизней. Или другой пример: во время 1-ой мировой войны, когда цены на басрийское зерно резко подскочили, семейство ал-Марафи, главный поставщик зерна в Кувейт, продавало его населению по закупочной цене, ни копейкой больше, не смея даже думать о том, чтобы поживиться на «постигшем соплеменников лихолетье».

В начале XX столетия элиту кувейтского общества составляли потомки 30 семейно-родовых кланов племени бану ‘утуб, пришедших в земли Кувейта в 1710 году. Самыми знатными среди них арабские историки называют семейства ал-Ганим (ал-Зайд в прошлом), ал-Нисф, ал-Сакр, ал-Шамлан, ал-Хурафи и ал-Марзук. Когда в Кувейте начали добывать нефть, то поднялись еще три клана: ал-’Адасани, ал-Рифаи и ал-Казими.

Проживало в Кувейте и много потомственных торговых семейств, перебравшихся в удел Сабахов из Басры, таких как Хуссайн ал-Руми, к примеру, ал-Бахр и ал-Хамад. Толчком к первой миграции торговцев из Басры стал захват города персами (1776)[847].

Громко заявил о себе в Кувейте клан ал-Сакр, сколотивший состояние на судостроении и морской торговле. Именно он открыл, к слову, первую в Кувейте публичную библиотеку («Эль-Аглиййа»). В 1950 г., вместе с пятью другими семействами, инициировал создание Кувейтского национального банка. Объединившись с семействами ал-Ганим, ал-Бадр, ал-Китами, ал-Сайф и ал-Шамлан, торговый клан ал-Сакр выступил с требованием (во время нахождения у власти шейха Ахмада ал-Джабира, правившего в 1921–1950 гг.) о формировании консультативного совета, совещательного органа при эмире.

Отношения правителей Кувейта с торговцами-шиитами, мигрировавшими в свое время из Ирана, и их потомками были и остаются подчеркнуто вежливыми. Мурад Бехбехани, к примеру, являлся одним из ближайших друзей-советников шейха Джабира ал-Ахмада Аль Сабаха (правил 1977–2006). Это семейство — одно из самых состоятельных в Кувейте. Находится в родственных связях с торговым кланом ал-Марафи. Разбогатели в 1930-е годы, занявшись доставкой покойников-шиитов из Ирана в Ирак — для захоронения в Кербеле, Святом месте мусульман-шиитов.

Мусульмане-шииты принимали и принимают активное участие в жизни города. За ходом строительных работ по возведению в конце 1919 — начале 1920 г. Сур Эль-Кувейт, то есть новой оборонительной стены столицы Кувейта для защиты его от набегов ихванов наблюдал ал-Казвини, религиозный авторитет кувейтской общины шиитов. Камни для сооружения этой стены доставляло, за свой счет, из горных районов Неджда другое знатное семейство кувейтских шиитов — Ша’абун.

Общины шиитов и суннитов Кувейта живут обособленно друг от друга. Браков между собой не заключают. В прошлом содержали даже отдельные школы для детей. Хроники сохранили имя муллы Салиха, секретаря одного из правителей Кувейта, неофициального представителя общины шиитов при шейхе Кувейта (механизм этот функционирует и поныне). Кувейтцы-шииты доминируют в нефтяной отрасли, а сунниты — в правительственных учреждениях.

Случалось, что в отношениях семейства Аль Сабах и торговцев Кувейта возникали разногласия, и тогда это оборачивалось осложнением обстановки в шейхстве в целом. Одну из таких кризисных ситуаций породила установка шейха Мухаммада (правил 1892–1896) на сближение с Турцией. Торговцы расценили ее как чреватую включением Кувейта в состав турецких владений в Аравии, утратой независимости и, как следствие, — потерей всех тех преимуществ, портовых и таможенных, которыми они обладали по сравнению, скажем, с коммерсантами той же Басры.

Упоминался в этой книге и острый кризис в отношениях торговцев с шейхом Мубараком, возникший вследствие увеличения им налогов. Поступил так шейх потому, что тех средств, что он получал от караванной торговли и финиковых садов в Южной Месопотамии, недоставало для финансирования его военных кампаний. Рост налогов привел к тому, что местные крупные торговцы жемчугом ушли со своими судами и капиталами на Бахрейн. Для шейхства этот «исход таввашей из удела Сабахов» обернулся настоящей катастрофой. Суммарный капитал группы мигрировавших торговцев, в которую входили такие «киты жемчужной торговли», как Хилал ал-Мутайри, Шамлан ибн Сайф и Ибрахим Ибн Музаф, составлял около 300 тыс. рупий. Они финансировали работу порядка 250–300 судов с общей численностью экипажей до 8 тыс. чел.[848].

События эти, имевшие место в 1910 г., развивались следующим образом. Шейх Мубарак решил предпринять военную кампанию против шейха Са’дуна, верховного вождя мунтафиков, племенного союза арабов Южной Месопотамии. Расходы на ее проведение легли, как водится, на плечи состоятельных слоев населения, и больно ударили по доходам торговцев. Кампания провалилась. Шейх Мубарак потерпел поражение. Упрекнул в постигшей его неудаче и «скаредных торговцев», припрятавших, дескать, деньгу, и не раскошелившихся, как должно, в трудную для их удела годину. Будучи человеком гордым, он не мог примириться с постигшей его неудачей. Стал собирать племена для нового похода. Денег взять было неоткуда, и он поднял налоги.

Капитан Шекспир, английский политический агент в Кувейте, доносил, что шейх Мубарак, готовясь к походу, призвал под свои знамена 12 тыс. чел., но вот финансовыми возможностями для оплаты их участия в затеянном им набеге на противника не располагал. Дело в том, что регулярных войск в те времена не существовало. Привлечение мужчин к газу и к военным действиям непременно эмиром оплачивалось. Масла в огонь недовольства торговцев, да и горожан в целом, подлило еще и то, что военные приготовления шейха Мубарака, начавшиеся в конце апреля 1910 г., совпали по времени с открытием сезона жемчужной ловли. Однако шейх, поставивший кувейтцов под ружье, выходить им на промысел запретил.

Три влиятельных в городе оптовых торговца жемчугом (тавваша) — Шамлан ибн Сайф, Хилал ал-Мутайри и Ибрахим ибн Музаф — воспротивились такому решению. Попытались убедить шейха Мубарака в том, чтобы он все же дозволил их судам отправиться на «жемчужную охоту». Мотивировали такое обращение «неурожайным» предыдущим сезоном, тем, что ловцы остро нуждались в деньгах, чтобы прокормить свои семьи и еще больше не влезть в долги. Шейх Мубарак в присущей ему манере искусно славировал. Просьбу торговцев удовлетворил. Выйти на жемчужный промысел их судам разрешил, но при условии, что в конце августа все парусники непременно возвратятся в бухту. Если бы я поступил по-другому, говорил впоследствии шейх Мубарак в беседе с капитаном Шекспиром, не нашелся бы, как поступить, то утратил бы авторитет в кочевых племенах, а значит — оголил бы тыл для действий противника.

На том и договорились. Но к обозначенному времени 300 парусников в Кувейтскую бухту не вернулись. Капитаны этих судов проследовали на Бахрейн, вслед за перебравшимися туда вместе со своими семьями их хозяевами, таввашами Ибрахимом ибн Музафом, Хилалом ал-Мутайри и Шамланом ал-Сайфом. Стали подумывать о том же и многие другие семьи среди торговцев и ловцов жемчуга.

Дополнительные налоги (на ввоз, строения и суда) и ограничения (на паломничество и жемчужный промысел), введенные тогда шейхом Мубараком, арабские историки называют одной из немногих за время его правления допущенных им ошибок. Торговцы, рассказывают они, встречавшиеся с английским политическим агентом, утверждали, что покидать Кувейт не хотели, но, опасаясь, что высокие налоги, введенные шейхом Мубараком, «раздавят» их семьи, вынуждены были сделать это.

Дабы «образумить шейха», продемонстрировать ему недовольство всего делового сообщества Кувейта, Хилал ал-Мутайри, обращаясь к торговцам города накануне своего отъезда из Кувейта, прилюдно заявил, что простит долги тем из них, у кого они есть перед ним, если должники последуют его примеру, о котором они скоро узнают. И многие из них, прослышав, что Хилал покинул Кувейт, погрузили свои семьи и имущество на парусники, и отправились вслед за ним на Бахрейн[849].

Шейх Мубарак, надо сказать, сразу же понял, как все это может отразиться на объемах торговли Кувейта, а значит — и на доходах шейхства, равно как и на привлекательности Кувейта для торговцев края. Приготовления к новой военной кампании отменил. Собранное им войско распустил. Перед торговцами извинился. Введенные им дополнительные налоги, если они вернуться в Кувейт, обещал снизить, а то и вовсе убрать. И кризис урегулировал[850].

Далось это ему непросто. Когда шейху Мубараку донесли, что несколько крупных торговых семейств, ушедших из Кувейта, перебрались на Бахрейн, он тут же послал к ним своего сына, шейха Салима, с предложением вернуться. Торговцы в ответ потребовали, чтобы эмир дал слово, что «не учинит им вреда». Шейх Катара, прослышав об «исходе знатных торговцев из удела Сабахов», предложил им поселиться в его землях. Видя, что все складывается неважно, и для Кувейта его размолвка с торговцами оборачивается невосполнимыми потерями, шейх Мубарак лично прибыл на Бахрейн. Встретился там с торговцами, и в присутствии свидетеля в лице правителя Бахрейна, шейха ‘Исы, заверил их в том, что ничем и никак им больше не навредит[851].

Непростая ситуация в отношениях правящего семейства Сабахов с торговцами Кувейта сложилась и в 1936 году. Тогда, в условиях торговой блокады Кувейта со стороны короля Ибн Са’уда и падения мирового спроса на жемчуг жизнь в Кувейте заметно ухудшилась. Доходы торговцев сократились в разы. И они выступили с требованием запретить въезд в Кувейт мигрантов из Персии, в том числе представителей проживавшей там крупной индийской колонии торговцев-банйанов. Коммерсанты Кувейта вручили шейху Ахмаду, тогдашнему эмиру, так называемую чайную петицию. Подписали ее главы 16 крупных торговых кланов страны, с требованием не допускать образования в Кувейте колонии торговцев-индусов и, как следствие, — перехода в их руки коммерческих операций с Индией, включая сделки с чаем, подобно тому, как это случилось уже в шейхствах Договорного Омана (нынешние ОАЭ). Эмир на обращение торговых кланов Кувейта отреагировал позитивно.

На Аравийском побережье зоны Персидского залива от Маската до Кувейта насчитывалось в то время около трех дюжин торговых коммун индусов-банйанов, игравших исключительно важную роль в коммерческой жизни Побережья и в его отношениях с Индией[852]. Главными торговыми партнерами Кувейта и других шейхств Прибрежной Аравии выступали Гуджарат и Малабар. Развитию торговых связей Индии с Аравией способствовали Английская Ост-Индская компания, учрежденная в 1600 г., Датская Ост-Индская компания, образованная в 1602 г., и Французская компания Восточных Индий, начавшая свою деятельность в 1664 году.

В 1628 г. монополия на торговлю с Индией в зоне Персидского залива оказалась в руках португальцев.

«Дела устраиваются терпением», — часто повторяют в беседах с чужеземцами поговорку предков торговцы Кувейта. И добавляют: «Вслед за ночью приходит рассвет, а за отчаянием — надежда». Начатое дело, говорят они, нужно непременно доводить до конца, а о чем-либо утраченном долго не сожалеть, ведь «пущенная стрела, — как гласит народная мудрость, — назад не возвращается».

Торговцы Кувейта очень любят путешествовать. «Мир — это книга, — наставляют они своих потомков. — И кто не путешествовал, тот прочитал в ней только одну страницу».

В прошлом, согласно традиции, торговца, возвращавшегося домой из «чужих земель», встречали у его жилища семья и соседи. Проходило несколько дней, и соседи обязательно навещали его, — дабы поделился он с ними своими наблюдениями и впечатлениями об увиденных им землях и народах, их привязанностях, обычаях и нравах.

Важнейший атрибут торговца Древней Аравии — кольцо, служившее ему печатью. Вырезали такие кольца-печати из сердолика и слоновой кости. Гравировки, что на них наносили, оставляли четкий отпечаток на воске или глине, которыми опечатывали упаковки с товарами. Печать являлась знаком, подтверждавшим принадлежность товара тому или иному конкретному торговцу. Имелись и обыкновенные печати. Около 400 древних печатей археологи обнаружили на кувейтском острове Файлака. Высечены они из камня, с изображением того или иного животного: газели или льва, змеи или скорпиона.

Много преданий, к слову, связано в Аравии с кольцом-печаткой Пророка Мухаммада, занимавшегося в молодости торговлей. Сделано оно было из серебра с вставкой из камня хабаш (абиссинского самоцвета). Надпись на кольце гласила: «Мухаммад Пророк Аллаха». Согласно сведениям, приводимым ат-Табари (839–932), кольцом этим после упокоения Пророка владели «праведные» халифы Абу Бакр, ‘Умар ибн Хаттаб и ‘Усман ибн ‘Аффан. Последний из них уронил кольцо в колодец Арис, что в Медине. Найти его не удалось. Вода же из этого колодца, «укравшего» кольцо Пророка, обрела, как утверждают мединцы, чудесное свойство излечивать людей от многих болезней[853].

Еще одно известное в истории Древнего Востока кольцо-печатка принадлежало владыкам из династии Сасанидов. Посредине кольца красовался огромный красный рубин куполообразной формы, и потому называлось оно Ал-Джабаль (Гора). Со временем кольцо это перешло в руки Аббасидов. Одним из знаменитых его владельцев историки называют легендарного халиф Харуна ал-Рашида, повелевшего начертать на кольце свое имя.

Упомянув о рубине, скажем, что особое место в истории известных драгоценных камней принадлежит «рубину Тимура» (Тамерлана, 1336–1404). Этот рубин — третий по величине из всех найденных до сих пор на нашей планете. Хранится в королевской коллекции в Англии[854].

К другим самым известным драгоценным камням антиквары относят бриллиант Норе, привезенный из Индии знаменитым французским купцом Жаном Батистом Тавернье. Бриллиант этот приобрел у него французский король Людовик XIV. В настоящее время он хранится в Вашингтоне[855].

Существование Кувейта после того как в этот уголок Прибрежной Аравии пришло племя бану ‘утуб и заложило там новый удел зависело от морской торговли, судостроения, жемчужного промысла и обслуживания торговых караванов, отправлявшихся из Кувейта в Басру и Багдад, Дамаск и Алеппо, Неджд и Хиджаз. На протяжении столетий именно Залив являлся важнейшей жизненной артерией Кувейта.

Центрами деловой активности шейхств Прибрежной Аравии до открытия нефти выступали портовые города. Через них шел ввоз и вывоз товаров.

В них работали судоверфи и базировались флотилии судов, занимавшихся «морским извозом», как тогда говорили, и «жемчужной охотой»[856]. Самые крупные из этих городов становились «центрами морской силы», которые вели между собой острую схватку за сохранение и расширение своего влияния в водах этого района мира.

В морскую торговлю в зоне Персидского залива в начале XX столетия, докладывал управляющий генеральным консульством Российской империи в Бендер-Бушире Г. В. Овсеенко, было вовлечено несколько портов, а именно: Басра, Мухаммара, Кувейт, Манама, Бендер-Бушир, Бендер-Аббас, Линге и Маскат. Все они «находились между собой в торговых сношениях». Кувейт обслуживал Внутреннюю Аравию и частично Ирак Арабский. Роль Кувейта как «крупного торгового центра» бассейна Персидского залива, высказывал мнение Г. В. Овсеенко (1903), уже в недалеком будущем должна определенно усилиться[857].

Тремя ведущими в начале XX столетия торговыми портами «побережья шейхов», то есть Аравийского побережья Персидского залива, Дж. Лоример называл Кувейт, Манаму и Дубай. В них, рассказывает он, проживали влиятельные коммуны торговцев. Ежегодно в эти порты заходило по 65, 50 и 30 пароходов соответственно[858]. Доху и Абу-Даби, для сравнения, пароходы в то время еще не посещали.

«Гавань Ковейт» или «бухта Грейн», отмечал в своем донесении от 24 апреля 1841 г. капитан С. Хэннелл, способна вместить в себя весь английский флот. Земли вокруг, куда не брось взгляд, до самого горизонта, — сплошная голая пустыня, без деревьев и кустов. Питьевая вода в Грейне на вкус — совершенно другая, чем, скажем, в Англии или в Индии. Численность населения города — 25 тыс. человек. Шейх, когда потребуется, может выставить под седлом 6 тыс. мужчин, способных держать в руках оружие.

Жители Грейна — известные в крае мореходы. Владеют 31 крупнотоннажным судном (бугалами и батилами), водоизмещением от 150 до 300 тонн каждое. Используют их для торговых экспедиций в Индию и на Цейлон. Кроме того, располагают 50 небольшими судами для прибрежной торговли и 350 быстроходными парусниками для «жемчужной охоты», а также множеством лодок для рыбной ловли.

Шейх Кувейта никаких портовых сборов с судов, заходящих в Кувейтскую гавань, не взимает. Доход шейха в год не превышает 3000 фунтов стерлингов[859].

Английский политический резидент в Персидском заливе полковник Льюис Пелли, неоднократно посещавший Кувейт в середине XIX в., отзывался о нем так: Грейн, с населением в 20 тыс. чел., — город деловой и чистый. Как магнитом, он притягивает к себе торговцев с обоих побережий Залива, арабов и персов. Влекут их туда одинаковые для всех правила и царящий там дух свободной торговли. Грейн — процветающий портовый город. Именно его и надо иметь в виду как наиболее подходящее для англичан место на случай обустройства в бассейне Персидского залива собственного угольного депо или стоянки для судов, или открытия телеграфной станции[860].

Из всего сказанного выше становится понятным, почему именно на Кувейт с его великолепной глубоководной бухтой обращали внимание в своей деятельности в бассейне Персидского залива не только Англия, но и Франция, Германия и Россия. Во времена Мубарака Великого (правил 1896–1910) европейские купцы именовали Кувейт Марселем Персидского залива.

Мореходы Кувейта величали порты Залива «невестами моря»[861]. Главная проблема многих из них состояла в нехватке питьевой воды. В XVI столетии ее доставкой, к примеру, на Ормуз (Хурмуз у арабов), тогдашний центр региональной торговли, занималось 300 террадас, как называли португальцы небольшие парусники аравийцев[862]. Воду в Кувейт, как уже говорилось в этой книге, завозили из Шатт-эль-Араба, притом до начала 1950-х годов[863].

Иностранные боевые корабли, заходившие в Кувейтскую бухту, будь то английские или французские, немецкие или русские, давали в честь эмира Кувейта, независимого правителя, как подчеркивалось в правилах пользования бухтой, приветственный салют в 12 выстрелов из орудий палубной артиллерии.

Об одном забавном случае, связанном с посещением Кувейта в начале 1930-х годов французским судном Bougainvill, рассказывает в своих воспоминаниях Вайолет Диксон. Согласно традиции, пишет она, шейх Ахмад принял приглашение капитана и посетил судно, где в его честь был устроен торжественный прием. За день или два до этого шейх поинтересовался у Х. Диксона, как, а главное — что едят французы, «дозволенную» мусульманам пищу или нет. Будучи истинным мусульманином, шейх Ахмад строго следовал нормам ислама, в том числе в еде. Местные торговцы поведали ему, что фрацисы едят весьма «странную» пищу, улиток, к примеру, а также питают пристрастие к вину и свинине, запрещенных исламом. Поэтому шейх договорился с Х. Диксоном, чтобы тот в случае появления на столе чего-нибудь из еды для мусульманина «непотребного», то есть «запретного», предупредил его об этом.

Прибыв на судно, шейх проследовал к обеденному столу. Официант предложил закуску. И что бы вы думали, — блюдо со свиным окороком. Трудно было даже представить, говорил потом Х. Диксон, что капитан корабля, прибывшего с миссией доброй воли в аравийское шейхство, на «Остров арабов», именуемый мусульманами «колыбелью ислама», проявит такое пренебрежение к широко известному в Европе обычаю мусульман, запрещающему употребление в пищу свинины. Х. Диксон стал подавать официанту предупреждающие знаки, но тот никак не мог понять, что от него хотят. Остановился и уставился на полковника. Чтобы избежать конфуза, требовалось что-то срочно предпринять. И тогда, наклонившись к шейху, Х. Диксон сказал, что пища эта — не для него; и шейх от предложенного ему блюда вежливо отказался.

Все будто бы обошлось. Как вдруг в дверях появился другой официант, на сей раз — с бутылкой французского вина. И тоже сразу же направился прямо к шейху. Но, в отличие от первого официанта, предупреждающие знаки полковника понял, поклонился и вышел. Все остальное, предложенное на обед, особенно отменно приготовленная баранина со специями, овощи, фрукты и сладости с кофе, пришлись шейху по вкусу.

После обеда капитан предложил шейху ознакомиться с судном. Провел его на корму. Подошел к натянутому там занавесу, и, сказав, что то, что увидит сейчас шейх, будет ему интересно, — приподнял занавес. За ним стояла клетка, а в ней лежала огромная жирная свинья с сосущими ее соски поросятами (свинья у мусульман — самое «нечистое» животное). К счастью, оказалось, что шейх прежде свинью никогда не видел, и потому отреагировал на нее спокойно. Х. Диксон собирался уже отвести шейха от того места, как капитан вдруг заявил, что хотел бы сделать шейху подарок. Указал на поросят и предложил шейху выбрать любого понравившегося ему поросеночка. Тогда Х. Диксон взял шейха под руку и отвел в сторону. Чем, судя по лицу капитана, очень удивил француза, желавшего «угодить знатному гостю»[864].

Кувейтский порт — единственный, пожалуй, морской порт на Ближнем Востоке, отмечают арабские историки, который со времен переселения в земли нынешнего Кувейта племени бану ‘утуб и образования там независимого шейхства под управлением рода Сабахов «никогда не менял хозяина». Ни разу за всю свою многовековую историю, за исключением непродолжительного периода иракской оккупации, не переходил в «чужие руки». Даже при английском протекторате оставался сугубо кувейтским. Претендовали же на него многие: ваххабиты и ихваны, турки-османы, джабаль шаммары и персы. С вожделением взирали на него немцы, французы и те же англичане.

Благополучие любого из прибрежных княжеств в Аравии зависело в прошлом от способности правителя обеспечить безопасность портов своего удела, его прибрежных вод и судов. Особенно тех, которые передвигались с грузами, принадлежавшими иноземным купцам. Для решения всех этих вопросов правителям княжеств надлежало договориться о мире с племенами, контролировавшими морские, равно как и сухопутные, торговые пути, и регулярно платить им дань — за неприкасаемость судов, караванов и грузов.

Что касается дани за сохранность судов и перевозимых на них грузов, то до 1836 г. эмиры Кувейта и других шейхств Прибрежной Аравии выплачивали ее нескольким правителям. Во-первых, — имаму Маската, контролировавшему воды Оманского залива и Ормузского пролива. Во-вторых, — вождю племен кавасим, флот которых хозяйничал в зоне между Линге и Шарджой, то есть в водах Нижнего Залива. И в-третьих, — шейху племени бану ка’аб, верховодившему на морском пути между Басрой и Бендер-Буширом[865]. Не заплатив дань кому-либо из них, можно было лишиться и судна, и грузов.

Насколько могущественными являлись тогда эти три «морские силы» зоны Персидского залива можно судить, к примеру, по империи племен кавасим. В 1835 г., во время заключения морского договора с Англией, она включала в себя: Шарджу, Умм-эль-Кайвайн, Ра’с-эль-Хайму, Диббу, Хор Факкан, Кальбу и Фуджайру на Аравийском побережье, и Черак, Мангу и Линге — на побережье Персии, а также острова Абу Муса, Малый Томб и Большой Томб, Киш и Кешм.

Кувейт считался важным центром судостроения и подготовки моряков. Познать «искусство кораблевождения», постичь «науку чтения неба», овладеть техникой парусной навигации и знаниями «зеленых вод» и «белых вод», то есть глубоководных районов и мелководных участков вдоль Аравийского побережья, в Кувейт приезжали из многих соседних уделов Прибрежной Аравии.

Особой популярностью среди мореходов пользовались ‘урджузы (лоции в стихотворной форме) великого аравийского лоцмана XV века Ахмада ибн Маджида, и морские трактаты Сулаймана ал-Махри. Уходя с торговыми экспедициями в океан, капитаны судов, знавшие «грамоту и цифирь», брали с собой сборники морских рассказов Абу Зайда из Сирафа («Сказания о Китае и об Индии») и Бузурга ибн Шахрияра из Рамхурмуза («Чудеса Индии»), которые читали вслух по вечерам членам своих экипажей. Любили слушать мореходы и стихи прославленных поэтов Аравии, которых называли «витязями утонченной мысли и отточенного слова».

Капитаны и лоцманы кувейтских судов, совершавшие торговые экспедиции в Индию и на Цейлон, к берегам Африки и в Китай, отличались высоким профессионализмом и «знанием черт лиц морей и океанов», рифов и отмелей. Профессию морехода, передававшуюся в семьях потомственных «извозчиков моря» из поколения в поколение, начинали постигать под присмотром отцов с детства, лет с десяти. Подобно тому, как проводники-бедуины кувейтских кочевых племен знали все пути и тропы в «море песков», кувейтцы-мореходы досконально изучили окружающие «Остров арабов» воды, большие и малые, то есть воды заливов, гаваней и бухт, морей и океана.

Семьи кувейтских мореходов селились у побережья. У каждого мальчишки из таких семей имелся небольшой челнок, выдолбленный из ствола финиковой пальмы. На таких челноках ребятишки и начинали осваивать навыки профессии морехода. Ходили на них сначала вдоль побережья. Устраивали в бухте гонки. Затем осваивали воды вокруг островов и на пути в Басру. Так, шаг за шагом, и вырастали из босоногих мальчуганов профессиональные мореплаватели. Лучшие из них становились лоцманами и капитанами.

Морские походы к берегам Южной Аравии и Красного моря, Индии и Восточной Африки кувейтские мореходы называли словом «кубба» или «губба», то есть «хождением по глубоким водам».

Перед отправлением в такое плаванье, продолжавшееся месяцев шесть-восемь, капитаны судов, усевшись по утрам на датчи, то есть на скамейки у входных ворот своих жилищ, в течение нескольких дней кряду выдавали авансы членам экипажей (на нужды их семей на все это время).

Капитанами кувейтских судов были, как правило, коренные кувейтцы, но не из знатных семейных кланов, стоявших у истоков образования шейхства, таких, как ал-Ганим и ал-Шахин, ал-Китами и ал-Сакр (они являлись владельцами судов), а из родов победнее. Капитаны вступали с владельцами судов в договорные отношения. Брали у них парусные суда в аренду. Получали от них ссуды и заказы на перевозку грузов.

Матросами на кувейтских судах чаще всего выступали переселенцы-иранцы, а также арабы из Южного Ирака и с Бахрейна. Подобно тому, как капитаны находились в пожизненной, можно сказать, зависимости от торговцев-владельцев судов, матросы, в свою очередь, пребывали в такой же зависимости от капитанов.

Если торговцы-владельцы судов отправлялись по делам в «чужие земли», в Индию, например, или на Мадагаскар, то всеми делами на месте заведовали жены. Некоторые из них проявляли смекалку, и, случалось, заметно приумножали капитал семьи.

Капитаны кувейтских судов, сообщают хронисты, выходили в торговые морские экспедиции в дальние страны только с экипажами, состоявшими из матросов, семьи которых проживали в Кувейте. Причиной тому — исключить вероятность того, чтобы «чужак», нанявшийся на судно из соседнего удела, прибыв, скажем, в Момбасу, или еще куда-либо, не покинул судно, возжелав пожить в понравившемся ему месте и поискать там удачу.

Крупным судовладельцем Кувейта Захра Фрис называет ‘Абд ал-Ваххаба ал-Китами, суда которого совершали торговые вояжи в Южную Аравию и в Восточную Африку. Каждый матрос его судна имел право перевозить из порта в порт и продавать там небольшое количество своих товаров. Деньги на их приобретение он брал в долг у владельца судна.

Полную ответственность за судно, погруженные на него товары и безопасность пассажиров на борту нес капитан (нахуда). Если корабль терпел крушение, то ущерб за утерянный груз возмещал торговцу капитан. Лоцман (руббан — в море и му’аллим — в океане) отвечал за установку и работу компаса, погрузку и разгрузку грузов, и балансировку судна[866].

Морской флот Кувейта в 1930-е годы был представлен несколькими типами парусных судов, предназначавшихся для трех основных сфер морской деятельности тех лет: для обслуживания нужд города, дальних торговых походов и «жемчужной охоты». Для первой из них, включавшей в себя доставку воды из Шатт-эль-Араба, перевозку грузов на берег со стоявших в бухте кораблей и прибрежный лов рыбы, использовали шу’и, самбуки и небольшие бумы.

Торговый флот Кувейта в 1929 г. состоял, по словам Вайолет Диксон, из 400 парусников. На них мореходы предпринимали торговые экспедиции в Индию, к берегам Восточной Африки и на Занзибар. Эти ежегодные морские торговые вояжи (сафар), длившиеся от шести до восьми месяцев, совершали на крупнотоннажных бугалах и бумах, вместимостью до 300 тонн. Они были гордостью кувейтских корабелов.

Покидая Кувейт в начале октября, после окончания сезона «жемчужной охоты», мореходы с северными ветрами отправлялись в Басру. Там загружали суда финиками и лошадьми, и по одному из традиционных морских маршрутов, связывавших Кувейт с Индийским океаном, следовали в «край Большой воды». Первый из этих маршрутов пролегал вдоль побережья Белучистан в Карачи, а оттуда — в Кочин и Каликут. Второй маршрут шел вдоль Аравийского побережья, прибрежных островов и гаваней со свежей водой и удобными якорными стоянками на случай непогоды. Его использовали для доставки фиников на рынки портовых городов Прибрежной Аравии, вплоть до Адена. Закупив в Индии специи, а в Адене соль, ткани и благовония, мореходы «ставили паруса», как тогда говорили, «на земли зинджей», отправлялись к побережью Восточной Африки. Доходили до Занзибара, откуда везли мангровые бревна для потолочных перекрытий. Возвращались суда в Кувейт в апреле, с попутными ветрами и с грузами «ходких товаров», таких как чай и рис, кофе и специи, одежды и корабельный лес[867]. Вытаскивали суда на берег. Проводили два месяца с семьями, и 15 июня вновь отправлялись на «жемчужную охоту». Занимались ею до 26, 27 сентября. Затем все повторялось сначала.

Капитаны кувейтских океанских судов пользовались в Прибрежной Аравии заслуженным авторитетом. Досконально знали бухты, гавани и мели в прибрежных водах Аравии. Интуитивно, по оттенкам вод и «окрасу неба», определяли, что в тот или иной день можно ждать от природы, какой будет погода, «настроение моря» и «роза ветров». Конечно же, в 1930-е годы у мореходов имелись и компасы, и бинокли, но, находясь в океане, они по ночам ориентировались больше по звездам.

Интереснейший сборник рассказов об арабских мореплавателях далекого прошлого — это книга Бузурга ибн Шахрияра «Чудеса Индии». Из нее следует, что у прибрежных арабов Южной и Восточной Аравии имелся устоявшийся со времен их предков календарь морских экспедиций в «королевство фиников» (Басру) и в «земли зинджей» (черных людей, то есть в Африку), в «страну перца» (Индию) и «страну золота» (легендарную Софалу, располагавшуюся на юге современного Мозамбика).

Мореходы Кувейта во главе с их капитанами и лоцманами образовывали крепко спаянные сообщества, приносившие клятву на верность не только своему «братству», но и судам, на которых они выходили в море.

Отправляясь «за пределы теснины Хурмуз», то есть в воды, лежащие за Ормузским проливом, в плавание, длившееся месяцев шесть-восемь, моряк брал с собой 8 чистых дишдаш, мужских длинных полотняных рубах, по одной на месяц. В предпоследний день перед выходом в море получал у своего капитана салаф, то есть аванс, обычно в размере 60 рупий.

Экипаж состоял из 25 человек: капитана (нахуда), рулевого (саккана), навигатора (‘уста’ада), лоцмана или старшего офицера, двух боцманов (сирантов), повара и матросов.

«Поступки мужества и отваги в море», будь то в схватке с пиратами, либо с «проявлениями недовольства Океана», то есть с бурями и штормами, непременно вознаграждались.

Если судно терпело бедствие в море, то мореходы вывешивали на мачту кусок черной материи; а в экстремально опасных ситуациях — три куска. Если экипаж судна нуждался в еде или в воде, то поднимали красный флаг (такой же флаг взмывал над судном, готовым выйти в море из порта прописки).

Употреблять хмельные напитки на аравийских судах запрещалось категорически. Кстати, среди указов Петра I, касавшихся российского флота, то же есть один интересный на этот счет, запрещавший напиваться морякам до бесчувствия. «Всем чинам экипажей флотских, — говорилось в нем, — от матросов до адмиралов, в странах иноземных бывая, до смерти не упиваться, дабы не позорить честь флотскую и Государство Российское». Если же моряк все-таки злоупотреблял спиртным и опаздывал на судно, то в том случае, если он лежал головой по направлению к кораблю, его не наказывали, ибо считали, что такое положение матроса на земле есть подтверждение тому, что он стремился на судно, но не дошел.

Осев в землях нынешнего Кувейта, семейно-родовые кланы племени бану ‘утуб показали, что извлекать прибыль из состояния дел в Заливе они умеют, торговать и сполна использовать выгодное географическое местоположение Кувейтской бухты для удержания за их уделом должных роли и места в системе региональной торговли, морской и караванной, могут.

Поскольку собственных судов у торговцев Басры не было, то перевозку туда грузов из Маската, индийских и африканских, а также товаров из Персии, как тамошних, так и китайских, взяли в свои руки судовладельцы Маската и Бахрейна, Кувейта и Зубары (город-порт на полуострове Катар), а также Абу Шахра.

Флот трех тесно связанных между собой уделов племени бану ‘утуб в Персидском заливе (Кувейта, Зубары и Бахрейна) считался вторым по величине в Прибрежной Аравии после маскатского[868]. К концу XVIII века с ним не могли уже соперничать и конкурировать в морском извозе ни арабы Абу Шахра и Бендер Рига, ни флотилии племен бану ка’аб и бану кавасим.

Обзаведясь со временем большегрузными океанскими судами, торговцы Кувейта стали ходить на них за индийскими товарами не в Маскат, а в Малабар и Бомбей. Начали завозить их оттуда напрямую, минуя посредников и не неся дополнительных расходов от уплаты таможенных пошлин и портовых сборов султану Маската[869]. Во второй половине XVIII века Маскат выступал центральным морским депо для судов, направлявшихся в Аравию с товарами из Сурата, Бомбея, Малабара и Гоа. Разгружали в Маскате и складировали свои товары торговцы, доставлявшие их из бассейна Красного моря, в том числе Мохи и Джидды. Практически все грузовые перевозки из Маската в порты Персидского залива осуществляли суда торговцев Омана и уделов бану ‘утуб в Кувейте, на Бахрейне и в Зубаре.

Кувейт служил торговыми воротами для Северной и Внутренней Аравии. Располагаясь на транспортных путях, морских и караванных, он стал местом деятельности для многих хватких торговцев края, продемонстрировавших знание дела, изворотливость ума и смекалку. Местоположение Кувейта в северо-восточном углу Персидского залива позволяло ему активно участвовать в торговле между Индией и Южной Месопотамией, а также между бассейном Персидского залива и Средиземноморьем. Пролегавший через Кувейт караванный торговый путь из Катара в Эль-Хасу, равно как и динамичные морские торговые связи Кувейта с Персидским побережьем залива, Маскатом и Басрой, сделали его одним из центров коммерческой деятельности данного района мира.

За кофе, что интересно, суда кувейтских торговцев в Моху (Йемен) не ходили. Доставка кофе в Басру и порты бассейна Персидского залива являлась привилегией-монополией «кофейного флота» Маската[870].

Из отчетов полковника Л. Пелли, английского политического резидента в Персидском заливе, о его командировках в Кувейт в 1863 и 1865 гг. следует, что в Кувейте в то время насчитывалось 4000 моряков. В сезон перевозок фиников из Басры в Индию участвовало до 30 кувейтских судов. Каждое из них брало на борт до 2 тысяч корзин с финиками, ежегодный вывоз которых оценивался в 60 000 рупий[871].

По сведениям Джона Малкольма, другого английского политического резидента в Персидском заливе, суммарный объем торговли Индии с Аравией не превышал 40 лаксов рупий в год (1 лакс равнялся 100 000 рупий). Из них 30 лаксов приходилось на Басру и 10 — на Бахрейн, Кувейт и соседние с ним порты[872]

Согласно данным, содержащимся в информационно-справочном материале «Аравия», подготовленном английским внешнеполитическим ведомством, в 1913 г. суммарный объем торговли Кувейта составил 570 558 фунтов стерлингов, в том числе ввоз — 370 817 фунтов стерлингов. Кувейтский порт в 1913 г. посетило 63 парохода (62 из них — британских) с 121 482 тоннами грузов[873].

Развитие морской торговли и возросшая потребность в судах определили необходимость открытия в Кувейте судоверфи. Главная проблема корабелов Кувейта — это отсутствие на месте древесины. Стволы пальмовых деревьев для строительства океанских судов не подходили. Поэтому древесину, в том числе тик для обшивки бортов и для киля, завозили из Индии. Канаты поступали из Занзибара, а паруса — с Бахрейна. Вскоре открылись и собственные мастерские по изготовлению парусов и канатов. Борта судов обмазывали акульим жиром. Самым прочным и водостойким, наряду с кипарисом и кедром, считалось у корабелов эбеновое дерево. Корабельный лес, поступавший из Индии, складировали прямо на побережье Кувейтской бухты, и охраняли круглосуточно. По сравнению с другими аравийскими портами Персидского залива, климат в Кувейте — сухой, что и обеспечивало долговременную сохранность древесины. Ее здесь закупали для своих судоверфей торговцы из Катара и с Бахрейна.

Полковник Л. Пелли называл корабелов Кувейта лучшими судостроителями Залива[874]. Подавляющее большинство кувейтских ремесленников, включая корабелов, были переселенцами-шиитами, перебравшимися в Кувейт с побережья Персии и с Бахрейна. Въезд их в свои земли правители Кувейта поощряли. Никаких препон им — ни в работе, ни в жизни — не чинили.

Судостроение в Кувейте, сообщают арабские историки, основали бахарны, потомки древнейших на Аравийском побережье Залива арабов-корабелов, с многовековыми традициями и богатыми навыками ремесла. Коммуна их изначально проживала на Бахрейне. В круг свой они никого из «посторонних» не пускали. Браки заключали только между собой.

С приходом на Бахрейн ислама стали придерживаться шиитского толка. Финансированием судостроительных работ в Кувейте занимались такие знатные семейно-родовые кланы, как ал-Ганим, ал-Китами, ал-Шахин и ал-Сакр.

Все крупнотоннажные аравийские парусники в речи европейцев — это бумы, а малотоннажные — самбуки. Сами же арабы Аравии именовали свои суда — в зависимости от формы их корпуса и предназначения — по-разному: бугала, бум, самбука, шу’и, батила, баггара, джалибут, хури и шаша. Самые большие океанские суда кувейтцов, длиной от 15 до 30 метров, — это бум и бугала. Их использовали для морских грузовых перевозок, самбуку — для «жемчужной охоты», а шу’и — для рыбной ловли.

На кувейтской судоверфи строили крупнотоннажные океанские бумы, бугалы и батилы, маневренные самбуки, джалибуты (суда двойного назначения — торгового и военного), а также легкие шу’и и хури. На бумах, коих у кувейтских торговцев в 1941 г. насчитывалось более 130, совершали торговые экспедиции в Индию и на Занзибар (2–3 раза в году). Паруса для бумов, огромные и тяжелые, заносили на суда, при спуске их на воду, человек 15, не меньше.

Лучшие суда сооружали на судоверфи Хаджжи Ахмада ал-Атрама. Рассказывают, что по личной просьбе правителя Катара он построил классический бум (128 футов длиной и 27 футов шириной) для катарского торгового флота. Судно это, крепкое и легкое, с «быстрым бегом», как тогда говорили, было лучшим в морской флотилии Катара.

Заслуженной славой у мореходов пользовался и аравийский парусник доу. Слово «доу» пришло в Персидский залив из Йемена. Корни его следует искать в персидском слове «доуид», что значит «быстрый». Первыми слово «доу» для обозначения им своих быстроходных парусников использовали мореходы арабского племени бану ка’аб, обитавшего на персидском побережье. В Кувейте слово это вошло в лексикон местных жителей в те далекие времена, когда красавицу Марйам, дочь шейха Кувейта, пытались похитить и увезти на своих парусниках доу, «хищники моря», дерзкие мореходы племени бану ка’аб.

Среди других классических аравийских судов, строившихся на судоверфях Аравии и бросавших якорь в Кувейтской бухте даже в 1970-е годы, можно назвать:

– ‘абру — парусник мореходов Хадрамаута; на них они доставляли в Кувейт благовония из Йемена;

— зарука — парусник арабов Южного Йемена;

— банучи — аналог самбуки (это название парусника происходит от двух английских слов: «сан» — «солнце» и «боут» «лодка»);

— бадан — легендарное грузовое судно оманских торговцев «черной костью» (рабами);

— бакара — судно для прибрежной перевозки грузов в шейхствах Договорного побережья (нынешние ОАЭ) и в Омане.

В 1904 г., когда в Кувейте, по словам Дж. Лоримера, ежегодно спускали на воду не менее 20–25 судов[875], на сооружение крупнотоннажного океанского судна уходило месяцев десять, а небольшого парусника (в зависимости от его размера и предназначения) — от месяца до четырех.

К концу 1930-х годов со стапелей судостроительных верфей в Кувейте ежегодно сходило уже до 50-ти судов разных типов. Строили их исключительно вручную. Особым спросом у заказчиков из шейхств Прибрежной Аравии и портов Персии пользовались крупнотоннажные кувейтские суда.

Парусник бугала, построенный в XIX веке Хуссайном Марафи, стал впоследствии судном-памятником. Его установили на набережной Кувейта — в честь местных корабелов и мореходов. Он внесен в Книгу рекордов Гиннеса как самое большое в мире деревянное судно этого типа.

Двумя знатными кланами корабелов в «уделе Сабахов» кувейтские историки называют семейства ал-Халаф и ал-‘Уста’ад. Первое из них славилось своими мастеровыми, а второе, выражаясь современным языком, — дизайнерами. Специализировались оба этих клана потомственных судостроителей из арабов-шиитов на сооружении парусников для «жемчужной охоты» и рыбной ловли.

Чаще всего новому судну, спущенному на воду в Кувейте, давали, по традиции, имя его капитана: бум «Ахмад», к примеру, или джалибут «’Абд Аллах».

Женщин и детей к судоверфям охранники не подпускали. Согласно древнему поверью, бытовавшему среди судостроителей-бахарнов, если женщина перешагивала через лежавший на песке киль для строившегося корабля, то судно ожидала беда, а один из членов экипажа должен был погибнуть — «отдать свою жизнь за жизнь рожденного ребенка».

Женщина же, делавшая это, могла забеременеть и родить. Что, собственно, и влекло бесплодных замужних женщин на судоверфи.

В 2002 г. британские археологи обнаружили в северной части побережья Кувейта фрагменты парусника цивилизации ‘Убайд. Возраст этого тростникового судна, вымазанного изнутри битумом, — около 7 тысяч лет. Там же, в местечке Эль-Субийа, они нашли и вылепленные из глины фигурки лодок, служившие древним мореплавателям талисманами-оберегами. Ученые полагают, что в седом прошлом стоянку в Эль-Субийа древние мореходы использовали для отдыха и для ремонта своих судов. И что на этот случай они могли хранить там запасы тростника.

Основным источником жизни арабов Прибрежной Аравии до начала нефтяной эпохи являлся жемчужный промысел. Если во время «жемчужной охоты» суда того или иного из шейхств подвергалась нападению пиратов, то это больно ударяло по доходам всего населения этого шейхства[876].

Перед 1-й мировой войной на жемчужный промысел из Кувейта ежегодно выходило до 700 парусников. Суммарная численность их экипажей (ловцов жемчуга, «тягачей», то есть подъемщиков, и матросов) составляла от 10 до 15 тыс. человек. Если же говорить обо всех шейхствах Прибрежной Аравии, то в «жемчужной охоте» в 1905 г., к примеру, участвовало 3411 парусников, с суммарной численностью экипажей в 64 390 человек. В 1915 г. из Кувейта, для сравнения, на ловлю жемчуга отправился 461 парусник, с Бахрейна — 900, из Дохи (Катар) — 350, из Дубая — 335, а из Шарджи — 200[877].

До конца 1920-х годов жемчужный промысел был одним из основных видов коммерческой деятельности Кувейта. Однако к концу 1930-х годов, когда из-за разразившегося мирового кризиса спрос на жемчуг резко упал, в море на ловлю жемчуга выдвигалось уже не больше 330 кувейтских судов[878].

Впервые жемчуг в бассейне Персидского залива люди обнаружили у берегов Дильмуна, нынешнего Бахрейна, занимаясь ловом рыбы. Из-за белизны и яркого свечения на солнце жемчуг сделался у дильмунцев, а потом и у других народов Прибрежной Аравии атрибутом культовых обрядов и талисманом-оберегом любви и счастья. Древние аравийцы называли жемчуг «камнем чистоты и искренности». Верили в то, жемчуг облегчает женщинам роды, оберегает семьи и сохраняет любовь мужчины к женщине. У народов Древней Аравии жемчуг считался символом «чистого сердца», добрых помыслов и намерений, судьбы и невинности. Его приносили в дар богам. Владыки Ассирии брали дань с арабов в подвластных им землях Аравии жемчугом и благовониями. Жемчуг, говорится в сказаниях автохтонов Аравии, — это слезы жителей Рая, а самые крупные из перлов — слезы счастья Венеры, богини любви и плодородия.

В клинописных табличках шумеров, датируемых 2300 г. до н. э., жемчуг, поступавший с Дильмуна в Шумер, фигурирует под именем «рыбьего глаза» или «камня счастья из Горького озера», то есть Персидского залива.

Легенда арабов Аравии гласит, что у Маймуны, крылатой лошади, сотворенной Господом из белого мускуса, которая спустила на землю Адама, одно крыло было из жемчуга, а другое — из кораллов.

В Древней Аравии жемчуг ценился очень высоко; являлся непременным атрибутом захоронений (его клали на глаза покойника). Воины-аравийцы инкрустировали жемчугом рукоятки мечей и кинжалов, вшивали их в игалы (обручи для удержания головных платков) и кожаные шлемы, веруя в то, что жемчужины уберегут их от ран и «даруют радость победы».

Самое древнее из жемчужных ожерелий, сохранившихся до наших дней, обнаружено археологами в саркофаге персидской принцессы в зимнем царском дворце в Сузах. Ему более 2400 лет. Хранится оно в Лувре.

В Древнем мире жемчуг пользовался спросом повсюду. Моду на жемчуг в Риме ввел Помпей Великий (106–48 до н. э.). Историк Плиний (23–79) сообщает, что во время одного из триумфов Помпея в торжественной процессии несли портрет императора, вышитый аравийским жемчугом, и 33 украшенных им венца-короны. «Обласканный» Помпеем, жемчуг стал в Риме символом богатства и высокого статуса в обществе. Эксцентричный Калигула (12–41) украсил роскошным жемчужным ожерельем… шею своей любимой лошади, произведенной им … в сенаторы. По словам Плиния, жемчуг занимал первое место в списке «дорогих вещей» у жителей Рима.

Португальцы знали о жемчужных богатствах Персидского залива задолго до покорения Ормуза (1515) Афонсо д’Албукеркой, «неистовым конкистадором Востока». Тверской купец Афанасий Никитин, бывавший на Ормузе, называл этот остров-царство «жемчужным рынком мира» и «знатным пристанищем торговым», где «все, что на свете родится, — есть». Мануэл I Счастливый (1469–1521), король Португалии, направляя Афонсо д’Албукерку к берегам далекой Аравии, наставлял его непременно разыскать Бахрейн и захватить его. Утвердившись на Ормузе и в Южной Аравии, Афонсо писал своему властелину: Ормуз повергнут. Вскоре падет к ногам Лиссабона и знатный Бахрейн, а вместе с ним отойдет Португалии и все остальное, что есть в «море персов».

«Все мы, — говорил в беседе с путешественником Дж. Пэлгревом в 1862 г. правитель Катара шейх Мубарак ибн Тани, — от простолюдина до человека знатного, слуги одного господина — жемчуга». Действительно, замечает Дж. Пэлгрев, большая часть 60-тысячного населения Прибрежной Аравии тех лет «состояла на службе у жемчуга», то есть была вовлечена в жемчужный промысел.

Использовали в Древнем мире и жемчужные раковины. В Месопотамии, к примеру, а потом и в Египте (в 4500 и 4000 гг. до н. э. соответственно) ими инкрустировали кровати. Находили применение и другим «дарам моря» — панцирям черепах (из них изготавливали гребни для волос и посуду) и кораллам.

Помимо Бахрейна, иноземные купцы хаживали в прошлом за жемчугом в Сираф и на Ормуз, в Гомберун (нынешний Бендер-Аббас) и Линге, на остров Дальма (принадлежит эмирату Абу-Даби, ОАЭ) и в Джульфар.

Сираф, бойкий в свое время рынок Фарса (Персии), славился также и торговлей ювелирными изделиями.

Ормуз считался вторым по величине, после Бахрейна, жемчужным рынком мира. Английский торговец Ральф Фитч, посещавший Ормуз в 1538 г., отзывался о нем, как о крупнейшем на земле «складском месте жемчуга». Поступал он на Ормуз с Бахрейна и из других шейхств Прибрежной Аравии. С торговыми караванами, рассказывает Ральф Фитч, жемчуг уходил оттуда во все концы империи Сафавидов (Сефевидов), а морем — в Лахор и дальше на Восток.

Знатным жемчужным рынком Персидского залива известный американский миссионер и исследователь Аравии С. Цвемер именовал лежащий напротив Абу-Даби (ОАЭ) остров Дальма, где собирались тавваши (торговцы жемчугом) с обоих побережий Залива. Сюда, чтобы пополнить запасы воды, риса, чая и табака, наведывались суда, занятые в ловле жемчуга.

Доминировал в торговле жемчугом рынок Бахрейна (Дильмуна и Авала в прошлом). На остров съезжались крупные купцы и именитые ювелиры из Лондона и Парижа, Санкт-Петербурга и Бомбея. Из отчета британского консула в Маскате за 1869 г. следует, что примерно 2/3 сезонного улова жемчуга в Персидском заливе «ушло на север» — в Персию, Турцию и Россию, а 1/3 — через Маскат — в Бомбей и Англию. Торговые коммуны индусов-банйанов из портовых городов Омана скупали жемчуг (лу’лу’) у капитанов судов прямо в море, на жемчужных отмелях (фаштах).

Крупным центром жемчужной торговли Нижней (Южной) Аравии знаменитый арабский историк ал-Идриси (1100–1165) называет Джульфар (нынешний эмират Ра’с-эль-Хайма, ОАЭ). Дуарте Барбоса (1480–1521) известный португальский мореплаватель и хронист португальских владений в Индии, отмечал, что за жемчугом в Джульфар прибывали торговцы с Ормуза. Закупали его там и везли в Индию и в Персию. С восхищением отзывался о жемчужном рынке Джульфара и венецианский ювелир Гаспаро Бальби, посещавший этот легендарный город в 1580 г.

Торговали жемчугом и в Кувейте. Сделки купли-продажи вели «языком пальцев». Обычай «немого торга» пришел в княжества Прибрежной Аравии с Ормуза. Касанием того или иного пальца на руках продавца, каждый из которых означал ту или иную конкретную сумму, покупатель «называл» свою цену за предлагаемый торговцем товар. Руки продавца (им выступали капитаны жемчужных судов) и покупателя скрывал от глаз других участников аукциона по-аравийски в лице местных торговцев-оптовиков (таввашей) и чужеземных купцов кусок материи. Если оба участника торга были местными жителями, то они просто просовывали руки в широкие рукава одежд друг друга, и делали то же самое.

Сжимание, к примеру, двух пальцев продавца означало, что покупатель предлагал за выставленный на продажу товар, одну жемчужину или целый лот, 200, 2000 или 20 000 индийских рупий (мелкий жемчуг продавали на вес). Нарасхват шли крупные молочно-белые жемчужины. Французские купцы с охотой приобретали также и розово-белые жемчужины. Хроники свидетельствуют, что в 1929 г. за одну большую первоклассную жемчужину французский ювелир отдал 29 000 индийских рупий.

Для аравийского базара, шумного и многоголосого, «немые сделки» — явление, надо сказать, странное, а для кочевников — и вовсе удивительное. Бедуины в местах торговли жемчугом на кувейтком рынке собирались толпами. Как можно торговаться, не проронив при этом ни слова, они понять не могли. Ведь торговля — это азарт, говорили они, своего рода игра, вызывающая всплеск эмоций. Зачем же держать их в себе, зачем лишать себя радости жизни?!

Устраивались на кувейтском рынке, в местах торговли жемчугом, и своего рода жемчужные лотереи. Покупатель приобретал в ювелирной лавке нераскрытую жемчужную раковину. Платил за нее 1–5 индийских рупий. Брал с прилавка специальный нож, и тут же, на месте, вскрывал раковину. Если находил в ней жемчужину, то становился ее законным обладателем. Зачастую сразу же продавал ее владельцу лавки. Если раковина оказывалась пустой, то уходил из лавки не солоно хлебавши.

О «жемчужных лотереях» на рынках шейхств Прибрежной Аравии упоминают в своих воспоминаниях английские капитаны Гамильтон и Вайтлок. Арабы со встречавшихся на нашем пути судов, занимавшихся ловлей жемчуга, пишет капитан Вайтлок, предлагали купить у них нераскрытые жемчужные раковины — 100 штук за два фунта стерлинга. Вскрыв их, редко, но все можно было обнаружить внутри 2–3 недорогих жемчужины. Профессиональные ловцы обладали феноменальным чутьем на жемчуг, и поэтому раковины эти оказывались, как правило, пустыми. Но азарт брал верх над разумом, и раковины у них покупали. О продаже на рынках «жемчужных шейхств» Аравии нераскрытых жемчужных раковин, которые могли подарить покупателю, если повезет, конечно, жемчужину, притом исключительно мелкую, рассказывает и капитан Гамильтон.

Немецкий предприниматель Ричард Беннер, посещавший Персидский залив в 1869 г., оценивал тогдашний суммарный улов жемчуга в том районе в 3 740 000 долларов США. В конце XIX — начале XX в. повсюду в мире наблюдался высокий спрос на жемчуг. В период 1910–1914 гг. он увеличился в разы. Вывоз жемчуга с Бахрейна, к примеру, в период с 1909 по 1913 гг. вырос в пять раз. В 1906 г., когда на мировом рынке отмечался очередной крупный скачок цен на жемчуг, суммарный улов жемчуга в Персидском заливе равнялся его улову во всех других частях света, вместе взятых[879].

В годы, предшествовавшие 1-ой мировой войне, в пик спроса на жемчуг, примерно 80 % жемчуга, поступавшего в Европу, приходилось на поставки из Персидского залива[880].

По сведениям английского внешнеполитического ведомства, суммарный объем торговли жемчугом в Персидском заливе подскочил с 2 млн. фунтов стерлингов в 1907 г. до 4, 349 млн. фунтов стерлингов в 1911 г. В период 1911–1914 гг. ежегодные продажи жемчуга здесь составляли в среднем 4,168 млн. фунтов стерлингов[881].

«Кончину» жемчужного промысла в Кувейте хронисты датируют 1948 г., когда на сезонный лов в море вышло только несколько парусников.

В 1920-егоды, для сравнения, в «жемчужной охоте» участвовало практически каждое семейство коренных кувейтцов. В 1961 г. весь жемчуг, что продавали на кувейтском рынке, завозили уже с Бахрейна.

Жемчужная ловля в речи кувейтцов фигурирует под словом «гавс», что значит погружение под воду, а сообщество ловцов-ныряльщиков — под словом «гававис». Квалифицированные ныряльщики (гаввасы), равно как маститые капитаны-наставники и лоцманы, имевшие точное представление обо всех жемчужных отмелях Залива и гаванях его обоих побережий, были среди кувейтских таввашей, оптовых торговцев жемчугом, и владельцев судов нарасхват. Тавваши частенько затевали между собой споры из-за лучших из тех, кто «постиг науку чтения неба, вод и ветров», то есть из-за лоцманов и капитанов. Соперничали друг с другом и из-за ныряльщиков, которым из сезона в сезон сопутствовала удача, которые непременно поднимали со дна крупные, дорогостоящие лу’лу’ (жемчужины).

На «жемчужную охоту» кувейтская флотилия отправлялась в начале июня, а возвращалась в порт в конце сентября. Это время называлось у местных жителей сезоном «большого лова» (ал-гавс ал-кабир). О его начале объявлял лично правитель шейхства. Сигнал для выхода жемчужной флотилии в море давал адмирал. Им становился самый опытный и авторитетный нахуда (капитан). Он представлял в море интересы всей флотилии, в том числе в сношениях с другими флотами и шейхами княжеств, наведывавшихся на места лова. На каждом из судов, отправлявшихся на «жемчужную охоту», обязательно поднимали флаг шейхства, знак-символ (васм) территориальной принадлежности судна.

Помимо «большого лова», существовали и два так называемых малых: ал-гавс ал-барид, что значит «холодный лов», приходившийся на апрель-май; и ал-гавс ал-муджаин, то есть «свободный от уплаты налогов» или зимний, длившийся с октября по май.

В июле 1900 г. в сезонной ловле жемчуга участвовало 12 000 кувейтцов (ловцов жемчуга и матросов среди населения Кувейта насчитывалось тогда 15 000 человек)[882].

Согласно данным, приводимым Дж. Лоримером, в 1906 г. ловлей жемчуга в шейхствах Договорного Омана занимались 22 тыс. человек; в Катаре — примерно 13 тыс. чел.; на Бахрейне — около 18 тыс. чел.; в Кувейте — 9200 чел., а в Эль-Катифе — 3400 чел.[883]. Доходы Кувейта от него в 1906 г. составили 1 137 000 рупий. Ежегодный заработок крупных семейств потомственных таввашей Кувейта, таких как Шамлана ибн ‘Али, Хилала ал-Мутайри, ‘Али ибн Ибрахима ал-Мудифа и Сакра ал-Ганима, в начале XX века достигал, по словам Дж. Лоримера, 6 млн. индийских рупий (3 млн. долл. США)[884].

В 1908 г. жемчужный флот арабов Персидского залива включал в себя 3500 парусных судов: 1200 из них владел Бахрейн; 700 — арабы побережья Эль-Хасы; 750–800 — Кувейт; остальными — арабы Оманского побережья (нынешние ОАЭ).

Венецианский ювелир Гаспаро Бальби, посещавший порты Юго-Восточной Аравии в 1580 г. и оставивший описание гаваней Прибрежной Аравии от Катара до Ра’с-эль-Хаймы, в том числе Хор Факкана, Кальбы и Диббы, рассказывает, что когда сезон «жемчужной охоты» в Персидском заливе заканчивался, то некоторые суда перемещались к Цейлону.

Работа ловцов жемчуга в летний период времени в Персидском заливе, под палящим солнцем, была очень тяжелой. Рабочий день начинался через час после восхода солнца и заканчивался за час до его захода. Процесс лова и инструменты, что использовали ныряльщики даже в 1930-х годах, оставались теми же, что и во времена знаменитого арабского путешественника XIV века Ибн Баттуты. «Охотились», согласно традиции, только дедовским способом. Никаких инноваций не признавали. Более того, бытовало поверье, что любые новшества в «жемчужной охоте» могут накликать беду — «забрать у людей кормилицу-лу’лу’».

Сэр Чарльз Белгрейв, политический агент Англии на Бахрейне, проработавший там более 30 лет, отмечал в своих воспоминаниях, что когда в 1926 г. он впервые оказался в Персидском заливе, то местный жемчужный промысел мало чем отличался от того, каким его наблюдал знаменитый арабский историк, географ и путешественник ал-Мас’уди (ок. 896–956). Нос ныряльщика зажимал все тот же костяной или деревянный прищеп (фатим). Уши его предохраняли восковые пробки. Пальцы от порезов защищали кожаные напальчники. Для погружения на дно ловцы использовали все те же, привязанные к ногам, камни-грузила.

Главную опасность для ловца представляла не акула, а рыба-пила, разрезавшая, случалось, человека пополам.

Раковины, собранные за день, оставляли на палубе. Просушивали и на рассвете следующего дня вскрывали, в присутствии всей команды. Правило это блюлось строго. Попадались раковины величиной в большую ладонь, абсолютно черные снаружи и перламутровые изнутри. Именно такие раковины, со слов ныряльщиков, и являлись «жилищами самых прекрасных жемчужин». Случалось, и довольно часто, как повествуют в своих записках об Аравии ее лучшие исследователи-портретисты, ныряльщики вскрывали большие раковины под водой. Если находили в них большие жемчужины (даны), то проглатывали, утаивая от капитанов. Так же иногда поступали и при вскрытии раковин на палубе. Но капитан присматривал за всеми зорко. Повадки и характер каждого из ловцов знал отменно. И с помощью «известного набора средств по расстройству желудка», как пишет Чарльз Белгрейв, их у жуликоватого ловца извлекали[885].

На каждом судне имелся Коран. Завернутый в чистый холст материи, зеленого, как правило, цвета, он хранился в рубке капитана, либо же, будучи пристегнутым, — на специальной распорке, которую устанавливали на корме, под навесом. По вечерам айаты (стихи) из Корана зачитывал собиравшимся на палубе членам экипажа лично капитан судна.

Процесс жемчужного лова красочно отразил в своем увлекательном сочинении «Ирак Арабский» известный отечественный дипломат-востоковед, консул Российской империи в Багдаде А. Адамов. «Ловцы с зажатыми костяными рогульками носами и залепленными воском ушами, опускаются под воду при помощи камня, подвешенного к ногам, на глубину, не более 28 футов, где собирают раковины в привязанные к талиям корзины». Самыми богатыми отмелями «по количеству и качеству жемчуга», считаются те, что у островов Бахрейнского архипелага. Сезон жемчужной ловли открывается в конце мая — начале июня, и длится до октября. В это время в водах Персидского залива собирается до 4,5 тысяч судов с экипажами, общей численностью не менее 30 тыс. человек. На долю Кувейта, Эль-Катара и Эль-Катифа приходится до 1 тысячи судов[886].

Жемчужины, что доставали из раковин, держали какое-то время в небольших бочонках с пресной водой. Делали это для того, чтобы удалить с них легкий зеленоватый окрас, то есть снять с жемчужин, как выражались ловцы, тонкую пленку-пеленку, в которую их укутывали в своих утробах матери-раковины.

Затем капитан сортировал жемчужины по весу, размеру и цвету. Заворачивал, по традиции, в кусок красной фланелевой материи и клал в специальный сундук, вставленный в капитанское кресло в рубке судна. Ценные жемчужины, даны, держал всегда при себе — хранил в широком кожаном поясе.

Опытный ныряльщик находился под водой до 2–2,5 минут. За одно погружение собирал со дна до 10 жемчужных раковин. Подниматься на поверхность ему помогал «тягач» (саиб).

Только 1/3 дневного улова раковин содержала жемчужины. Большую их часть составляла так называемая жемчужная пыль (кумаш), то есть жемчужины обыкновенные, мелкие и недорогие. Самые ценные из них, жемчужины идеальной формы и цвета, но разные по величине, — именовали словами «дана», «хусса», «гумаша» и «хасба».

Каждое действие на жемчужном судне (подъем паруса, к примеру) сопровождалось коллективным исполнением тех или иных, закрепленных именно за этим действием, напевов. Главным их исполнителем и дирижером выступал нахам, то есть человек, обладавший, по мнению экипажа, лучшим среди всех них голосом.

Запасы еды порой заканчивались. Тогда ловцы жемчуга и другие члены экипажа питались сырыми моллюсками. Питьевую воду в деревянных бочках хранили не на палубе и не в трюме, где она от жары быстро портилась, а тянули по воде на тросах, вслед за судном. Такой способ, хоть как-то, но освежал воду, а главное — «продлевал ей жизнь», как говорили ныряльщики, не давал ей испортиться[887].

В водах Прибрежной Аравии от Кувейта до Рас-эль-Хаймы насчитывалось 217 жемчужных отмелей. Самые богатые из них располагались вокруг островов Бахрейнского архипелага, у полуострова Катар и вдоль побережья шейхств Договорного Омана (нынешние ОАЭ).

Жемчужные флотилии Кувейта и Катара, Бахрейна и Дубая, и всех других шейхств Прибрежной Аравии «охотились» на жемчуг буквально бок о бок. Исстари повелось так, что жемчужные отмели в прибрежных водах Аравии считались общим достоянием всех племен и народов «Острова арабов». Полковник Льюис Пелли в своих заметках о портах Персидского залива (1864) писал, что жемчужные отмели вдоль Аравийского побережья являлись совместной собственностью арабов Аравии. Кувейтцы, к примеру, могли свободно заниматься «жемчужной охотой» на любой из отмелей от Бахрейна до Рас-эль-Хаймы. Никто другой, кроме аравийцев, прав на жемчужный промысел в их водах не имел. Всякое вторжение чужеземцев в «жемчужный удел» арабов Аравии вызывал у них серьезное недовольство, чреватое для отчаянных «чужаков» довольно печальными последствиями[888]. Охотиться им на жемчужных отмелях у побережья того или иного шейхства дозволялось только с личного разрешения правителя, на основании выданного его писцом соответствующего документа.

В конце сезона жемчужной ловли шейх Кувейта на своей быстроходной самбуке отправлялся к месту сбора флотилии шейхства. Утром следующего дня адмирал флотилии объявлял гаффал или каффал, то есть окончание «жемчужной охоты», а шейх подавал сигнал (выстрелом из пистолета) к возвращению флотилии домой. Суда, снявшись с якоря, на всех парусах устремлялись в родную бухту. Начиналась знаменитая регата, фигурировавшая в речи кувейтцов как «бег парусников наперегонки». Экипаж судна-победителя зачастую освобождался от уплаты всех налогов, но непременно получал ценные подарки — либо деньгами, либо продуктами. На берегу суда встречали все жители Кувейта. В знак выражения радости по случаю возвращения мужей домой женщины вывешивали на шестах, установленных на крышах домов, свои лучшие платья. Встретив мужей на берегу, исполняли для них приветственные песни и танцы.

Надо сказать, что «жемчужные флотилии» и «водовозные армады», как в шутку называли кувейтцы суда местной артели водовозов, — это две самых ярких картинки не такого уж и далекого прошлого Кувейтской бухты.

Большая часть заработка от продажи сезонного улова жемчуга доставалась таввашам, оптовым торговцам жемчугом, владевшим, как правило, и судами для жемчужной ловли. Вторую по размеру долю получали капитаны судов. Из отчетов английских политических агентов в Кувейте следует, что 20 % заработка от реализации жемчужного улова предназначалось владельцу судна и капитану; 30 % — ныряльщикам (гаввасам); 20 % — «тягачам» (саибам). Оставшиеся 30 % составляли расходы на воду, продукты питания и авансы, что выплачивали членам экипажей перед выходом в море на содержание их семей. Ссуды на эти цели выдавали капитанам торговцы. Покрывались они за счет улова, и возвращались таввашам либо деньгами, либо выловленным жемчугом.

Когда накатывали «неурожайные жемчужные годы», а они случались, то ловцы порой вообще оставались без заработка. Тех денег, что они получали от продажи выловленного жемчуга, едва-едва хватало на то, чтобы погасить долги по авансам и ссудам на продукты питания, оснастку и прочее. Тогда-то ловцы и влезали в долговые ямы, выбраться из которых им не удавалось долгие годы.

С каждого парусника, участвовавшего в «жемчужной охоте», правитель шейхства собирал налог, варьировавшийся в зависимости от размера судна и численности его экипажа. Некоторые правители (шейх Шарджи, к примеру) взимали еще и специальные сборы с ныряльщиков.

Одним из богатейших торговцев жемчугом в Кувейте Вайолет Диксон и Захра Фрис называют Хилала ал-Мутайри. Будучи мальчишкой, рассказывают они, Хилал уже проявлял склонность к коммерции — приторговывал, чем придется, на базаре. Принадлежал Хилал к славному кочевому племени бану мутайр. Разбогатев, не забыл о своих бедуинских корнях. Любой человек из этого племени мог обратиться к нему за помощью — и получить ее. Двери его большого дома в Кувейте всегда оставались открытыми для соплеменников, являвшихся в город за покупками.

Кувейтские торговцы жемчугом, все как один, были коренными жителями (‘асилин), потомками тех переселенцев из Неджда, кто стоял у основания Кувейта. Они в основном и владели судами для ловли жемчуга. Жили в больших домах со служебными дворами и помещениями-конторами. По окончании сезона «жемчужной охоты» использовали свои парусники для перевозки грузов в Индию и обратно.

Семейства потомственных таввашей Кувейта связывали себя родственными узами только с родами, равными им по знатности и богатству. Предпочтение отдавали кланам из числа тех же таввашей, чтобы «удержать», по их собственному признанию, накопленные богатства.

Вторую ступень после таввашей в иерархической лестнице жемчужной коммерции Кувейта занимали капитаны судов (нахуды). Парусники для «жемчужной охоты», субсидии на их ремонт и обслуживание, и деньги на выплату жалований матросам они брали у таввашей. Влезали в долги, которые накрепко пристегивали их к таввашам.

За нахудами следовали гассабы (ловцы-ныряльщики) и саибы («тягачи»). Если среди первых из них, наряду с рабами, имелось, и довольно много, коренных кувейтцов, то саибами трудились, как правило, чернокожие невольники.

Одним из именитых таввашей бассейна Персидского залива сами торговцы жемчугом считают Хуссайна ал-Фардана из Дохи (Катар). Семейство ал-Фардан вовлечено в торговлю жемчугом уже более 300 лет. Далекие предки этого семейства проживали на Бахрейне. Один из патриархов клана ал-Фардан — Хаджжи Ибрагим ал-Фардан — и стал родоначальником династии потомственных таввашей. Его авторитет среди торговцев жемчугом в Заливе был непререкаемым. Ловцы величали его «искусным врачевателем перлов». Кропотливо, в течение нескольких недель кряду, он мог заниматься удалением внешних наслоений с той или иной жемчужины, придавая ей блеск и чистоту. Умер в 1981 г., в возрасте 111 лет. Семейство ал-Фардан, основавшее знаменитый на всю Аравию одноименный ювелирный дом, владеет — и автор этой книги тому свидетель — уникальной коллекцией жемчуга.

Крупные белоснежные лу’лу’ (жемчужины) арабы Древней Аравии называли словом «зирру» («бутонами» подводных цветов), а мелкие — словом «марджан». Одна из таких драгоценных жемчужин украшала михраб Мечети ‘Умаййидов (Омейядов, правили Халифатом с 661 по 750 гг.) в Дамаске (михраб — это ниша в стене мечети, указывающая направление на Каабу; к ней обращаются лицом молящиеся мусульмане). Нашел ее, как гласит предание, халиф Валид ибн Малик (правил 705–715) — в потаенной древней пещере под этой мечетью, в руке каменной статуи всадника. Впоследствии она перешла в сокровищницу Аббасидов, которые правили Халифатом с 750 по 1258 гг.

Особое место в истории аравийского жемчуга занимает жемчужина «Ал-Йасима» («Уникальная»). Названа была так потому, повествует средневековой ученый-энциклопедист и мыслитель Абу Райхан ал-Бируни (973–1048), что подобной ей — по величине и красоте — в то время не существовало. Тавваши Залива именовали ее между собой «сиротой», не имевшей ни «сестер», ни «родственниц».

Согласно обычаю, если вылавливали две редкие большие жемчужины, одинаковые по цвету, форме и величине, что случалось крайне редко, то цена на них сразу же удваивалась. Так вот, пару «Ал-Йасиме» составила жемчужина «Ал-Фарида» («Единственная»), практически такая же, но чуть-чуть меньшая по размеру. Различие это могли усмотреть только опытные торговцы жемчугом.

Исторические хроники свидетельствуют, что во времена правления Харуна ал-Рашида торговец ‘Абд Аллах ал-‘Ираки принес эти две уникальные жемчужины во дворец халифа и показал их своему владыке. «Ал-Йасиму» продал за 70 тыс. динаров, а ее «сестру», «Ал-Фариду», — за 30 тыс. динаров. Заработав большие деньги, перебрался в ‘Уман (Оман), где приобрел большой участок земли и построил роскошный дом, стены которого, по словам местных краеведов, сохранились и поныне.

«Ал-Йасима» сделалась знаком халифского отличия. Из сочинений ал-Сули (ум. 946), летописца-хрониста династии Аббасидов, известно, что она красовалась в короне (тадже) халифа ал-Му’тасима (правил 833–842). Затем, как сообщает историк Ибн Тиктака, ею владел халиф ал-Муктадир (правил 908–932)[889]. После его смерти эта жемчужина, весившая около 60 граммов, оказалась в Мекке, в Сокровищнице Каабы[890]. Вместе с другими богатствами Сокровищницы Дома Бога и священным для мусульман Черным камнем ее похитили оттуда карматы, захватившие и ограбившие Мекку в 930 г.

Владели будто бы «Ал-Йасимой» и Фатимиды (909–1171), династия исмаилитских халифов с центром в Египте. Захватив Сицилию, Марокко, Палестину и часть Сирии, подчинив себе Мекку и Медину, Фатимиды намеревались взять Багдад, свергнуть Аббасидов и установить единый Халифат под своей властью, со столицей в основанном ими Каире. Историк Ибн ал-Тувайр (1130–1220) писал, что жемчужину «Ал-Йасиму» раз в году, во время празднований мусульманского нового года, выставляли в Каире на всеобщее обозрение[891]. Она считалась символом власти и величия Фатимидов. Другой арабский историк, Ал-Калкашади (1355–1418), рассказывает, что «Ал-Йасиму» вшивали в чалму каждого последующего фатимидского халифа[892]. Как следует из работ египетского историка и географа ал-Макризи (1364–1442), эта жемчужина и располагавшийся под ней рубин в форме полумесяца красовались на чалмах фатимидских халифов в обрамлении роскошных изумрудов.

В 1000 г. «Ал-Йасима» исчезла. Долго о ней вообще ничего не было слышно. В XII в. она объявилась в Вене.

Еще одна интересная история связана с жемчужиной «Ал-Кулайлой», попавшей из Аравии в Испанию. По одному из андалусских сказаний, сообщает ал-Маккари, во время нашествия сарацинов на Андалусию (712) из церкви дворцового комплекса вместе со столом царя Соломона арабы похитили и хранившуюся там уникальную жемчужину «Ал-Кулайлу». Стол этот и жемчужину вместе с другими богатыми трофеями полководец Муса ибн Наср отправил в Дамаск, в дар халифу ал-Валиду[893].

Редкой жемчужиной, по словам византийского историка Прокопиуса (490–562), владел Сасанидский монарх Файруз (459–484). В битве с «белыми варварами», гуннами, видя, что он попал в окружение и, не желая, чтобы жемчужина, символ его власти, досталась врагу, он вынул кольцо с ней из правого уха и швырнул в густо поросшее травой поле. Предание гласит, что вождь «варваров», знавший о «Жемчужине Файруза», распорядился найти ее. Искали всем войском, дней пять кряду. Обшарили поле, вдоль и поперек — и нашли. Впоследствии, говорит он, византийские императоры Зено (471–491) и Константин I (527–565) пытались, дескать, приобрести эту жемчужину у гуннов. Не раз посылали к ним послов, но усилия их оказались тщетными.

Бытует и другое предание. Согласно нему, отыскать «Жемчужину Файруза» гунны так и не смогли. Шло время. Жемчужина в те времена являлась непременным атрибутом костюма правителя. Новую уникальную жемчужину, аналогичную той, что владел Файруз, приобрел у известного торговца жемчугом из Аравии Сасанидский владыка Кавадх (488–531)[894].

По одной из еврейских легенд, пришедшей на побережье Северо-Восточной Аравии с караваном купцов из Йемена, в течение тех 12 месяцев, что Ной провел в Ковчеге, он использовал в качестве лампады имевшийся у него «драгоценный камень моря» — необыкновенно крупную и ярко белоснежную жемчужину, сверкавшую днем и светившуюся ночью. После смерти Ноя эта «жемчужина-лампада», дарованная ему Богом, переходила из рук в руки его потомков. В Талмуде сказано, что дурра (зурра у арабов), большая белоснежная жемчужина, — это драгоценный камень моря, дарующий свет и сияние.

Средневековый ученый ал-Са’алиби (961–1038) повествует, что в одном из храмов в Харране (древний город в Северной Месопотамии, где жил Авраам) были удивительной работы канделябры, инкрустированные большими жемчужинами. Так вот, канделябры эти светились, дескать, по ночам, не будучи зажженными. Свет излучали вставленные в них жемчужины.

Редкими четками из «жемчужин необыкновенной величины, каких он прежде не видывал», владел, по словам знаменитого арабского путешественника XIV в. Ибн Баттуты, правитель Ормуза.

Известный французский купец-путешественник Жан Батист Тавернье (1605–1689), державший в своих руках всю европейскую торговлю бриллиантами и жемчугом с Индией, совершивший туда пять поездок и умерший, к слову в Москве, вспоминал, что уникальной жемчужиной в 1670-х годах владел имам Маската. За эту, самую красивую в мире, по мнению Тавернье, жемчужину король Ормуза будто бы предлагал имаму 2000 туманов (7000 фунтов стерлингов).

Однако предложение его, как и другое, в размере 9000 фунтов стерлингов, сделанное Великим Моголом, имам отклонил, жемчужину не продал.

О жемчужине «величиной с грецкий орех», виденной им в 1715 г. в лавке у торговца-ювелира на рынке Маската, упоминал в своих заметках английский капитан Гамильтон.

В 1520 г. Джабрид Мукрин ибн Аджвад (ум. 1524), один из тогдашних могущественных властелинов Аравии, чья власть простиралась от Бахрейна до внутренних районов Омана, поднес в дар Каабе во время паломничества в Мекку несколько редчайших жемчужин, сохранившихся якобы до наших дней.

Среди именитых собирателей жемчуга фигурируют королева Савская, египетская царица Клеопатра, Великие Моголы (правители средневековой Индии), английская королева Елизавета I и российская императрица Екатерина Великая.

Из истории жемчуга известно, что в 1916 г. знаменитый французский ювелир Картье открыл магазин на пятой Авеню, в центре Манхэттена, в Нью-Йорке, на деньги, вырученные от продажи ожерелья из аравийского жемчуга.

23 августа 2016 г. газета «Ювелирные известия» опубликовала заметку об уникальном «драгоценном камне моря», выловленном филиппинским рыбаком во время шторма. Оценочная стоимость гигантской жемчужины, попавшей в руки рыбака, — 100 миллионов долл. США. Интересно и то, что более 10 лет эта жемчужина, за которую … зацепилась на отмели у побережья лодка рыбака, пролежала у него под кроватью. Филиппинец считал ее своим талисманом-оберегом. В один из дней рыбак за долги лишился своего жилья. Тогда-то он решил продать свою жемчужину. И тут выяснилось, что она может быть признана специалистами самой большой в мире. Пока же таковой считается извлеченная из вод Филиппин жемчужина Лао-Цзы, весом в семь килограммов (ее также называют «Слезой Аллаха»)[895].

Интересные странички из истории аравийского жемчуга связаны с деятельностью в зоне Персидского залива Датской Ост-Индской компании (образована в 1616 г.), штаб-квартира которой располагалась в Транкебаре, в Индии. Первого своего представителя для закупки жемчуга на Бахрейне компания направила в Залив в 1622 г. На обратном пути его ограбили пираты. Следующим представителем компании, посетившим Бахрейн в целях изучения тамошней торговли жемчугом, стал сотрудник представительства компании в Персии г-н Костерус. Прибыл он на Бахрейн по личному поручению Карела Константа, главы персидского филиала компании.

В 1690 г. на Бахрейне побывал еще один сотрудник компании — торговец Хугкамер, но уже не для закупок жемчуга и не для изучения бахрейнского рынка жемчуга, а для участия в жемчужной ловле. Столкнувшись, однако, с враждебным, как он отмечал в своем рапорте, отношением аравийцев к «чужакам» на жемчужных отмелях Залива и с «жутким», по его выражению, воровством ныряльщиков, счел обоснованным рекомендовать компании заниматься закупками жемчуга, нежели участвовать в его ловле.

В 1754 г. с предложением захватить Бахрейн и прибрать к рукам богатые жемчужные отмели бахрейнских островов обратился к руководству компании известный уже читателю по предыдущим главам этой книги легендарный барон Тодо Книпхаузен, основатель датской фактории на острове Харк. Он убедил директорию компании организовать собственную «жемчужную артель». По его расчетам, это могло увеличить доходы компании в данной сфере деятельности минимум на 50 %. Попросил прислать ему шесть «стеклянных водолазных футляров» — для погружений на глубину, не доступную для местных ныряльщиком. Их ему, что интересно, доставили (1758). Однако воспользоваться «футлярами» ловцы-ныряльщики так и не смогли — из-за отсутствия инструкции по их применению. Да и сами ныряльщики влезать в «сосуды шайтана», как они их именовали, отказывались. Практического развития инициатива Книпхаузена не получила.

В 1930-е годы, пишет в своих воспоминаниях о Кувейте Вайолет Диксон, жемчужный промысел заметно «ужался». Но лодки в море все еще выходили, и жемчугом на рынке Кувейта, в «золотых рядах», по-прежнему торговали. Ее муж частенько наведывался туда, и в течение нескольких лет ему удалось подобрать ей великолепную и «дорогущую», по нынешним временам, нитку жемчуга[896].

Удар по жемчужному промыслу Персидского залива нанесли японцы, начавшие в 1916 г. заниматься выведением жемчуга на фермах. К 1938 г. таких ферм у них насчитывалось уже 360. Они давали 10 млн. жемчужин в год (около 15 тонн). Улов жемчуга в Персидском заливе пошел на спад, и сократился с 9 млн. фунтов стерлингов в 1913 г. до 2 млн. долл. США в 1923 году. Только на Бахрейне, к примеру, он, по словам Ч. Белгрейва, упал с 1,5 млн. фунтов стерлингов в 1926 г. до 27 000 фунтов стерлингов в 1954 г.[897].

В начале 1950-х годов, когда началась добыча нефти в Кувейте, то шейх ‘Абд Аллах как-то сказал в кругу друзей, что на смену эпохи жемчуга пришла эпоха нефти, а с ней исчезла и многовековая зависимость большинства населения Кувейта от торговцев жемчугом. Основным источником их благосостояния стала нефть, а крупнейшим работодателем — государство.

Некоторые кувейтские владельцы судов занимались в прошлом доставкой на Аравийский полуостров рабов. Крупнейшим невольничьим рынком Аравии являлся Маскат.

Экспедиции в Африку за «черной костью» совершали 2–3 раза в год. «Черной костью» (в отличие от белой, слоновой кости) торговцы называли «живой товар», то есть невольников-африканцев. Перевозили их в трюмах большегрузных океанских парусников (доу), человек по триста.

Хозяину раба вменялось в обязанность кормить и одевать его, и содержать до самой смерти. Более того, подыскивать рабу женщину-рабыню, и помогать растить потомство. Если невольница беременела от своего хозяина, то обретала свободу.

Несмотря на звонкую риторику британцев о борьбе с работорговлей в зоне Персидского залива, их практические меры по ее пресечению, которые и прежде едва ли можно было бы считать сколько-нибудь эффективными, после 1890 г. и вовсе сошли на нет. Действовавшая там специальная, как громко заявляли в Лондоне, «эскадра» по борьбе с работорговлей редко когда включала в себя более трех кораблей. Даже для простого патрулирования побережья, протяженностью в 4000 километров, этого явно недоставало[898]. Под лозунгами борьбы с работорговлей англичане занимались в первую очередь реализацией своих экспансионистских планов в этом районе мира, силой навязывая шейхствам Прибрежной Аравии кабальные для них договоры и соглашения.

Согласно данным, содержащимся в отчетах английских политических агентов в Персидском заливе, в начале 1900-х годов через порты прибрежных шейхств, в том числе через Кувейт, работорговцы ежегодно доставляли до 12 тыс. невольников[899]. Торговля рабами приносила доходы. Шейх племенного союза кавасим, к примеру, ввел даже специальный сбор, взимавшийся в его казну с каждого раба, провезенного торговцем через Шарджу и Ра’с-эль-Хайму. За все вопросы, связанные с трафиком рабов через земли кавасим, отвечал представитель правящего семейства Аль Касими, дядя эмира.

Рабов в Аравии, что интересно, в 1950-х годах использовали сами британцы, «борцы с работорговлей». Речь идет об английских нефтяных компаниях, действовавших на Бахрейне и в Саудовской Аравии. Об этом рассказывает в своих заметках об Аравии известный английский путешественник Уилфред Тезигер, он же Мубарак ибн Лондон, как его величали аравийцы[900].

В целях беспрепятственной доставки рабов из Африки оманские торговцы невольниками довольно долго, до конца XIX столетия, перевозили их на своих судах под французским флагом. «Французскую принадлежность» судов регистрировали во французском консульстве в Омане, либо же в Джибути, которым на африканском побережье Красного моря владела тогда Франция[901]. За пользование французским флагом аравийцы платили ежегодные сборы. Торговца, ходившего на своем судне, но под французским флагом, именовали васури, то есть держателем документа на право пользования чужим флагом. В летний сезон 1900 г., к примеру, в оманский город Сур работорговцы завезли 1 тыс. невольников-африканцев, в том числе 560 человек — на судах под французским флагом[902].

Рабский труд в шейхствах Прибрежной Аравии широко использовали в жемчужном и финиковом промыслах. Спрос на мировом рынке на эти товары аравийского вывоза определял и спрос в Аравии на рабов. Так, импорт фиников в США (в основном из Басры и Маската) в период 1894–1925 гг. вырос в шесть раз, что привело к увеличению численности рабов, занятых на тяжелых работах по уходу за финиковыми садами[903].

Во второй половине XIX в. в Кувейте насчитывалось четыре тысячи рабов. Доля рабов-африканцев среди населения Аравийского побережья — от Омана до Кувейта — составляла 17 %[904].

Капитан Бойис, старший офицер отряда английских кораблей в Персидском заливе, в одном из своих отчетов за 1939 г. отмечал, что арабы Аравии с незапамятных времен применяли рабов для выполнения разного рода «физических работ». И любая попытка принудить жителей Аравии на их тогдашней стадии развития отказаться от использования рабского труда была равносильна попытке заставить шотландцев отказаться от виски.

Знаменитая британская путешественница Ф. Старк, гостившая в 1937 г. у четы Диксонов в Кувейте, сообщает в своих путевых заметках, что более половины тогдашних ловцов жемчуга являлись рабами[905].

Рабство в Кувейте сохранялось до начала 1960-х годов, а в Саудовской Аравии — до середины 1970-х. По оценке Томаса Фокса-Питта, секретаря Общества по борьбе с рабством, в 1962 г. в Саудовской Аравии проживало полмиллиона рабов[906].

По словам англичан-нефтяников, рабами в Кувейте в конце 1950-х-начале 1960-х годов торговали свободно. «Клетки с невольниками», мужчинами, женщинами и детьми, ежедневно выставляли в нескольких местах у защитной стены города. За чернокожего ребенка просили всего 20 индийских рупий[907].

Наложниц для удовольствий доставляли в Кувейт и в 1960-е годы. Притом не только судами из Маската, но и самолетами из Мекки. Дело в том, что требовать у женщин при предъявлении ими документов снять паранджу в тамошних аэропортах пограничникам не разрешалось. И наложницы беспрепятственно оказывались в гаремах состоятельных кувейтцов (паспортов в то время женщинам-аравитянкам не выдавали).

Через Египет в гаремы аравийских шейхов завозили тогда даже наложниц из Франции и Германии. В 1961 г., в рамках мероприятий по усилению мер безопасности в Кувейте в свете возможной агрессии со стороны Ирака, в кувейтском аэропорту, в его армейской зоне, англичане обнаружили группу мальчиков, доставленных, как они им рассказали, из Персии.

Официально торговлю рабами в Кувейте запретили в мае 1963 г.[908].

В прошлом Кувейт считался крупным центром торговли лошадьми чистой арабской породы с Индией. О вывозе их туда из Кувейта упоминал в своих заметках английский путешественник Джеймс Букингем. Грузовой флот Кувейта, пишет он, насчитывал в то время (1816) 100 судов, больших и малых[909]. Полковник Л. Пелли, британский резидент в Персидском заливе, в своих отчетах о командировках в Кувейт за 1863 и 1865 гг. докладывал, что ежегодно из Кувейта в Индию поступало «800 лошадей по цене 300 рупий за каждую в порту отгрузки»[910]. Агенты кувейтских торговцев закупали лошадей в Джабаль Шаммаре, напрямую, минуя посредников. Содержали их на стойбищах в Джахре[911]. Из воспоминаний Чарльза Монтегю Даути, известного британского путешественника и исследователя Аравии, следует, что торговля лошадьми ежегодно приносила эмиру Джабаль Шаммара доходы, позволявшие покрывать все его расходы за год[912].

Лошади в Индии, отмечает путешественник Джеймс Букингем, в том числе у расквартированной там английской армии, пользовались повышенным спросом. По его сведениям, в 1816 г. в Бомбей, Мадрас и Калькутту только из Кувейта и Басры торговцы вывезли 1500 лошадей. Доставляли их на специально оборудованных судах — по 80–100 голов на каждом. Стоимость одной лошади в порту отгрузки составляла 300 рупий, а в порту выгрузки, с учетом расходов на перевозку и корм, — уже на 200 рупий больше; и это без надбавки торговца. Суммарный годичный объем торговли лошадьми чистой арабской породы Кувейта и Басры с Индией оценивался им в 750 тыс. рупий. С учетом же подарков мутасаллиму Басры за получение разрешений на их вывоз (по 50 пиастров за голову), а также 100 рупий за лошадь на так называемые непредвиденные расходы, стоимость годичного вывоза лошадей доходила до 900 тыс. рупий.

В Бомбее продавали половину ввозимых в Индию лошадей, другую половину — в Калькутте и Мадрасе. Чистая прибыль торговца составляла не менее 100 рупий с лошади[913].

Более половины вывоза лошадей чистой арабской породы из Джабаль Шаммара в Бомбей осуществлялось, со слов путешественника Дж. Пэлгрева, через «приморский Коуэйт» (Кувейт). Значение этого маленького, но «деятельного городка», за торговлей в котором, говорит путешественник, он наблюдал в 1863 г., возросло в последние годы в разы[914].

Страсть бедуина к оружию так велика, писал в своих донесениях консул Российской империи в Багдаде А. Адамов, что «он охотно будет терпеть лишения», лишь бы обзавестись хорошим огнестрельным оружием, будь то винтовкой Мосина или карабином Мартини. В большом количестве оружие это ввозилось в Аравию через Кувейт и Маскат. Если в первой половине XIX столетия, свидетельствует А. Адамов, «редкие европейские путешественники, проникавшие в глубь Аравийского полуострова, указывали на наличие кремневых ружей у бедуинов, как на необычное явление, то ныне подобное оружие даже в пустыне считается устаревшим и утратившим половину прежней стоимости»[915].

Дипломаты Российской империи, работавшие в консульстве в Джидде, сообщали, что в большом почете у кочевников было «оружие предков»: пика (рамахх) с треугольным металлическим наконечником наверху, сабля (сайф) и кривой кинжал (джамбийа). К этому разряду почетного оружия они относили также нож (сиккин), палицу (дабус), пращу и деревянный щит, обтянутый шкурой. Меч арабы Аравии называли «Тенью смерти», «Клыком судьбы», «Отцом ужаса». Лучшие в Аравии короткие мечи ковали в Йемене — из брусков индийской стали.

Торговля оружием приносила солидную прибыль. Трафик его поставок в Северо-Восточную Аравию начинался в Маскате. Часть оружия, поступавшего оттуда в Кувейт, шейх Мубарак, переправлял своему другу, правителю Мухаммары, шейху Хаз’алу, который перепродавал его племенам Южной Месопотамии. В начале XX столетия Мухаммара, небольшое арабское княжество в тогдашних владениях Персии, неподалеку от Басры, являлась тесным торговым партнером Кувейта. Из Мухаммары Кувейт вывозил финики и опиум, шедшие туда из Южной Месопотамии и Персии, а ввозил, помимо оружия, специи из Индии. Там в 1890–1892 гг. англичане открыли телеграфную станцию и почтовое отделение, что подтверждает слова арабских историков о весомой роли Мухаммары в тогдашней торговле этого края.

Хотя англичане и заключили с шейхом Мубараком соглашение, ставившее под запрет проведение сделок с оружием через территорию шейхства, выполнялось оно Кувейтом, судя по всему, кое-как. Кувейт по-прежнему фигурировал в отчетах английских дипломатов как «бойкий пункт» оружейного трафика в Заливе.

Интересные сведения об этом содержатся в работе Картера «Торговые семейства Кувейта». Отмечается, в частности, что в 1910 г. большегрузное кувейтское судно, шедшее из Маската под французским флагом, завезло в Кувейт 400 винтовок и 40 тыс. патронов.

Среди торговых семейств Кувейта, специализировавшихся на сделках с оружием, Картер упоминает клан ал-Марафи. Подчеркивает, что глава этого клана всегда предоставлял шейху Мубараку не только свои суда, когда тому требовалось вывезти оружие из Маската, но и оказывал помощь оружием, когда эмир в нем нуждался. Другой оружейный делец, торговец, Мухаммад ибн ‘Али, помогал шейху деньгами. В Кувейте в то время сложилась даже поговорка, гласившая, что «деньги шейху приходят от Ибн ‘Али, а оружие — от Мухаммада ‘Али» (ал-фулус ибн ‘Али ва-л-силах Мухаммад ‘Али)[916].

Как о крупном в прошлом оружейном дилере Кувейта, выражаясь современным языком, арабские историки отзываются о семействе ал-‘Атики, принадлежащем к родоплеменному клану ал-Сайф, одному из старейших в Кувейте. Партнером семейства ал-‘Атики в Маскате, этом «оружейном депо» Аравии, долгое время выступал некий француз, скрывавшийся под именем Ибрахима ал-База. Он специализировался на ввозе в Маскат французского оружия.

Согласно документам, хранящимся в архиве клана ал-‘Атики, 24 мая 1900 г. в рамках соглашения от 1899 г. Англия договорилась с шейхом Мубараком о перекрытии оружейного трафика через Кувейт. Выполнение этих договоренностей отслеживал в Кувейте некто Али ибн Гулям Реза, негласный британский агент, действовавший в Кувейте под видом торговца. В июле 1900 г. он направил письмо политическому резиденту Англии в Персидском заливе. В нем говорилось, что во время одного из инспекционных осмотров судов, стоявших в Кувейтской бухте, проведенных таможенниками шейха, было конфисковано все найденное на них оружие[917].

3 августа 1903 г. шейх Мубарак информировал английского политического резидента в Персидском заливе, что арестовал судно с грузом оружия, предназначавшегося для шейха ‘Абд ал-‘Азиза ал-Рашида[918].

Надо сказать, что конфискация оружия задела интересы нескольких именитых торговых семейств Кувейта, занимавшихся его поставками для племен Северной и Центральной Аравии. Учитывая их недовольство, шейх, которому они оказывали финансовую помощь, стал, судя по всему, вести с англичанами двойную игру. Оружие, предназначавшееся для его противников, как это имело место с грузом для Рашидитов, если оно шло через Кувейт, задерживал и изымал, а то, что закупалось самими кувейтскими торговцами для дальнейшей перепродажи — пропускал. Торговые «оружейные кланы» Кувейта понимали, что пользоваться этими тайными сикками (узкими проходами) в договоренностях, заключенных эмиром Кувейта с инглизами относительно запрета на ввоз оружия в Аравию через Кувейт, надлежит осмотрительно, и поэтому любую оружейную сделку проводили только с его согласия.

13 апреля 1904 г. в Кувейт пожаловал знаменитый на всю Аравию французский торговец оружием Антуан Гогуйер (Antoine Goguyer). Он свободно говорил по-арабски, одевался как араб и выдавал себя за магрибинского торговца ‘Абд Аллаха ал-Магриби. Шейх Мубарак лично встречался с ним. Речь шла о проведении нескольких крупных оружейных сделок[919]. Первая из них состоялась 29 апреля 1904 г.: из Маската, где базировался Гогуйер, в Кувейт было доставлено 2000 ружей[920].

В том же году из Маската в Кувейт поступила еще одна крупная партия оружия. Прибыло оно на судне, принадлежавшем Мухаммаду Садику Ма’рафи. Англичане попытались, было, перехватить его. Преследовали от самого Маската до Кувейта, но задержать так и не смогли. Как только судно бросило якорь в кувейтской бухте, Ма’рафи тут же повстречался с шейхом Мубараком, и тот распорядился, чтобы груз с этого судна таможенники незамедлительно доставили в его дворец. За протекцию оружейных сделок, как рассказывают, шейх Мубарак брал с торговцев по 6 долл. США с ружья, что приносило ему доход в 50 000 долл. в год.

Из донесений британского агента в Кувейте за 1910 г. следует, что 13 июня 1910 г. из Маската в Кувейт пришло крупнотоннажное океанское судно с «оружейным грузом» (3000 ружьями и амуницией) для ‘Абд Аллаха ал-‘Атики и еще нескольких местных торговцев. Отправителем груза выступала фирма все того же монсеньера Гогуйера. Судно, на котором его доставили, принадлежало кувейтскому торговцу Шахину ибн Ганиму. Когда судно прибыло и встало на якорь в Кувейтской бухте, то разыскать шейха в городе английскому политическому агенту, как он не старался, так и не удалось. Самостоятельно, в отсутствие эмира, никаких действий по досмотру судна он предпринять не мог. На следующий день, во второй половине дня, агент все же встретился с шейхом. Когда обратился к нему с соответствующим запросом, тот спокойно ответил, что его информация насчет наличия оружия на судне Ибн Ганима не верна. И если он хочет, то может убедиться в этом лично. Агенту стало ясно, что за прошедшую ночь от доставленного в Кувейт оружия и след простыл. Судно перебазировалось в располагавшуюся поодаль от города небольшую бухточку Шувайх, где под покровом ночи, вдали от любопытных глаз, его и разгрузили.

Бухта Шувайх, пишет Б. Дж. Слот, автор интересной работы об истории Кувейта времен шейха Мубарака, служила для эмира Кувейта специальным местом для укрытия от глаз англичан судов с оружием. И всякий раз, когда они затевали согласованные с ним инспекции-досмотры судов в Кувейтской бухте на предмет обнаружения на них грузов с оружием, то такие суда, находившиеся на подходе к Кувейту, оповещались морскими дозорами шейха, меняли курс и бросали якорь в Шувайхе[921].

Наряду с Маскатом, турки называли Кувейт одним из главных каналов поставок оружия в их владения на Аравийском полуострове и в Южной Месопотамии. В рапорте английского политического агента в Кувейте, капитана Шекспира, от 6 мая 1910 г. сообщалось, что в ходе обыска, проведенного по его настоянию в доме ‘Абд Аллаха ибн ‘Атики, была изъята крупная партия хранившегося там оружия: 300 французских ружей и 25 ящиков с патронами, по 1200 штук в каждом. Ввезти в Кувейт такое количество оружия, не поставив в известность шейха, торговец, по словам капитана, не мог.

Еще один интересный факт. Долгое время, как уже отмечалось в этой книге, деловым партнером семейства ал-‘Атики в «оружейной коммерции» выступал проживавший в Маскате француз, скрывавшийся под именем Ибрахима ал-База. После того как в очередной раз он урегулировал все счета с его посредником в Кувейте, ‘Абд Аллахом ал-‘Атики (5 мая 1912 г.), и отбыл из Кувейта в Маскат, найти нового посредника-агента среди кувейтских торговцев, к кому бы с таким предложением не обращался, так и не смог. Дело в том, что торговцы Кувейта, поставленные в известность о благосклонном отношении шейха к оружейным сделкам, заключаемым только с его партнером, то есть с Гогуйером, ослушаться повеления эмира не решались.

Корни семейства ал-‘Атики — в Неджде. Там их предки владели большой недвижимой собственностью, землями и домами, в городах Маджма’а, Харма, Джаладжил и других. Родоначальник кувейтского клана ал-‘Атики — шейх Сайф ибн Хамад ибн Мухаммад ал-‘Атики (ум. 1775). Вместе со своими сыновьями он стоял у основания Кувейта. Прародителем же рода ал-‘Атики, как такового, предания и сказания арабов Неджда называют самого Абу Бакра, первого «праведного» халифа (правил 632–634), получившего в народе два прозвища — Ас-Сиддик (Правдивый) и Ал-‘Атик (Освобожденный от огня преисподней). Принадлежал он к племени бану курайш. Являлся ближайшим сподвижником Пророка Мухаммада. Настоящее имя Абу Бакра, согласно сказаниям рода ал-‘Атики, — ‘Абд Аллах ибн Аби Куфаха.

Относительно прозвища ‘Атик бытует два предания. По одному из них, пересказанному арабским историком IX в. Ибн Са’дом ал-Багдади (784–845), прозвище это Абу Бакр будто бы получил из-за своего «породистого», как тогда говорили, то есть красивого лица. По словам же ‘Аиши, жены Пророка Мухаммада и знатока хадисов (рассказов о поступках и высказываниях Пророка и Его именитых сподвижников), прозвище это дал Абу Бакру сам Посланник Аллаха. И вот как это было. Однажды Абу Бакр, который пришел навестить занемогшего Пророка, вдруг услышал из уст Посланника Аллаха следующие слова: «Ты, — сказал Он, — ‘атик», человек, освобожденный Господам за глубокую веру в Него и деяния добрые от огня преисподней[922].

Подвизалось на торговле оружием и богатейшее в Кувейте семейство ал-Ганим. Прародителем многих колен этого знатного семейно-родового клана из племени бану ‘утуб был Шахин ибн Ганим, имевший пятерых сыновей. Отодвинувшись в земли нынешнего Кувейта вместе с Сабахами, он сделался со временем крупным судовладельцем. Трое из его сыновей (Халифа, Мухаммад и Джасим) пошли по стопам отца: занялись морской торговлей и стали нахудами (капитанами судов). Оружейными поставками из Маската занималось судно «Амбар Тавил», которым распоряжался Халифа ал-Ганим. Время от времени к перевозкам оружия подключались еще два судна этого семейства: бум «Ал-Вашар», которым управлял Мухаммад ал-Ганим, и бугала его брата Джасима. У семейства ал-Ганим имелся даже свой собственный склад («Амара») в прибрежной полосе бухты, предназначавшийся для хранения только их грузов[923].

Центром торговли оружием в зоне Персидского залива, отмечал в своих донесениях за 1910 г. российский консул в Багдаде С. Тухолка, выступал в то время Маскат. Покровительствовал «оружейной коммерции» сам султан.

С каждого ружья, ввозимого в Маскат, он «взимал в свою пользу известную пошлину»[924].

Несмотря на громкие заявления Лондона о бескомпромиссной борьбе с контрабандой оружия в шейхствах Прибрежной Аравии, сообщали российские дипломаты, оно рекой текло в Маскат, на главный оружейный рынок Аравии. Завозили его туда, что интересно, и на британских судах, в том числе из Англии и из Индии[925]. Затем на парусниках и с торговыми караванами оружие доставляли в земли Аравийского побережья Персидского залива. Складировали главным образом на Бахрейне и в Кувейте. И уже оттуда на парусных лодках (бутрах) перебрасывали в Южную Месопотамию, а с торговыми караванами отправляли в Центральную и Северную Аравию. По маршруту Маскат-Кувейт оружие попадало в Неджд и Хиджаз. Одним из крупнейших посредников-оптовиков в торговле оружием в Северной Аравии русские дипломаты называли агентов английского торгового дома «Дебри и Эндрюс».

Ввоз оружия и амуниции в Маскат в 1902 г., например, составил, по сведениям генерального консула Российской империи в Бендер-Бушире Н. Пасека, 471 104 руб., в том числе Англией — 380 078 руб.[926].

Таможенные регистры Маската ясно указывают на вовлеченность Англии в торговлю оружием в землях Аравии. Вооружая арабские племена в аравийских владениях Порты, Англия имела целью «подготовку бедуинов к восстанию против турецкой власти»[927]. «Если и при настоящем вооружении аравийских племен, находящихся в постоянном брожении, — говорится в документах МИД Российской империи за 1896 г., — авторитет турецкого и персидского правительств нельзя признать удовлетворительным, то с улучшением вооружения кочевников положение названных правительств в этих краях станет еще более затруднительным, что вполне согласуется с видами англичан»[928].

Находясь в жестком противостоянии с англичанами в зоне Персидского залива, французы для поставок оружия в Аравию, прежде всего в шейхства, вставшие под протекторат Англии, использовали Маскат и отчасти Кувейт. Завоз оружия в Индию в тех же целях осуществляли через Дубай и Аджман (в настоящее время входят в состав ОАЭ)[929].

Странички увлекательной истории Дубая свидетельствуют, что, узнав о поступившей в Дубай большой партии французского оружия, англичане незамедлительно направили туда военно-сторожевое судно. Десант, высаженный с него, учинил повальный обыск всего прибрежного жилого квартала. Вследствие столкновения с местным населением несколько английских морских пехотинцев было ранено, 40 дубайцев — убито. Стычку удалось прекратить только благодаря вмешательству правителя, шейха Бути Аль Мактума. Рассказывают, что он встал между англичанами и арабами и призвал их прекратить огонь[930].

Британский политический резидент в Персидском заливе потребовал от шейха Дубая в качестве компенсации за «увечья», причиненные англичанам, огромную по тем временам сумму — 50 тыс. индийских рупий. Кроме этого, приказал британскому политическому агенту в Шардже конфисковать все ружья, обнаруженные в домах дубайских торговцев, в количестве не менее четырехсот[931].

Упоминаем о Дубае еще и потому, что именно через него в 1930-х годах проводил крупные оружейные сделки Халаф ибн ‘Али ал-Замами, еще один известный кувейтский торговец оружием.

Надо сказать, что Дубай довольно долго оставался этакой «оружейной гаванью Нижнего Залива». Даже в 1950-е годы через этот эмират ежегодно сбывалось до 800 винтовок и 300 000 патронов.

Среди других «мест оружейной торговли» в Аравии следовало бы назвать Вудам (Wudam) и Сур в Омане. Небольшая деревушка Вудам в Эль-Батине, с населением в 1840 г. в 100 чел., к 1900 г. превратилась в широко известный на полуострове оружейный рынок. В поставках оружия из Вудама в порты Персидского залива, Йемена и Индии участвовало 40 прописанных там крупнотоннажных судов.

Масштабы оружейных сделок, осуществлявшихся через древний портовый город Сур, были несравненно большими, чем через Вудам. В 1830-х годах Сур с населением в 12 тыс. чел. располагал 300 бугалами, крупнотоннажными океанскими судами, завозившими оружие из Занзибара, вместе с рабами[932]. По сведениям тамошнего английского консула, только в первой половине 1888 г. через занзибарскую таможню прошло свыше 37 000 длинноствольных ружей и 70 тыс. патронов; большая их часть проследовала в Аравию[933].

Через Маскат, «главное оружейное депо Аравии», с апреля 1890 г. по июнь 1892 г. торговцы ввезли, по словам Дж. Лоримера, около 11 500 ружей. В доставке его в Маскат участвовали суда султана Занзибара и три ведущих торговца из Матры[934].

В 1891 г. четверть доходов Омана от ввоза, на сумму в 1 млн. индийских рупий, приходилась на торговлю оружием. Прибыль торговцев, участвовавших в оружейных сделках, составляла 20–30 %[935]. Следует отметить, что торговля оружием в Маскате являлась законной сферой коммерческой деятельности. Более того, — султан всячески поощрял ее, так как таможенные пошлины на ввоз оружия приносили ему большие доходы[936].

Суммарный объем оружейных сделок, проведенных через Маскат в 1895 г., англичане оценили в 4350 ружей и 604 000 патронов, а в 1896 г. — в 20 000 ружей и 2 777 000 патронов. Большая часть оружия, ввезенного в Маскат в 1891–1897 гг., была английского производства[937], а одним из крупнейших оружейных дилеров в Маскате выступала в то время британская фирма «Joyce and Kynoch» (в Бушире в этой сфере коммерческой деятельности главенствовал Английский торговый дом). Не менее интересно и то, что, несмотря на громкие заявления официального Лондона о борьбе с оружейным трафиком в зоне Персидского залива, 2/3 ввозимого в Маскат оружия английского производства, поступало из того же Лондона. Более того, по водным путям и через порты, которые плотно контролировали в то время британцы, а именно: через Суэцкий канал и Аден.

В начале XX столетия более четверти поступавшего в Маскат оружия, торговцы вывозили затем, как сообщает Дж. Лоример, в шейхства Договорного Омана, Кувейт, Бахрейн и Катар. Оттуда контрабандным путем, с торговыми караванами, в тюках вместе с другими товарами, оно попадало в турецкие владения в Аравии и в Южной Месопотамии[938].

Согласно информации, собранной английскими политическими агентами в зоне Персидского залива, до 1896 г. 60 % оружия, поступавшего в зону Персидского залива, оседало в Персии, 25 % — в турецких владениях в Аравии, и 15 % — в неподконтрольных туркам аравийских шейхствах[939].

В 1896 г., отмечает Дж. Лоример, 60 % оружия, завезенного в Маскат, ушло затем в Персию. В 1899 г. этот показатель составил 55 % (5 % оружия осталось в Маскате, а 40 % проследовало в шейхства Прибрежной Аравии, в основном в Кувейт и на Бахрейн)[940]. Переброска оружия из Маската в Кувейт, так же, как и его доставка с Занзибара в Маскат, осуществлялась в основном на оманских судах под французским флагом, не подлежавших досмотру английскими сторожевыми кораблями[941].

С 1883 по 1891 гг., писал Дж. Лоример, оманские торговцы, а вслед за ними и торговцы всего Оманского побережья использовали для защиты своих судов от досмотра английских морских дозоров французский флаг. Суда аравийцев под французским флагом — с рабами и оружием — заходили даже в Басру[942]

В 1909–1910 финансовом году (по мусульманскому календарю) суммарный объем оружейных поставок только в Маскат составил 470 000 фунтов стерлингов[943]. В. Филлипс, советник султана Омана в 1950-х годах, имевший доступ к оманским архивам, выяснил, что оружие в Маскат в начале XX столетия завозили в основном английские и французские торговцы; и что торговля оружием приносила султану Маската до 4000 луидоров Марии Терезии в месяц[944].

Султан Маската Файсал ибн Турки (правил 1888–1913), рассказывают арабские историки, брал деньги взаймы, когда требовалось, у торговцев оружием, но не у англичан, а у французов, у того же Гогуйера, чтобы не подпасть под еще больший контроль инглизов, как он говорил. Этим объясняется и существенный рост оружейного оборота через Маскат во времена его правления. Так, в 1906 г. через Маскат прошло 45 000 ружей и 1 млн. патронов[945].

Главными покровителем оружейной торговли в зоне Персидского залива и в бассейне Красного моря выступало в то время консульство Франции в Маскате (закрылось в 1920 г.). Сама эта торговля была одним из проявлений в данном конкретном районе мира глобального соперничества Англии с Францией. Цель «аравийской оружейной кампании французов» состояла в том, чтобы вооружить племена Аравии и спровоцировать их на широкое выступление против англичан, подорвать там влияние британцев и расширить собственное.

В своей деятельности в зоне Персидского залива французы придерживались той же тактики, что и англичане в Северной Африке, в том же Марокко, к примеру, поставляя туда оружие и настраивая местные племена против французов. Из Маската французы вели и насыщенную антианглийскую пропаганду в Аравии — распространяли в аравийских княжествах соответствующего содержания листовки и буклеты[946].

К 1908 г. доля французов в поставках оружия в Маскат увеличилась до 49 % (доля оманцев не превышала 27 %, англичан — 24 %). Более 60 % оружия, завозимого в Маскат французами, приходилось на фирму Гогуйера[947]. Среди других крупных оружейных дилеров Маската того времени можно назвать также торговцев Балучи, Али Мусу-хана, и упомянутую уже нами английскую компанию «Joyce and Kynoch»[948]. В 1908 г. через Маскат прошло 80 тыс. ружей[949].

Антуан Гогуйер, французский авантюрист-предприниматель, как отзываются о нем арабские историки, состоявший одно время на дипломатической службе, работал в Тунисе. Там же начал издавать газету на арабском языке. Выступал с критическими статьями о деятельности французского правительства. Вынужден был покинуть Тунис. Можно сказать, что французская администрация просто-напросто выпроводила его оттуда. Перебрался в Абиссинию, где угодил в тюрьму. Когда освободился, то отправился на Бахрейн — в качестве торгового представителя фирмы Эттингхаузена (Ettinghausen), известного в Европе торговца жемчугом. Там, кстати, познакомился с родом Са’удов. Более того, рекомендовал французскому правительству взять эмира ‘Абд ал-Рахмана ибн Файсала, укрывавшегося в то время в Кувейте, под свою эгиду, и сделать его «союзником-проводником» политики Франции в Аравии. Однако инициатива эта понимания в Париже тогда не нашла.

В сентябре 1899 г. он направил главе своей фирмы доклад с планом «финансового и коммерческого освоения северо-западной части Омана» (копию документа передал господину Оттави, французскому консулу в Маскате). Предлагал также, чтобы Франция выкупила у правителя Омана небольшой торговый пост Гвадур, что на побережье Белуджистана, и обустроила военную базу в Прибрежной Аравии, в одном из шейхств Договорного Омана. Обсудил якобы даже с шейхом Шарджи вопрос о передаче им в долгосрочную аренду Франции гавани в Хор Факкане — в обмен на строительство железной дороги от Хор Факкана до Шарджи.

В целях упрочения позиций Франции на Аравийском побережье рекомендовал также выкупить у шейха Ра’с-эль-Хаймы порт Диббу, опять-таки в обмен на строительство железной дороги (из Диббы в Ра’с-эль-Хайму). Высказывал идею насчет того, чтобы связать железной дорогой Оман со всеми шейхствами Оманского побережья (нынешние ОАЭ). В общем, мыслил масштабно и неординарно.

Познакомившись поближе с султаном Маската и с эмирами шейхств Юго-Восточной Аравии, оставил жемчужную коммерцию, и занялся торговлей оружием. Переехал с Бахрейна в Маскат (1899). Побывал по «оружейным делам», как уже говорилось выше, в Кувейте. Будучи гостем шейха Мубарака, проживал в его дворце. Вошел с ним в конкретные договоренности. Выполнял их, надо сказать, должным образом. Слово свое держал крепко.

Жительствуя в Маскате, писал статьи для египетской прессы, выдавая себя за араба-магрибинца. Выступал в них с осуждением «посягательств Англии на исламские страны».

Оружейным бизнесом в Маскате занимался деятельно. Поставлял оружие во все шейхства Прибрежной Аравии, находившиеся в договорных отношениях с Англией, что, конечно же, не могло не тревожить английскую колониальную администрацию в Британской Индии. Англия пыталась надавить на Францию, чтобы она остановила оружейный бизнес своего «магрибинца». Но его деятельность в Маскате, в отличие от Туниса, была на руку Парижу, вступившему в 1890-х годах в борьбу с Англией за сферы влияния в зоне Персидского залива. Полностью вписывалась в политико-дипломатическую установку Парижа на «создание дискомфорта британцам в Заливе». Французская пресса и влиятельные политики-сторонники так называемой колониальной партии Франции решительно поддержали деятельность Гогуйера[950].

В английском же правительстве рассматривался даже вопрос о выплате Гогуйеру солидной денежной компенсации в обмен на прекращение оружейных сделок с шейхами, находившимися в сфере влияния Англии. Но из этого у англичан, судя по всему, ничего не вышло.

Умер «ловкий оружейный барон Залива», как его называли между собой английские дипломаты, в Маскате, 24 октября 1909 г.[951].

По оценке Х. Остина (H. Austin), офицера английской военной разведки в зоне Персидского залива, в 1909 г. на складах оружия Гогуйера в Маскате могло храниться до 100 000 единиц огнестрельного оружия (винтовок, карабинов и пистолетов)[952].

Спрос на оружие в Аравии определяли: обычаи и традиции коренного населения (оружие являлось обязательным атрибутом костюма бедуина); острые межплеменные споры; схватки за власть в Неджде и в Хиджазе, в которые были вовлечены все проживавшие там племена; выступление йеменцев во главе имамом Йахьей (Яхьей) против турок.

Крупным центром торговли оружием, наряду с Маскатом, Суром и Вудамом в Южной Аравии, Дубаем, Кувейтом и Бахрейном в Персидском заливе, считался также Джибути, порт в бассейне Красного моря, в тогдашних французских владениях в Сомали. Из Джибути оружие шло в Хиджаз и в Йемен; из Маската и Сура — в Персию и шейхства Договорного Омана; с Бахрейна — в Катар и в Неджд; из Кувейта — в Эль-Хасу, Месопотамию и Неджд. Подвизались на оружейной торговле Аден, Джидда и Бендер-Бушир.

До 1899 г. оружейный трафик через Кувейт особого внимания англичан не привлекал. Торговля оружием в Кувейте резко активизировалась при шейхе Мубараке. Поставки оружия из Маската через Кувейт в центральные и северные районы Аравии проходили при соблюдении торговцами следующих условий-выплат: таможенной пошлины в размере 2 серебряных луидоров Марии Терезии с ружья, и роялти (комиссионных) шейху Мубараку — в размере 4 луидоров Марии Терезии с ружья[953].

В мае 1900 г. английский политический резидент в Персидском заливе Кэмбелл, заключил с шейхом Мубараком соглашение, согласно которому оружейный трафик через Кувейт надлежало остановить. Это соглашение дозволяло англичанам проводить досмотр тех кувейтских судов, которые вызывали у них подозрение, на предмет обнаружения оружия. Несмотря на наличие такого соглашения, докладывал Кэмбелл, кардинальных изменений в данном вопросе не произошло. Поставки оружия в Неджд через Кувейт как шли, так и продолжали идти. Во-первых, суда кувейтских торговцев с оружием, доставлявшие его из Маската, передвигались в море под французским или турецким флагом, что лишало англичан возможности для проведения их досмотра. Во-вторых, не очень наседали на шейха Мубарака и сами англичане, полагая, что лучше иметь хоть какой-то мониторинг над оружейным трафиком, к тому же им хорошо известным, нежели подтолкнуть арабов своими действиями к тому, чтобы они изменили маршрут поставок оружия[954].

По словам Дж. Лоримера, практически все оружие, попадавшее в Неджд в 1900–1904 гг., ввозилось туда из Кувейта[955].

В 1903 г. во время совместного визита в Кувейт русского и французского боевых кораблей «Боярин» и «Инферне», командир русского судна и консул Российской империи в Бушире дважды встречались с проживавшим в то время в Кувейте шейхом ‘Абд ал-‘Азизом Аль Са’удом, будущим основателем Королевства Саудовская Аравия. Брат Ибн Са’уда, как доносил лейтенант Кэмп, командир английского сторожевика «Сфинкс», стоявшего тогда в Кувейтской бухте, посещал корабль русских, где в его честь был произведен салют в пять выстрелов. Кэмп, как следует из его рапорта, указал Ибн Са’уду на нежелательность его с братом встреч с русскими и вовлечения их в дела Неджда. Настоятельно рекомендовал Ибн Са’уду не принимать никаких предложений, сделанных ему от имени правительства Российской империи. Недвусмысленно давал понять, что Англия, как доминирующая сила в бассейне Персидского залива, намерена и впредь оставаться таковой. И потому не позволит Ибн Са’уду того, что сочтет для положения дел в Заливе нерациональным.

Отметив, что Рашидиты, противники Са’удов, получают щедрые финансовые дотации от турок, а также помощь оружием, Ибн Са’уд заявил, что и он нуждается в деньгах, необходимых ему для оплаты участия племен в военных кампаниях против Рашидитов.

Есть основания полагать, подчеркивает в своем рапорте лейтенант Кэмп, что Ибн Са’уд «возьмет у русских все, что только сможет взять»; и что шейх Мубарак поддержит такие его намерения. Не исключено, добавляет Кэмп, что во время встреч Ибн Са’уда с русскими могли быть достигнуты и какие-то конкретные договоренности на этот счет[956].

Документов, подтверждающих, что русские поставляли оружие Са’удам, сообщает Дж. Лоример, он не обнаружил. Вместе с тем, говорит он, нельзя исключать того, что такие поставки имели место быть. Так, спустя какое-то время, русский пароход «Трувор» доставил в Кувейт 25 ящиков с оружием, которое тут же переправили в Неджд. Возможно, что эта поставка проходила в соответствии с одной из тех договоренностей, что могли быть достигнуты во время встреч русских с Са’удами[957].

Надо сказать, что во времена правления шейха Мубарака именно Кувейт выступал главным поставщиком оружия Са’удам. В сентябре 1902 г. сэр Перси Кокс, английский политический резидент в Персидском заливе докладывал, что небольшие партии оружия, продовольствия и боеприпасов почти еженедельно отправлялись с караванами из Кувейта во Внутреннюю Аравию[958].

Оружейный трафик через Кувейт резко возрос, как следует из донесений английских дипломатов, после посещения Кувейта и встречи с шейхом Мубараком «пронырливого француза из Маската», месье Гогуйера. Довольно часто, говорится в их депешах, оружие из Маската поступало в Кувейт под видом «личных грузов» шейха. Так, в 1904 г., сообщали тайные агенты англичан в Кувейте и в Маскате, 40 ящиков с оружием, привезенных из Маската, поместили на личном складе шейха Мубарака.

В 1905 г. ежемесячный оборот торговли оружием через Кувейт оценивался англичанами в одну тысячу винтовок (42 % этого оружия завозилось в Кувейт пароходами, а 58 % — местными быстроходными парусниками)[959].

Капитан Нокс, английский политический агент в Кувейте, докладывал в феврале 1905 г., что ежегодный оборот оружия, шедшего в Кувейт из Маската, составлял 12 000 ружей. Ввозная цена винтовки Мартини обходилась торговцам Кувейта в 36 луидоров Марии Терезии; бедуинам они ее перепродавали уже за сто луидоров[960].

По подсчетам Дж. Лоримера, ежегодный доход шейха Мубарака от торговли оружием не опускался ниже 50 тысяч луидоров. И хотя в контактах с англичанами шейх и отрицал наличие оружейной торговли в Кувейте, Гогуйер, в свою очередь, утверждал, что разрешение шейха на ввоз оружия в Кувейт, притом письменно оформленное, у него имелось[961].

Часть оружия, попадавшего в Кувейт, уходила в Персию, остальное — в Неджд и в другие владения турок в Северной Аравии и в Месопотамии[962]. В племена Южной Месопотамии оружие из Кувейта до 1-ой мировой войны ввозилось через местечко Маджил, что на правом берегу Шатт-эль-Араба, вместе со строительным материалом для Багдадской железной дороги[963].

Из депеш капитана Нокса явствует, что Гогуйер располагал довольно широкой сетью агентов в бассейне Персидского залива, внимательно отслеживавших цены на оружейных рынках Аравии. В Кувейте таким агентом являлся Хаджжи ‘Абд Аллах Сахаба[964].

Барклай Раункиер, путешествовавший в 1912 г. из Кувейта в Эр-Рияд, а оттуда — на побережье Эль-Хасы, отмечает в своих заметках, что особым спросом у бедуинов Аравии пользовался в то время карабин Мартини-Генри. Им, по его словам, были вооружены все 150 гвардейцев шейха Мубарака[965].

В отличие от англичан и французов, немецкое правительство запрещало своим торговцам участие в оружейных сделках с Аравией через Маскат.

В Берлине, замечает Дж. Лоример, опасались, что из Маската оружие могло попасть в колониальные владения немцев в Африке[966].

Что касается русского оружия, то на рынки Аравии оно проникало из Месопотамии, куда его привозили направлявшиеся в Неджеф и Кербелу паломники-шииты с Кавказа. Не менее двух третей ввозимого ими огнестрельного оружия, что составляло примерно 600 единиц в год, распродавалось на месте. Стоимость винтовки достигала 85 рублей, а револьвера — 50. Занимались этим делом чуаши, организаторы-проводники паломнических караванов. Целыми партиями они закупали оружие на Кавказе и на Нижегородской ярмарке, главном рынке ворованного оружия в Российской империи. Раздавали паломникам, а по прибытии на место изымали и выгодно сбывали. Очень нравилась арабам Аравии винтовка Мосина. На кувейтском рынке, вспоминали офицеры военно-морского флота Российской империи, ее уже предлагали по 170 рублей[967].

Во время пребывания канонерской лодки «Гиляк» в Кувейте, говорится в отчете консула Российской империи в Багдаде А. Круглова (от 17 апреля 1900 г.), шейх Мубарак предложил ему и офицерам корабля ознакомиться с городом и его базарами. Внимание наше, сообщает дипломат, привлекли «дульные ружья 1875 г.». Продавались они там почему-то под названием «Москови», хотя фабричная марка их была нерусской. Как выяснилось, ружья эти «попали в Кувейт одними из первых». Но арабы их по-прежнему приобретали, ибо сбывали ружья под популярной среди бедуинов «русской маркой»[968].

В отличие от регулярных и целенаправленных поставок огнестрельного оружия на Аравийский полуостров англичанами, скажем, или французами, причем крупными партиями, поступление туда ворованных казенных ружей из Российской империи имело ярко выраженный контрабандный характер, и официальными российскими властями всячески пресекалось.

Важный промысел Кувейта прошлого — рыбная ловля. Великий исследователь Аравии, немецкий ученый Карстен Нибур, посещавший город Эль-Кувейт в 1865 г., отмечал, что жители зарабатывали на жизнь торговлей, рыбной ловлей и «жемчужной охотой». Рыбы было так много, что ею, высушенной на солнце и растолченной в ступе, кормили скот.

Традиционный вид лова рыбы в Кувейте — с помощью сетей-ловушек, установленных вдоль побережья. Выходят за ней и в открытое море. И сегодня вылавливают, случается, дюгоней, морских животных, длиной в 3 метра и весом от 200 до 300 килограммов. Древние аравийцы занимались добычей дюгоней еще за семь тысяч лет до нашей эры. Именовали их «морскими коровами» (бакара ал-бахр). Охотились на дюгоней из-за богатого протеином мяса, лакомства автохтонов Прибрежной Аравии, а также из-за ценного жира и кожи. Один дюгонь дает от 24 до 56 литров жира.

В прежние времена его употребляли в пищу, жарили на нем мясо, поддерживали с его помощью огонь в лампадах и использовали для нанесения водонепроницаемых покрытий на борта парусников. Знахари путем сжигания на огне жира дюгоня, перемешанного с мелко растолченными костями этого животного, получали некий порошок, который считался тогда лучшим «эликсиром любви». Пользовался он спросом и у заморских купцов. В тех же целях принимали вовнутрь и «жемчужины дюгоня» или «слезы дюгоня», как называли рыболовы Аравии семя этого животного. Кожами дюгоней жители Прибрежной Аравии покрывали крыши своих легких жилищ (барасти), которые сооружали из пальмовых ветвей.

Обшивали ими изнутри связанные из тех же пальмовых ветвей легкие лодки для прибрежного лова рыбы. Мастерили из них сандалии, и обтягивали ими деревянные щиты.

Места разделки дюгоня на территории нынешнего Кувейта обнаружены на холме Телл ‘Аказ и на острове Файлака (возраст остатков найденных там животных датируется 300 г. до н. э. — 100 г. н. э.).

Кстати, на знаменитом рыбном рынке в Абу-Даби (ОАЭ) даже в 1980-е годы работала лавка, специализировавшаяся на продаже дюгоней. В 1986–1988 гг. в ней продавали порядка 80–100 дюгоней в год. В наши дни дюгони в прибрежных водах Аравии, вторых по их запасам в мире после Северной Австралии, обитают у острова Марва (ОАЭ), а также между Катаром, Бахрейном и Объединенными Арабскими Эмиратами.

Высказывается предположение, что место разделки дюгоней на острове Файлака, также как и бойня дюгоней, обнаруженная археологами на островке Акаб, что в эмирате Умм-эль-Кайвайн (ОАЭ), возраст которой датируется 5500 г. до н. э., являлись священными местами автохтонов Аравии. «Народы моря», то есть прибрежные аравийцы, исполняли там ритуальные обряды в честь своих божеств[969].

Рестораны Кувейта славятся блюдами, приготовленными из креветок. Спрос на них из года в год растет. Появились даже фермы по разведению креветок. Если в 1930-х годах ежегодный улов креветок в Кувейте составлял примерно 1 тыс. тонн, то в 1966 г. он уже превысил 3150 тонн[970].

Весомую роль в коммерческих связях Аравии с Месопотамией, Персией и Средиземноморьем даже в начале XX столетия играла караванная торговля. Центрами ее в северо-восточной части Аравии являлись города Эль-Кувейт, Эль-Катиф, Эль-‘Укайр и Зубара. Товары, что приходили в Кувейт морем, местные торговцы поставляли караванами в Басру, Багдад, Алеппо и Неджд, в том числе в Джабаль Шаммар. Пролегал через Кувейт и довольно крупный в прошлом караванный торговый путь из Маската в Басру.

Количество верблюдов в караване зависело от его типа, коих, по воспоминаниям путешественников, насчитывалось четыре:

— «легкий караван»: с ним перегоняли в Сирию для продажи на рынках Алеппо и Латакийи, Хамы и Хомса аравийских верблюдов;

— «тяжелый караван» или «груженный»: им доставляли товары, либо товары и верблюдов;

— «караван регулярный»: ходил между Алеппо и Басрой два раза в году, притом из года в год строго в одно и то же время;

— «караван облегченный» или «летучий»: предназначался для переброски через пустыню высокопоставленных служащих Английской Ост-Индской компании, чиновников администрации английских колониальных властей в Индии и состоятельных путешественников. Такой караван, состоявший, как правило, из 20 верблюдов, груженных продовольствием, водой и шатрами, передвигался под охраной вооруженных бедуинов[971].

Торговые караваны, отправлявшиеся из Кувейта в Басру, Багдад и Алеппо, в Неджд и в Центральную Аравию, сообщают арабские историки, разбоям не подвергались. И все потому, что эмиры Кувейта поддерживали тесные отношения с шейхами племен, обитавших в землях, через которые пролегали караванные пути, и строго блюли «законы пустыни». Заблаговременно и щедро оплачивали разрешения на проходы своих караванов через «чужие даиры», то есть места проживания неподвластных им племен. Так, во второй половине XIX в. стоимость такого разрешения составляла от 35 до 45 пиастров с груженого верблюда за весь путь от Кувейта до Алеппо. Размер оплаты зависел от категории груза и его ценности. Стандартный вес груза, перевозимого верблюдом, не превышал 317 килограммов[972].

Проводников, сопровождавших торговые караваны по «чужим землям», выбирали «с пристрастием». Ими выступали лица авторитетные в своих племенах и хорошо известные среди членов сообщества артелей погонщиков Аравии, Сирии и Месопотамии. За обеспечение безопасности прохода торговых караванов по территориям неподвластных Кувейту племен правители Кувейта предоставляли их верховным вождям довольно широкие торговые и таможенные льготы на своих рынках и в порту.

Путь из Кувейта в Багдад большие караваны преодолевали за 30 дней (в Алеппо — за 70 дней), а малые — за 25 дней.

Караван, с которым в 1750 г. из Басры в Алеппо передвигался офицер Английской Ост-Индской компании Бартоломео Плейстед (Bartholomeo Plaisted), к примеру, состоял из 2 тыс. верблюдов и 150 охранников. Верблюды предназначались для продажи, и шли без груза. На пути в Алеппо к ним присоединился караван, следовавший из Багдада и насчитывавший 3000 верблюдов. В Алеппо прибыл караван численностью в 5000 верблюдов, включая 400 груженых, и 1 тыс. чел.[973].

В 1758 г. с торговым караваном в 5000 верблюдов проследовали из Кувейта в Алеппо Айвис и его коллеги. Увлекательные воспоминания о караванном пути из Басры в Алеппо, которым пользовались и торговцы Кувейта, оставили англичанин Джон Кармишель (John Carmichael) и британский генерал Э. Кут (Eyre Coote, прославился участием в боевых действиях в Индии), проделавшие этот путь в 1751 и 1771 гг. соответственно[974].

Одним из центров караванной торговли Кувейта с землями Верхней Аравии арабские историки называют Эль-Хуфуф, столицу Эль-Хасы, родину Авраама (Ибрахима у аравийцев). Здесь находится знаменитая пещера Авраама. Жил он в тех краях, как гласят сказания арабов Аравии, со своим племенем. Отличался щедростью и гостеприимством. Владел «тысячами овец и верблюдов».

Важное место в коммерции шейхств Прибрежной Аравии занимала в прошлом торговля специями и пряностями. В Кувейт их завозили из Индии и с Цейлона, из Ирана и Афганистана, из Бирмы и Индонезии. Затем с торговыми караванами отправляли в Сирию и Левант, Ирак, Египет и Палестину. Крупными потребителями специй, в том числе имбиря, кардамона, корицы и перца, были Древний Рим и Византия.

Активно, наряду с Кувейтом, участвовали в торговле с Индией и два других удела племени бану ‘утуб — в Зубаре (Катар) и на Бахрейне. В конце XVIII в. ввоз индийских товаров, к примеру, на Бахрейн, в том числе риса, сахара и перца, оценивался в 10 лакхс в год (1 лакхс равнялся 100 000 рупий). Такую же сумму составлял и вывоз бахрейнского жемчуга в Индию[975].

Ежегодный суммарный объем торговли Аравии с Индией в конце XVIII в. не превышал 40 лакхсов[976].

Интересные заметки о Кувейте первой половины XIX в. и его торговле оставил капитан Брукс, состоявший на службе в Англо-индийском флоте. Ему было поручено посетить порты Персидского залива и подготовить отчет о «состоянии торговли и таможенных дел» в них, подробно описать все «источники доходов» шейхств Прибрежной Аравии.

Город Эль-Кувейт капитан Брукс называет важным коммерческим центром края, хорошо известным в бассейне Персидского залива и за его пределами разного рода льготами и привилегиями, которые получали торговцы, решавшие начать там свое дело. Торговля Кувейта, говорит он, отменно встроенная в коммерческую структуру Верхней Аравии, действительно, являлась для торговцев края весьма привлекательной.

Торговцы Кувейта владели в 1829 г. 35 крупнотоннажными океанскими судами. Всего кувейтский флот насчитывал тогда 150 судов, ходивших в Индию, на Цейлон, в Маскат и порты бассейна Красного моря. Суммарный объем кувейтского ввоза в 1829 г., сообщает капитан Брукс, составлял 500 000 риалов, а вывоза — 100 000 риалов[977].

Представляет интерес информационный материал о деловой жизни Кувейта, подготовленный лейтенантом Англо-индийского флота Феликсом Джонсом, посещавшим Кувейт в 1839 году. Акцентируя внимание на торговле продуктами питания, их поставках в Кувейт, он пишет, что фрукты и овощи поступали в Кувейт из Персии; пшеница и финики — из Басры; рис и ячмень — из Индии; домашний скот и птица — из Южной Месопотамии и из Эль-Хасы[978].

В 1841 г. в Кувейте со специальной миссией побывал капитан Хэннелл, британский политический резидент в Персидском заливе. Правительство английских колониальных владений в Индии поручило ему подготовить справочный материал о Кувейтской бухте, оценить ее возможности с точки зрения размещения там (в случае необходимости) английской флотилии и военного гарнизона. Бухту капитан Хэннелл охарактеризовал как великолепную. Численность населения города оценил в 25 тыс. человек. Отметил, что в случае войны город мог выставить до 6 тыс. мужчин, владевших оружием. Морской флот Кувейта, по сведениям, содержащимся в его справке, состоял в то время из 31 крупнотоннажного океанского судна, грузоподъемностью от 150 до 300 тонн, совершавших торговые экспедиции в Индию, а также из 50 малых судов для прибрежной торговли, и 350 парусников для «жемчужной охоты» и рыбной ловли. Ни таможенных пошлин, ни портовых сборов эмир Кувейта тогда не взимал. Все свои небольшие, в общем-то, доходы он, со слов капитана Хэннелла, щедро тратил на оказание помощи соплеменникам и на нужды города[979].

Три записки о Кувейте (1844, 1845, 1854) подготовил А. Кэмбелл. Особое внимание в них уделил работорговле. Из записки от 1844 г. следует, что из 117 судов с рабами, пришедшими в Персидский залив в 1841 г., шесть принадлежало Кувейту. Общее количество невольников, перевезенных на всех этих судах, составило 1217 человек. Из них 103 попали в Залив на судах кувейтских торговцев, и были проданы как в самом Кувейте, так в Басре и в Мухаммаре[980].

Полковник Льюис Пелли, английский политический резидент в Персидском заливе, посещавший Кувейт в 1863 и 1865 гг., был хорошо знаком со всеми портами Аравийского побережья, обычаями и нравами арабов Аравии. Его заметки о Кувейте представляют особый интерес. Описывая церемониал приема в Кувейте, куда он прибыл по суше из Басры, Л. Пелли рассказывает, что в Джахре, на подступах к Кувейту, его встречал второй сын правителя, а у стен города — старший сын эмира. После торжественного въезда в город, через центральные ворота, оба сына препроводили Л. Пелли и сопровождавших его лиц до дверей дома, подготовленного для их приема. Вскоре туда прибыл и сам шейх Сабах II.

О столице Кувейта Л. Пелли отзывается как о городе в торговом отношении весьма активном. Численность его населения, по оценке Л. Пелли, не превышала 20 тыс. жителей. Полковник называет Кувейт тем местом на побережье Восточной Аравии, которое влекло к себе торговцев «со всех сторон», и арабов, и персов. И все потому, что царили в Кувейте закон и порядок. Правление шейхов тамошних, свидетельствует Л. Пелли, повсюду в Аравии считали достойным и справедливым.

Товары аравийского вывоза, поступавшие в Кувейт из всех портов Восточного побережья на малых парусниках, грузоподъемностью до 60–70 тонн, пишет Л. Пелли, перегружали в кувейтском порту на большие океанские суда и везли в Индию. Первую строчку в списке ввозимых оттуда товаров занимало тиковое дерево, которое использовали для строительства судов. Суммарный ежегодный ввоз индийских товаров в Кувейт — дерева, риса, тканей и специй — составлял 200 000 рупий[981]. Среди главных товаров вывоза из Кувейта Л. Пелли называет лошадей чистой арабской породы (800 голов ежегодно по 300 рупий за каждую в порту отгрузки), шерсть (на 40 тыс. рупий в год), финики (на 60 тыс. рупий), и некоторые другие товары (еще на 40 тыс. рупий)[982].

Примечания

1

Peter Vine and Paula Casey, Kuwait: A Nation’s Story, London, 1992, p. 19.

2

Dickson Violet, Forty Years in Kuwait, London, 1971, p. 252, 253.

3

See: Dionisius A. Agius, Classic Ships of Islam, From Mesopotamia to the Indian Ocean, Leiden, 2008.

4

Ленорман Франсуа. Руководство к древнейшей истории Востока до Персидских войн. Киев, 1878. Т. II, выпуск 1. Арабы. С. 43.

5

См.: Корелин М. С. Финикийские мореплаватели и их культура. М., 1904.

6

Страбон. География (Пер. Г. А. Стратановского). М., 1964. С. 766.

7

Ирвинг Финкель. Ковчег до Ноя: от Междуречья до Арарата. М., 2016. С. 113; Тураев Б. А. История Древнего Востока. Минск, 2004.

8

H. V. F. Winstone and Zahra Freeth. Kuwait: Prospect and Reality, London, 1972, p. 40.

9

Там же. С. 31, 32.

10

Ирвинг Финкель. Указ. соч. С. 96, 110.

11

Ермановская А. Э. Загадки истории. Древние цивилизации. Харьков, 2008. С. 91.

12

Сенченко И. П. Объединенные Арабские Эмираты. Лицом к лицу с новым чудом света. СПб., 2012. С. 29.

13

Хрестоматия по истории Древнего Востока (под ред. В. В. Струве и Д. Г. Редера). М., 1963. С. 244.

14

Самюэль Крамер. Шумеры. Первая цивилизация на Земле. Пер. Милосердова. Гл. 2. www.rusif.ru/vramya-istorii/sv-zip/shumery-001.htm.

15

Ленорман Франсуа. Указ. соч. Том II, выпуск 1. С. 75–87.

16

Там же.

17

Страбон. География (Пер. Г. А. Стратановского). Указ. соч. С. 738 (Книга XVI).

18

Емельянов В. В. Дильмун в клинописных текстах: история и легенды шумерского рая. http://goldenpath.versus.net/vlem2/htm.

19

Hoyland, Robert G., Arabia and the Arabs, London & New York, 2001, p. 62.

20

Peter Vine and Paula Casey, op. cit., p. 9.

21

Там же. С. 11.

22

Длин Н. А., Зверева Л. С. Кувейт. М., 1968. С. 11.

23

Clements, Frank A. Kuwait, Oxford, 1985, p. ix.

24

Peter Vine and Paula Casey, op. cit., p. 10; H. V. F. Winstone and Zahra Freeth, op. cit., p. 39.

25

Dickson, Violet, op. cit., p. 319–320.

26

Страбон. География. Указ. соч. С. 766.

27

Hawley, D. F. Te Trucial States, London, 1970, p. 57–58.

28

Hoyland, Robert G., op. cit., p. 25.

29

H. V. F. Winstone and Zahra Freeth. Kuwait: Prospect and Reality, op. cit., p. 40.

30

Ат-Табари. www.vostlit.info. Средневековые исторические источники Востока и Запада. Авторы и источники на букву «Т». Публикация 2003 г. Текст.

31

Бондаревский Г. Л. Кувейт в международных отношениях (конец XIX — начало XX века). М., 2009. С. 12.

32

Князев А. Г. Кувейт. М., 1982. С. 6.

33

Акрам А. И. Рыцарь пустыни Халид ибн ал-Валид. Крушение империй. СПб., 2012. С. 228–239.

34

Там же. С. 230, 239.

35

Хатуев Р. Т. Кувейт. Страна срединного пути (очерки истории с древнейших времен до 2000 г.). М., 2008. С. 34.

36

Г. Э. фон Грюнебаум. Классический ислам. Очерк истории (600–1258). М., 1986. С. 106.

37

Адамов А. Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем. С.-Петербург, 1912. С. 295.

38

Мюллер А. История ислама (Пер. под ред. Н. А. Медникова). СПб., 1895. Т. II. С. 287.

39

Mohammad A. J. Althani. Jassim the Leader: Founder of Qatar, London, 2012. Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 296.

40

Зегидур, Слиман. Повседневная жизнь паломников в Мекке. М., 2008. С. 391; Хатуев Р. Т. Указ. соч. С. 42, 43.

41

Bahrain through the Ages, ed. by A. K. Al-Khalifa and A. Abahussain, Bahrain, 1995, vol. 2, p. 92.

42

M. A. Ibn Ayas. Bad’a Al-Zuhur f w’aqi Al-Duhu, ed. by Mohammed Mustafa Zeadh, Cairo, vol. 5, p. 431.

43

T. Pires. Te Suma Oriental, London, 1944, vol. I, p. 19.

44

Zahra Freeth. Kuwait was My Home, London, 1956, p. 19; Slot B. J. Te Origins of Kuwait, Kuwait, 1998, p. 12.

45

Sykes P. M., History of Persia, London, 1951, p. 160; Savor P. M., Studies on the History of Safawid Iran, London, 1987, p. 81, 82.

46

Slot B. J. Te Origins of Kuwait, op. cit., p. 10.

47

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 152–157.

48

Slot B. J. Te Origins of Kuwait, op. cit., p. 36.

49

Ahmad Mustafa Abu Hakima, Te Modern History of Kuwait (1750–1965), Montreal, 1979, p. 1; Slot B. J. Te Origins of Kuwait, op. cit., p. 146; Dickson H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, London, 1956, p. 55, 56, 59.

50

Dickson Viole, Forty Years in Kuwait, London, 1971, p. 322–323.

51

Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, Kuwait. Faces Avidity, Kuwait, 2000, p. 15.

52

Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, Kuwait, op. cit., p. 19, 20; Slot B. J. Te Origins of Kuwait, op. cit., p. 11; Seif al-Shamlan, Kuwait History, Cairo, 1959, p. 101; Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of the Eastern Arabia 1750–1800. Te Rise and Development of Bahrain and Kuwait, Beirut, 1965, p. 47.

53

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 1.

54

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of the Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 38.

55

Ibn Bishr,‘Uthman b. ‘Abd Allah, Kitab ‘Unwan al-Majd f Ta’rikh Najd, Makka, 1930, vol. I, p. 183–184.

56

Ibid, vol. II f, p. 173.

57

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of the Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 39.

58

Rush, Alan, Al-Sabah: History and Genealogy of Kuwait’s Ruling Family 1752–1987, London, 1987, p. 195; Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of the Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., 39; Хатуев Р. Т. Кувейт. Страна срединного пути. Указ. соч. С. 66.

59

Васильев А. М. История Саудовской Аравии. М., 1982. С. 31.

60

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of the Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 131–136.

61

Dr. Robin Bidwell, Te Afairs of Kuwait 1896–1901, Two Vols., London 1971, Vol. I, p. XXIV.

62

Michael C. Casey. Te History of Kuwait, London, 2007, p. 21; Alvin Cottrell. Te Persian Gulf States, Baltimore, 1980, p. 45–46.

63

Francis Warden. Historical Sketch of the ‘Uttoobee Tribe of Arabs (Bahrain) from the year 1716 to the year 1817 in Bombay Selections, XXIV, Bombay, 1856, p. 362–372.

64

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of the Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 49.

65

Dickson H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 26, 27.

66

Ahmad Mustafa Abu Hakima, Te Modern History of Kuwait 1750–1965, op. cit., p. 4.

67

Cf. A. Musil, Te Manners and Customs of the Ruwala Beduins, New York, 1926, p. 46.

68

Ahmad Mustafa Abu Hakima, Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 4; Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of the Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 50; Dickson H. R. P. Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 26.

69

Dickson H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 26; Shaul Yanai. Te Political Transformation of Gulf Tribal States, Sussex, England, 2014, p. 16.

70

Michael C. Casey. Te History of Kuwait, op. cit., p. 23; Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, Kuwait. Faces Avidity, op. cit., p. 20.

71

Michael C. Casey, Te History of Kuwait, op. cit., p. 23; Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 51; Государство Кувейт: страна и люди. Министерство иностранных дел Кувейта. Никосия, Кипр, 1998. С. 44.

72

Al-Rasid ‘Abd al-‘Aziz, Ta’rikh al-Kuwait, Two Vols., Baghdad, 1926, Vol. I, p. 15, 16; Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 51; Dickson H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 26.

73

Al-Ghanim, Salwa. Te Reign of Mubarak Al Sabah: Shaikh of Kuwait, 1896–1915, New York, 1998, p. 83.

74

Slot B. J. Te Origins of Kuwait (enter for Research and Studies on Kuwait), Kuwait, 1998, p. 110.

75

Там же. С. 111.

76

H. V. F. Winstone and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, op. cit., p. 61

77

Хатуев Р. Т. Кувейт: страна срединного пути. Указ. соч.

78

Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, Kuwait. Faces Avidity, op. cit., p. 38, 41.

79

Dr. Robin Bidwell, Te Afairs of Kuwait 1896–1901, Two Vols, London, 1971, Vol. II, Part VI, p. 7.

80

Dickson H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 25; Michael C. Casey. Te History of Kuwait, op. cit., p. 24.

81

Francis Warden, Historical Sketch of the ‘Uttobee Tribe of Arabs (Bahrain) 1716–1817 in Bombay Selections, op. cit., p. 173.

82

H. V. F. Winstone and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, op. cit., p. 62; Michael C. Casey. Te History of Kuwait, London, 2007, p. 28.

83

Dickson H. R. P. Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 27; Michael C. Casey. Te History of Kuwait, op. cit., p. 28.

84

Dickson H. R. P., Kuwait and her Heighbours, op. cit., p.26.

85

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 57.

86

Slot B. J. Te Origins of Kuwait, op. cit., p. 113.

87

Ahmad Mustafa Abu Hakima, Te Modern History of Kuwait 1750–1800, op. cit., p. 5.

88

Rush Alan de Lacy, Al-Sabah: History and Genealogy of Kuwait’s Ruling Family, 1752–1987, London. 1987, p. 195; Al-Rashid, Ta’rikh al-Kuwait, Cairo, 1959, p. 116, 117.

89

Dr. Robin Bidwell, op. cit., Vol. I, p. xi.

90

Доктор Якуб Юсуф аль-Гунайм. Кувейт. Ответ алчным захватчикам. Исследовательский центр по изучению Кувейта. М., 2001. С. 28, 30.

91

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 54.

92

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 6.

93

Slot B. J, Te Origins of Kuwait, op. cit., p. 135; Dr. Ives, Edward A., Voyage from England to India in the year 1754, also a Journey from Persia to England by an unusual Route, in 1758 and 1759, London, 1773, p. 222, 223.

94

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 56.

95

Slot, B. J., Arabs of the Gulf 1602–1784, Leidschendam, the Netherlands, 1995, p. 353–369, 426–427.

96

Slot, B. J. Te Origins of Kuwait, Op. cit., p. 128–131.

97

Там же. С. 120–123.

98

Там же. С. 146.

99

Ahmad Mustafa Hakima, History of Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 58.

100

John Murry. Te Merchants: Te Big Business Families of Arabia, London, 1984, p. 194.

101

H. V. F. Winstone and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, London, 1971, p. 62; Michael C. Casey, Te History of Kuwait, London, 2007, p. 32.

102

H. R. P. Dickson, Kuwait and Her Neighbours, London, 1956, p. 27; Michael C. Casey, op. cit., p. 32; H. V. F. Winstone and Zahra Freeth, op. cit., p. 62.

103

H. R. P. Dickson, Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 27.

104

Там же. С. 28.

105

Al-Rashid, ‘Abdul-‘Aziz, Tarikh Al-Kuwayt (History of Kuwait), Beirut, 1971, p. 110, 111.

106

Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, Kuwait. Faces Avidity, Kuwait, 2000, p. 21; Rush, Alan de Lacy, Al-Sabah: History and Genealogy of Kuwait’s Ruling Family 1752–1897, London, 1987, p. 185–189.

107

H. R. P. Dickson, Kuwait and her Neighbours, op. cit., p. 88–89.

108

H. R. P. Dickson. Te Arab of the Desert, London, 1949, p. 52.

109

Michael C. Casey, Te History of Kuwait, op. cit., p. 30–31.

110

Там же. С. 31.

111

Zahra Freeth, Kuwait was My Home, London, 1956, p. 18; H. V. F. Winstone and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, op. cit., p. 62; Ahmad Mustafa Abu Hakima, Te History of Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 19–20.

112

Low Ch. R., History of the Indian Navy, London, 1887, vol. I, p. 152.

113

Niebuhr, Carsten, Voyage en Arabie en d’autres Pays circonvoisins, Amsterdam, 1780, vol. II, p. 187–194.

114

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 38.

115

Low, Ch. R., op. cit., vol. I, p. 162–163.

116

Wilson A. T. Te Persian Gulf. An Historical Sketch from the Earliest Times to the Beginning of the Twentieth Century, Oxford University Press, 1928, p. 182; Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. Указ. соч. С. 88.

117

Low, Ch. R., op. cit., p. 165.

118

Ahmad Mustafa Abu Hakima, Tarikh al-Kuwayt al-Hadith, op. cit, p. 63–64.

119

Francis Warden, Historical Sketch of the ‘Uttoobee Tribe of Arabs (Bahrain) 1716–1817, op. cit., p. 362–363; Ahmad Mustafa Abu Hakima, Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 18–19.

120

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 61.

121

Khaz’al, Shaiykh Hussain Khalaf, Tarikh al-Kuwaiyt al-Siyasi, vol. 1–5, Beirut, 1988, vol. II, p. 46.

122

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 66.

123

Maimona al-Sabah, Al-Kuwaiyt Hadharah wa Tarikh, Al-Kuwaiyt, 1989, p. 62–63.

124

Michael C. Casey, Te History of Kuwait, op. cit., p. 33.

125

Khaz’al, op. cit., vol. II, p. 47; Warden, op. cit., p. 158–159.

126

Michael C. Casey, op. cit., p. 34.

127

Curzon, G. N., Persia and the Persian Question, London, 1892, Two vols., Vol. II, p. 390.

128

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 33; Parsons, Abraham, Travels in Asia and Africa, London, 1808, p. 189; Malcolm, John, Te History of Persia from the most Early Period to the Present Time, Two vols., London, 1815, vol. II, p. 141.

129

Curzon, G. N., op. cit., p. 392.

130

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 34.

131

Al-Tani, Mohamed A. J., Jassim the Lider: Founder of Qatar, London, 2012.

132

Longrigg, S. H., Four Centuries of Modern Iraq, Oxford, 1925, p. 108; Wilson, A. T., Te Persian Gulf, Oxford, 1954, p. 163.

133

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 37–38.

134

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 35.

135

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 121; Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 36.

136

Wilson, A. T., op. cit., p. 160–161.

137

Ahmad Mustafa Abu Hakima, Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 14; History of Eastern Arabia, op. cit. p. 30.

138

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 64.

139

Miles, S. B., Te Countries and Tribes of the Persian Gulf, Two Vols., London, 1919, vol. II, p. 269.

140

Wilson, A. T., op. cit., p. 184.

141

Perry, J. R. Banu Ka’b, An Amphibious Brigand State in Khuzistan, Iran, 1971, p. 138–149; Slot, B. J. Te Origins of Kuwait, op. cit., p. 144.

142

Wilson, A. T., op. cit., p. 187.

143

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 82.

144

Там же. С. 83.

145

Lorimer J. G. Gazetteer of the Persian Gulf, ’Oman and Central Arabia, Two vols., Calcutta, 1915, vol. I, p. 738.

146

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 20.

147

Malcolm, John, Te History of Persia from the most Early Period to the Present Time, Two Vols., London, 1815, vol. II, p. 141.

148

Low, Charles, History of the Indian Navy (1613–1862), Two Vols., London, 1877, vol. I, p. 152–153.

149

Ives, Edward, A Voyage from England to India, London, 1773, p. 213.

150

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 22; Parsons, Abraham, Travels in Asia and Africa, London, 1808, p. 193–198; Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit. p. 80.

151

Musil, Alois, Northern Nejd, a Topographical Itinerary, New York, 1928, p. 259.

152

Casey, Michael C., Te History of Kuwait, London, 2007, p. 37; Ibn Ghannam, Ta’rikh Najd,vol. II, op. cit., p. 191.

153

Brydges, Harford Jones, An Account of His Majisty’s Mission to the Court of Persia in the Years 1810–1811, to which is appended a brief History of the Wahauby, 2 vols., London, 1834, vol. I, p. 11–12.

154

H. V. F. Winstone and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, op. cit., p. 64.

155

Ibn Ghannam, Ta’rikh Najd, op. cit., vol. I, p. 225–226; Ahmad Mustafa Abu Hakima, Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 45.

156

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 46.

157

Musil Alois, Northern Nejd, op. cit., p. 160.

158

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 46.

159

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 164.

160

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 50.

161

Miles, Colonel S. B., Te Countries and the Tribes of the Persian Gulf, Two Vols., London, 1919, vol. II, p. 292.

162

Там же. Т. II. С. 187.

163

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 50.

164

Там же. С. 56.

165

Там же. С. 59.

166

Hewins, Ralf, A Golden Dream, Te Miracle of Kuwait, London, 1963, p. 100–102.

167

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, op. cit., p. 59–60.

168

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1235. Л. 230.

169

Casey, Michael C. Te History of Kuwait, op. cit., p. 35.

170

Sultan Muhammad Al-Qasimi. Te Myth of the Arab Piracy in the Gulf, London, 1986, p. 32.

171

Miles, Colonel S. B., op. cit., vol. II, p. 269.

172

Hawley, D. F. Te Trucial States, London, 1970, p. 91–97.

173

Kelly, J. B., Britain and the Persian Gulf 1795–1880, Oxford, 1968, p. 105–106.

174

Buckingham, J. S., Travels in Assyria, London, 1829, p. 204–227; Low, Charles Rathbone, History of the Indian Navy (1613–1862), Two Vols., London, 1877, p. 315–366.

175

Kelly, J. B., op. cit., p. 110.

176

Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. СПб., 2014. С. 107, 108.

177

Dubuisson, Patricia R., Qasimi Piracy and the General Treaty of Peace (1820), Arabian Studies, № 4, 1978, p. 49.

178

Sultan Muhammad Al-Qasimi. Te Myth of the Arab Piracy in the Gulf, op. cit., p. 135.

179

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 59.

180

Там же. С. 59–60.

181

Rosemarie Said Zahlan. Te Creation of Qatar, London, 1979, p. 32.

182

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 61.

183

Там же. С. 60.

184

Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. СПб., 2014. С. 97–99; Belgrave, Charles. Te Pirate Coast, London, 1966, p. 122–132.

185

Ahmad Mustafa Abu Hakima. History of Eastern Arabia, op. cit., p. 68.

186

Там же. С. 70, 71.

187

Captain G. Forster Sadler, Diary of Journey across Arabia from el-Khatif in the Persian Gulf to Yambo in the Red Sea, during the Year 1819, Bombay, 1866, p. 30.

188

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 32.

189

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op., cit., p. 113.

190

Там же. С. 113–116.

191

Lorimer, op. cit., I, i, p. 840.

192

Miles, Colonel S. B., op. cit., vol. II, p. 281.

193

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 34–35.

194

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 86, 87; Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 23.

195

Parsons, Abraham, op. cit. p. 189–200.

196

Longrigg, S. H., Four Centuries of Modern Iraq, Oxford, 1925, p. 192.

197

Low, Charles, op. cit., vol. I, p. 166; Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 25.

198

Ahmad Mustafa Abu Hakima. History of Eastern Arabia, op. cit., p. 98.

199

Lorimer, J. G., Gazetteer of Persian Gulf, ‘Oman and Central Arabia, Two Vols., Calcutta, 1915, vol. I, p. 1002.

200

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 104.

201

Slot, B. J. Te Origins of Kuwait, op. cit., p. 158.

202

H. V. F. Winstone and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, op. cit., p. 62–63.

203

Slot, B. J. Te Origins of Kuwait, op. cit., p. 162.

204

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 41.

205

Там же. С. 63, 64.

206

Rush, Alan, Al-Sabah, op. cit., p. 175.

207

Pelly, L., Remarks on the Tribes, Trade and Resources around the shore line of the Persian Gulf, Transactions of the Bombay Geographical Society, XVII, 1863, p. 74.

208

Lorimer, J. G. Gazetteer, op. cit., vol. I, i, p. 1009.

209

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 68–69.

210

Там же. С. 70.

211

Там же. С. 71.

212

Philby, H. St. John, Sa’udi Arabia, London 1955, p. 184–185.

213

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 81.

214

Shamlan, Saif al-Marzuq, Min Ta’rikh al-Kuwait, Cairo 1378/1959, p. 126.

215

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 79–80.

216

Rashid, ‘Abd al-‘Aziz, Ta’rikh al-Kuwait, Two Vols., Baghdad, 1936, vol. II, p. 9–10.

217

Там же. С. 18–19.

218

Pelly and Colvill, Account of a Recent tour round the Northern portion of the Persian Gulf, in Transactions of the Bombay Geographical Society, XVII, 1863, p. 118–121; Хатуев Р. Т. Кувейт: страна срединного пути (очерки истории с древнейших времен до 2000 г.). М, 2008. С. 74.

219

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 75.

220

Там же. С. 81, 82.

221

Buckingham, J. S., Travels in Assyria, Media and Persia etc., London, 1829, p. 385, 462–463.

222

H. V. F. Winstone and Zahra Freeth. Kuwait: Prospect and Reality, London, 1972, p. 64.

223

Stoqueler, J. H., Fifeen Months Pilgrimage, Two Vols., London, 1832, vol. I, p. 1–3.

224

Там же. С. 18–20.

225

Al-Qina’i, Yusuf, Safahat min Tarikh al-Kuwait, Damascus, 1954, p. 2.

226

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 84.

227

Там же. С. 85.

228

Там же. С. 88, 89.

229

Там же. С. 89.

230

Casey, Michael C. Te History of Kuwait, London, 2007, p. 42–43.

231

Там же. С. 42.

232

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 90.

233

Al-Rashid, ‘Abd al-‘Aziz, op. cit., vol. II, p. 35.

234

Там же. С. 30–35.

235

Al-Rashid, ‘Abd al-‘Aziz, op. cit., vol. II, p. 37–44.

236

Freeth, Zahra, Kuwait was My Home, London, 1956, p. 26.

237

Winstone, H. V. F. And Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, op. cit., p. 68.

238

Dickson, H. R. Te Arab of the Desert, op. cit., p. 266–267.

239

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1242. Л. 80–82; Бондаревский Г. Л. Кувейт в международных отношениях (конец XIX — начало XX века). М., 2009. С. 56; Мелкумян Е. С. Новейшая история Кувейта. М., 2011. С. 12.

240

Dickson, H. R. Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 136.

241

Salwa AlGhanim, Te Reign of Mubarak Al-Sabah, op. cit., chapter 1; Ancomble, Frederick. Te Ottoman Gulf: the Creation of Kuwait, Saudi Arabia and Qatar. New York: Colombia University Press, 1977, p. 93–94.

242

Freeth, Zahra, Kuwait was My Home, op. cit., p. 26.

243

Winstone, H. V. F. and Zahra Freth, Kuwait: Prospect and Reality, op. cit., p. 69; Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПб., 2016. С. 338–348.

244

Al-Rashid, ‘Abd al-‘Aziz, op. cit., vol. II, p. 52–56; Al-Qina’i, Yusuf, op. cit., p. 25; Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 110; Хатуев Р. Т. Указ. соч. С. 86.

245

Casey, Michael C. Te History of Kuwait, op. cit. p. 44.

246

Winstone, H. V. F. And Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, op. cit., p. 69.

247

Freeth, Zahra, Kuwait was My Home, op. cit., p. 27.

248

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 69.

249

Freeth, Zahra, Kuwait was My Home, op. cit., p. 26–27; Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, op. cit., p. 70–71.

250

Dickson, H. R. Te Arab of the Desert, op. cit., p. 268–271; Freeth, Zahra, Kuwait was My Home, op. cit., p. 26–29.

251

Д-р Руир. Англо-русское соперничество в Азии в XIX в. М., 1924. С. 32.

252

Dickson, H. R. Te Arab of the Desert, op. cit., p. 271.

253

Сенченко И. П. Арабы Аравии. СПБ., 2015. С. 316–317.

254

Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. СПб., 2014. С. 204; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1272. Л. 36.

255

Al-Qina’I, Yusuf, op. cit., p. 25–26; Al-Rashid, ‘Abd al-‘Aziz, op. cit., p. 51–62; Bidwell, Robert. Te Afairs of Kuwait, 1896–1905, Two vols., London, 1971, vol. I, p. 13–22.

256

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, p. 12.

257

Dickson, H. R. Te Arab of the Desert, op. cit., p. 271–272.

258

Там же. С. 272.

259

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, p. 8.

260

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1241. Л. 81.

261

Al-Rashid, ‘Abd al’Aziz, op. cit., p. 51–62, 150.

262

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, p. 11.

263

Там же. С. 17.

264

Бондаревский Г. Л. Указ. соч. С. 62; Мелкумян С. Е. Указ. соч. С. 13.

265

Ahmad Mustafa AbuHakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 112.

266

Al-Rashid, ‘Abd al-‘Aziz, op. cit., p. 158; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1241. Л. 128.

267

Бондаревский Г. Л. Указ. соч. С. 64, 195.

268

Dickson, H. R. Te Arab of the Desert, op. cit., p. 273.

269

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПб., 2016. С. 347.

270

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part IV, p. 104.

271

Dickson, H. R., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 140.

272

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1265. Л. 104; Ф. 144 (персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 221–224.

273

Сенченко И. П. Арабы Аравии. Указ. соч. С. 254; Zahra Freeth, Kuwait was My Home. Op. cit., p. 29; Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part IV, p. 133, vol. II, p. 134, 143.

274

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part IV, p. 146.

275

Ibid, part IV, p. 124–125.

276

Там же. С. 146.

277

Там же. С. 134, 149, 153.

278

Там же. С. 130.

279

Там же. С. 137.

280

Там же. С. 137.

281

Ahmad Mustafa Abu Hakima, Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 113–114; Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part V, p. 26.

282

Dickson, H. R, Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 140; Бондаревский Г. Л. Кувейт в международных отношениях. Указ. соч. С. 203.

283

Casey, Michael C. Te History of Kuwait, op. cit., p. 110; Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 45.

284

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, p. 12, 25.

285

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 20, 21.

286

Сенченко И. П. Арабы Аравии. Указ. соч. С. 312, 313.

287

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 20, 21.

288

Dickson, H. R., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 137.

289

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 20, 21.

290

Dickson, H. R., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 139; Freeth, Zahra, Kuwait was My Home, op. cit., p. 29; Васильев А. М. История Саудовской Аравии. М., 1982. С. 230.

291

Dr. Robin Bidwell, op. cit., vol. I, p. 23.

292

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, p. 1.

293

Там же. Т. I. Часть I. С. 2.

294

Там же. С. 14.

295

Там же. С. 21, 22.

296

Там же. С. 24.

297

Там же. С. 26.

298

McLoughlim, Leslie, Ibn Saud: Founder of Kingdom, London, 1993, p. 17.

299

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part I, p. 8.

300

Там же. С. 28.

301

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 116.

302

Kumar, R., India and the Persian Gulf Region, 1858–1907, London, 1965, p. 140.

303

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part I, p. 40.

304

Там же. С. 48, 49.

305

Там же. С. 50.

306

Finnie, David, Shifing Lines in the Saud: Kuwait’s Elusive Frontier with Iraq, Cambridge, 1992, p. 16–17.

307

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part I, p. 50–51.

308

Там же. С. 58.

309

Там же. С. 71.

310

Al-Ghunaain, Yacoub Yousuf, Kuwait: Faces Avidity, Kuwait, 2000, p. 57.

311

Bidwell, Robin, op. ct., vol. I, part V, p. 64.

312

Там же. Т. 1. Часть 1. С. 69.

313

Там же. С. 63, 69, 79.

314

Lorimer, op. cit., p. 1019.

315

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, xi.

316

Там же. Т. 1. Часть 1. С. 78.

317

Там же. С. 84.

318

Crystal, Jill, Oil and Politics in the Gulf. Rulers and Merchants in Kuwait and Qatar, Cambridge, 1990, p. 24.

319

Kumar, R., op. cit., p. 154–188.

320

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part II, p. 10, 15.

321

Там же. С. 3–20; Д-р Якуб Юсуф аль-Гунайм. Кувейт. Ответ алчным захватчикам. Исследовательский центр по изучению Кувейта. М., 2001. С. 52.

322

Адамов А. Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем. СПб., 1912. С. 50, 51.

323

Там же. С. 47, 48.

324

Curzon, Persia and the Persian Question, London, 1892, vol. I, p. 632.

325

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 48.

326

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part IV, p. 54.

327

Freeth, Zahra, Kuwait was My Home, op. cit., p. 24.

328

Dickson, H. R., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 141.

329

Winstone H. W. F. and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, op. cit., p. 72.

330

Langer W, Diplomacy of Imperialism, New York, 1956, p. 642.

331

Bondarevsky, G. L. Russia and Kuwait in the Early XX-th Century (XXVII International Congress of Orientalists), Moscow, 1967, p. 2.

332

Bondarevsky G. L. Russia and Kuwait in the Early XXth Centuary (XXVII International Congress of Orientalists). Moscow, 1967, p. 2; АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3622. Л. 12.

333

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3622. Л. 12.

334

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 355–358.

335

Van der Meulen, Daniel. Te Wells of Ibn Saud, London, 1957, p. 40; Armstrong, H. C., Lord of Arabia: Ibn Saud, Intimate Study of a King, London, 1934, p. 29.

336

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 470.

337

Там же. С. 471.

338

Armstrong, H. C., op. cit., p. 38.

339

Van der Meulen, Daniel, op. cit., p. 44.

340

Freeth, Zahra, Kuwait was My Home, op. cit., p. 30; Васильев А. М. Личность в истории Аравии. Азия и Африка сегодня. № 11, 2012. С. 62. Оп. 517/2.

341

Philby, H., Arabian Jubilee, London, 1952, p. 6.

342

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 264, 265.

343

Madawi al-Rashid, Politics in Arabian Oasis, London, 1991, p. 61.

344

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 113; Philby, H. St. John, Sa’udi Arabia, London, 1955, p. 237.

345

Goldberg, Jacob. Te Foreign Policy of Saudi Arabia: 1902–1918, Cambridge, 1986, p. 4.

346

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 141–165.

347

Там же. С. 143.

348

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 44.

349

Там же. С. 6.

350

Там же. Том 1. Часть 2. С. 66.

351

Там же. Т. 1. Часть 3. С. 3.

352

Там же. С. 13.

353

Там же. С. 4, 15; Dickson, H. R., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 416; Khalid Alzayed, Kuwait in Gazetteer of the Persian Gulf by Lorimer, Kuwait, 1981, part I, p. 156.

354

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 471; АВПРИ. Ф. 144. (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 146, 147.

355

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 15.

356

Там же. С. 24.

357

Там же. С. 27; Whigham, H. J. Te Persian Problem, London, 1903, p. 93–99.

358

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 151, 152.

359

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 28.

360

Там же.

361

Там же. С. 27.

362

Там же. С. 42, 43.

363

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 162.

364

Там же. Л. 154, 155.

365

Там же. С. 163.

366

Dickson, H. R., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 137; Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 73; Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 45.

367

Сенченко И. П. Арабы Аравии. СПб., 2015. С. 256; Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПб., 2016. С. 356.

368

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 42, 45.

369

Whigham, H. J. Te Persian Problem, London 1903, p. 98–99.

370

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 17.

371

Там же. С. 42.

372

Bidwell, Robin, op. cit., vol I, part III, p. 45.

373

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 17, 24, 41.

374

Там же. С. 25.

375

Там же. С. 42.

376

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 113.

377

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 40.

378

Kumar, R, India and the Persian Gulf, op. cit, p. 195; Al-Rashid, ‘Abd al-‘Aziz, Tarikh al-Kuwait, op. cit., vol. II, p. 66–73; Al-Qina’i, Yusuf, Safahat min Farikh al-Kuwait, op. cit., p. 27–29.

379

АВПРИ. Ф. 194. Миссия в Персии. Оп. 528 а. Д. 1446. Л. 62.

380

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 31, 46.

381

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 150.

382

Там же. Л. 167.

383

Там же. Л. 170; АВПРИ. Ф. 194. Миссия в Персии. Оп. 528а. Д. 1446. Л. 76

384

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 170; АВПРИ. Ф. 194. Миссия в Персии. Оп. 528 а. Д. 1446. Л. 65–67.

385

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. л. 180–182.

386

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part IV, p. 82.

387

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 140; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 171, 172.

388

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 171. Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 471, 472; Whigham H. J, op. cit., p. 93.

389

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 57.

390

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 175.

391

Там же. С. 178.

392

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 46, 57.

393

Lacey, Robert. Te Kingdom: Arabia and the House of Saud, New York, 1981, p. 41.

394

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 40.

395

Там же. С.5 7, 64.

396

Там же. С. 88, 89.

397

Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, Kuwait: Faces Avidity, op. cit., p. 57.

398

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 100, 107.

399

Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, op. cit., p. 56.

400

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 120, 121, 127.

401

Васильев А. М. Личность в истории Аравии. Указ. статья. С. 62; Roger Adelson, London and the Invention of the Middle East: Money, Power and War 1902–1922, Yale, 1995, p. 138–139.

402

Philby, H. St. John, Saudi Arabia, London, 1955, p. 239.

403

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 138–139; McLonghlin, Leslie, Ibn Saud: Founder of Kingdom, London, 1993, p. 20–22; Lacey, Robert. Te Kingdom… op. cit., p. 48–52.

404

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 138; Zahra Freeth, Kuwait was My Home, op. cit., p. 31.

405

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 74.

406

Lacey, Robert. Te Kingdom…, op. cit., p. 67.

407

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 138–139.

408

Amin Rihani, Tarikh al-Najd, op. cit., p. 118.

409

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part IV, p. 73, 74.

410

Там же. С. 62, 71.

411

Khald Alsadun, Relations between Najed and Kuwait, 1902–1922, op. cit., p. 67.

412

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 472.

413

Ochsenwald, William, Society and the State in Arabia: Te Hijaz Under Ottoman Control 1840–1908, Columbus: Ohio University Press, 1984, p. 204.

414

Anscombe, Frederick. Te Ottoman Gulf: Te Creation of Kuwait, Saudi Arabia and Qatar, New York, 1997, p. 156; Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part VI, p. 63, 74.

415

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part VI, p. 31–32.

416

Al-Rasheed, Madav, Politics in Arabian Oasis, London, 1991, p. 156–157; Goldberg, Jacob, Foreign Policy of Saudi Arabia: 1902–1918, Cambridge, 1986, p. 59; Goldrup, Lawrence, Saudi Arabia 1902–1932: Te Development of a Wahhabi Society, Los Angeles, 1971, p. 61.

417

Salwa Alghanim. Te Reign of Mubarak Al-Sabah: Shaikh of Kuwait 1896–1915, London, 1998, p. 123.

418

McLoughlim, Leslie, Ibn Saud: Founder of a Kingdom, London, 1993, p. 30; Safran, Nadav, Saudi Arabia: Te Ceaseless Quest for Security, Cornell University Press, 1988, p. 32.

419

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part VII, p. 4.

420

Там же. Т. 2. Часть 6. С. 74.

421

Howarth, Devid. Te Desert King: A Life of Ibn Saud, London, 1964, p. 54; Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. II, part I, chapter VIII, p. 1157–1159.

422

Graves, Phillip. Te Life of Sir Percy Cox, London 1941, p. 104.

423

Philby, H. St. John, Saudi Arabia, London, 1955, p. 250–251; Philby, H. St. John, Arabian Jubilee, London, 1952, p. 20–21.

424

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part IV, p. 35.

425

Там же. С. 52.

426

Там же. С. 57.

427

Там же. С. 37.

428

Там же. С. 72.

429

Там же. Т. 2. Часть 5. С. 32.

430

Там же. Т.2. Часть 4. С. 72, 80, 81; Часть 6. С. 13, 14.

431

Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, Kuwait: Faces Avidity, op. cit., p. 27, 55, 58, 70; Al-Rashid, ‘Abd al-‘Aziz, Ta’rikh al-Kuwait (Kuwait History), op. cit., vol. II, part I, p. 78.

432

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part IV, p. 55.

433

Там же. С. 54.

434

Там же. С. 27.

435

Там же. С. 89.

436

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 40. Л. 2, 3.

437

Там же. Л. 2.

438

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 166.

439

Сенченко И. П. Аравийский полуостров: «колыбель арабов». СПб., 2014. С. 291.

440

Whigham, H. J. Te Persian Problem, London, 1903, p. 142.

441

Сенченко И. П. Аравийский полуостров. Указ. соч. С. 291.

442

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part IV, p. 54.

443

Там же.

444

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 166.

445

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 5–9. 195.

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 327.

446

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 148.

447

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 330.

448

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 351, 352.

449

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4037. Л. 58–60.

450

Roger Adelson. London and the Invention of the Middle East: Money, Power and War, 1902–1922, New Haven: Yale University Press, 1955, p. 49.

451

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part VI, p. 82.

452

Там же. С. 81.

453

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 77.

454

Там же. С. 79.

455

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part VI, p. 50.

456

Там же. С. 82.

457

Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, op. cit., p. 71.

458

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part. IV, p. 54.

459

Там же. Т. 2. Часть 6. С. 7.

460

Там же. С. 55.

461

Там же. С. 64, 66.

462

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 155.

463

Там же. С. 148, 149.

464

Там же. С. 153; Clayton, C. F., An Arabian Diary, Berkeley: University of California Press, 1969, p. 18.

465

Kostiner, Joseph. Te Ihwan of Najd and the Emergence of the Saudi State, Middle Eastern Studies, vol. 15, № 3, July 1985, p. 298–323.

466

Al-Yassini, Ayman, Religion and State in the Kingdom of Saudi Arabia, Boulder, University of Colorado, 1985, p. 51.

467

Philby, H. St. John, Saudi Arabia, London, 1955, p. 298.

468

Helms, Christine Moss. Te Cohesion of Saudi Arabia, Baltimore, 1981, p. 136–137.

469

Rihani, Ameen, Ibn Saud of Arabia, London, 1928, p. 213.

470

Abdulla S. Zaid. Te Ihwan Movement of Najd, Saudi Arabia 1908–1930, PhD diss., University of Chicago, 1989, p. 79, 80.

471

Graves, Phillip. Te Life of Sir Percy Cox, London, 1941, p. 104–105.

472

Winstone, H. V. F. Te Illicit Adventure: Te Story of Political and Military Intelligence in the Middle East from 1898 to 1926, London, 1982.

473

Linabury, Georg. Te Creation of Saudi Arabia and the Erosion of Wahhabi Conservatism, Middle East Review, vol. XI, № 1, Fall 1978, p. 5–12.

474

Khair al-Din Zirkili, Shibh al-Jazira f ahd al-Malik ‘Abd al-‘Aziz, Beirut, 1970, 4 parts in 3 volumes, part I, p. 204–205.

475

Troeller, Gary. Te Birth of Saudi Arabia: Britain and the Rise of the House of Sa’ud, London, 1976, p. 43–44.

476

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 150.

477

Finnie, David, Shifing Lines in the Saudi Kuwait’s Elusive Frontier with Iraq, Cambridge, 1992, p. 35–36.

478

Khair al-Din Zirkili, op. cit., part I, p. 213–214.

479

Wilker, John, Arabia’s Frontiers, London, 1991, p. 125–130; Goldberg, Jacob. Te Foreign Policy of Saudi Arabia, 1902–1918, Cambridge, 1986, chapter IV.

480

Dresch, Tribes, Government, and History in Yemen, Oxford, 1989, p. 258.

481

Lienhardt. Te Shaikhdoms of Eastern Arabia, ed. A. al-Shahi, London, 2001, p. 112.

482

Там же. С. 105.

483

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 82; Zahra Freeth, Kuwait was My Home, op. cit., p. 32–33.

484

Hafz Wahba, Arabian days, London, 1964, p. 126–127.

485

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 153–155.

486

Коран, 9:60.

487

Dickson H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 155.

488

Philby, H. St. John, Arabian Jubilee, op. cit., p. 22–23.

489

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 81.

490

Там же. С. 73.

491

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 147.

492

Casey, Michael C. Te History of Kuwait, London, 2007, p. 51.

493

Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, op. cit., p. 76.

494

A De L. Rush, Records of Kuwait, 1899–1921, 1989, England, vol. I, p. 92.

495

Zahra Freeth, Kuwait was My Home, op. cit., p. 25.

496

Casey, Michael C., op. cit., p. 52.

497

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 131.

498

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 76.

499

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 150–151.

500

Kuwait Times, November 28, 2015.

501

Philby, H. St. John, Arabian Jubilee, op. cit., p. 40; Dickson H. R. P. Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 151.

502

Elizabeth Monroe, Philby of Arabia, London, 1973, p. 47–48; Bruce Westrate. Te Arab Bureau: British Policy in the Middle East, 1916–1920, University Park: Penn State Press, 1992, p. 12–13.

503

Lacey, Robert. Te Kingdom: Arabia and the House of Saud, New York, 1981, p. 116–117; Zahra Freeth, Kuwait was My Home, op. cit., p. 32; Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 76.

504

Clayton, Gilbert, An Arabian Diary, University of California Press, 1969, p. 23; Dickson, H. R. P. Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 152.

505

Clayton, Gilbert, An Arabian Diary, Berkeley, 1969, p. 31; Habib, John, Ibn Saud Warriors of Islam, op. cit., p. 124; Glubb, John Bagot, War in the Desert, London, 1960, p. 62; Troeller, Gary, op. cit., p.174.

506

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 80–81.

507

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 160, 162.

508

Kostiner, Joseph, On Instruments and their Designers: Te Ihwan of Najd and the Emergence of the Saudi State, Middle East Studies, vol. 21, № 3 (July, 1985), p. 299–323.

509

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, p. xxiii.

510

Там же. Том 1. С. xvii, xxvii.

511

Богоявленский Н. В. По берегам Персидского залива. СПб., 1903. С. 59.

512

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 200.

513

Bidwell, Robin, op. cit., vol. I, part III, p. 5–6.

514

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 90.

515

Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. II A, p. 1058, 1074, 1075.

516

Al-Ghanim, Salwa. Te Reign of Mubarak Al-Sabah Shaikh of Kuwait 1896–1915, London & New York, 1998, p. 192.

517

Там же. С. 191.

518

Там же. С. 197.

519

Там же. С. 193.

520

Winstone, H. V. F and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, London, 1972, p. 75–76.

521

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part VI, p. 6–7.

522

Ministry of Guidance and Information, Kuwait Today: A Welfare State, Nairobi, 1963, p. 127.

523

See: Joyce, Mariam, Kuwait, 1945–1996: An Anglo-American Perspective, London, 1998.

524

Judah Greezaid, Kuwait: A Study of its History and People, MA Tesis, George Washington University, 1954, p. 46.

525

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit. p. 153.

526

Rush, Alan, Al-Sabah, op. cit., p. 94; Хатуев Р. Т. Указ. соч. С. 115.

527

Al-Rashid, ‘Abd al-‘Aziz, Ta’rikh al-Kuwait, op. cit., vol. II, p. 161–162.

528

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 132.

529

Shaul Yanai. Te Political Transformation of Gulf Tribal States, Sussex, England, 2014, p. 40.

530

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 82.

531

Shaul Yanai, op. cit. p. 40.

532

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 153.

533

Богоявленский Н. В. Указ. соч. С. 58.

534

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 132.

535

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 243.

536

Winstone, H. V. V. and Zahra Freeth, op. cit., p. 83.

537

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit. p. 244.

538

Zahra Freeth, Kuwait was My Home, op. cit., p. 33.

539

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 251.

540

Там же. С. 252.

541

Al-Rashid, op. cit., vol. II, p. 178–192; Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 253–256; Ahmad Mustafa Abu Hakima, Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 131–132.

542

Hafz Wahba, Jazirat al-‘Arab f al-Qarn al-‘Ishrin, Cairo, 1975, p. 273–289.

543

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 133.

544

Там же. С. 132, 133.

545

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit. p. 250.

546

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 84–86.

547

Mylrea, C. S. G., Kuwait before Oil: memoirs of Dr. C. Stanley G. Mylrea, pioneer medical missionary of the Arabian Mission, Reformed Church in America, New York, 1951, p. 86–87; Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 35–36.

548

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 84–85.

549

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neghbours, op. cit., p. 254.

550

Hewins, Ralf. A Golden Dream. Te Miracle of Kuwait, London, 1963, p. 184.

551

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 254.

552

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 85–86.

553

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 256–257.

554

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p.134; Michael C. Casey, History of Kuwait, op. cit., p. 55.

555

Mylrea, C. S. G., Kuwait before Oil, op. cit., p. 99; Casey, Michael C., op. cit., p. 54–55; Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 84.

556

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 134.

557

Shaul Yanai. Te Political Transformation of Gulf Tribal States, Sussex, England, 2014, p. 41.

558

Там же. С. 42.

559

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 257; Zahra Freeth, op. cit., p. 34; Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p145.

560

Zahra Freeth, op. cit., p. 34.

561

David Finnie, Shifing Lines in the Sands, London, 1992, p. 41–43.

562

Хатуев, Р. Т. Кувейт. Указ. соч. С. 108.

563

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 243.

564

Alan Rush, Al-Sabah: Genealogy and History of Kuwait’s Ruling Family, 1752–1986, Ithaca, 1987, p. 81.

565

Alan Rush, Al-Sabah, op. cit., p. 39.

566

Dickson, V., Forty Years in Kuwait, op. cit., p. 129–130.

567

Khaz’al, Husayn Khalaf al-Shaykh, Tarikh al-Kuwait al-Siyasi, 5 vols, Beirut, 1962, vol. 5, p. 18.

568

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 147.

569

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 270–271.

570

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 147.

571

Там же. С. 153.

572

Clayton, Gilbert, An Arabian Diary, op. cit., p. 34; Winstone H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 87.

573

Д-р Якуб Юсуф аль-Гунайм. Кувейт. Указ. соч. С. 56.

574

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 87.

575

Zahlan, R. S. Te Creation of Qatar, London 1979, p. 81–83.

576

Clayton, Gilbert, op. cit., p. 34.

577

Dickson, H. R. P. Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 274.

578

Clayton, Gilbert, op. cit., p. 34.

579

Philby, H. St. John, Arabian Jubilee, London, 1952, p. 70.

580

Edward Hoagland Brown. Te Saudi Arabia-Kuwait Neutral Zone, Beirut, 1963, p. xi; Michael C. Casey. Te History of Kuwait, London 2007, p. 55.

581

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 274–275; Troeller. Te Birth of Saudi Arabia, op. cit., p. 181; Helms, Christine Moss. Te Cohesion of Saudi Arabia, Baltimore, 1981, p. 21.

582

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 276; Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 153.

583

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit. p. 88.

584

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 155.

585

Finnie, David, Shifing Lines in the Sand, op. cit., p. 59–61.

586

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 279.

587

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern Historyof Kuwait, op. cit., p. 155.

588

Там же.

589

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 276.

590

Там же. С. 280.

591

Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, op. cit., p. 10–11.

592

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 155.

593

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 268–269.

594

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1251. Л. 8.

595

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 276–278.

596

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 88.

597

Hewins, Ralf. A Golden Dream. Te Miracle of Kuwait, London, 1963, p. 214.

598

Wayne, M. Te Go-Devils, London, 1958, p. 182.

599

Rihani, Amin, Ibn Sa’oud of Arabia, op. cit., p. 78–79.

600

Archibald Chisholm. Te First Kuwait Oil Concession: A Record of the Negotiations, 1911–1934, London, 1975, p. 8.

601

Там же. С. 10, 11.

602

Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. СПб., 2014. С. 295–303.

603

Там же. С. 307.

604

Dickson, V., Forty Years in Kuwait, op. cit., p. 116–118.

605

Archibald Chisholm, op. cit., p. 3–7.

606

Там же. С. 18.

607

Peter Vine and Paula Casey, Kuwait. A Nation’s Story, London, 1992, p. 83; Daniels, John, op. cit., p. 26–27.

608

Greenzaid, Kuwait: Its History and People, op. cit., p. 71–72.

609

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 173–175.

610

Zahra Freeth, Kuwait was My Home, op. cit., p. 35–40; Michael C. Casey. Te History of Kuwait, op. cit., p. 59, 60.

611

Helms, Christine Moss. Te Cohesion of Saudi Arabia: Evolution of Political Identity, London, Johns Hopkins University Press, 1981, p. 214–215; Clayton, Sir Gilbert. An Arabian Diary, University of California Press, 1969, p. 37.

612

Kostiner, Joseph, On Instruments and their Designers: Te Ihwan of Najd and the Emergence of the Saudi State, Middle East Studies, vol. 21, № 3 (July, 1985), p. 298–323.

613

Helms, Christine Moss, op. cit., p. 215.

614

Van der Meulen, Daniel. Te Wells of Ibn Saud, London, 1957, p. 90–91.

615

Bullard, Sir Reader, Two Kings in Arabia: Letters from Jeddah 1923–1925 and 1936–1939, London, 1994, p. 33–35; Mousa, Sulaiman. A Matter of Principle: King Hussein of the Hejaz and the Arabs of Palestine, International Journal of the Middle East Studies, vol. 9, 1975, p. 183–193.

616

Kostiner, Joseph. Te Making of Saudi Arabia 1916–1936: From Chiefaincy to Monarchical State, Oxford, 1996, p. 92.

617

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 98.

618

Wahba, Hafz, Arabian Days, London, 1964, p. 133; Philby, H. St. John, Arabian Jubilee, New York, 1953, p. 90, 93; Howarth, David. Te Desert King: A Life of Ibn Saud, London, 1964, p. 154.

619

Glubb, John Bagot, War in the Desert, London, 1960, p. 136–138, 140.

620

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 286–288.

621

Там же. С. 290, 291.

622

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 99.

623

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 297–298.

624

Howarth, David, op. cit., p. 168–169; Habib, John S., Ibn Sa’ud’s Warriors of Islam: Te Ihwan of Najd and their role in the creation of the Sa’udi Kingdom, 1910–1930, Brill, 1978, p. 121–135.

625

Там же. С. 127.

626

Almana, Mohammed, Arabia Unifed: A Portrait of Ibn Saud, London, 1982, p. 106–112; Asad, Muhammad. Te Road to Mecca, Gibraltar, 1980, p. 225.

627

Philby, H. St. John, Arabian Jubilee, op. cit., p. 93.

628

Howarth, David, op. cit., p. 158.

629

Dickson, Violet, Forty Years in Kuwait, op. cit., p. 80; Winstone H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 100.

630

Howarth, David, op. cit., p. 167.

631

Habib, John S. Te Ihwan Movement of Najd: Its Rise, Development, and Decline, University of Michigan, 1970, p. 280.

632

Howarth, David, op. cit., p. 172.

633

Almana, Mohammed, op. cit., p. 132; Howarth, David, op. cit., p. 175.

634

Dickson, Violet, op. cit., p. 80.

635

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 103–105.

636

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit. p. 325.

637

Hewins, Ralf. A Golden Dream. Te Miracle of Kuwait, London, 1963, p. 204–205.

638

Dickson, Violet, op. cit., p. 81.

639

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, оp. cit., p. 158.

640

Ministry of Guidance and Information, Kuwait today, p. 127–128.

641

Winstone, H. V. V. And Zahra Freeth, op. cit., p. 193.

642

Там же. С. 90.

643

Там же.

644

Там же. С. 89.

645

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 157.

646

Kamal Osman Salih. Te 1938 Kuwait Legislative Council. In the Middle East Studies, January 1992, p. 70–71.

647

Там же. С. 72.

648

Peterson, J. E. Te Arab Gulf States: Steps toward Political Participation, New York, 1988, p. 28–32.

649

Доктор Якуб Юсуф аль-Гунайм. Кувейт. Ответ алчным захватчикам. Исследовательский центр по изучению Кувейта. М., 2001. С. 72.

650

Hewins, Ralf, op. cit., p. 226.

651

Там же. С. 226, 227.

652

Dickson, H. R. P. Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 450.

653

Alan Rush, Al-Sabah, op. cit., p. 53.

654

Там же. С. 146.

655

Dickson, Violet, Forty Years in Kuwait, op. cit., p. 173.

656

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit. p. 108.

657

Dickson, Violet, op. cit. p. 151.

658

Там же. С. 146.

659

Там же. С. 165.

660

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 157; Chisholm, A. H. T. Te First Kuwait Oil Concession. Record of the Negotiations for the 1934 Agreement, London, 1975.

661

Mary Van Pelt. Te Sheikhdom of Kuwait, in the Middle East Journal, January 1950, p. 17.

662

Jill Crystal, Oil and Politics in the Gulf: Rulers and Merchants in Kuwait and Qatar, Cambridge, 1995, p. 25.

663

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 196.

664

Laurie, Brand, Palestinians in the Arab World, New York, 1988, p. 144–145.

665

Dickson, Violet, Forty Years in Kuwait, op. cit., p. 104–105.

666

Там же. С. 105.

667

Там же. С. 9, 23, 24, 33, 38, 119.

668

Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, op. cit. p. 131.

669

Dickson, H. R. P. Te Arab of the Desert, op. cit. p. 120–121.

670

Dickson, Violet, Forty years in Kuwait, op. cit., p. 129.

671

Там же. С. 257–258.

672

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 258; Judah Greenzaid, Kuwait: A Study of Its History and People, MA Tesis, George Washington University, 1954, p. 58.

673

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 88.

674

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 259; Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 89; Hewins, Ralf, op. cit., p. 208.

675

Dickson, Violet, op. cit., p. 100, 188, 190.

676

Там же. С. 190.

677

Winstone, H. V. F. And Zahra Freeth, op. cit., p. 175.

678

Abdullah Ahmad Alnajdi, Shaikh Abdullah Al-Salim Al-Sabah, 1895–1965, University of Exeter, July 2014,p. 111, 117, 118, https//ore. exeter.ac.UK/Repository.

679

Там же. С. 126.

680

Daniels, John, Kuwait Journey, Great Britain, 1971, p. 6–63.

681

Crystal, Jill, Oil and Politics in the Gulf: Rulers and Merchants in Kuwait and Qatar, Cambridge, 1975, p. 64–65; Daniels, John, op. cit., p. 37.

682

Hewins, Ralf, op. cit., p. 236, 260.

683

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 176, 180, 183, 198, 200–201.

684

Там же. С. 205.

685

Casey, Michael C. Te Story of Kuwait, London, 2007, p. 62–63.

686

Daniels, John, op. cit., p. 132.

687

Abdullah Ahmad Alnajdi, op. cit., p. 157.

688

Daniels, John, op. cit., p. 75–76.

689

Hewins, Ralf, op.cit., p. 241–243.

690

Abdullah Ahmad Alnajdi, op. cit., p. 62.

691

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 42.

692

Schofeld, Richard, Kuwait and Iraq: Historical Claims and Territorial Disputes, London, 1991, p. 66.

693

Hewins, Ralf, op. cit., p. 274–276.

694

Daniels, John, op. cit., p. 55–56.

695

Там же. С. 56–58.

696

Там же. С. 92–94.

697

Правда, 29 июня 1961.

698

Hewins, Ralf, op. cit., p. 287.

699

Daniels, John, op. cit., p. 94–98; Hewins, Ralf, op. cit., p. 291, 299–302.

700

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 214–216.

701

Hewins, Ralf, op. cit., p. 288–292.

702

Рашед аль-Адвани. Кувейтско-российские отношения в общем контексте исторического процесса и международной политики (автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук). М., 2005. С. 14.

703

Te Arab Gulf and the West, ed. by B. R. Pridhem, London, 1985, p. 33 (See article by H. M. al-Baharna, Te Consequences of Britain’s Exclusive Treaties: a Gulf View).

704

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 540–541.

705

Там же. С. 44–46.

706

Hewins, Ralf, op. cit., p. 259.

707

Dickson, H. R. P., Kuwait and her Neighbours, op. cit., p. 29.

708

Abdullah Ahmad Alnajdi, op. cit., p. 54.

709

Hewins, Ralf, op. cit., p. 263.

710

Н. А. Длин, Л. С. Зверева. Кувейт. М., 1968. С. 22.

711

Winstone, H. V. F and Zahra Freeth, op. cit., p. 12, 191, 197.

712

Casey, Michael C., op. cit., p. 74.

713

Winstone H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 196–197.

714

Там же. С. 195.

715

Herb, Michael, All in the Family, New York, 1999, p. 31.

716

Alan Rush, Al-Sabah, op. cit., p. 15.

717

Ар-Рай Аль-‘Ам, 4 мая 1989 г. С. 4.

718

Arab Times, August 24–25, 1989, p. 9.

719

Труд. 6 февраля 1988.

720

Князев А. Г. Персидский залив: истоки напряженности. М., 1988. С. 17, 18

721

Casey, Michael C. Te History of Kuwait, op. cit., p. 81.

722

Там же. С. 85–88.

723

Там же. С. 83.

724

Там же. С. 92–99.

725

Там же. С. 103–108.

726

Crystal, Jill, Oil and Politics in the Gulf, op. cit., p. 176.

727

Casey, Michael C., op. cit., p. 110–111.

728

Там же. С. 127.

729

Там же. С. 118–122.

730

Там же. С. 132.

731

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПБ., 2016. С. 360.

732

Там же. С. 170.

733

Мелкумян Е. С. История государств Арабского залива в XX — начале XXI в. М., 2016. С. 328; Коммерсант, № 12, 25.01.2006, с. 10.

734

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 360.

735

Сенченко И. П. Арабы Аравии. Указ. соч. С. 323.

736

Casey, Michael C. Te History of Kuwait, op. cit., p. 7–9.

737

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 67.

738

Saeed Khalil Hashim. Te Infuence of Iraq on the Nationalist Movements of Kuwait and Bahrain (1920–1961), Ph.D. thesis, University of Exeter, March 1984, p. 16.

739

Herb, Michael, All in the Family, New York, 1999, p. 38.

740

Hoyland, Robert G., Arabia and the Arabs (From the Bronze Age to the coming Islam), London & New York, 2001, p. 113–114.

741

Сенченко И. П. Арабы Аравии. Указ. соч. С. 9.

742

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 82–85; Zahra Freeth, Kuwait was My Home, London, 1956, p. 68–69.

743

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 56.

744

Dickson, H. R. P. Te Arab of the Desert: A Glimpse into Badawin Life in Kuwait and Sa’udi Arabia, London, 1949, p. 48.

745

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 86–87.

746

Там же. С. 508–512.

747

Там же. С. 507.

748

Там же. С. 94–96.

749

Там же. С. 453, 454.

750

Там же. С. 456, 457.

751

Dickson, H. R. P. Te Arab of the Desert, op. cit. p. 540.

752

Burckhardt, J. L., Notes on the Bedouins and Wahabys collected during his Travels in the East, vol. 1–2, London, 1831, vol. 2, p. 19–20.

753

Montague, R., La civilization du desert, Paris, 1947, p. 23.

754

Зверева Л. Кувейт. М., 1964. С. 8; Сенченко И. П. Аравийский полуостров: «колыбель арабов». СПб., 2017. С. 244–245; Zahra Freeth, Kuwait was My Home, op. cit., p. 73; Hogarth, D. G. Te Penetration of Arabia: A Record of the Development of the Western Knowledge Concerning the Arabian Peninsula, New York, 1904, p. 237.

755

Dickson, Violet, Forty Years in Kuwait, op. cit., p. 300, 307.

756

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 117.

757

Dickson, Violet, op. cit., p. 95.

758

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 108.

759

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 117.

760

Zahra Freeth, Kuwait was My Home, op. cit., p. 70–72.

761

Bruce Ingham, Bedouin of Northern Arabia. Traditions of the Al-Dhafr, London & New York, 1986.

762

Peter Vine and Paula Casey, Kuwait. A Nation’s Story, London, 1992, p. 59.

763

Dickson, Violet, op. cit., p. 181.

764

Dickson, H. R. P. Kuwait and Her Neighbous, op. cit., p. 513–517.

765

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 126.

766

Volney, C. F., Voyage, op. cit., p. 211–212.

767

Ал-Мас’уди. Золотые копи и россыпи самоцветов. М., 2002. С. 65.

768

Zahra Freeth. Kuwait was My Home, op. cit., p. 59, 94, 96.

769

Casey, Michael C., op. cit., p. 21, 22.

770

Peter Vine and Paula Casey, op. cit., p. 60–61.

771

Dickson, H. R. P. Te Arab of the Desert, op. cit., p. 54.

772

‘Умар Сулейман аль-Ашкар. Вера в Аллаха. М., 2016. С. 332, 333.

773

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 132.

774

Lady Anne Blunt, Beduin Tribes of the Euphrates, London, 1879, Two Vols., Vol. II, p. 271–272.

775

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 431–433.

776

Бондаревский Г. Л. Кувейт в международных отношениях. Указ. соч. С. 53.

777

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 355.

778

Коран, 23:8. Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 216;

779

Каримов Г. М. Шариат. Закон жизни мусульман. Ответы Шариата на проблемы современности. СПб., 2016. С. 34, 35.

780

Каримов Г. М. Указ. соч. С. 82, 83.

781

Dickson, H. R. P. Te Arabs of the Desert, op. cit., p. 538.

782

Сенченко И. П. Арабы Аравии. Указ. соч. С. 112.

783

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 549–551.

784

Мельгунов. Арабы и Магомет. М., 1900. С. 14; Волкова Е. Аравия и Магомет. Учение Магомета и распространение ислама. Исторический очерк. СПб., 1910. С. 15.

785

Крымский А. История арабов. Часть I. М., 1911. С. 11.

786

Там же. С. 12; Niebuhr C. Voyage, op. cit., vol. 2, p. 139.

787

Doughty Ch., Travels in Arabia Deserta, vol. 1–2, Cambridge, 1988, vol. I, p. 344.

788

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 251.

789

Dickson, Violet, op. cit., p. 282.

790

Dickson, H. R. P. Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 440.

791

Dickson, Violet, op. cit., p. 169, 225.

792

Daniels, John, op. cit., p. 153.

793

Виктор Трубников. Три года в Кувейте. М., 1975; Zahra Freeth, Kuwait was My Home, op. cit., p. 84.

794

Ruete, Emily, Memoirs of an Arabian Princess. An Autobiography, New York, 1888, p. 110.

795

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 506.

796

Gateways of Asia. Port Cities of Asia in the 13th–20th Centuries, ed. by Frank Broeze, New York, 2010, part 6, Kuwait before Oil, p. 163.

797

Lorimer, J. G., Gazetteer, Geographical and Statistical, op. cit., II B, p. 1052.

798

Dr. Robin Bidwell, op. cit., vol. II, part, VI, p. 7–8.

799

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 49.

800

Там же.

801

Там же. С. 50.

802

Д-р Руир. Англо-русское соперничество в Азии в XIX в. М., 1924. С. 32.

803

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 50.

804

Там же.

805

Богоявленский Н. В. По берегам Персидского залива. СПб., 1903. С. 58–60.

806

Peter Vine and Paula Casey, Kuwait, op. cit. p. 52.

807

Liwa. Journal of the National Center for Documentation and Research, vol. 1, June 2009, p. 29 (See article by Dr. James Onley).

808

Dickson, H. R. P. Te Arab of the Desert, op. cit., p. 440–441.

809

Rosenfeld, H., Social Composition of the Military in the Process of State Formation in the Arabian Desert. Te Journal of the Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland, 95 (1965), part 2, p. 178.

810

Lorimer, J. G., Gazetteer, op. cit., p. 252, 454, 1009, 1076, 1422, 1423.

811

Dickson, Violet, Forty Years in Kuwait, op. cit., p. 78.

812

Там же. С. 226, 84; Zahra Freeth, Kuwait was My Home, op. cit., p. 140, 151.

813

Malise Ruthven, Freya Stark in Iraq and Kuwait, Reading: Garnet, 1994, p. 93.

814

Mary Allison, Doctor Mary in Arabia, University of Texas, 1994, p. 34–35.

815

Там же.

816

Frank Broeze, op. cit., p. 172.

817

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 35.

818

Dickson, Violet, Forty Years in Kuwait, op. cit., p. 90.

819

Dickson, H. R. P. Te Arab of the Desert, op. cit., p. 49.

820

Sir Rupert Hay. Te Persian Gulf States, Washington, 1959, p. 106.

821

Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 35–36.

822

Molly Izzard. Te Gulf: Arabia’s Western Approaches, London, 1979, p. 55.

823

Dickson, Violet, op. cit., p. 82.

824

Malise Ruthven, Freya Stark in Iraq and Kuwait, Reading: Garnet, 1994, p. 93.

825

Dickson, Violet, op. cit., p. 88.

826

Dickson H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 434–436.

827

Saudi Arabia World, № 13–19, November, December 1972 (http://archive.aramcoworld.com/issue).

828

Ishaq Tijani, Male Domination, Female Revolt, Brill, Leiden, Boston, 2009, p. 12–13.

829

Там же. С. 14, 15, 23.

830

Л. Зверева. Кувейт. М., 1964. С. 97.

831

Lorimer, John G., Gazetteer, op. cit., vol. II, p. 454–456.

832

Сыромятников С. Н. Мировое значение Персидского залива и Куэйта. Общество ревнителей военных знаний, № 52. СПб., 1901.

833

Пальгрэв, Джиффорд. Путешествие по Средней и Восточной Аравии. СПб., 1875. С. 386; Frank Broeze, ed., Gateways of Asia. Port Cities of Asia in the 13th–20th Centuries, New York, 2010, part 6, p. 165.

834

Frank Broeze, op. cit., p. 163.

835

Lorimer, John G., Gazetteer, op. cit., vol. II, p. 1051.

836

Доктор Якуб Юсуф ал-Гунайм. Кувейт. Указ. соч. С. 41.

837

Там же.

838

Тауфик Ибрагим. Коранический гуманизм. М., 2015. С. 13.

839

Dickson, H. R. P. Te Arab of the Desert, op. cit., p. 82, 108.

840

Лоуренс Томас Эдвард. Семь столпов мудрости. Пер. Г. Каринского. М., 2001. С. 97.

841

Dickson, H. R. P. Te Arab of the Desert, op. cit., p. 82, 109–110.

842

Laurent, A. Lambert. Water, State Power, and Tribal Politics in the GCC: Te Case of Kuwait and Abu Dhabi, Qatar, 2014, p. 1, 6.

843

Коран, 2:275.

844

Doughty, C. M., Travels in Arabia Deserts, Cambridge, 1888, p. 312.

845

Arabia. Handbooks, prepared under the direction of the historical section of Foreign Ofce, № 61, London, 1920, p. 22.

846

Shaul Yanai. Te Political Transformation of Gulf Tribal States, Sussex, England, 2014, p. 29–32.

847

See: Tabit, A. J. Abdullah, Merchants, Mamluks and Murder. Te Political Economy of Trade in Eighteenth Century Basra, State University of New York, 2001.

848

Frank Broeze, ed., Gateways of Asia, op. cit., p 168; Al-Ghanim, Salwa. Te Reign of Mubarak Al Sabah: Shaikh of Kuwait, 1896–1915, New York, 1998, p. 201–202.

849

Jill Crystal, Oil and Politics in the Gulf, London, 1995, p. 24–25.

850

Shaul Yanai, op. cit., p. 38–39; Jill Crystal, op. cit., p. 24–25; Rush, Alan, ed., Records of Kuwait 1899–1961, op. cit., vol. I, International Afairs 1899–1921, p. 542–551.

851

Rush, Alan, ed., Records of Kuwait, op. cit., vol. I, p. 543–561.

852

Lawrence G. Potter. Te Persian Gulf in modern times: people, ports and history, New York, 2014, p. 4.

853

Al-Tabari, Ta’rikh al-rusul wa’l-muluk, trans. and ed. Stephen Humphres. Te History of al-Tabari, Albany, 1990, p. 62–64.

854

V. B. Meen and A. D. Tushingham, Crown Jewels of Iran, Toronto, 1974, p. 66–67.

855

Oleg Grabar. Te Formation of Islamic Art, New Haven: Yale University Press, 1973, p. 102.

856

Lienhardt. Te Shaikhdoms of Eastern Arabia, ed. by A. al-Shahi, London, 2001, p. 24–32.

857

Сборник консульских донесений. Год шестой. Выпуск I. СПб., 1903. С. 3–9.

858

Lorimer, J. C., Gazetteer of the Persian Gulf, Oman and Central Arabia, Calcutta, 1908, vol. II A: p. 246, vol. II B: p. 1058, 1187, 1440.

859

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 177–179.

860

Iran in the Persian Gulf 1820–1966, eds. Burdett and Seay, vol. II: 1880–1917, p. 632.

861

Te Persian Gulf in History, ed. by Lawrence G. Potter, New York, 2009, p. 4.

862

Potts, Arabian Gulf in Antiquity, op. cit., vol. II, p. 215–216.

863

Там же. С. 245.

864

Dickson, Violet, op. cit., p. 112, 113.

865

Liwa, Journal of the National Center for Documentation and Research, UAE, Abu Dhabi, vol. 1, number 1, June 2009 (See: article by Dr. James Onley).

866

Bibby, Geofrey, Looking for Dilmun, New York, 1969, p. 215.

867

Mary Bruins Allison, Doctor Mary in Arabia, Austin: University of Texas, 1994, p. 36–37.

868

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 166–167.

869

Saldanha J. A., Selections from State Papers Bombay Regarding Te East India Company’s Connection with the Persian Gulf, with a Summary of Events, 1600–1800, Calcutta, 1908, p. 408.

870

Parsons, Abraham, Travels in Asia and Africa, London, 1808, p. 157.

871

Pelly, L. and Colvill, «Account of Recent tour round the Northern portion of the Persian Gulf», in Transactions of Bombay Geographical Society, XVII, 1863, p. 118–120.

872

Ahmad Mustafa Abu Hakima. History of Eastern Arabia, 1750–1800, op. cit., p. 180.

873

Arabia, Handbooks prepared under the direction of the historical section of Foreign Ofce, № 61, London, 1920, p. 62.

874

Pelly, L., Report of Journey to the Wahabee Capital of Riyadh in Central Arabia, op. cit., p. 11.

875

Lorimer, J. C., Gazetteer, op. cit., Geographical and Statistical, vol. II B: p. 1054.

876

Kelly, J. B., Britain and the Persian Gulf, 1795–1880, Oxford, 1968, p. 29–30.

877

Arabia, Handbooks, op. cit., p. 82; See: Peter Vine and Paula Casey, Kuwait, op. cit.

878

Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, op. cit., p. 94–97.

879

Kunz, Georg Frederick and Charles Hugh Stevenson. Te Book of the Pearl. Te History, Art, Science and Industry of the Queen Gems, New York, 1908, p. 80.

880

Rosenthal, Leonard. Te Pearl Hunter: An Autobiography, New York, 1952, p. 66.

881

Arabia, Handbooks prepared under the direction of the historical section of Foreign Ofce, № 61, London, 1920, p. 59.

882

Dr. Robin Bidwell, op. cit., vol. I, part II, p. 39.

883

Lorimer, J. G., Gazetteer, op. cit., vol. I, p. 2220–2293.

884

Shaul Yanai, op. cit. p. 33–34.

885

Belgrave, Sir C., Persian Gulf: Past and Present, R. C. A. J., vol. LV, 1968.

886

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 56; Curzon, G. N., Persia and the Persian Question, London, 1892, vol. II, p. 456–457.

887

Журавлев В. В., Бурыгин С. М. Дубай. Волшебный сон, ставший явью. М., 2015.

888

Pelly, L., Remarks on Port of Lingha, the Island of Kishm and the Port of Bunder Abbas, and its Neighborhood, Bombay, 1864, p. 32.

889

Ibn al-Tiqtaqa, Al-Fahri, trans. C. E. J. Whitting, London, 1947, p. 255.

890

Encyclopedia Britannica, S. V. «Pearl», 1992.

891

Paula Sanders. Te Court Ceremonial of the Fatimid Caliphs in Egypt, Princeton University, 1984, p. 151.

892

Al-Qalqashadi, Subh al-A’sh, Cairo, 1914–1928, 3:468.

893

Gayaugos, D. P. Te History of Muhammadan Dynasties in Spain, London, 1840, p. 286–287, 292–294.

894

Procopius, History of the Wars, book 1:4, trans. H. B. Dewing, London, 1914, 1:21–31.

895

htts://www.j-izvestia.ru/2016/08/ (August 31, 2016).

896

Dickson, Violet, op. cit., p. 90.

897

Belgrave, Sir C. Te Pirate Coast, l. 1966, p. 165; Government of Bahrain, Annual Report, 1954, p. 4; Harrison. Te Arab at Home, New York, 1924, p. 86

898

Lloyd, Christopher. Te Navy and the Slave Trade: the Suppression of the African Slave Trade in the Nineteenth Century, London, 1949, p. 283–284.

899

Hawley, Donald. Te Trucial States, New York, 1970, p. 200; Lorimer John G., Gazetteer, op. cit., p. 2475.

900

Wilfred Tesiger, Arabian Sands, Penguin, 1991, p. 272, 284.

901

Muhammad Morsy Abdullah. Te United Arab Emirates: A Modern History, London, 1978, p. 25.

902

Bromer, Katrin,ed. Te Jurisdiction of the Sultan of Zanzibar and the Subjects of Foreign Nations, Wurzburg, 2001, p. 25.

903

United States Department of Agriculture, Washington, Year book 1898–1919; Year book 1920–1922; Agricultural Year book 1923–1925.

904

Lawrence G. Potter, ed. Te Persian Gulf in modern times: people, ports and history, New York, December 2014, p. 8.

905

F. Stark, Baghdad Sketches, New York, 1938, p. 174–176.

906

Hewins, Ralf, op. cit., p. 59.

907

Там же. С. 26.

908

Зверева Л. Кувейт. М., 1964. С. 10.

909

Buckingham, J. S., Travels in Assyria, op. cit., London 1829, p. 370, 462–463.

910

Pelly, L. and Colvill, «Account of a Recent tour round the Northern Portion of Persian Gulf», in Transactions of Bombay Geographical Society, XVII, 1863, p. 119–120.

911

Там же. С.110.

912

Doughty, C. M., Travels in Arabia Deserts, Cambridge, 1888, p. 46, 438.

913

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, op. cit., p. 105; Buckingham, J. S., Travels, op. cit., p. 385.

914

Джиффорд Пальгрэв. Указ. соч. С. 141.

915

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 117.

916

Carter, Merchant’s Families of Kuwait, op. cit. p. 61.

917

Abdullah Y. al-Ghunaim, Ahbar al-Kuwait, Kuwait, 2007, p. 30.

918

Там же. С. 31.

919

Ayman F. Sayed, Al-Kuwayt Fi ‘Ahd Alsheikh Mubarak al-Sabah, Mukhtarat Min al-Arsheef al-farancy, Kuwait, 2011, p. 18.

920

Abdullah Y. al-Ghunaim, op. cit., p.32.

921

Slot, B. J., Mubarak Al-Sabah: Founder of Modern Kuwait, 1896–1915, London, 2005, p. 398.

922

www.english.alateeqi.com/index.php?page=history2.

923

Там же.

924

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1272. Л. 7–9.

925

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 45, 179, 180.

926

Сборник консульских донесений. Год 9-й. СПб., 1906. С. 114–115; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 32, 33.

927

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1785. Л. 9; Bush B. C., Britain and the Persian Gulf, 1894–194, Barclay University of California, 1967, p. 394.

928

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 102

929

Slot, B. J., Mubarak Al-Sabah, op. cit., p. 46.

930

Graeme Wilson, Rashid’s Legacy: Te Genesis of the Maktoum Family and the History of Dubai, Dubai, 2006, p. 39–40.

931

Te Times, December 30, 2010.

932

Laden, R., Oman since 1856, Princeton, 1967, p. 122.

933

Beachey, R. W. Te Arms Trade in East Africa in the Late Nineteenth Century, Journal of African History, vol. III, № 3, Cambridge, 1962, p. 453.

934

Lorimer, J. G., Gazetteer, op. cit., vol. I, part II, p. 2558.

935

Phillips, Wendell, Oman: A History, Great Britain, 1967, p. 156–157.

936

Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. I, part II, p. 2558.

937

Там же. С. 2556.

938

Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. I, part II, p. 2556.

939

James W. Fiscus, Gun Running in Arabia: Te Introduction of Modern Arms to Peninsula, 1880–1914 (a thesis for the degree of Master of Arts in History), Portland State University, 1987, p. 78.

940

Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. I, part II, p. 2566.

941

James W. Fiscus, op. cit., p. 89.

942

Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. II, p. 2497.

943

Bush, B. C., Britain and the Persian Gulf, 1894–1914, Barkley University of California, 1967, p. 390, 394.

944

Phillips, Wendell, Oman, op. cit., p. 156–157.

945

Bush, B. C., Britain and the Persian Gulf, op. cit., p. 227.

946

Abdullah, M. M. Te United Arab Emirates, New York, 1978, p. 28; Beachey, R. W. Te Arms Trade in East Africa, op. cit., p. 457–459.

947

Bush, B. C., Britain and the Persian Gulf, op. cit., p. 281.

948

Phillips, Wendell, Oman, op. cit., p. 156–157.

949

Bush, B. C., Britain and the Persian Gulf, op. cit., p. 394.

950

James W. Fiscus, Gun Running in Arabia, op. cit., p. 86–87.

951

Slot, B. J., French Relations with the Independent Shaikhdoms of the Lower Gulf, Liwa Journal, UAE, Abu Dhabi, Volume 1, № 2, December, 2009, p. 18–19.

952

Austin, H. H., Gun-Running in the Gulf and Other Adventures, London, 1926, p. 13–14.

953

Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. I, part II, p. 2569.

954

James W. Fiscus, Gun Running in Arabia, op. cit., p. 114.

955

Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. I, part II, p. 2569.

956

Bidwell, Robin. Te Afairs of Kuwait, London 1971, vol. II, part V, p. 27.

957

Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. I, part II, p. 2577.

958

Bidwell, Robin, op. cit., vol. II, part VI, p. 91.

959

Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. I, part II, p. 2570.

960

Bidwell, Robin. Te Afairs of Arabia, 1905–1906, London 1971, vol. I, part III, p. 73.

961

Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. I, part II, p. 2569–2570.

962

Bidwell, Robin. Te Afairs of Arabia, 1905–1906, op. cit., vol. I, part III, p. 73

963

Murphy, C. C. R., Soldiers of the Prophet, London 1921, p. 208–209.

964

Bidwell, Robin. Te Afairs of Arabia, 1905–1906, op. cit., vol. I, part III, p. 73.

965

Raunkiaer, Barclay, Trough Wahhabiland on Camelback, 1912, London 1969, p. 36, 39.

966

Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. I, part II, p. 2558.

967

Сенченко И. П. Персидский залив: взгляд сквозь столетие. М., 1991. С. 81.

968

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 75.

969

Liwa, Journal of the National Center for Documentation and Research, UAE, Abu Dhabi, vol. 2, Number 3, June 2010, p. 4–14.

970

Peter Vine and Paula Casey, Kuwait, op. cit., p. 111.

971

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, 1750–1965, op. cit., p. 95.

972

Parsons, Abraham, op. cit. p. 112.

973

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, 1750–1800, op. cit., p. 171; Plaisted, Bartholomeo, Narrative of a Journey from Basra to Aleppo in 1750, published in Carruthers’ Te Desert Route to India etc., London 1929.

974

John Carmichael, Narrative of a Journey from Aleppo to Basra in 1751, London 1772.

975

Saldanha, J. A., Selections from State Papers, Bombay, regarding Te East India Company’s Connection with the Persian Gulf, with a summary of Events, 1600–1800, Calcutta, 1908, p. 445.

976

Там же.

977

Brucks, Captain Gorge Barnes, «Memoir descriptive of Navigation of the Gulf of Persia, with brief notices of the manners, customs, religion, commerce, and resources of the people inhabiting its shores and islands», in Bombay Selections, vol. XXIV, Bombay, 1856, p. 576.

978

Jones, Lieutenant J. Felix, «Extracts from a Report on the Harbour Grane (or Koweit), and the Island of Pheleech in the Persian Gulf, prepared in November 1839», in Bombay Selections, vol. XXIV, Bombay, 1856.

979

Ahmad Mustafa Abu Hakima. Te Modern History of Kuwait, 1750–1965, op. cit., p. 102.

980

Kemball, Lieutenant A. B., «Observations on the Past Policy of the British Government towards the Arab Tribes of the Persian Gulf», in Bombay Selections, vol. XXIV, Bombay, 1856, p. 648 f.

981

Pelly, L. and Colwill, «Account of a Recent tour round the Northern portion of the Persian Gulf», in Transactions of Bombay Geographical Society, XVII, 1863, p. 118–120.

982

Там же. С. 119–120.

Content

И. П. Сенченко
Кувейт. Мозаика времен

Часть I. Пески времени. Странички из летописи веков

Часть II. Шейх Сабах I (правил 1756–1762) Кувейт: в поисках истоков

Часть III. Шейх ‘Абд Аллах I (правил 1762–1812) След в истории

Часть IV. Шейх Джабир I. (правил 1812–1859) Дневник событиий

Часть V. Шейх Сабах II. (правил 1859–1866). Документальные свидетельства времени

Часть VI. Шейх ‘Абд Аллах II (правил 1866–1892). Линия жизни

Часть VII. Шейх Мухаммад (правил 1892–1896). Безликое время

Часть VIII. Шейх Мубарак (правил 1896–1915). Личность в истории

Часть IX. Шейх Джабир II. (правил 1915–1917) Голограмма памяти

Часть X. Шейх Салим ибн Мубарак. (правил 1917–1921) Запечатленное время

Часть XI. Шейх Ахмад ал-Джабир. (правил 1921–1950). Коллекция историй

Часть XII. Шейх ‘Абд Аллах III. (правил 1950–1965) Чувство Родины

Часть XIII. Шейх Сабах III. (правил 1965–1977). Годы перемен

Часть XIV. Шейх Джабир III. (правил 1977–2006) Время испытаний

Часть XV. Шейх Са’ад ибн ‘Абд Аллах ал-Салим (правил 15–24 января 2006 г.) Траектория судьбы

Часть XVI. Шейх Сабах IV (правит с 2006 г.) Портрет в интерьере времени

Часть XVII. Колорит Кувейта. Обычаи, традиции, нравы

Часть XVIII. Сцены из повседневной жизни. Хроники быта

Примечания