Николай Тихонов

Военные кони

Это было в конце 20-х — начале 30-х годов. Не так уж много времени прошло тогда после революции, а в Ленинграде вокруг редакции детского отдела Госиздата уже объединились писатели и художники, те, кто мечтал о создании совершенно новой советской детской книги. Писатели Маршак, Житков, Бианки, Ильин, Пантелеев, художники Лебедев, Тырса, Конашевич, Лапшин, Самохвалов привлекли к своей работе и тех, кто никогда раньше для детей не писал и не рисовал.

Именно тогда «взрослый» писатель Николай Тихонов и художник Тырса и создали эту книгу. Она была написана, отиллюстрирована и издана очень быстро — в течение одного 1927 года! В основу книги положены случаи, свидетелем и участником которых был Тихонов во время своей службы в гусарском полку во время первой мировой войны. Герои его рассказов — кони, умные, но своенравные животные. О них Тихонов рассказывает с восхищением и юмором. А ещё за его рассказами — раздумья о жестоких порядках в царской армии.

А как хороши рисунки Тырсы! Они очень выразительны. В них и красота животных, и точные характеристики людей. Тырса вообще считал, что картинка в детской книжке — это первая встреча маленького читателя с Большим искусством. Недаром Виталий Бианки однажды о нём сказал: «Смотреть, как работает Тырса, — удовольствие. Строит книгу из рисунков и текста, как строят дом из кирпичей. Мастер».

Вот какая книжка перед вами. За её страницами — история советской детской книги.

Святослав Сахарнов

ЧЁРТ

I

Тогда ещё кругом шла немецкая война. Много нужно было для конницы лошадей, и доставали их отовсюду: покупали у крестьян, на ярмарках, забирали без денег, привозили издалека, из степей — от башкир и туркестанцев.

Пригнали раз в полк свежих лошадей, поставили на плацу, распределили — какую куда. Белые лошади шли драгунам, чёрные и жёлтые — гусарам, серые — пограничникам, а лошади в пятнах и никакого цвета — в обоз, возить двуколки и телеги с имуществом.

Пришёл на плац толстый офицер, нарядный, с золотым карандашиком, чтобы распоряжаться.

Пришёл прыщавый писарь — с табуреткой, чтобы разложить бумаги.

Стали водить лошадей мимо них.

Каждую лошадь вёл новобранец. Лошади дрожат: иные от любопытства, иные от испуга, иные просто от злости. Новобранцы дрожат тоже: первый раз лошадей ведут перед начальством.

Остановят лошадь против офицера, скомандуют ей: смирно! — а офицер и не смотрит. Он делает рукой знак: следующую! И ждёт.

Писарю же приходится очень жарко. Он должен записать, куда лошадь идёт, и тут же имя придумать. А лошадей больше сотни в партии, и все имена должны начинаться на букву «ч».

Такой был заведён порядок: старые лошади, кадровые, все на букву «а», резервные из запаса — на «о», а молодые, новенькие — на «ч».

Писарю приходит беда. У него в голове и трёх слов на «ч» нет. Поэтому носит он с собой старый, потрёпанный словарь. Раскроет его и набирает подряд: Чечета, Чечевица, Чаша, Челябинск, Чурбан, Чирий.

Лошадей ведут быстро — только успевай выбирать. А лошадям наплевать, как их называют. Они носятся, фыркают, прядут ушами и очень недовольны, что их водят взад и вперёд.

Упарился писарь совсем, фуражка его съехала набок, пот вытирать некогда, карандаш сломался, — смена не приходит, а в это время подводят замечательного коня.

Конь весь белый, волос лоснится, глаза смуглые, поступь гордая, уши стоят, мундштук покусывает и гривой трясёт.

Взглянул писарь в словарь — ещё больше вспотел. Ни одного слова на «ч» больше нет. Дальше уже на «ш» пошло. Что тут делать?

А конь на месте не стоит. Трясёт новобранца во все стороны. Растерялся писарь, офицер на него строго глядит — почему задержка, — писарь имя придумывает, не придумать никак — не идут имена в голову.

Ждал-ждал конь — как рванёт новобранца, как даст задними ногами по табуретке. Упала табуретка, бумаги рассыпались, подбежали старые солдаты, взяли коня, но он всё волнуется.

— Вот чёрт! — закричал писарь и со злобы взял и написал коня Чёртом.

С тех пор он до конца своей военной жизни так и носил это имя.

II

Пришли на другой день в конюшню новобранцы. Новобранцы службы не знают, лошади тоже не знают, чего от них хотят. Люди лошадей боятся — иные только у извозчиков и видели лошадей; лошади от людей ворочаются, ногами бьют.

Начали новобранцы седлать их. Кто подглядел накануне лошадей потише, тот и бежит к ней. А тихие лошади и есть самые ядовитые.

К Чёрту же подступа вовсе нет.

И с одного бока, и с другого бока заходил к нему солдат с седлом — никак седла на спину не накинуть.

Заплакал новобранец от обиды, но тут увидал его горе старый драгун. Кликнул он ещё народу, и впятером кое-как оседлали.

Один за голову держал, другой за хвост, прижав его к стенке, один за одну ногу, другой за другую, а пятый седло подтягивал.

Как повёл Чёрта новобранец из конюшни, старый драгун сказал ему вслед:

— Я не я — пропадёшь ты с ним, парень!

Вышел Чёрт на поле, хорошо кругом, зелено, ветру много, пошёл Чёрт в ряды, порядка не нарушает.

Вахмистр, старая казарменная крыса, велит садиться. Сели новобранцы. Кони не умеют ни стоять, ни ходить по-военному. А Чёрт как пошёл крутить по полю, боком, боком — понёсся в сторону, обскакал всех, только пыль встаёт.

Новобранец вцепился в седло и ничего не помнит от страха. Вахмистр кричит ему вслед:

— Ноги из стремя вынь, ноги вынь, дрянь паршивая, не хватайся за луку — лучше вались прямо, не смей за луку хвататься! Убью!

Новобранец не слушает. Ветер свистит в ушах, несёт его Чёрт неизвестно куда. Мчал-мчал — как остановится враз точно вкопанный, солдат с него кувырком, как заяц, вниз головой, и покатился по полю.

— Эх, репу копает, дрянь паршивая! — закричал вахмистр. — Что стоишь дураком, пойди, лови коня! Кто тебе ловить его будет?

А Чёрт пасётся мирно, щиплет траву, очень доволен собой. Подошёл к нему, хромая, солдат, протянул руку — Чёрт отскочил на сажень и опять траву щиплет.

Хохочут все вокруг. Солдат снова к Чёрту, Чёрт снова от него.

— Что ты стал в пятнашки играть? — закричал вахмистр. — Дать ему три наряда!

Прыгнул солдат последний раз, схватил за повод, хочет садиться — не даёт конь садиться. Солдат ногу в стремя, а конь его за ногу. Заплакал опять солдат от обиды, но тут езда кончилась, и повели лошадей в конюшню.

III

Каждый день ездят новобранцы, и каждый день с Чёртом тревога: не хочет никому подчиняться конь да и только. Хитрит так, что сразу и не догадаешься, в чём хитрость. Даёт седло нацепить, подпруги затянуть — новобранец рад. Выйдут в поле, только солдат ногу в стремя — и вместе с седлом летит под брюхо к Чёрту, а Чёрт ударит его ногами — и бежать в сторону.

В чём дело? Оказывается, как седло накинут на него, — он возьмёт и надует живот как шар, подпруги затянут по животу, а потом он живот втянет обратно — седло и висит, как на палке.

Был среди новобранцев один жокейский ученик, Кормяк. Был он упрям сам, как лошадь, и крепок.

Сел он на Чёрта, проехал круг-два — ничего. Шатал, шатал его Чёрт — видит, парень держится. Тогда он рванулся вперёд, укусил соседа выше хвоста, тот жеребец следующего, другой — ещё дальше, вмиг все жеребцы друг друга перекусали, бьют ногами, кричат. Поднялся такой шум, что вахмистр завопил тоже:

— Что за ярмарка! Держите дистанцию на две лошади, черти серые!

А Чёрт закусил мундштук и понёс Кормяка.

Таскал-таскал его Чёрт, потом повернул и прямо через канаву на дорогу. А дорога была обсажена низкими деревьями. Испугался Кормяк, что ему голову оторвут деревья, наклонился набок, — этим боком и ударил его о дерево Чёрт. Упал Кормяк в канаву, а коня и след простыл.

Прибежал Чёрт в мыле, злой, страшный — прямо к конюшне. Двери у конюшни распахнуты, но поперёк входа лежала жердь металлическая. Он согнулся в три погибели и проскочил в конюшню, сломал седло начисто о жердь, так что передняя лука к задней пригнулась. Прямо забежал к себе в станок — и отдыхать. Стоит и отдувается.

С этого дня его стали бояться все новобранцы. Пришёл в конюшню вахмистр, посмотрел на него и сказал:

— Арестант ты, арестант! Дайте его старым драгунам, пусть обломают…

IV

Ничему не научился Чёрт за четыре месяца: ни шагу, ни рыси, ни галопу, ни карьеру. Ни за что не мог разобрать, где левая нога, где правая нога. Отдали его в работу старым драгунам.

Старые драгуны — народ знающий, но несильный и старый. Столько перевидали они лошадей, что устали. Им бы по домам идти, землю пахать, или на мельнице сидеть, или ремеслом заниматься, а тут изволь — объезжай лошадей. Кости у них ноют, а приходится ездить.

Скомандуют: «Все к пешему строю готовсь — слезай!» — приходится на всём галопе соскакивать с седла.

Соскочил — сейчас же команда: «Все — садись!»

Сел — опять слезай, слез — опять вскакивай, точно проклятый…

Командовал ими маленький, как пробка, и, как паук, злой эскадронный Рязанцев. Кричит тоненьким бабьим голосом:

— Драгуны, слушай мою команду!

Драгуны слушают и ругают его последними словами.

Пошёл Чёрт дурить и на глазах у эскадронного, да старый солдат уколол его шпорой, взял в повод так, что деваться некуда. Но на барьер не пошёл Чёрт ни за какие шпоры. Врос в землю и стоит. Драгун его шпорит — кровь бежит по брюху, сзади бьют, сбоку бьют — ни с места Чёрт.

Ударил тогда его между ушей драгун.

Обидно старому солдату, но не знал он Чёртова нрава.

Закричал Чёрт от боли, встал на дыбы во весь рост и упал назад вместе с солдатом.

Если бы не успел драгун ногу из стремени выхватить — всю жизнь ходил бы калекой. Упал драгун — конь на него.

Расшиб солдата — едва подняли. А Чёрт вскочил и ухмыляется, покряхтывает и смотрит так, точно говорит: ни за что служить не буду, кого хотите сажайте.

Подошёл эскадронный, взглянул ему в глаза, хотел ударить хлыстом, но Чёрт обнажил зубы и заскрипел.

Испуганный эскадронный отвернулся и приказал:

— Посадить под арест на десять суток.

— За что же меня-то? — закричал драгун.

— Не тебя — а коня…

— Как прикажете? — спросил взводный. — Случай особенный — коня под арест.

— Так, на десять суток половинная мера овса и сена. Как зовут его?

— Чёртом.

— Это и видно! Уберите его…

Так и у старых солдат не ужился Чёрт, а только под арест попал.

Как посидел Чёрт на половинном пайке, рассердился он на всех окончательно. Никого видеть не хочет, никого к себе не подпускает.

Убирает дневальный конюшню, подойдёт к нему навоз вымести — так залягается Чёрт, что подступа нет.

Станки друг от друга отделены были дощатой стенкой. Вдребезги разбил доски Чёрт — с обеих сторон. Подобрали доски, унесли.

Стал Чёрт любоваться на соседних лошадей, потом поссорился с ними, потом подрался, — что ни день, жалоба на него.

Все знали, что конь хороший, а никому не поддаётся. Из других эскадронов приходили смотреть на него, как на диковинку. Пробовали приходить наездники, но он затопает, заорёт, глаза кровью нальёт, — никто его учить не согласен.

— Пока его обломаешь, он тебя три раза убьёт, — говорили наездники, — дикарь, служить не хочет!

А наездники были люди первые в полку по лошадям. Никто лучше их не умел ездить. Они могли ездить и стоя, и лёжа, и на руках.

Когда и наездники от него отреклись, взялись новобранцы его дразнить. Задразнили коня до того, что он не стал больше терпеть человеческого лица около. К себе не пускает. Стоит только платком махнуть — бьёт задними ногами до самой полки, где седло лежит. Сбросит седло, ударит его ещё раза два и только тогда успокоится.

Скоро из-за его нрава увели соседнюю лошадь, соединили ему два станка вместе и привязали на две цепи — чтобы не сорвался. Одичал Чёрт вконец.

Пришёл раз ветеринарный врач, обошёл конюшню, поругался, покашлял и увидал Чёрта.

Осмотрел со стороны: пороков явных нет, вид здоровый, — почему не в работе?

— Да у него в характере и в голове не всё хорошо, — отвечает дневальный.

— Что за чушь? — удивился доктор.

— Верно, господин доктор. Этот конь на нас обижен. Жить с нами не хочет. Не иначе, как сумасшедший…

Не поверил доктор и хотел войти к Чёрту. Чёрт как ударит обеими ногами сразу — седло сверху мимо докторской головы так близко брякнулось, что доктор побледнел, выругался и ушёл.

По субботам белых драгунских лошадей выводили на двор и чистили и мыли с мылом, старательно и добела. Потом, чтобы волос блестел, протирали лошадей сухим углем, и сверкали белые лошади, что гуси. Только один Чёрт стоял в конюшне и орал время от времени для собственного удовольствия.

Заорёт, послушает свой голос: хорошо выходит — опять орёт. Ударят его метлой по спине — успокоится.

Чистили его раза два в неделю, корма давали мало, только следили, чтобы цепи были крепкие — не сорвался бы.

Неизвестно, сколько времени простоял бы он безвыходно в своей тюрьме, как вдруг разнеслась весть, что сам командир бригады будет осматривать конюшни.

Тут и выпало счастье Чёрту приветствовать бригадного по-своему.

V

Очень любили драгуны своего бригадного. Так любили, что, если на улице его увидят, сейчас же через забор — чтобы не попасть на глаза. Он хромал на левую ногу и потому ездить верхом не мог вовсе.

Идёт, он по конюшне, хромает, шипит, покрикивает на солдат и на лошадей. Подходит к Чёрту, остановился.

Поразило его, что лошадь на двух цепях привязана.

— Что это за непорядок? — закричал он на эскадронного. Только он закричал, Чёрт обернулся и закричал на генерала так, что в ушах шум пошёл.

Тогда хромой закричал на Чёрта:

— Смирно! смирно! Смотри, на кого кричишь… На генерала кричишь!

И Чёрт закричал опять. Так они стояли и кричали друг на друга минуты две. Генерал выдохся, и Чёрт замолчал.

— Что это за беспорядок, господин эскадронный? — уже тихим голосом спрашивает генерал.

— Что за беспорядок, вахмистр? — говорит эскадронный, обращаясь к вахмистру.

— Это особый конь, ваше превосходительство, — отвечает вахмистр, — ездить на нём нельзя, он убить человека может, никого к себе не подпускает, лошадей калечит…

— Как же его кормят? — спросил генерал недоверчиво.

— Через верх кормят…

— Как через верх?

— Влезает на ту стенку — напротив — дневальный и сыплет ему в кормушку овса и сена бросает, воду в ведре спускает…

— Что это за чушь! — закричал генерал. — А как же его чистят?

— Чистят его метлой, ваше превосходительство.

— ’ Как метлой?

— Метлой грязь с него издали очищают, но он и метлу обкусывает. Сколько мётел перепортил уже. А если б не чистили, заскоруз бы он вовсе от грязи по собственному невежеству. Упрямый очень. Служить не хочет.

— Не может быть! — закричал генерал. — Как это служить не хочет? Я ему покажу!

Побагровел генерал и прямо, как по уставу полагается, пошёл в станок и прошёл к самой Чёртовой морде.

Все замерли. Генерал стоит и гладит морду коню взад и вперёд, и Чёрт хоть бы что. Так давно к нему никто не входил, что он и не знает, что ему делать. Все стоят и ждут, что дальше.

Поглядел генерал на всех победоносно и перенёс руку свою на шею. Только перенёс он руку, вспомнил Чёрт свои старые обиды и вдруг тряхнул головой и стал поперёк станка: ни повернуться генералу, ни выйти. Запер его Чёрт своим большущим телом.

Стоит генерал, прижатый к кормушке, посерел, чуть водит рукой по шее, а сам не знает, что тут делать.

Солдаты по сторонам в кулаки смеются. Влетел генерал здорово. Конь стоит тихо, а генерал всё рукой по шее водит. Стоят оба и молчат. Дурацкое положение.

Только генерал хотел уйти, конь шагнул на него и придавил к кормушке. Тяжело уже дышит генерал, вспотел; хоть плачь от злости, а сделать ничего не может.

И никто не знает, как ему помочь. Только он двинется, Чёрт его возьмёт и прижмёт обратно. Спину генеральскую всю вымазал о кормушку. Хотел генерал вынуть из кармана платок обтереть пот, как закричал ему вахмистр:

— Ваше превосходительство! Не тяните платка. За здоровье ваше не отвечаю.

Знали все, что вынь генерал платок белый да махни им перед конём — смерть ему будет. Затопчет его конь вместе с платком.

Смутился генерал, потеет, молчит, рукой уже шевелить боится. А конь рад. Поглядит на генерала, подастся чуть в сторону и опять всем телом наедет и толкнёт… До синяков набил генеральскую спину…

Никогда бы не кончилась эта сцена, если б вахмистр не подозвал солдата и шёпотом не сказал бы ему:

— Возьми овса — засыпь ему с той стороны.

Хитёр был вахмистр — старая казарменная крыса.

Как влез солдат с другой стороны на стенку да постучал меркой о кормушку — взглянул Чёрт туда и видит… Что за чудо?

Никогда в это время его не кормили. Да ещё столько овса! Потянул он ноздрями, взял на запах: не обман ли?

Нет, не обман. Пахнет овсом. Полез он в ту сторону и как припал к овсу, ударив в него мордой, — генерал вывалился из станка, что куль с подмокшей мукой, едва на ногах держится. Только и смог показать на Чёрта и, тряхнув ручкой, сказать:

— Эту скотину немедленно продать — к чёрту, чтоб духа не было…

VI

Вскоре после того вахмистр послал солдата покупателя на Чёрта искать. Как узнали солдаты, что сейчас придут покупать Чёрта, сбежались толпой в конюшню. Пришёл и покупатель — маленький, щупленький татарин. Бородка висела у него щипаная, точно из войлока, пальтишко засаленное, руки крошечные, зато глаза широкие, что у птицы.

Оглядел татарин лошадей, похвалил:

— Хорошо лошак, ой, очень хорошо лошак…

Подвели его к Чёрту и отодвинулись.

Пришёл тут вахмистр, взглянул на покупателя и усмехнулся:

— Где ж тебе одному, — помощников поискал бы. Погибнешь с ней — это чёрт, а не лошадь. Гляди-ка, на цепях держится…

Татарин хитро потёр руки и засмеялся.

— Зачем чёрт? Хорош лошак. Пачему продаёшь?

Обошёл он вокруг коня, поглядел внимательно на цепи, которыми тот был привязан, и говорит:

— Седло ему ни к — чему. Зачем обижать лошак? Мы его продавать хорошему хозяину будем. Он работать будыт. Посмотри, пожалуйста.

Татарин спокойно вошёл в станок, снял цепи с Чёрта, вынул из кармана верёвку. Солдаты стояли молча, затаив дыхание, как на смотру. Чёрт увидал верёвку, тряхнул головой, переступил с ноги на ногу и почесался боком о стенку. Татарин надел ему верёвку на шею, закрепил узлом и повернул Чёрта к выходу. Толпа дрогнула. Кто-то из дерзости помахал платком. Чёрт даже не поднял головы.

Татарин вывел его на двор, и тут только Чёрт сделал первое быстрое движение: он потянулся к траве, которой не видел уже давно. И когда татарин уводил его за ворота, изо рта Чёрта торчали недожёванные травины.

ВЕСЕЛЫЕ ЛОШАДИ

I

Маршевый эскадрон готовился к учебной рубке.

Нужно было, идя через поле, пройти мимо крестовины с прутьями, срубить прут, подняв руку высоко и прямо над головой, уколоть концом шашки соломенное чучело, лежащее на земле, и стать на другом конце поля, похлопывая по шее разгорячённого скакуна.

Эта скачка одинаково волнует всегда и старых, и молодых лошадей. Справа налево стояли в ряду эскадрона неразлучные товарищи-кони: Чирий, Чайничек, Чурило и кобыла Облигация. Дружба их была самая искренняя и бескорыстная. Стоило ударить одного из них, как они все начинали вопить; стоило на водопое озорному коню из чужого взвода толкнуть Чайничка, как все бросались ему на помощь.

Ночью в конюшне наступала минута, когда дневальный закапывался в копну сена и засыпал. Тогда Облигация снимала зубами недоуздок с Чайничка, он снимал недоуздок с Чурила, Чурило с Чирья, и они вчетвером шли щипать сено, толпясь вокруг безмятежно храпевшего дневального.

В это время проход конюшни — четыре шага в ширину и тридцать шагов в длину — принадлежал им. Они могли бегать по конюшне сколько им хотелось. И они задирали товарищей, страдавших бессонницей, и лягали спящих. Но горе было тому коню, который осмеливался бы оспаривать их власть. Они бы загнали его в станок, и даже метла дневального, хорошая новая жёсткая метла с толстой палкой, не спасла бы несчастного коня от избиения. Такова была эта неразлучная четвёрка.

Вернёмся к рубке.

Сначала тронулся тёмный широкоплечий Чирий. На нём сидел гусар Рожин. Чирий вмиг пересёк поле, шашка сверкала на морозе, как ледяное колесо, прут упал, на его место наставили новый.

Чайничек любил идти боком, косясь одним глазом назад. Не доходя до прута, он споткнулся, прыгнул налево и обнёс всадника. Напрасно Корнилов, сидевший на нём, махал шашкой: в этот день на Чайничка напало упрямство.

Тогда, обиженная за товарища, рванулась кобыла Облигация. Тяжело дыша и волнуясь, она шла плавно, как птица. У её хозяина Мармора была своя уловка. Он рубил лучше всех, но рубил по-казацки, сплеча. Это строго запрещалось. Поэтому сначала он подымал руку с клинком высоко и прямо. Но у самого места переносил он руку вбок и налево и рубил так, что прут свистел в воздухе, перевёртываясь.

Так мчался Мармор, почти выбрасываясь из седла, с перекошенным лицом, и свистел при этом. Все гусары завидовали его рубке, и у него в эскадроне было много последователей.

За Мармором Авдеев поднял в галоп Чурила. Ему очень хотелось рубить так же лихо, как Мармор. Он так же занёс шашку и ударил слева направо и даже засвистел. Чурило, опьянённый морозом и гонкой, пыхтя, перелетел поле. Но сзади бежали за Авдеевым гусары и кричали:

— Ухо отрубил, ухо отрубил!

Авдеев посмотрел, растерявшись, на коня. Правого уха как не было. Тонкие струйки чёрной крови замёрзли, и брызги её запеклись на его шашке. Слез Авдеев печально и повёл коня в лошадиный лазарет, на перевязку. В лазарете кашляли, зевали и стонали лошади.

— Калеку привёл, только и знаете калечить, — сказал ему старый ополченец в разорванной папахе, потряхивая сивой бородёнкой.

— Сам ты калека, — зашипел Авдеев, — подавай фельдшера.

— А вот и не подам, — отвечал ополченец, — не лайся, не на такого напал…

— Шантрапа, — закричал Авдеев, — зарублю! Раненому отказываешь…

Человек в халате вышел из станка с громадным деревянным градусником на верёвке и строго сказал ополченцу:

— Опять недоглядел за четвёртым номером; опять температура сорок градусов…

Ополченец откашлялся и ответил:

— А по-моему, четвёртому номеру как раз помирать пора.

— Давай пациента, — приказал человек в халате, увидев Авдеева.

Пациента подвели к нему. Чурило волновался уже потому, что рана оттаяла и сильно чесалась. Белый халат ему вовсе не понравился.

Фельдшер вынул из кармана палочку с верёвочной петлёй и стал накручивать Чурилину губу на палочку. Искры посыпались Чурилу на нос. Он так остолбенел от этой незаслуженной боли, что забыл, как переставлять ноги. Фельдшер дал держать палочку Авдееву, а сам промыл карболкой рану, намазал её густой белой мазью и сказал спокойно:

— До свадьбы заживёт…

Чурило, удручённый, вернулся в конюшню. Напрасно слева дёргал его за гриву Чирий, а справа беспокоился Чайничек. Чурило растерянно взглянул на них и отодвинулся в сторону.

Между тем вахмистр Седов сказал Авдееву:

— На два часа закатал тебя под шашку Клеопин за ухо…

Клеопин был командиром эскадрона.

— А мне наплевать, — ответил Авдеев, — постоим как шёлковые.

— Да только Клеопин велел перед его домом стоять…

— Как перед домом! На морозе? Права не имеет — пятнадцать градусов мороза! Ветер! Я же замёрзну…

— Пойди поговори с ним. Он всегда особенное любит. Говорить тут не приходилось…

— Ладно, — пробурчал Авдеев, — поедем на фронт, я тебе первую пулю не пожалею!

Гусары обступили вахмистра.

— Седов, а Седов, когда же банные деньги будут? За амуницию тоже полагается.

— А разве я знаю? — усмехнулся Седов. — Не напирай.

— А кто же знает? По тридцать копеек на человека — это, брат, на махорку в самый раз. Кто их зажилил?

— Пойди спроси у Клеопина…

Солдаты начинали шуметь.

— Смирно! — закричал вахмистр. — Время военное. Бунтовать ещё вздумаете!

И он ушёл, играя темляком шашки и звеня новенькими шпорами.

— Знаем, где деньги, — сказал Авдеев ему вслед, — шкура со шкурой всегда столкуются… С нищих грабят…

Долго ещё гудели гусары, а на вечерней уборке вернувшийся с мороза Авдеев оттирал уши и нос, чистил Чурила, переминавшегося с ноги на ногу, и говорил Мармору и Корнилову:

— Житья нет вовсе. Под городом живём — города не видим. Сахар задерживает. Банные, чайные, амуничные прикарманил, бьёт нашего брата…

— Чего столпились! — закричал вахмистр. — Иди по лошадям! Я за вас чистить буду?..

Ему в спину поднялись три кулака.

Лошадей сгоняли на водопой, потом притащили соломы, потом насыпали лошадям овса, потом ушли из конюшни.

Сквозь щели дул ледяной ветер. Звёзды были большие, как конские глаза. В эту ночь только Облигация, Чайничек и Чирий путешествовали по конюшне. Чурило печально стоял в углу станка и тёрся о стенку головой.

II

— Чем кормишь? — закричал Авдеев кашевару. — Гнилой чечевицей кормишь!..

— Поешь и такую, — ты, брат, не Клеопин, чтобы курицей питаться, — огрызнулся кашевар. — Если завтра привезут из города провиант, — может, какой гнилой козёл перепадёт, — я тебе форшмаку состряпаю… Теперь и на войне чечевицу жрут…

— Так и жри сам, — сказал Авдеев, встал с места и вылил весь бак в бочку для помоев.

— Сыт ты, значит, паренёк, — начал кашевар. — А за такие штуки можно и эскадронному сказать…

— Пойди, — закричал Авдеев, — скажи ему, иди, кухонная крыса!

Кашевар Петрушкин отступил, серея, и стал бить кулаком о стол от злости.

В эту минуту протяжный и гулкий звук трубы зазвенел между конюшен.

Все встали из-за столов.

Трубач играл сбор.

— Тревога! Что это значит? Тревога!

Солдаты бежали со всех сторон, перекидывая на ходу винтовки за плечи, звеня противогазами и шашками, застёгиваясь и ругаясь впопыхах.

Лошадей седлали как на пожар. Чирий ещё жевал овёс, когда ему в рот въехал мундштук. Облигация валялась на полу, и её подняли ударом в бок. Чурило стонал от боли и мычал, но Авдеев был беспощаден. Чайничек ударил ногой Корнилова и получил по лбу потниковым ремнём.

Переполох стоял страшный. В самый разгар переполоха над всем грохотом вырос Седов.

— Куда едем? Что значит тревога? — спрашивали его.

— Не разговаривать, — кричал Седов, — смирно!

Он был бледен и нелепо размахивал руками, чего с ним никогда не случалось.

— Выходи без лошадей — стройся!

Гусары стояли в смятении от неожиданности. Тишина висела над рядами эскадрона. Ни одна винтовка не звякала.

— Стоять вольно, — закричал вахмистр, — я иду к эскадронному!

Эскадронный жил за холмом в большой старой даче.

Солдаты свёртывали махорку, плевались и не знали, что думать.

Из-за горки выглянула фигура вахмистра.

— Бери патроны из цейхгауза, надевай тёплые портянки. У кого нет папахи, каптенармус даст папаху. Живо!

Каптенармус расколачивал узкие, длинные ящики и раздавал патроны. Жёлтые коробки разбирались солдатами с любопытством и ожиданием.

— Выводи лошадей! Бегом марш!

Тут молчание прорвало. Все побежали к конюшням. Люди садились на ходу, вставляли ноги в ремни пик, пики звенели, сталкиваясь, люди становились в ряды. Всё было суетливо и непарадно.

— Где лошадь поручика Клеопина?

Когда лошадь привели, вахмистр поскакал, ведя её в поводу, к дому эскадронного.

Это было тоже странно и непонятно.

— Сам помчал, — шептались в рядах, — приспичило что- то уж очень…

Вахмистр вихрем вернулся. Он выехал на дорогу, повернулся, проехал вдоль эскадрона и молчаливо горячил коня.

Гусары ждали. Наконец он мрачно крикнул:

— Отставить! Слезай все! Построимся в пешем строю!

Люди слезли, и коноводы отвели коней в сторону. Все чутьём понимали, что это не просто ученье и не просто проверка.

Вахмистр метался на коне между дорогой и эскадроном.

Потом взглянул на часы и скомандовал:

— По коням садись…

Чуть заметный ропот потряс ряды. Но чёрное лицо Седова не предвещало хорошего. На глазах у всех он зарядил наган и опустил его снова в кобуру.

— Я поеду к эскадронному, — сказал он тихо, — ждите меня.

— Разъездился, — сказал вслух Авдеев, — чтобы тебе шею свернуть на повороте.

Вахмистр повернул коня и поехал за конюшни. Больше его никто никогда не видал.

Так и исчез из маршевого эскадрона страшный и мрачный вахмистр Седов.

Прошло пятнадцать минут. Чурило и Облигация слюнявили друг у друга уздечки, Чирий нервничал, а вокруг ничего не изменялось.

Тогда из рядов эскадрона выехал тихим шагом Авдеев. Авдеев выехал и сказал:

— Товарищи, пусть пропадает моя башка — я таковский, я поеду к Клеопину и спрошу его, чёртова сына, чего издевается вахмистр, и чего издевается он сам над нами, и когда этому будет конец?..

— Верно, — отозвался, как эхо, эскадрон.

— Кто за мной? — закричал Авдеев. — Если я поеду один — убьёт он меня, как щенка, и знать вы не будете, как он убьёт меня…

Три лошадиных морды вырвались из рядов. Чирий, Облигация и Чайничек стояли рядом, как на эскадронной рубке.

— Поедем, — сказал Мармор, — я рубану его слева направо…

И они поехали, бряцая всем навешанным на них оружием.

Вот и дом, вот и лошадь Клеопина у забора стоит одна и недоумевает. Вот и сам Клеопин показался в окне и смотрит на дорогу. Но как смотрит? Никак не понять, хорошо или плохо смотрит он на едущих к нему.

И вдруг Клеопин распахнул окно, старое тёмное окно, и крикнул:

— Ванные деньги пришли получать? Амуничные получать? Получите!..

И три пули цыкнули навстречу гусарам.

Одна пробила папаху у Авдеева, вторая сорвала погон у Корнилова, третья ушла вбок.

— Стой! — закричал Авдеев…

И они стали снимать винтовки, но было поздно. Клеопин сбежал, как кошка, вниз, вскочил на лошадь и помчался по полю к станции.

Так исчез из маршевого эскадрона гроза и гром поручик Клеопин, и никто его больше никогда не видел.

Когда четвёрка вернулась к эскадрону, гусары уже командовали по-своему. Лошади стояли в конюшнях, но патроны солдаты не вернули в цейхгауз. Люди разбрелись кто куда. Вечерней уборки не было. Никто больше ничего не приказывал. Начальство исчезло — точно его съели волки.

Утром каптенармус и кашевар поехали за продуктами на станцию. Продукты они получали из города, из штаба полка.

Каптенармус вернулся один с запиской от кашевара:

«Из города продуктов нет как нет. Жрать вам нечего.

Бить меня вы будете — так я лучше в город поеду. Бить себя не дам, а вы живите на здоровье. Петрушкин».

Так исчез из маршевого эскадрона хлебопёк и кашевар Петрушкин, но он объявился много позже и в таких устрашающих обстоятельствах, что речь об этом будет особо.

Тогда эскадрон сказал Авдееву:

— Ехать тебе в город, Авдеев, и узнать там всё, что случилось. Эскадрон тебя уполномочивает — и крышка.

Авдеев велел Мармору хранить Чурила, собрался и пошёл на станцию.

III

Эскадрон шумел. Никто ничего не знал. Никто не ел с утра ничего, кроме хлеба с чаем. Все бродили из конюшни в казарму и обратно и не могли ничего решить.

Мармор сидел на поваленном бревне и вертел в руке винтовку. Он вынул затвор, разобрал, протёр, вставил обратно и уже хотел снова в рассеянности вынуть его, как на худом ястребином лице его отразилось волнение. Он даже расширил глаза и побежал искать Корнилова.

Корнилов спал, и ему снилось, что он дома и мать угощает его кофе. Но только он успел поднять чашку и уже дышал вкусным, сладким запахом, как чья-то рука ударила по чашке… Он так обиделся, что проснулся. Его тряс и ворошил Мармор.

— Николай, — сказал он, — одевайся, седлаем коней. На проездку.

— Я не хочу больше седлать, — отвечал Корнилов, — я ничего не хочу больше… А ты дрянь паршивая, что меня разбудил.

— Едем, — задумчиво настаивал Мармор, — ну, едем, нас ждут к обеду.

Мармор таинственно улыбался. Они пришли в конюшню. Чайничек упорно не хотел служить сегодня. Его не чистили утром, и он решил, что с дисциплиной всё кончено. Облигация сурово оглядела Мармора и стала ржать от гнева. Лошади вокруг лениво перекрикивались и чесались.

Через пять минут Мармор и Корнилов облегчённой рысью уходили из расположения эскадрона.

Они долго молча уходили на юг, пока не въехали в густой, прекрасный, зимний лес. Лес был дикий, всамделишный, с чащами и буераками, но поперёк его пересекала широкая, удобная дорога.

Увидя всадников, из лесной сторожки вышел лесник. Он повернул своё жёлтое, обветренное лицо к ним, нерешительно теребя спутанную бороду. Кряхтел он минуты две, потом спросил:

— Окарауливать посланы, ребята, что ли?

Какая-то ехидная ласковость сквозила в его словах. Он явно заискивал перед солдатами. Мармор подмигнул Корнилову и сказал:

— Караулить, отец. Приказали нам, мы и тут как тут.

— Понимаю, всё понимаю, — протянул лесник, — а много вас?

— Эскадрон сзади идёт. Мы вроде как разъезд. Передовые.

— Так, так, — тянул старик, путая бороду.

— А зачем тут такая дорога, — спросил Корнилов, — лес не прибран, а дорога, что Невский проспект, — хоть трамвай пускай. Кому тут ездить по ней?

— Кому тут ездить? — Старик важно погладил бороду. — Тут, брат, царь ездит.

— Вот так здорово. Сам царь…

— Сам царь, и князья, и графья, и принцы, кто в гости к царю поедут. Это его лес — охотничий. Заповедный лес. Фазанов тут, что кустов. Поезжайте чуть дальше, увидите. Козы бегают стоящие. Никто их, конечно, стрелять права не имеет. Ну а теперь охрану приставить надо, чтобы беспорядку какого не было….

Почему теперь лесу нужна охрана — Мармор и Корнилов не спросили. Они интересовались другим.

— Ну а трудно бить фазанов? — спросил Мармор. — Я не охотился никогда, ничего не знаю.

Старик презрительно сплюнул.

— Лаптееды вы, — сказал он. — Чего же трудного? Они ж ручные. Как приедет на автомобиле какой князь, сейчас идут в лес, стульчик складной, мягкий им поставят, по обе стороны по егерю станет, один ружьё, заряжает, другой подаёт. Сидят они рядком на стульчиках, что в театре, а птицы кругом ходят. Курятник! Не будешь же бить их так, почём зря. Флора дворянству тут, брат, требуется. Воображение охотнику нужно. Сейчас это егеря забегут вперёд и ну шуметь. Птица взлетит — тут её щёлк, голубушку. Щёлкают — щёлкают, отдохнут, позавтракают, винца попьют — опять щёлкать.' Барин выстрелит, ружьё егерь подхватит, — а другой уже заряжённое подаёт. Чтоб у барина на пальце от курка мозоли не было — надевают на палец резину такую. Так настреляет сотни две, а тут автомобиль подъедет и увезёт домой — пожалуйста. Хорошо жили здесь господа. Ну, а другим, конечно, здесь стрелять рискованно. Одно слово — заповедник.

— Спасибо, старик, — сказал Мармор, и гусары поехали дальше.

Действительно, не далее как через версту стали им попадаться фазаны.

Жирные птицы с красно-коричневым брюхом прохаживались в лесу как дома. Они качали длинными хвостами и не обращали никакого внимания на всадников. Они просто отходили в сторону, насмешливо приседали, вереща. Они знали, что их бить нельзя. Один из них прохаживался даже по краю дороги, как индюк.

Облигация с изумлением разглядывала этого лесного барина. Она в своей жизни видела только ворон, воробьёв да голубей, живших'около эскадрона. Её даже беспокоила немного эта большая пёстрая птица.

— Долбани-ка этого, а я возьму ту графиню, — сказал Мармор, снимая винтовку.

Корнилов замешкался.

— Влетит за это, — сказал он нерешительно. — Что царь скажет?

— Эскадрон не выдаст, — сказал Мармор. — Царь небось каждый день по фазану ест, а от нас кашевар сбежал.

После этого они выстрелили разом. Птицы упали, умирая в полной растерянности.

Гусары слезли, подобрали их и поехали дальше.

Так они несколько часов разъезжали взад и вперёд, пока не нагрузились до отказа дичью.

Вокруг сёдел висели с поникшими головами целые взводы фазанов. Гусары повернули назад. Дорога снова привела их к дому лесника.

Уже издали увидали они, что лесник стоит, сложив руку козырьком, и всматривается в них.

— Пробьёмся галопом, — предложил Корнилов.

— Птицу растеряем, — не согласился Мармор, — поедем шагом. Что он с нами сделает?

И они поравнялись с лесником, гордые, как графья, хотя ехали и не на автомобиле.

Лесник весь светился хитрой ласковостью, точно его обмазали мёдом. Он улыбался почти испуганно, руки его слегка дрожали.

Мармор нагло сбил папаху набок и подъехал к нему.

Тогда лесник снял барашковую шапку, отёр пот со лба и сказал странные слова:

— Как же это так, милые граждане, как же это так повернуло сразу?..

— Эскадрон обед хочет, — мрачно и дерзко ответил Мармор. — А ты держи язык за зубами, отец.

И он бросил к ногам старика толстенного, как полено, фазана. Фазан ударился о крыльцо, подскочил и остался лежать, беспомощно согнув ноги. Лесник и не взглянул на него.

Он сказал, смотря куда-то вверх:

— Я не про то, граждане, не про то совсем. Если царя больше нет, — конечно, птицу надо бить по шее. На что иначе она, скажите, пожалуйста, если её не бить…

— Как нет царя? — запинаясь спросил Корнилов. Революция, братцы, в городе. Полным ходом революция.

Тогда Мармор плюнул и так ударил шпорами Облигацию, что она взвизгнула. Перед лесником кружилось теперь только снежное облако, в котором исчезли гусары.

Они влетели на эскадронный двор в самом диком волнении, но волнение эскадрона было гораздо могучее.

Посреди толпы всадников разъезжал на широкоплечем Чирье Рожин и, точно колдун, кричал во все стороны одно и то же слово. Он придавал ему тысячи оттенков, но смысл его оставался тем же.

Слово действовало, как бич, оно подгоняло людей и лошадей.

Мармор протолкнулся сквозь толпу, и никто не обратил внимания на его фазанов. Он подъехал к Рожину вплотную и схватился за луку его седла:

— Рожин, что ты орёшь? Рожин! Поори мне, пожалуйста.

Тут Рожин повернул к нему красное от мороза и волнения лицо, на котором оттопырились жёлтые усы, и сказал хрипло:

— Спирт — спирт — спирт!

IV

В первый день Февральской революции на один из больших столичных вокзалов пришёл разъярённый прапорщик и сказал, обращаясь ко всем, кто был на вокзале, то же самое, что он ежедневно говорил своей роте:

— Смирно! Слушать мою команду!

Прапорщик захватил вокзал и стал делать там революцию.

Ему приносили все известия с пути, все телеграммы и телефонограммы, он подписывал, приказывал, потел, распоряжался, бегал, и вдруг ему сообщили, что с юга идут в составе товарного поезда шесть цистерн со спиртом. Тут, впервые за все ответственные и суматошные часы, прапорщик испугался.

Подумав одно мгновение, он схватил синий карандаш и написал поперёк депеши: «Загнать спирт в тупик».

Цистерны загнали в тупик, а тупик находился по соседству с эскадроном. Недаром Рожин носил узкую белую полоску разведчика на погонах. Он примчался в эскадрон и поднял гвалт. Тогда весь эскадрон кинулся к лошадям.

На пути к железной дороге гусары увидели, что они не одиноки. Со всех сторон поднялись окрестные люди. Шли женщины и мужчины, спешили мальчишки, двигались санки, заставленные бидонами, крынками, вёдрами, горшками, бутылками. Все шли попробовать спирт. Целую неделю после этого крестьяне не возили в город молока, потому что возить было не в чем. Вся посуда стояла под спиртом.

Перед гусарами этому неимоверному полчищу пришлось расступиться. При том они не знали, будут ли гусары сами пить. А гусары были в этом твёрдо уверены.

Цистерны, окружённые толпой, стояли серые и неприступные, как безголовые коровы. Начальство железнодорожное разбежалось. Праздник начался без приготовлений. Делёж был дружный и товарищеский.

Гусары лезли по очереди наверх, засучивали рукава и начинали черпать. Посуда переходила из рук в руки. По дороге по-братски из посуды похлёбывали ближайшие.

Рожин черпал не больше трёх минут — он скатился оттуда сверху, потеряв папаху, ибо захватил полковшика сразу и ему после долгого поста ударило в голову.

Влез Корнилов. Он совсем не мог сначала пить и только наливал другим старательно и тихо. Потому он и держался долго. Его сменил Мармор. Яростное движение его рук восхитило всех. За ним пробовал влезть каптенармус, оборвался, сел на снег и стал плакать.

Сверху разливал очередной и кричал весело:

— Кому, кому — давайте следующую!

Когда он начинал сдавать и ронять посуду, снизу кричали:

— Слезавай — порядок мутишь — слезавай…

Он спокойно скатывался вниз, и его заменяли другим.

Скоро вокруг стало похоже на карусель. Гусары под гармошку и балалайку плясали с крестьянками.

Драк не было. Все чувствовали себя друзьями. Все были рады неожиданному удовольствию.

Коноводы сначала честно держали лошадей, потом стали чередоваться, потом стали привязывать лошадей к шестам и телеграфным столбам и деревьям. Лошадям откуда-то достали сена, сено лежало вокруг них горками, они стояли по колено в сене, жевали, и если бы могли улыбаться — улыбались бы во весь рот.

По рукам ходили чайники и котелки со спиртом. Рожин, шатаясь, шёл среди народа, когда увидел четырёх лошадей, шагавших рядом.

Он узнал большую тёмную морду Чирья, белое пятно на лбу Чурила, гордую шею Облигации и лёгкие, резвые бёдра Чайничка. Как попал Чурило сюда — он понять не мог. Он не знал, что Чурило пришёл с эскадроном, догнав его один, потому что ему в конюшне стало скучно.

Лошади бродили из стороны в сторону, и им всё безумно нравилось. Это немного напоминало ночь и конюшню, и казалось — сейчас они начнут ворошить сено и из него вылезет недовольный, сонный дневальный.

Рожин подошёл к Чирью, взял его морду в руки и сказал, протягивая котелок со спиртом:

— Любишь меня, скот милый, уважаешь меня, выпей, — ну, чего тебе стоит, выпей, милый…

Чирий мотнул головой и отвернулся. Рожин споткнулся, и котелок опрокинулся в сено. Это было началом дурной игры. Всё чаще спотыкались люди; всё чаще спиртом обливали сено.

Лошади отвязывались и бегали повсюду. Вдруг Облигация наткнулась на мокрую охапку сена и стала её нюхать. Мороз отбивал запах, но сено всё же пахло странно.

Она медленно, почти не дыша, стала есть сено. Чайничек жевал рядом. Чирий присоединился сбоку.

Облигация неожиданно заржала так потрясающе, точно она стала жеребёнком. Ей ответили десятки великолепных лошадиных глоток. Люди пели и плясали вокруг.

V

Авдеев приехал из города ночью.

Со станции он шагал в эскадрон необычайно бодрым шагом. Ему хотелось как можно скорее поделиться новостями из города, и он очень торопился.

Освещённый луной кустарник повсюду окружал его.

Он шёл через поля узкой протоптанной дорожкой. Первого живого человека увидел он у лошадиного лазарета. Человек играл с дверью. Он то приближался к ней вплотную, то отскакивал в сторону, почти падал и снова бежал к дверям.

— Пешка! — закричал человеку Авдеев. — Чего ты пляшешь без музыки?

Человек оставил в покое дверь и обратился к Авдееву. Это был пьяный ополченец-санитар. Старикашка знаками показывал, чего он хочет. Он не плясал. Ему просто надо было попасть в конюшню. В руках у него был большой деревянный лошадиный градусник. Он никак не мог открыть дверной засов.

Авдеев усмехнулся, ударил кулаком по засову — засов мёрзло заскрипел и отошёл. Из конюшни пахло навозом, там кашляли, плевались и чихали и стонали во сне больные лошади. Старик ввалился в конюшню и тут, зацепившись за проволоку от сена, упал на четвереньки.

Авдеев притворил двери и зашагал дальше. Из-за крыш эскадронных конюшен подымался столб дыма.

«Пожар! Перепились — сами себя жгут», — подумал он и ускорил шаг.

Тут на него вышел лёгкий и задорный конь и стал странно кланяться одним боком.

— Чурило! — закричал Авдеев, узнавая белое пятно на лбу Чурила. — Как ты здесь бродишь один?

Конь позволил обнять себя за шею, и тут гусар увидел, что седла на нём нет, недоуздка нет, что конь свободен от всех нагрузок, и от него пахнет спиртом.

Конь шатался и тёрся о стену конюшни.

— Не подходи, пьяница, — вдруг рассердился Авдеев, — уходи с моих глаз, алкоголик!

Конь, однако, пошёл за ним, шатаясь, как лунатик.

Необычайное скопление криков поразило слух Авдеева. Он забыл о Чуриле и вышел на середину эскадронного двора. Ни тишины, ни ночи здесь не существовало. Посреди возвышался огромный всепожирающий костёр.

Вокруг огня сидели, лежали и плясали с балалайками и гармониками гусары. Вокруг блуждали осёдланные и рассёдланные лошади, натыкались на людей и шумели друг с другом. На снегу стояли котелки и вёдра со спиртом, и каждый веселился по-своему.

Даже мороза тут не было в помине. Но самое невероятное — посреди двора сидел на стуле, принесённом из канцелярии, синий от страха и пьяный кашевар Петрушкин. Он был привязан к стулу, а рядом с ним старались стоять два гусара с обнажёнными шашками, которые они держали очень вольно. Шашки качались, как гири часов, и гусары следовали всем их наклонам, представляя из себя живые маятники.

Петрушкин дремал. Изредка он просыпался и обводил всех мутными глазами. Руки его были свободны до локтей. Перед ним на обрубке дерева стоял котелок со спиртом, лежали краюха хлеба и чистый лист бумаги, на бумагу была опрокинута чернильница, и чернила замарали снег у подножия арестанта.

При виде Авдеева рёв восторга потряс воздух. Ему показалось, что. орали и лошади, и конюшни, и люди разом.

Тогда Авдеев набрал полную глотку воздуха и заорал в свою очередь, стараясь быть гневным и неподкупным:

— Что делаете, товарищи, что делаете только? Я из города. Царя там вкрутую сварили, как яйцо, а вы пьёте! Там орлов срывают царских с домов и жгут. Вонь стоит такая, что не продохнуть, а вы тут на снегу расселись… Обезьяны вы после этого, а не люди. Может, царь там наших лупить начнёт…

— Не начнёт, — закричали ему отовсюду, — мы знаем, не начнёт: у него в цейхгаузе пуль нет — все у нас…

— А что вы с Петрушкиным делаете? — закричал не своим голосом Авдеев. — Разве так с человеком делают?

Тут гусары подхватили под руки Авдеева и подвели к самому носу кашевара.

— Судим его, подлеца, чтобы не бегал…

— Судим, оскорбляющие письма эскадрону пишет. Не знаем, какую ему казнь придумать. Говори, Авдеев, чего ему присудить. В одну минуту сделаем…

Тогда Авдеев оттолкнул товарищей, выхватил шашку и перерезал верёвки, связывавшие кашевара.

Потом он взял его за шиворот и, подталкивая тепло ногой под зад, повёл его за конюшню среди грохота и песен.

Отведя его за конюшню, он прислонил его к стенке и спросил:

— Петрушкин? Ты жив или ты умер, Петрушкин?

Кашевар молчал. Тогда Авдеев рассердился. Он взял кашевара за ноги ниже колен, опрокинул в сугроб и мял и катал его в сугробе до тех пор, пока снег не набился кашевару в уши и в карманы. Петрушкин сел, приоткрыл глаза и вдруг пришёл в себя.

— Где Мармор? Где Рожин? Где Корнилов? — спросил Авдеев.

— Там, — сказал кашевар, показывая налево.

Но там, куда он указывал, лежала только дорога…

— Ладно, — неожиданно решил Авдеев, — я тебя пощажу, пешка, спи дальше.

И он пошёл, удручённый, придерживая шашку. За ним шёл Чурило, спотыкаясь и ощупывая землю ногами. Рядом с дорогой лежало кладбище, откуда неслись гулкие, ровные удары, точно каменщики обтёсывали камни.

Авдеев поднялся по тропинке и споткнулся о длинное тело. Перед ним храпел Рожин, лёжа на могильном холме, как на собственной койке, а рядом с ним на мраморной плите стоял Чирий. Чирий падал на передние ноги, подымался, держался твёрдо, снова падал, и подковы его стучали по камню, как молотки. Повод его был закинут на крест.

— Один есть! — сказал Авдеев и быстро сбежал на дорогу.

По дороге двигался Чайничек, боевой, горячий храбрец эскадрона, и на нём ехал наездник из цирка, но никак не Корнилов… Наездник сидел боком, и через каждые три шага он выпускал повод, ноги его сами собой вылетали из стремян и он рушился на снег.

Чайничек немедленно останавливался и ходил задумчиво вокруг хозяина. Он нюхал его с чувством, и трогал воротник шершавым языком, и лизал ему лоб. Корнилов приходил в себя.

— Сестра, — говорил он, обращаясь к Чайничку, — я сейчас приду, сейчас.

Он вставал и вскарабкивался на коня. Через три шага всё представление начиналось снова.

— Очень хорошо, — сказал Авдеев, — вольтижировкой занимаешься, новобранец серый. Второй есть, будем искать дальше.

Но тут он чуть не погиб бесславно в первый и последний раз в своей жизни.

Страшное, ревущее и гремящее чудовище скатилось с холма и завертелось вокруг него. Но это было не чудовище. Это гремела кобыла Облигация, а на ней восседал неприступный и чудной Мармор, махая в воздухе своей знаменитой шашкой. Он наклонялся, заносил руку и снова рубил кусты, росшие на краю дороги, и рычал, как десять турок.

Наехав на Авдеева, он закричал во всю широту пьяного голоса:

— Ты Клеопин? Я тебя сейчас зарублю.

— Засохни, Мармор! — закричал Авдеев почти таким же голосом. — Засохни, или ты убьёшь меня. Я Авдеев, я Авдеев, Мармор…

Тогда шашка опустилась сама собой, и Мармор откачнулся назад, потом вперёд, потом остановил Облигацию и сказал очень просто:

— Хочешь птицу?

И тут увидел Авдеев, что вокруг Мармора, как в курятной лавке, болтались фазаны. Большие жирные царские фазаны висели вниз головой со всех сторон Мармора.

VI

Кашевар Петрушкин, придя в себя, решил спасаться бегством во второй раз. Смятенный и разбитый, шёл он по дороге, как вдруг колени его подогнулись, руки вытянулись сами вперёд, и он стал на четвереньки и замер.

Спирт ещё заполнял его сердце и голову, и ему показалось совершенно ясно, что пришёл конец света.

Навстречу ему шёл высокий, даже громадный человек. Он вёл за повод двух знаменитейших коней эскадрона и красивейшую кобылу Облигацию.

Поперёк Чирья лежал безгласный Рожин, свесив руки и ноги по сторонам, что не мешало ему храпеть; положив ноги на шею Облигации, сидел в седле Мармор, размахивая шашкой; упав головой в гриву Чайничка, спал Корнилов, и голова его тряслась, как груша на ветке, и ему снилось, что мать поит его кофе. Позади всех, то двигаясь сбоку, то снова прячась, шатался Чурило. Все лошади едва держались на ногах, и это было видно любому глазу.

— Авдеев, — стоя на коленях посреди дороги, завопил кашевар, — меня прогнал от себя эскадрон, и мне некому варить теперь больше. Я вроде царя, которому дали по шапке. Защити, Авдеев!

— Иди к котлу, сальная крыса, — сказал Авдеев, замедляя шаг, — иди к котлу и хоть выдумай, да достань обед на завтра. Чтобы эскадрон был сыт! Сними с Мармора фазанов и приготовь под соусом — хоть выдумай, да приготовь!

Кашевар встал с колен, поймал Чурила за повод и повёл его почтительно, как будто это был конь бригадного.

На другой день эскадрон ел кашу с фазанами. Фазаны были налицо ещё с вечера, а откуда достал кашу Петрушкин и как — это навсегда осталось тайной.

БЕТХОВЕН

I

С ближайшей горы городок казался таким маленьким, что его можно было сложить и унести в кармане.

Тут стояла толстая серая городская ратуша, там расположились по холму лавки, в которых продавались только вакса и швабры. Всё съестное истребили те двадцать тысяч солдат, что два дня проходили городком на новые позиции. Между лавками торчала лютеранская кирка, в которую забегали с переулка кошки и куры и залетали воробьи, возле кирки приютился трактир с зелёной низкой крышей. Совсем дальше мельницы махали серыми, обветренными крыльями.

Против трактира над стеклянной старой дверью висела немного боком доска с чёрными буквами: «Фотография». Сверху доски было приписано краской: «Очень прошу заходить».

Плотный, среднего веса гусар в новой шинели, потрясая шпорами, толкнул дверь и вошёл.

Навстречу ему из-за жёлтой конторки встала чистенькая латышская барышня с пушистыми жёлтыми волосами.

— Кто тут снимает? — спросил гусар.

— Я снимаю! — сказала барышня.

Она пошла к аппарату, повертелась около него и повернула аппарат на гусара.

— Подождите, барышня, я оправлюсь, — сказал гусар и стал стаскивать шинель.

Он благополучно стащил шинель, вынул из-за одного обшлага гребёнку, из-за другого — маленькое зеркальце и стал причёсываться. Потом закрутил маленькие усики, потом вынул носовой платок, высморкался, потом обил платком пыль с сапог, потом поправил воротник, сел в кресло и застыл.

Но барышня смотрела выжидательно и не приступала к съёмке.

— Испортилось что-нибудь? — спросил он сочувственно. — Поправляйте, я подожду.

— Вы разве не будете вынимать саблю? — сказала барышня, улыбаясь. — Все так любят сниматься. Или, может быть, вы сядете на деревянную лошадь? У нас и так снимаются.

— Спасибо, — отвечал, покраснев, гусар. — Нет, я не сяду. Сами вы садитесь. Я не пешка и не мальчишка.

— Тогда одну минуту. Смотрите сюда, пожалуйста. Готово!

Закрыв аппарат, барышня стала писать квитанцию.

— Как ваша фамилия? — спросила она.

— Бабка-Малый! — застёгивая шинель, бросил гусар. Перо выпало из рук латышки.

— Зачем вы смеётесь, — такой фамилии на свете нет…

— Вот так орехи! — сказал гусар. — У нас в Сибири Бабка-Большой, Бабка-Средний и Бабка-Ягода — ещё гуляют. Пишите и не сомневайтесь: Бабка-Малый.

Барышня всё ещё не верила, как дверь распахнулась и вошёл второй гусар, сухой и тонкий, как бракованный коновязный кол.

— Бабка-Малый! — вскричал он. — Кого вижу? Как ты здесь? Разве ты не в штабе бригады?

— Ничего подобного, — отвечал Бабка-Малый, — я опять в эскадроне. А ты сниматься, Коршунов?

— Нет, я не сам, я Бетховена привёл снять…

Барышня смотрела, недоумевая. Бабка-Малый подскочил на месте и захохотал:

— Бетховена снимать! Вот так орехи. Ну и чудо. Он же в дверь не войдёт.

— Я затем и пришёл. Послушайте, — обратился он к латышке, — мне нужно, чтобы вы сняли исключительного коня. Такой конь в дивизии один. Умней дивизионного. Он мой друг, и его надо увековечить как-нибудь сбоку. Мы вам поможем вынести аппарат на площадь. Там он дожидается.

— Я никогда, никогда не снимала лошадей, — смутилась барышня, — я не знаю…

— Пустяки, — отвечал Коршунов, — конь стоит, как памятник. Я его уговорю… Лучше скажите, сколько это будет стоить?

Они стали совещаться с барышней, как вдруг на площади за дверью закричали несколько человек, потом послышался грохот и звон.

— Это он волнуется, — сказал Коршунов, — бежим посмотрим.

Посреди толпы визжавших мальчишек и баб-молочниц бегал горбун в жёлтой кофте и широкополой шляпе и едва тащил старую, позеленевшую, хромую шарманку, за ним гонялся высокий, коричневый в пятнах конь, которому во что бы то ни стало хотелось ударить горбуна. Горбун не мог бежать прямо, и он кружился, прячась за мальчишек и спотыкаясь. Шарманка волочилась за ним. Мальчишки визжали радостно, бабы охали.

— Бетховен! — закричал Коршунов. — Остановись, Бетховен! Я так и знал. Я предупреждал этого дурака, что здесь играть нельзя. Бетховен не выносит скверной музыки. Заиграл на своём ящике — обрадовался, вот теперь пусть побегает. Бетховен, тебе говорят: стой!

Конь услышал голос хозяина и оставил своё развлечение. Он подошёл к Коршунову и стал тереться о его плечо. Горбун остановился в конце площади и смотрел, поражённый и раздосадованный. С ним заговорил широкоплечий латыш с рыжими баками.

Бабка-Малый протянул коню руку.

— Узнаёшь? Здравствуй, Бетховен!

Конь раздул ноздри и обнюхал руку. Потом отступил назад и подал правую ногу с невероятной надменностью.

Толпа дрогнула. Мальчишки снова завизжали от восторга. Бабка-Малый подержал конскую ногу и вежливо опустил на землю.

Коршунов презрительно оглядел издали шарманщика.

— Разве это музыка? Вот послушай…

Латышка вынесла аппарат с треножником и остановилась. Коршунов вынул из сумки флейту и сказал публике:

— Отойдите подальше. Я сейчас сыграю своё сочинение: «Курляндские звёзды».

При первых звуках флейты конь задумчиво пошёл по кругу. С каждой нотой его шаг ускорялся, через минуту он уже шёл рысью, как на вольтижировке, и подымался на дыбы. Наконец он поднялся во весь рост, большой и коричневый, и пошёл к хозяину на'двух ногах.

Вопль восторга потряс воздух. Мальчишки свистели и орали. Латыш, говоривший с шарманщиком, громко вскрикивал:

— Очень хорошо! Очень хорошо! Замечательная школа! Это цирк, честное слово, цирк!

Флейта кончилась. Конь стал на все четыре ноги, и Коршунов покормил его сахаром.

— Как же я буду его снимать? — спросила неуверенно барышня.

— А очень даже просто. Ставьте свой ящик здесь…

Коршунов погладил коня по шее, установил его перед аппаратом и сказал:

— Бетховен, смотри сюда — не оглядывайся, не качай головой одну минуту. Думай о чём-нибудь хорошем. Ну, стой, наконец, или я рассержусь.

Конь тряс гривой и переступал с ноги на ногу. Наконец Коршунов успокоил его. Но только барышня хотела сказать: снимаю, — муха села на нос Бетховену, и он махнул мордой.

Его снова успокоили. Наступил торжественный миг. Толпа молчала. Гусары затаили дыханье, Бетховен задумался всерьёз. Никто не заметил, как к толпе подошёл смуглый, похожий на цыгана драгун. Он вгляделся в участников торжества, плюнул, потом нагнулся, отыскал камень, не большой, не маленький, но достаточно веский, и, размахнувшись, запустил его в коня.

Барышня сказала:

— Я снимаю!

И сняла колпачок с аппарата.

Камень ударил в бок коню. Бетховен прыгнул вперёд, едва не сбив аппарат. Бабка-Малый огляделся вокруг, как фокусник. Толпа стала искать виновника.

Драгун не торопясь уходил в гору, грозя кулаком.

— Какого чёрта, — сказал Бабка-Малый, — паршивый драгун лезет не в своё дело!

— Здорово, Коршунов! — кричал драгун. — Пришли мне одну карточку — я её привяжу на хвост своей кобыле.

Коршунов пожелтел от злости и сдержался. Наконец он разжал зубы.

— Это Франтов, — сказал он Бабке-Малому, — у меня с ним счёты. Это мой враг. Ладно, я ему тоже печёнку испорчу… Подождём немного…

Коня поставили снова в позицию. Аппарат щёлкнул. Дело было сделано.

— Теперь в эскадрон вместе, — сказал Бабка-Малый.

Тут к Коршунову подошёл латыш с баками.

— Моя фамилия есть Пуппе, — сказал он, — Пуппе… Ах какой музыкальный конь. Я первый раз за жизнь видел. Очень хорошо. Могу я спросить у вас кое о чём?

— Спросите, — сказал зло Коршунов, — только не денег. Денег нет.

— Зачем деньги, — испугался латыш, — не можете ли вы дать представление в моей мызе? Совсем рядом отсюда.

— Нет, не могу дать представление, — сказал Коршунов, — я не клоун, и вообще — ступай прочь…

— Ой, какой злой господин гусар! — сказал латыш, отходя и оглядывая коня от головы до хвоста влюблёнными глазами.

II

На походе флейта Коршунова скромно лежала в его сумке, но как только эскадрон становился на ночлег, Коршунов доставал её и начинал играть с упоением.

Играл он много и хорошо.

— Задумчиво играет, — говорили гусары. — Хоть плачь, хоть смейся — под вальс в самый раз… Здорово играет человек…

Его большой коричневый конь значился в списках полка под кличкой Чертополох, но его давно неизвестно кто прозвал Бетховеном, и это имя за ним утвердилось навсегда. Он понимал музыку, как ни одна лошадь в полку.

— Бабка-Малый, — сказал Коршунов, — пойдём, я буду играть тебе и Бетховену своё сочинение «Осенняя луна в огороде».

Они вышли за расположение эскадрона. Коршунов стал у дерева, прислонился и заиграл.

Бабка-Малый слушал и вздыхал сочувственно.

Бетховен щипал траву и недовольно шумел хвостом.

Потом, прислушавшись, он сложил уши в трубочки и подошёл к Коршунову. Когда флейта замолчала, он стоял, слегка высунув язык, и попрыгивал…

— Одобрил, одобрил! — сказал радостно Коршунов. — Ну, спасибо. Ты ещё не до всего дошёл, — он поцеловал коня в лоб, — но я из тебя человека сделаю. Только слушай меня по-хорошему.

— Знатно играешь, — сказал Бабка-Малый, — вроде как «Тоска по родине». Щемит хорошо. Ещё бы послушал.

С этого вечера больше всех романсов Коршунова полюбился Бетховену романс об осенней луне в огороде.

Через неделю Бабка-Малый и Коршунов выехали на разведку. С ними было ещё два гусара. Этот маленький отряд должен был пройти до высокого берега реки и установить там пост до утра. Перед утром их сменяли драгуны.

Они ехали по тропинке через густой лес. Лес темнел так подозрительно, точно в нём прятались тысячи врагов. Всякий раз, когда раздавался шорох в кустах, Бабка-Малый наезжал конём на кусты, но там никого не было. От этого, однако, не становилось легче.

Бетховен шёл лёгкой рысью и оглядывался тоже, как настоящий солдат, и пугался длинных, бегущих теней по сторонам.

Вдруг совершенно ясно слева послышался шум в чаще, и Коршунов ворвался туда с обнажённой шашкой.

Сквозь чащу мелькнул огонёк, поспешно прикрытый кем-то.

— За мной, — закричал Коршунов, — тут народ!..

Через десять шагов он натолкнулся на такую картину. В лесной чаще на крохотной полянке стояла телега, закрытая брезентом. Перед ней горел маленький костёр. У костра толпились какие-то карлики в лохмотьях.

— Стой! — сказал Коршунов. — Кто такие?

Четыре всадника окружили полянку. Огонь раздули и увидели, что это не карлики, а ребята. Самый старший, мальчик лет двенадцати, выступил вперёд и сказал по-русски:

— Беженцы мы. Вот кто мы…

— А чего вы тут одни делаете? Лес палите…

— Мы не одни, — отвечал карапуз, — бабушка с нами.

— А где же это подевалась ваша бабушка?

— Бабушка пошла лошадь прятать…

И верно: в кустах зашумело, точно в них запуталась лохматая ночная медведица. Затем на поляну вышла закутанная в платки древняя старуха, сгорбленная, с громадной клюкой и фонарём, который она прикрывала концом платка.

Беженцы мы, — зашамкала старуха, — от немца прячемся…

Тогда Коршунов сказал:

— Ну чего же делать, ребята? Река рядом. Пост поставим на камне у перевала, стоять по двое, а двое здесь останутся. Тут мы и чай сварганим и вообще…

Гусары с ним согласились, и в первую очередь поехали Бабка-Малый и Коршунов. Стоять было скучно, ни зги не видно. Внизу плескалась река. Сверху накрапывал дождь. Отстояли они своё время и вернулись к огню.

Тут уже хлопотала старуха. Она уложила ребят спать в телегу, прикрыла их, собрала шесть поросят, загородила их корзинами и привязала сверху палку, чтобы они не разбрелись. Два чайника стояли уже на угольях, какой-то рыжий суп из корешков кипел в котелке.

— Что за ящик? — спросил Коршунов старуху. — Можно сесть на него?

— Что ты? Что ты? — зашипела старуха. — Это граммофон.

— С удобством живёте, бабушка, — сказал Коршунов.

— Дети притащили. Им скучно, — отвечала старуха, — а мне ничего не надо. Воевать кончайте.

— Верно, бабка, — сказал Бабка-Малый, — дай-ка я подкину дровишек да лягу на бок.

Привязав Бетховена к дереву, Коршунов надел ему торбу с овсом. Бетховен дожевал до конца и сбросил торбу; рассёдланный, он улёгся под деревом и стал дремать.

Тогда лёг к огню и Коршунов.

Спал он крепко и долго, как вдруг его сон ослаб и в уши ударило таким громом, что он проснулся. Ему показалось, что конные немцы скачут через костёр один за другим и рубят его по голове. На самом деле всё было проще.

У дерева метался и рвался Бетховен. Ноги его были спутаны, и он не мог бить ими… Но он орал так громко, как мог. Прямо перед ним ревел граммофон, как нечистый дух, надседаясь в шипе и свисте.

Вокруг граммофона стояли незнакомые солдаты, приседая от потехи и хохоча во всё горло.

Старуха недовольно, но робко шипела. Дети проснулись и таращили глаза; подняв брезент, смотрели с восторгом и испугом. Поросята громко хрюкали.

Бабка-Малый наступал на смуглого, низенького, похожего на цыгана драгуна и кричал:

— Прекрати, прекрати, драгун паршивый, над животным издеваться!

— Не твоё животное, — отвечал драгун и, обернувшись, увидел, что Коршунов проснулся. — Коршунов, это я тебе сюрпризом. Мы вас сменять приехали, а вы спите. Я думаю: дай разведу машинку потихоньку, а она не умеет потихоньку. Погляди, твоё животное вприсядку пляшет…

Бетховен, протестуя, завывал из последних сил. Глаза его налились кровью. Он плевал пеной в чёрную пасть неумолимого граммофона, но машина неистовствовала. Машина хотела перекричать и людей, и лошадей.

Тут Коршунов одним ударом приклада разбил граммофонную пластинку и, толкнув ногой побеждённый, замолчавший ящик, подошёл вплотную к драгуну. Лицо его было серо, как рассветный лес. Заспанные глаза его медленно поднимались на драгуна.

Он взял его за винтовочный ремень и сказал:

— Не расходись, Франтов. Не расходись. Давно ли ты позабыл Тирульское болото? А? Жёлтый портсигар забыл?

Франтов стал таким же серым, как Коршунов. Руки его дрожали, но он не сказал ни слова.

— Драться я с тобой здесь не буду, — продолжал Коршунов, — да и пачкаться об тебя не хочу. Уходи к лесному папаше — подальше, но знай, брат, — счастье твоё, что тебе пост заступать, а то поплясал бы ты мне не хуже Бетховена.

Тут он выпустил ремень Франтова, и драгун, съёжившись, пошёл через лес по тропинке со всеми товарищами. Вслед им закричали дети из телеги:

— Поросёнка унесли!.. Поросёнка…

Коршунов хлопнул себя по сапогу.

— Ишь, мазурье!

И стал седлать Бетховена…

III

— Откуда у тебя на драгуна злость такая? — спросил Бабка-Малый.

— Да эта история недолга, — усмехнулся Коршунов. — Раз в Тирульском болоте послали на разведку драгун. Немцы их в болоте окружили, перебили часть, часть пришла назад, оружие растеряли… Ну, что тут поделаешь? Послали наш эскадрон на другой день выбивать немцев из лесу. Ползли мы, ползли, смотрели, смотрели — как на столе видно, как удирали драгуны: тут винтовка брошена, там — другая, там — третья, платки, фуражки, шпоры и портсигар жёлтый, — оказывается, этого Франтова. А немцев не было никаких. Они в темноте сами в себя палили и в коз диких, что ворошились у проволоки. Коз там сколько хочешь, и набили они их штук десять. А вместо блокгауза там старая колода… Вот так случай… Ну, как вернулись мы — так и посыпали драгун перцем. Портсигар и сейчас у меня.

Он вынул из кармана обыкновенный жёлтый портсигар, на котором был нарисован драгунский погон и расписка: Франтов.

— Где же я был тогда, — спросил Бабка-Малый, — что я этого случая не знаю?

— А ты был ранен тогда и в лазарете лежал… С той поры Франтов и портит жизнь мне, где встретимся. Ну, а мне что? Я всегда его могу этим портсигаром защемить.

Так разговаривая, они вернулись в эскадрон.

В тот же вечер два эскадрона поехали на левый фланг прикрывать отступление.

Когда они прибыли к месту, куда их посылал приказ, там было темно и тихо. Разбитая пехота отступала группами и уходила через болота, вяло отстреливаясь. Впереди горели какие-то одинокие сараи и дома, весело потрескивая. Сожжённый автомобиль лежал у самой станции на боку, на столбах висели обрывки телеграфной проволоки. Немцы обходили лесом…

Ночь опускалась мрачная и нехорошая. Нужно было уезжать. Лес не пускал к себе — и никаких. Сквозь кусты нельзя было пробраться. В них уже прятались немецкие разведчики. Узкая дорога рядом с железнодорожной насыпью обрывалась то в громадные песчаные ямы, то в бесконечное, непроходимое болото.

— Завели, — говорили гусары, — ни дна тебе, ни покрышки…

Выхода не было. Тут солдаты зароптали и полезли на насыпь. С большим трудом нашли место, где можно пройти прямо на рельсы. Дальше пошли по рельсам. Лошади стали сейчас же спотыкаться о шпалы. По обе стороны насыпи лежали обрывы такой глубины, что целую страну можно было сбросить туда.

— Погибать нам с тобой, Бетховен, — бормотал Коршунов, ободряя шлепками уставшего коня, — не успеешь ты и консерваторию увидеть, как скатимся мы с тобой в тартарары.

Здесь из чёрного неба выбежала луна, жёлтая, кривая, очень подозрительная. Вздох облегчения пронёсся по рядам. Стало светлее, но не легче. Сзади в лесу стреляли немцы и трещали пожары. Внизу шли всё те же пропасти в шестнадцать этажей. Лошади испуганно жались друг к другу, всадники боялись глядеть вниз.

Смятение остановило первых. Люди соскочили с лошадей и прислушались. Без конца вперёд уходили две колеи рельсов и скрывались за поворотом. Коршунов прислушался. Тихий, язвительный свисток пронёсся далеко впереди.

Стало ясно, что идёт поезд. Что за поезд? Броневой, что ли? Людям стало сразу холодно и неуютно. Все спешились и топтались на месте. Но уже раздавались успокаивающие голоса:

— Товарищи, без паники. Переходи все на одну колею — направо, очисти левый путь. Веди лошадей в поводу — огладь тех, что боятся.

Приказания смолкли. Впереди уже вырисовывалась чёрная фигура паровоза. Он дышал так горячо, что далеко в стороны отлетало его дыхание. Он с каждым шагом становился всё страшнее и больше, точно шёл сразу по двум колеям, во всю ширину полотна.

Вдруг передние остановились. Перед ними лежал решётчатый скверный железнодорожный мост. Первый конь шагнул, попал ногой между досок, упал; ушиб колени и стал биться. Ему помогли встать и пройти, но следующие кони идти отказались.

Паровоз вырастал, как чудовище. Он уже шипел, и искры вихрем кружились над ним. Лошади стали трясти ушами, брыкаться. Наступила паника. Самые храбрые растерялись. Лошади не хотели идти на мост и заезжали, толпясь, даже на рельсы, по которым мчался паровоз.

Тогда Коршунов протиснулся вперёд, вынул флейту, и тихая песенка «Осенняя луна в огороде» зазвенела в сыром тяжёлом воздухе.

Это была любимая песенка Бетховена. И тут случилось то, о чём долго потом рассказывали люди в полку. Бетховен забыл усталость и испуг и шагнул решительно за Коршуновым, точно он шёл по знакомому полю. И за ним повалила в каком-то особо затаённом молчании конская громада. Лошади шагали непрерывно, потели от испуга, спотыкались, сдерживая крики, и шли вперёд.

Паровоз поравнялся с ними. Он вёл только один вагон. Это ехали взрывать водокачки. Машинист убавил ход, и паровоз скользил бок о бок с лошадьми, презрительно фыркая им в спину.

Наконец он проехал, и гул голосов, брани, радостной и задорной, шёл ему вслед, как песнопение.

— Нашёл место, где идти, — ворчали гусары, — чуть всех не передавил.

— Вот так орехи! — отвечал Бабка-Малый. — А где ж ему, кроме рельс, идти? Ну, ты не наезжай. Какого чёрта твой конь хряпает сено у меня! Придержи!..

Коршунов спрятал флейту, облизал сухие губы, обернулся к Бетховену, поцеловал его в морду и сказал, влезая в седло:

— Это тебе, брат, не опера!

IV

Остановились они в баронском имении, недалеко от того городка, где фотографировали Бетховена. Имение было барское и большое, но хороших вещей в нём нашли мало. Все хорошие вещи барон, перед тем как сбежать, собрал и запер в больших, каменных сараях.

Потом пришли к сараям латыши, баронские батраки, отбили замки и всё поделили между собой — от баронских подушек, набитых мягким пухом, до штампов, которыми метят пни…

— Бабка-Малый, — сказал приятелю Коршунов, — я соскучился по хорошим людям… Махнём-ка в городок.

— Махнём, — ответил Бабка-Малый, — поедем и позвеним там немного.

В городке уже толкались и драгуны и гусары, и число их к вечеру сильно увеличилось. Это значило, что около городка собирают на отдых всю дивизию.

Оба гусара подъехали к трактиру, чистенькому и маленькому. Они подъехали с чёрного хода, чтобы привязать лошадей на дворе. На дворе палили поросёнка. Один держал поросёнка за задние ноги, другой за голову. Под поросёнком трещал огонь, и вокруг пахло жареным волосом. Сильный осенний ветер колебал пламя. Два полуголых дерева качали укоризненно ветвями.

Гусары привязали лошадей так близко к окну, что морда Бетховена заглядывала в трактир с большим любопытством.

Когда Коршунов открыл дверь в единственную залу трактира, он увидел, что за двумя сдвинутыми столами сидит среди драгун Франтов.

Драгуны расположились как дома. Шашки и винтовки были прислонены к стене. Очевидно, они только что побывали в разъезде. Латыш с баками, тот самый, что приглашал Коршунова дать представление, угощал компанию.

— Здорово, гусары, — закричал Франтов, — хлеб да соль, чтоб не подавиться!..

— Здорово, драгуны! — отвечал Бабка-Малый. — Откуда вас принесла нелёгкая?

Обменявшись такими любезностями, гусары заказали себе чай. Девушка с толстыми и красными щеками принесла им чайник и два стакана.

— В охотку выпью, — сказал Коршунов, налил на блюдечко кипятку, повалил стакан, сполоснул и не спеша нацедил чаю.

Но едва он сделал глубокий глоток, как его лицо перекосилось, и он стал плеваться на обе стороны.

— Что это такое? — закричал он наконец. — Чем здесь поят? Что это такое? Куда мы попали? Это трактир или это аптека?

Тогда Бабка-Малый отхлебнул со своего блюдечка, и его лоб перекосило морщинами. Он отставил стакан и вылил всё блюдечко в полоскательницу. Чай был и горячий, и холодный вместе. По краям горячий, а в середине было запрятано нечто такое, точно во рту таяла льдинка, и пахло, как аптека.

— Фрелен! — закричали они. — Фрелен! Честных людей среди бела дня травите.

Испуганная девушка прибежала и начала объяснять, взмахивая руками:

— Это мятный чай! Мятный чай! Все пьют. Я ничего не знаю. Это здесь очень нравится. Очень полезно…

— Кому полезно, а кому и нет, — сказал Бабка-Малый. — Дайте-ка нам лучше кофею…

— Сейчас дам, сейчас дам, — говорила девушка, спешно убирая чайник.

Но едва она поставила кофейник и молочник на стол, как драгуны хором закричали:

— Кофею! Кофею! Кофею нам!

Девушка недовольно махнула рукой.

— Не будет кофе! Нет! Нет!

Драгуны орали ещё громче. Немногочисленные гости трактира из приезжих крестьян с любопытством и опаской глядели на происходившее.

— Чего ржут эти жеребцы? — спросил девушку Коршунов. — Не хотят ли они на выводку?

— Не будет им кофе, — отвечала девушка. — Они каждый пили по три кофейника. Это нельзя так пить. У нас так не пьют. Одна порция, и довольно. Хозяйка запрещает. Так один всё пьёт, а другим — нет.

— Кофею! — орали драгуны и стучали громадными сапогами с жёлтыми шпорами.

Девушка скрылась за стойку.

— Не будет вам кофе, — закричал Коршунов, — попаситесь на мятной травке, как в Тирульском болоте!

Услыхав это, Франтов посмуглел, и глаза его заискрились.

— Товарищи драгуны, — сказал он, странно усмехаясь, — чья это морда заглядывает к нам в окно?

Все обернулись и увидели Бетховена. Он задумчиво лизал стекло и рассматривал трактир.

— Чья это морда? — продолжал Франтов. — Разве это благородная морда? Это ж клоунская кляча. Её выбросили из цирка. Товарищи, он плясать только здорово умеет только и всего. Тут нет шарманки, а то бы я вам показал кое-что. Разве ж это конь? Такими конями в конюшне дыры затыкают, чтоб не дуло.

Тут, усмехнувшись ещё странней драгуна, Коршунов полез в карман и вытащил жёлтый портсигар с погоном.

— Покурим, что ль, — сказал он, вызывающе стуча о стол и обращаясь к Бабке-Малому так громко, чтобы все слышали. — Слыхал ты, чтоб человек на ходу штаны потерял от волнения? Л вот есть такие болота, где драгунских штанов выбор удивительный. Прямо не знаешь, какие брать на память. Я уже взял с портсигаром.

Тогда, посерев совсем, Франтов стукнул кулаком о стол и сказал:

— Товарищи драгуны, знаю я один полк. Там все лошади раньше навоз возили, а люди там первые навозники. Так вот, когда в одной комнате с вами, так не кажется ли вам, что тухлым воняет… Чистая зараза…

Коршунов, вытащив из портсигара папиросу, закурил её, стрельнул спичкой на драгунский стол и сказал:

— Бабка-Малый, когда обозники чесоточных лошадей будут на свалку отправлять, так не забудь, запиши ещё пятёрку. А то они о порядочных людей трутся и глаза мозолят.

— Товарищи драгуны, можете вы ещё терпеть или нет? закричал, вставая, Франтов, и за ним встали все драгуны.

Латыш в испуге прислонился к стенке.

— Долой гусар! — закричал Франтов, хватая винтовку и щёлкая затвором.

Весь трактир загалдел. Хозяйка закричала и села на пол за стойкой. Крестьяне повалили стулья, пробуя открыть окна, чтобы выскочить на улицу.

Тут Бетховен закричал таким густым басом, что стёкла задрожали. Он бил передними и задними ногами изо всех сил. Он кричал так отчаянно и грозно, что на двор стали сбегаться люди. Превосходство драгун длилось недолго.

Через двор бежали со всех сторон гусары.

— Наших бьют! — кричали они, на ходу вытаскивая шашки.

И когда они набили двор, как разъярённые быки, Франтов увидал, что дело плохо.

Он держал винтовку горячими от злости руками и целился в Коршунова. Коршунов стоял, усмехаясь, с обнажённой шашкой и с тихой грустью бил стаканы по сторонам.

Франтов понял, что, если он выстрелит в Коршунова, ему не уйти живым. Гусары уже влезали в комнату. Тогда он перевёл винтовку к потолку, и грянул выстрел, — дым закружился по комнате.

Все закричали, но остались на местах. Когда дым унесло, гусары стояли стеной против драгун.

Совершенно жёлтый Коршунов сказал хриплым басом:

— Товарищи гусары! Стойте — ни с места! Дайте, я спрошу паршивого драгуна, как это называется.

— Это называется прочищать винтовку, — сказал Франтов, выскакивая в окно на улицу.

За ним вылезли и остальные драгуны. За драгунами робко трусил латыш с баками.

Поле битвы было очищено. Но Франтов вернулся к окну и закричал:

— Ас тобой мы ещё поговорим особо, Коршунов, слышишь?..

— Слышу, поговорим, что ж, — сказал Коршунов, но здесь он наступил на осколки стаканов и спросил: — Бабка- Малый, чего это ты выдумал характер показывать — стаканы бить?

— Это, брат, ты набил, а не я, — сказал Бабка-Малый, — я только-только успел кофей выпить…

— Так ты говоришь, это я разбил, — ну, значит, я задумался немного…

И он пошёл к Бетховену, который дрожал от воинственного гнева и стучал мордой в стекло, точно хотел влезть в трактир.

V

В баронском имении в конюшнях можно было разместить только десять лошадей. Поэтому остальные ставились под навесы, в сараи — по две, по три, так что дневальному невозможно было следить за всеми, да он и не старался следить.

Бабка-Малый и Коршунов поместились в маленьком домике сторожа на окраине имения у опушки леса. Здесь вечером Коршунов после водопоя сыграл на своей неизбежной флейте неизбежную песенку и повёл Бетховена спать в загородку.

Когда он возвращался от коня, он почти столкнулся с невысокого роста человеком, человек испуганно пошатнулся и потом почтительно снял шапку.

Коршунов узнал латыша с баками, по фамилии Пуппе.

— Чего бродишь здесь? — спросил он строго. — Чего тут шаришь?

— Я ищу вас, господин гусар, — сказал латыш, кланяясь. — Только тихо — дело очень интересное.

Коршунов недоверчиво подошёл к нему.

— Покойнички, — сказал Пуппе, — очень хорошие покойнички.

— Что ты плетёшь, собака? — спросил Коршунов. — Тебя Франтов подослал смеяться?

— Никогда, — твёрдо ответил Пуппе, указывая куда-то в сторону от леса. — Там лежат в склепе бароны… Помершие очень давно бароны.

— Ну так что? Пусть лежат…

— Так их надо покопать…

— Как покопать?

— У баронов есть драгоценные камни, золото, серебро… Очень много… Это очень пригодится гусарам…

— Ах ты прохвост! — сказал Коршунов. — Так вот ты чего тут делаешь. Ну, ладно…

Он взял Пуппе за плечи, повернул лицом к лесу и дал такого пинка ниже спины своим гусарским сапогом, что плотный латыш отлетел на пять шагов. Потом он поднялся, оглянулся, потряс в воздухе кулаками и вдруг пустился бежать со всех ног. Коршунов захохотал и пошёл спать.

Утром Бабка-Малый, встававший всегда на рассвете, умылся у бочки и отправился к лошадям. Он вернулся, слегка бледный, и сел на стул посреди комнаты, громко повторяя:

— Вот так орехи! Как же быть, как же быть?..

— Что случилось с тобой? — спросил Коршунов, садясь на постели.

— Да не со мной — с тобой, — сказал медленно Бабка- Малый. — Бетховена украли.

— Как украли?

— Так, увели, и следу нет.

Здесь Коршунов, без штанов, в одной рубахе, подбежал к окну, раскрыл его, вылез на двор и побежал в пристройку. Бабка-Малый собрал его одежду и сапоги и пошёл за ним, качая головой.

Коршунов катался по земле от ярости в пристройке, не замечая утреннего холода.

Я уж думал-думал, — сказал Бабка-Малый, — больше некому. Это Франтов…

— Но ведь Бетховен его не подпустил бы… Тут был вор почище. Такой конь! Такой конь!..

Бабка-Малый ударил по колену.

— Вот что. Не будем терять времени. Одевайся, пока никто не знает, бери двух гусар и лети к драгунам. Их эскадрон всего четыре версты отсюда, в Пиксаари, а у меня есть другой след…

— Какой?

— Смотри, чего я нашёл у двери…

Бабка-Малый потряс большим лиловым платком. На углу стояла метка Э. П.

— Ну так что?

— Так это след. Я сейчас еду в город.

— В город? Зачем в город?

— В фотографию, — серьёзно сказал Бабка-Малый. — Видал там барышню, что снимала Бетховена?

— Ну?

Так я за неё буду свататься… Я раздумывал ещё, но раз Бетховена выручать надо, так можно и жениться по этому случаю.

Он оседлал своего коня и с высоты седла произнёс маленькую речь:

— Хочешь ты иметь обратно своего коня, так слушай. Ты едешь к драгунам, я в город. Я, брат, в Сибири ловил и не таких конокрадов. Найдём и этого. Это же Франтов. Встретимся мы в городе в трактире в час дня. Запомни…

Так они расстались. Так бурно начался этот день.

Было без десяти час, и Бабка-Малый выпил уже целый кофейник кофею, когда взмыленная лошадь захрапела у дверей трактира. Через минуту усталый и вспотевший Коршунов тяжело грохнулся на стул. Он был похож на утопленника, в грязи и в пыли.

— Я не переживу, — сказал он, — я подожгу драгунам конюшни и оболью Франтова керосином, если найду его…

— Ты его не найдёшь, — сказал Бабка-Малый. — Разве ты нашёл его в полку?

Он закричал девушке за стойку:

— Ещё кофейник!..

Коршунов взглянул на него в упор и сказал:

— Франтов прошлой ночью бежал из полка…

— Бежал? Ишь ты какой он быстрый…

— Дезертировал…

— Да врёшь ты — его спрятали…

— Да нипочём не спрятали… Я был в штабе и всюду. Он дезертировал, и уж отдано в приказе. С поста ушёл. Я видел приказ. Он убьёт Бетховена, но я убью его…

— Подожди, — сказал Бабка-Малый, — если через два часа ты не будешь сидеть верхом на Бетховене, зови меня последними словами и закопай меня живого в навоз…

— Я не понимаю, — сказал Коршунов и залпом выпил стакан кофе.

— Я тебе покажу конец ниточки, — сказал Бабка-Малый и достал из кармана фотографическую карточку.

— Спрячь, — замахал руками Коршунов, — убери, я не могу видеть Бетховена, я не могу…

— Да это не он! — закричал Бабка-Малый. — Вот так орехи, это же вовсе не он, а она…

И он протянул карточку, на которой красовалась пышноволосая девушка из фотографии.

— Её зовут Эмма Пуппе, а Эдуард Пуппе — её папаша. А её папаша — первый лошадник здесь. Так. Он сидел вчера с драгунами, и ты первый его встретил вчера в имении. Думаешь, он подкапывался под баронов? Он подкоп к Бетховену вёл. Так.

— Ага, — сказал Коршунов. — А при чём тут барышня?..

— Так она моя невеста… Я же здесь в городе при штабе три недели крутил втихомолку. Твой Бетховен стоит у её от ца на ферме… Кто с тобой ездил к драгунам?..

— Селезнёв и Петренко…

— А где они?

— Они здесь будут скоро…

— Ну, так сиди, пей, ешь, отдыхай и не волнуйся. Отсюда до Пуппе полчаса езды…

VI

Мыза, в которой жил Пуппе, стояла на пригорке у маленькой речки среди соснового леса.

Сам Пуппе ходил по двору крупными шагами, посасывая трубочку, и тихо усмехался.

Неожиданно загремели бешено скакавшие кони, и нс успел он сообразить что-либо, как четыре всадника окружи ли его.

— Где Бетховен? — закричал грозно Коршунов, хватая его за плечо. — Где мой конь, гробокопатель?

— Конь? Какой конь? Я не трогал вашего музыкального коня. Нет. Нет.

Обыщем, — сказал Бабка-Малый. — Постереги его ребята…

Они соскочили с коней, один гусар остался сторожить их, а Коршунов, держа за шиворот Пуппе, повёл по двору.

— Показывай всё…

Покажу, покажу, — говорил латыш. — Зачем мне чтс прятать?..

— Я из тебя душу выбью, если не найду, — сказал Коршунов. — Я всё знаю…

Латыш сплюнул и ответил:

— Дайте, я вам покажу… Идём. Разве я не хозяин? Я понимаю, если сбежала лошадь. Такой конь… Вот моя кухня. Что ты показываешь кухню! На что нам твоя кухня? Веди в конюшню, в сарай…

Два батрака-эстонца молотили в сарае. Они, увидя гусар, оставили работу и вышли на двор. Обыск шёл ожесточённо. Бабка-Малый даже слазил на сеновал. Перетряхнули всю мызу — коня не было.

Наконец они остановились у колодца.

— Я убью тебя, — сказал Коршунов Пуппе, — и отвечать не буду… Знаешь ты?

— Зачем убить меня? — отвечал Пуппе. — Как это можно говорить такой страх: убить меня? За что? Мирного жителя…

— Да пойми, — зарычал Коршунов, — пойми, это же не конь — это была опера, это был композитор… Держите меня, или я снесу ему голову…

Он вынул шашку и в бессильной злобе стал рубить молодую яблоню.

— Зачем губить дерево? — заметил Пуппе.

Коршунов повернулся к не^у, но тут Бабка-Малый тронул его за плечо и указал на закрытую отдельную кладовушку у сарая.

— Что там такое? — спросили они.

— Там, о, там мусор, хлам, — сказал латыш, — старьё.

— Посмотрим, — сказал Коршунов, и вдруг на него сошло вдохновение.

Он улыбнулся всем лицом и сказал Пуппе совсем мирно:

— Ты — дурак. Я тебе немного поиграю.

И он достал флейту. Тонкие звуки «Осенней луны в огороде» побежали в воздухе. Едва он проиграл первую часть, как какой-то отдалённый, точно подземный гул послышался из кладовки.

Латыш вдруг закрыл лицо руками.

Удары раздавались всё чаще и ближе.

Стало ясным, что несчастные доски, спешно набитые на дверь, не выдержат.

Коршунов играл в какой-то мрачной радости всё вдохновенней. Удары сыпались без перерыва. Вдруг лопнула и отскочила верхняя доска. Завизжав на гвоздях, она упала, и за ней посыпались другие.

Пуппе сидел на бревне, не поднимая головы.

Флейта заливалась как на концерте. Доски летели вниз. Неожиданно громадная задняя конская нога показалась в отверстии. Конь ударил задними ногами ещё раз и задом вышел на двор.

Это был Бетховен, разъярённый и прекрасный. Он огляделся и пошёл к Коршунову. Коршунов танцевал вокруг него с флейтой в руках. Но, вглядевшись в коня, он закричал:

— Кто ему отрезал кусок хвоста?

Правда, хвост Бетховена укоротили наполовину.

— Это ты! Ты? — закричал гусар, тряся латыша.

— Я ни при чём, ни при чём, — закричал латыш, — я ничего не знаю! Это драгун. Он приходил он уходил. Вот пусть моя дочь скажет что-нибудь. Я погиб. Я вижу, что я погибший мужик. Господин гусар, моя старая голова не выдержит такого…

Дочка Пуппе, пышноволосая барышня из фотографии, с распущенными волосами выбежала из дому, крича:

— Вы мне обещали, о Бабка-Маленький, вы мне обещали, Бабка-Маленький…

Коршунов вне себя вдруг схватил её за распущенные косы.

— Так вот я укорочу хвост твоей дочке своей шашкой… Но Бабка-Малый сжал его руку и отвёл в сторону. Коршунов пришёл в себя.

— Я немного задумался, — сказал он, — простите, барышня, я немного задумался. Но тебя, старая крыса, мы повесим на этой яблоне, вот уж не знаю как: вниз или вверх хвостом…

— Никак, — сказал Бабка-Малый, — эта барышня, которая моя невеста, спасла Бетховена, чтобы ты не трогал её папашку… Понимаешь… А то ты бы и хвоста от него не увидел…

— Ага, — вдруг сказал Коршунов, — дай подумать.

Бетховен стоял и осматривался как герой.

— Как ты думаешь, что сделают с Франтовым, если его поймают?..

Керенский расстреляет его, — сказал Бабка-Малый, — приказ такой он написал, чтоб нас всех расстреливать, если мы что сделаем…

— Ага, — сказал Коршунов. — Ну-ка ты, — он встряхнул Пуппе, — скажи по совести: когда придёт сюда Франтов? Ты ведь скрываешь его? Чего там думать…

— Я всё скажу, — отвечал убитый страхом Пуппе. Я погиб уже от моей старой головы. Я всё скажу. Пусть он платится сам. Он придёт сюда сегодня вечером. Он меня запугал. Сказал, всё сожжёт — и меня, и дочь, и домишко, и всё вокруг. И я испугался — да, да. Теперь, когда он придёт, вы его подкараулите, и готово…

— Эх ты, факельщик! — сказал Коршунов. — Что ты мне глаза засыпаешь песком? Ты увёл коня — ты в них толк знаешь — ну, чёрт с тобой. Я своё нашёл, а чужого мне не надо… Пусть его хоть живого в навоз закопают. Я — другое…

Он достал портсигар, жёлтый, потрёпанный, с драгунским погоном, и протянул его Пуппе.

— Запомни, понимаешь, когда Франтов придёт сюда вечером, понимаешь, отдай ему эту вещь. Так и быть — он её заработал, так отдай ему, а потом попутный ветер в спину. Л теперь давай нам пожрать чего-нибудь. Видишь, люди и кони заморились.

Content

Николай Тихонов
Военные кони

ЧЁРТ

I

II

III

IV

V

VI

ВЕСЕЛЫЕ ЛОШАДИ

I

II

III

IV

V

VI

БЕТХОВЕН

I

II

III

IV

V

VI