Валерий Байдин

Древнерусское предхристианство

Автор выражает глубокую признательность доктору филологических наук, профессору Светлане Михайловне Толстой (Институт славяноведения РАН), доктору философских наук, профессору Александру Леонидовичу Казину (Российский институт истории искусств) и доктору исторических наук Андрею Михайловичу Обломскому (Институт археологии РАН) за научные консультации, касающиеся восточнославянской лингвистики, этнографии, культуры и археологии

Научный редактор

кандидат филологических наук Р.А. Гимадеев

(Президентская библиотека им. Б. Н. Ельцина)

© В. В. Байдин, текст, 2020

© В. В. Байдин, подбор иллюстраций, 2020

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2020

Введение

История обретает в нас душу, мы в истории обретаем себя

Начатый почти двести лет назад этнографами и филологами И.П. Снегиревым, И.П. Сахаровым, И.И. Срезневским, А.Н. Афанасьевым и продолженный Н.С. Трубецким, В.Н. Топоровым, Вяч. Вс. Ивановым, Н.И. Толстым путь «культурно-языковой археологии» остаётся важнейшим для изучения истоков древнерусской цивилизации.

В глазах крупнейших учёных «славянская духовная культура, в частности, словесный и музыкальный фольклор, приобретает особый интерес как сохранившееся до наших дней живое продолжение древней индоевропейской традиции».[1] Исследования в этой области позволяют говорить о «непрерывности /…/ славянской традиции /…/, коренящейся, во-первых, в языковой общности; во-вторых, в сохранявшемся в значительной степени единстве мифопоэтического образа мира и соотносимого с ним человека и соответствующих ментальных схем».[2] Историко-генетический метод «реконструкции, основанной на ретроспекции», способствует восстановлению важнейших черт древнерусского мировоззрения и его истоков. Слово позволяет связать воедино осколки исчезнувших верований и обрядов, восстановить их древнюю символику. Наиболее определённо на этот счёт высказался В.Н. Топоров: «сама идея реконструкции мифа и персонажей, в мифе участвующих, едва ли могла бы реализоваться вне самого действенного своего орудия и метода – языковой реконструкции /…/».[3] В изучении религиозной архаики метод реконструкции является основным.

Существуют две крайности в исследовании истоков русской цивилизации. Первая связана с научной косностью, основанной на культе письменных источников, при отсутствии которых серьёзное изучение предмета будто бы теряет смысл. Вторая является реакцией на затянувшееся молчание академической науки и ведёт к безудержному мифотворчеству. Изучение древнейших слоев культуры требует «предпонимания», заданного традицией, – предельного погружения в эпоху. Чем проще оставленные ею «знаки», тем больше они нагружены смыслом и сложнее в истолковании. Любая реконструкция древнего мировоззрения является гипотетической, оправданной лишь в той мере, в какой современная наука способна выявить его культурные праобразы (архетипы) и важнейшие символы. Эта работа требует «обнаружения и отсечения ненародных, привнесённых слоёв книжной («элитарной») или иноплеменной, иноземной культуры».[4]

Некритическое отношение к письменным источникам христианской традиции, явно предвзятой в отношении древнерусского язычества, приводит к ошибочным выводам. Утверждения средневековых обличителей (Лев Диакон, «Повесть временных лет», митрополиты Илларион и Кирилл Туровские, Серапион Владимирский и др.) о существовании у восточных славян человеческих жертвоприношений не могут считаться научно достоверными.

Следуя им, И.П. Русанова и Б.А. Тимощук повторяют «миссионерские» суждения прошлых веков о восточнославянском язычестве, более того, причисляют к «жертвоприношениям» добровольные сожжения жён вместе с покойными мужьями, о которых упоминал Ибн Фадлан,[5] и даже погребение принявшего христианство князя Аскольда-Николая якобы «перед идолом».[6] Вызывает недоумение внутренне противоречивое утверждение: в районе Збруча (украинская Галиция) «явные языческие погребения на святилищах были совершены почти по христианскому обряду», поскольку в могилах находились «угли, кости и черепки» (хотя они вполне могли остаться там от предыдущих захоронений).[7] Авторы не приводят археологических доказательств жертвоприношений: «расчленение» останков могло произойти в ходе военных столкновений, нахождение «разрозненных» скелетов в могильниках разных веков доказывает лишь их плохую сохранность, а скорченность останков может свидетельствовать о языческом захоронении в христианскую эпоху, но не о жертвоприношении.[8] Весьма сомнительно отнесение авторами к «идолам» удлинённых камней без антропоморфных признаков.[9]

М.А. Васильев, основываясь на «Повести временных лет» и письменных источниках того же круга, справедливо замечает: «Принесение человеческих жертв идолам киевского капища, в первую очередь Перуну, бесспорно».[10] При этом, не вникая в суть древнерусской религии, он по сути допускает, что эти жертвоприношения были связаны с ней, а не с кратковременной попыткой насаждения Владимиром на Руси варягоскандинавских обрядов. Автор считает Перуна не древнерусским божеством, а лишь «родовым княжеским богом-покровителем» Владимира,[11]видит в Даждь-боге и Хорсе два божества солнца, но никак не объясняет их сосуществование во владимировом «пантеоне».[12] М.А. Васильев повторяет старую догму о «введении христианства на Руси» единолично великим князем и тем самым отрицает длительный период подготовки Руси к добровольному принятию крещения.[13] Наконец, он оставляет в стороне тот факт, что «ритуальное изгнание» свергнутого Перуна произошло не по воле народа, а по приказу суеверного Владимира, оно являлось не «уничтожением» идола, а его погребением в реке, которое в глазах древних русов, считалось почётной отправкой этого олицетворения Сварога на небеса.[14]

Значение языка

Исследователь истоков русской духовной культуры неизбежно сталкивается с «ощущением тупика» (В.Н. Топоров). К этому приводит исчерпанность привычных средств исследования, сложность этногенетической истории восточных славян, крайняя скудость и условная достоверность письменных источников, необходимость привлечения множества разнообразных косвенных данных, бедность археологических и пестрота этнографических материалов. Однако стоит вспомнить замечание М.М. Бахтина: «Нет ничего абсолютно мёртвого: у каждого смысла будет свой праздник возрождения».[15]

Суть архаической культуры и её наследницы – культуры народной – составляли древнейшие, забытые или отвергнутые представления о мире, человеке и посмертной участи его души. Недостаточность или полное отсутствие источников не означает, что нужно перестать мыслить. Главным и самым надёжным хранителем смыслов древнерусской цивилизации является язык.

Великие языки, истоки которых восходят к индоевропейской общности, зародились шесть-семь тысяч лет назад. В лексическом фонде праславянского языка, существовавшего множество веков, насчитывалось около двадцати тысяч слов, из которых три четверти появились до новой эры. Современный русский язык сохранил более четырёх тысяч архаизмов праславянской эпохи и около тысячи – эпохи индоевропейского единства.[16] Истолкование их смысла должно учитывать изначально «поэтическую» этимологию древности. Значение ряда слов накапливалось тысячелетиями. Мифопоэтическая природа языка соответствовала мировоззрению его тогдашних носителей, а не учёных-лингвистов двух последних столетий.

Праславянский и древнерусский языки свободно вбирали в себя иноязычные слова. Пополнение словаря происходило за счёт заимствования бытовой, а не священной лексики. Из готского языка вместе с новшествами в повседневной жизни к праславянам пришли слова «котёл» (katilus), «блюдо» (biuds), «хлеб» (hlaifs), «буква» (bōka), «шлем» (hilms), из древневерхненемецкого «пила» (fîla), «винт» (gewinde) и ряд иных. В бассейне Дуная в первые века новой эры происходили активные контакты праславян с кельтами,[17] можно предположить, что слово кремль, первоначально относившееся к древнерусскому круговому святилищу, происходит от кельтского cromlech. В средневековую эпоху этим словом стали называть укреплённый стенами детинец – средоточие древнерусских поселений. По смыслу и звучанию основы crom, croumm «круг» и lech, lek «камень» близки к словам храм «круглое здание» и ле́щадь «плита, плитняк, плоский камень». Таких примеров немало, и всё же в древнерусский язык иранизмы, балтизмы, германизмы, латинизмы и пр. вошли в сравнительно небольшом количестве. Более всего в нём оказалось грецизмов, связанных с принятием православия.

Сходство праславянских словоформ и аналогов в других языках с большей убедительностью объясняется их генетическим родством, восходящим к индоевропейской эпохе или к «древнеевропейской этноязыковой общности» (Г. Краэ), нежели «горизонтальными» влияниями соседних языков, к которым нередко сводились построения компаративистов последних полутора столетий. Языкознание такого рода не стремилось объяснить потребность в том или ином иноязычном слове, не учитывало «память» языка, его естественные возможности создавать новые понятия. Родственные иноязычные аналоги русских слов бездоказательно признавались источниками их происхождения. Между тем, по точному замечанию Вяч. Вс. Иванова, в случае «одновременного сходства по звучанию и значению разных слов в двух разных языках /…/ единственно допустимым объяснением является общее происхождение этих слов», если не удастся доказать, что все они заимствованы из какого-либо третьего языка.[18]

Фонетический, неоспоримо важный критерий в этимологии на продолжительное время оказался самодовлеющим. Между тем, слово является не только частью языка, но и явлением культуры. Взаимодействовали не отдельные словоформы, а людские сообщества и культурные контексты. Архетипические основы жизни древнего этноса могли оставаться неизменными неопределенно долгое время. Слом культурной парадигмы происходил лишь после покорения народа пришельцами или опустошительного природного бедствия. Русский праэтнос не знал таких потрясений, развивался свободно.

В I тысячелетии н. э. восточные славяне являлись крупнейшим народом Европы и населяли почти всю её северо-восточную часть. Попытки объяснить самоназвание древних русов добровольным заимствованием чужого этнонима (от северогерманских, ираноязычных и иных народностей) не в состоянии дать убедительный ответ о его происхождении. Столь же трудно представить, чтобы славяне перенимали от соседей личные имена, считавшиеся магическими оберегами. После крещения Руси древнерусский ономастикон постоянно соперничал в повседневной жизни с христианскими святцами.

Необоснованы утверждения об иностранном происхождении имён «древнерусских богов» (молитвенных прозвищ верховного божества) – они являлись священными, почти не менялись от поколения к поколению. Предположение о принятии восточными славянами имени Хорс вместе с иными «реликтами иранской речи в языке населения, перешедшего на славянскую речь»,[19] не представляется правдоподобным: подчинившиеся восточным славянам и бесследно исчезнувшие ираноязычные племена не смогли бы передать победителям почитание своего божества, если бы его имя и образ не восходили к общему древнему наследию. Нельзя согласиться с утверждением о заимствовании пра-славянами от сарматов в первые столетия новой эры слов «бог», «рай», «святой».[20] Очевидна их значительно большая древность. Праславянское *bog– соотносится с индоевропейской основой *bhag– «богатство, собственность» и лишь родственно с древнеиндийским bhágas «господин, владыка, податель» и древнеперсидским baga «владыка, бог».[21] То же можно сказать о праславянских *rajь и *svęt, а также об их аналогах в древнеперсидском и древнеиндийском: все они восходят к индоевропейским истокам.[22] Пример другой ошибки – сближение с праформой *dik– и словом дикий древнерусских дева, диво:[23] их праславянские основы *dev-/div– родственны санскритскому divā «небо» и происходят от индоевропейского *deiṷo «сияющее небо». Близость или родство разноязычных основ, как правило, говорят не о заимствованиях, а о генетических связях культур и существовании в древности общих понятий, верований и обрядов.

Мифопоэтическое мышление особо выделяло паронимические связи слов, настойчиво искало родство «звуковых двойников» (омонимов). Многие возможности слово– и смыслотворчества были найдены еще в глубокой древности: ассимиляции, магические анаграммы, метатезы и переворачивания священных слов и имён, выпадение или изменение отдельных звуков, удвоение слогов и пр. Языки доисторической эпохи были не менее живыми, чем современные. Влияние архаического словотворчества, несомненно, испытывали фонетика и лексика языков всей праславянской, восходящей и нисходящей генетической цепи.

В.Н. Топоров, говоря об этимологических исследованиях, отмечал, что, в конечном счёте, их результатом «оказывается определение, метафорой чего является данное слово».[24] Особенно значима эта мысль в применении к словообразованию, основанному на ассоциативном мышлении: «Беря вопрос с большей широтой, можно сказать, что этимологический словарь является (разумеется, с соответствующими поправками) коллекцией метафор данного языка, а классификация их открывает прямой путь как к поэтике того „творческого” периода, когда внутренняя форма слова была ясна говорящему, так и к существеннейшему слою, по которому можно судить и о менталитете носителей данного языка, и об устройстве основных блоков их модели мира».[25] Нельзя не согласиться с тем, что так называемая «народная» этимология, исходящая из образно-поэтического мышления, необычайно ценна «своими наборами вариантов семантических мотивировок, позволяющих судить об общем потенциале метафоризации, причем некоторые из этих вариантов могут быть реализованы».[26]

Языкознание и культурология, основанные на принципах этнолингвистики,[27] предполагают целостное изучение, в котором соединены «и слова, и ритуальные предметы, и действия», такой подход позволяет выявить «неразрывность и взаимную дополнительность языка и культуры, их содержательное единство; ощутить, с одной стороны, мощный культурный потенциал языка (прежде всего – лексики), а с другой – недостаточность, неполноту и обеднённость языкового материала, лишенного культурного контекста».[28] Путь от частного к общему, «от слова к мифу» оказывается недостаточным, если не дополняется нисхождением «от мифа к слову». Правильное истолкование отдельных словоформ, знаков, предметов и памятников древнерусской культуры, веками накапливавших значения, возможно лишь при рассмотрении культурного целого в историческом развитии.

Эпохи русской цивилизации

Глубинные сущности (архетипы) древнерусской культуры скрыты в её индоевропейских, древнеевропейских, праславянских корнях. Её первоначальное языковое, мифологическое и обрядовое ядро, предположительно, возникло в V–IV тысячелетиях до н. э., в эпоху зарождения первобытного монотеизма, основанного на почитании небесного света и солнца. Индоевропейцам принадлежит приручение лошади, изобретение боевых колесниц, создание круговых огороженных поселений, курганный погребальный обряд с захоронением сожжённых остатков. В эпоху их культурного единства появились «ключевые слова» в языке протославян, вошедшие в их священный словарь. Исследования крупнейших языковедов позволяют выявить в недрах праславянского культурную традицию столь же древнюю, что и в языках Ригведы, Илиады и Авесты, носители которых утратили связь с предками славян в III–II тысячелетиях до н. э.[29]

По замечанию О.Н. Трубачёва, «попытки точно датировать „появление“ праславянского языка теряют свою актуальность в языкознании», и вопрос не в том, что «древняя история праславянского может измеряться масштабами II и III тысячелетия до н. э., а в том, что мы в принципе затрудняемся даже условно датировать „появление“ или выделение праславянского или праславянских диалектов из индоевропейского именно ввиду собственных непрерывных индоевропейских истоков славянского».[30]

Привести в соответствие языковые и археологические критерии в истории древней культуры необычайно сложно. Первоосновой древнерусской цивилизации может быть признана и ямная культура индоевропейцев IV–III тысячелетий до н. э., и древнеевропейская культура шнуровой керамики и боевых топоров (в её фатьяновском варианте III – середины II тысячелетий до н. э.), и тшинецко-комаровская культура XIX–XI веков до н. э. Балто-славянская общность оставалась последним осколком индоевропейской цивилизации, но около 1400–1300 годов до н. э. распалась и она. Возник протославянский язык, при этом материальная культура его носителей осталась прежней и в течение тысячи лет почти не претерпела изменений.

До настоящего времени не найдено полностью убедительных археологических соответствий протославянскому диалекту языка древних европейцев. Можно с точностью говорить лишь о праславянах ареала «подклошовых погребений» (400–100 гг. до н. э.), поскольку по одним лишь археологическим признакам «предшествующие ей культуры /…/ не могут быть причислены к собственно славянским».[31] Её носители накрывали земляные могилы опрокинутыми клошами «глиняными урнами» с прахом сожжённого. Область их расселения, по всей вероятности, располагалась в предгорьях Карпат и в лесах Юго-Восточной Европы: между Верхним Днестром и левобережьем Среднего Днепра, на берегах Вислы, Одера и Припяти.

Вряд ли возможно с точностью установить генеалогию древнерусской цивилизации, возводя её к «первоистокам». Индоевропейцы были подвижны, лошади и колёсные повозки позволяли им преодолевать огромные пространства. Неоднократные перемещения по Евразии сопровождались разделением на праэтносы, возникновением праязыков, появлением новых верований и обрядов. Народы удерживали в памяти общее наследие, пока жили вместе. Отделяясь друг от друга, они забывали «отжившее», принимали «новое» и всё хуже понимали друг друга. Одни из них, уходя с обжитых мест, через столетия возвращались назад, другие навсегда оседали в иных краях. Первокультура индоевропейцев искажалась на периферии, попадая под влияние соседних народов. Первобытный монотеизм уступал место хтоническим культам и многобожию. Архаическое ядро культуры дробилось и видоизменялось. Хранителями некогда общего достояния становились те, кто дольше всего оставался на исторической родине.

«Протославянский мир» находился в сердцевине индоевропейской общности, окружённый индоиранскими, иллирийскими, фракийскими, германскими и балтийскими племенами.[32] Протославяне и праславяне оказались теми из европейцев, кто в течение приблизительно трёх тысячелетий не покидал родных мест. Они проживали в удалённой от нашествий области. Видимо, по этой причине «протославяне почти не изготавливали оружие. Этот факт отличает их от индоевропейских соседей, живших в Центральной Европе и Южной России. Развитие технологии обработки железа началось только после возникновения угрозы со стороны скифов».[33] К этому стоит добавить, что «праславяне, как и большинство народов индоевропейской группы, не очень увлекались искусством керамики».[34]

Накануне новой эры в Среднем Поднепровье оформилась праславянская зарубинецкая культура (III век до н. э. – I век н. э.). На её основе возникли киевский (II–V вв.) и поволжский (IV–VII вв.) очаги праславянских культур. Область распространения восточных славян включала в себя колочинскую (IV–VII вв.), пеньковскую (VI–VIII вв.), лука-райковецкую (VII–VIII вв.) и «псковских длинных курганов» (V–X вв.) археологические культуры. В VIII–X веках к ним добавились культуры «новгородских сопок»,[35] волынцевская и роменско-боршевская.

После Великого переселения народов потомки праславян в силу приверженности к языку, вере и обычаям далёких предков, продолжали оставаться естественными хранителями остатков «индоевропейского наследия». Особого внимания заслуживает недостаточно изученные реликтовые праславянские общности, несколько столетий существовавшие на берегах Волги и Камы, в ареале именьковской культуры. Очаги восточнославянского мира, состоявшего многих десятков племён, разделяли значительные расстояния, но связывали по сути единые язык, верования и обряды. На этой основе в VIII–IX веках возникло древнерусское государство под названием «Русская земля».

Застарелая недооценка восточнославянского дохристианского наследия привела к искажению понятия «древнерусская эпоха». Его неправомерно относят к средневековой культуре, которую сменяет культура Нового времени. В отличие от истории других европейских стран, русское Средневековье, словно исчезает из периодизации, при этом отвергаются его самобытные, древнерусские истоки. В устоявшейся исторической терминологии отсутствует важный обобщающий этноним «русы» («проторусы», «прарусы»), единый для предков русских, украинцев, белорусов и русинов. Его введение позволило бы выделить восточных славян из распавшегося общеславянского этноса, установить естественные связи между языком и его носителями на всех стадиях развития древнерусской цивилизации, начиная от её языковых истоков:

Последовательное выделение условной «проторусской» компоненты внутри индоевропейской, древнеевропейской и славянской общностей позволяет выявить энтелехию русского этноса – линию его саморазвития и становления в истории. Главные этапы этого движения с размытыми (из-за недостаточной изученности археологической составляющей) хронологическими границами могли бы выглядеть следующим образом:

1. индоевропейская эпоха – V–IV тысячелетия до н. э. (время формирования «древнеевропейской этноязыковой общности» внутри индоевропейского праэтноса);

2. древнеевропейская эпоха – III–II тысячелетия до н. э.;

3. протославянская (проторусская) эпоха – с XV по IV–III вв. до н. э.;

4. праславянская (прарусская) эпоха – с III–II вв. до н. э. по II–IV вв. н. э.;

5. восточнославянская (древнерусская) эпоха – с III–IV вв. по VIII–X вв. (до появления у древних русов государства и принятия Русью христианства);

6. средневековая эпоха – с конца X по конец XVII вв. (с учётом выделения в XIV в. русской этноязыковой общности из древнерусской);

7. последующие эпохи – в соответствии с общепринятой периодизацией.

Культурные архетипы и символы

Историк – это «пророк, предсказывающий назад» (Ф.Гегель). Вглубь русской архаики уходят едва различимые линии, культуру древнейшей поры можно представить лишь по немногим археологическим находкам и письменным свидетельствам иностранцев. Однако для понимания образного языка русской Древности и Средневековья значение этой эпохи неоценимо. Восстановить в общих чертах «древнерусскую картину мира» позволяет лишь соединение данных языковедения, археологии, этнографии, палеоастрономии, истории религии и культуры. При этом, по словам О.Н. Трубачёва, успех реконструкции во многом связан с «семантическим инстинктом» исследователя. Современная этнолингвистика неизбежно превращается в этноархеолингвистику. Её методы являются ключевыми при изучении дописьменной культурной архаики. По языковой «ауре» можно восстановить смысл древнего мифологического и художественного образа, уточнить их забытую «этимологию».

В основополагающую триаду дотекстовой протокультуры входили слово-жест-знак. Перевес одного начала над другими определял не только этап развития цивилизации, но и её тип. Слово и обряд соединялись в мифообразующем «первотексте», включавшем в себя ряд священных знаков. Можно предположить, что в наиболее архаичных сообществах жест (например, серия ударов по камню) являлся первичным, стихийно рождал «протослово» (восклицание, крик) и закреплялся в простейшем «знаке» (камень, положенный на камень). В культурах синтетического типа (древнеиндийской, древнекитайской, греко-римской) возникали самодовлеющие произведения архитектуры и искусства, театра и музыки, речь со временем превращалась в текст, но не становилась определяющим началом триады.

Возникновение культур вербального типа, таких как древнерусская или семитские, предопределялось суровыми, пустынными местами проживания или войнами, приводившими к частым перемещениям. В таких культурах жест и знак были подчинены слову, материальные основы жизни постоянно разрушались и потому теряли ценность. Религии, склонные к экспансии и синкретизму, допускали полное «овеществление» священных начал, более консервативные и стойкие всячески оберегали их от поругания, скрывали в непонятном для иноверцев слове. Прарусы, вслед за древними европейцами отвергали запись священных преданий и молитв. Древние евреи для чтения религиозных текстов вводили масоретские огласовки, которые передавались лишь устно.

Немало народов, создав богатейшую и многообразную культуру, лишились будущего, в то время, как несколько наиболее древних языков современности не имеют ясного археологического прошлого. Почти нет артефактов, соответствующих истокам иврита, русского, литовского языков. Обилие овеществлённых памятников культуры не означает богатства языка и веры, а их малое количество – языковую и религиозную бедность. Заимствовать у иноплеменника какую-либо вещь было куда естественнее, нежели чужое имя и верование. В течение тысячелетий волны народов сменяли друг друга. На территории Евразии «археологические миры» возникали и разрушались множество раз. Смешивались остатки доиндоевропейских и индоевропейской цивилизаций, протославянских и родственных им протогерманских, протоиранских и иных племён. Связь вещи и слова тем более зыбка, чем древнее эпоха их существования. Надёжнее всего о глубине культурной памяти свидетельствует язык.

У развитых народов родное слово оказывалось выше родства по крови. Важнейшим архетипом древнерусской цивилизации являлась открытость к пришельцам при стойком сохранении языка и веры предков. Свою общину русы называли мир. Те, кто приходили с миром, становились «новообращёнными», полноправными жителями мира-задруги. Жизнь понималась, как родство и совместное противостояние вражде, врагам. Свободно принимая иноплеменников, род славян развивался и усиливался, превращался в народ. Русами не только являлись по происхождению, ими становились.

Древнерусская цивилизация обладала удивительным языковым богатством и жизнестойкостью, но оставила скудные археологические следы. Святыни веры покоились в «незримом ковчеге» языка. Бескурганные захоронения урн с прахом сожженных, предметы, брошенные на стоянках или потерянные в дороге, оружие, исчезнувшее вместе с его обладателями во время сражений «в чистом поле», вряд ли когда-нибудь станут достоянием истории. Белых пятен на археологической карте древнерусского мира всегда будет больше, чем случайных находок.

Остатки жилищ, захоронений, посудные черепки, полуистлевшие орудия труда и оружие, изготовленные из хрупкого кричного железа, мелкие украшения, остатки одежды не позволяют по-настоящему представить древнерусский образ мира. Привязка «к земле и к летописям» не даёт возможности ухватить жизнь, многие века находившейся в непрестанном движении. Восточные славяне обитали в срубных полуземлянках с четырёх– или двухскатной кровлей и селились по берегам рек. Жизнь на бедных почвах, в суровых природных условиях требовала огромных усилий. Поселения возводились на 30–40 лет, поля, удобренные золой от выжженных окрестных лесов, давали хороший урожай лишь два-три года. Каждое следующее поколение снималось с места и переходило на другие земли, и это движение прекратилось лишь к VII–VIII векам.

На равнинных землях северо-востока Европы был редкостью строительный камень, отсутствовали месторождения цветных металлов. Предметная среда, создаваемая древними русами, бесследно растворялась в природной среде. Лишь кое-где во влажных почвах частично сохранялись дерево, кость, кожа и железо. Священные знаки и обрядовые изображения непременно разрушались после окончания празднеств. Умерших сжигали на погребальных кострах, оставляя в захоронениях глиняные сосуды с прахом и горстью обгорелых украшений. Человеческая жизнь, будто явившаяся на землю свыше, вновь исчезала в небе.[36]

Археология эпохи Великого переселения народов вряд ли сможет заполнить зияющий разрыв между «духовными» и «земными» началами древнерусской культуры. Предметы быта и орудия труда, оружие и украшения многократно заимствовались (выменивались) на стороне и были слабо связаны с самобытными основами жизни. Она протекала по своим законам, почти не оставляя значимых следов. Цивилизация древних русов являлась словоцентричной, тяготела к невещественной «религии слова». Она не воплотилась в текстах и каменных сооружениях. Её носители наследовали лишь родство с предками, речь и веру – обходились самым насущным, хранили всё своё достояние в памяти поколений. Необычайно стойкая устная словесность веками избегала письменности, появление которой в той или иной мере сопровождается разрушением архаического сознания.

Конёк крыши. Малые Карелы. Архангельская область. Середина XIX в.

Шаровидная грудь конька солнцеподобна. Резное «полотенце» избы изображает «громовик» в виде солнца с восемью лучами.

До конца Средневековья народная словесность почти не соприкасалась с книжной культурой, древнейшие религиозные представления из века в век передавало «живое» слово. До начала XX столетия на Русском Севере часто неграмотные, но «памятью памятные» архангельские, олонецкие, поморские, терские сказители и сказительницы «пропевали» и «сказывали» – «с верой, по старине» – от нескольких сотен до десятков тысяч стихов: былины, причитания, плачи, сказки, свадебные и обрядовые песни, духовные песнопения.[37] П.А. Флоренский замечал по поводу «бесценных сокровищ фольклора, которыми владеет наша родина»: в них сохранились важнейшие образы, входящие в «символический словарь человечества».[38]

Теснейшая связь, которая во все эпохи существовала между изобразительным и устным творчеством, никогда не была прямой. Слово и образ соединяло мифопоэтическое мышление, при этом языковой символ нёс в себе определяющий смысл. Поэт Николай Клюев точно выразил суть народного мировосприятия, соединявшего пространства и времена: «крестьянская изба – подобие вселенной». Матица избы, её центральная балка, уподоблялась Млечному пути. Свод русской печи называли небом, нижнюю часть топки – подом, ещё глубже шла преисподняя, а центром мироздания являлся священный огонь очага.

Украшения. Бронза. Курганное захоронение. Брянская область. III в.

Выполнены в виде «ясных» (световидных) соколов, летящих в небо, спиралевидные подвески на крыльях и хвосте – знаки восхода и захода солнца.

Замечательный образ летящей сквозь время «избы-повозки» с головой «солнечного» коня на изломе крыше восходит к древнейшим представлениям о посмертном взлёте души к солнцеподобному богу света. Крыльцо дома в русском фольклоре уподоблялось птичьему крылу. Прилетая с небес к «любимому гостьбищу», душа предка в виде «ясна сокола» опускалась на «крылечко перёное» (оперённое «покрытое деревянным лемехом») родного жилища.[39] Среди найденных археологами украшений встречались крылатые, птицеподобные. Художественный образ окрылённости восходит к древнейшим временам. Глубинным истоком религии праславян была поэзия, первоистоком поэзии – религия.

Проторусы и их потомки явились наследниками индоевропейского Первомифа, предшествовавшего так называемому «основному мифу» о поединке небесного громовержца и подземного змея.[40] Предположительно, его суть составляло сказание о творении божеством небесного и земного миров, а также двух родственных первосуществ: медведя, получившего дар бессмертия, и человека, наделённого даром речи. Всемогущий медведь-собрат каждую осень спускался в берлогу-могилу, а весной воскресал и выводил с собою к свету души умерших людей. Культ священного медведя был унаследован протоиндоевропейцами от древнейших обитателей Европы. Он восходит ко времени появления палеолитических «медвежьих пещер», в которых черепа и кости были уложены в определённом порядке, иногда по кругу, воспроизводящему лунный или солнечный. Почитание «медведя-воскресителя» оставило стойкие следы в дохристианской религии древних русов и в «народном православии» минувшего тысячелетия.

Средоточием, матрицей древнерусской религии являлся солнечный календарь, сменивший хтонические «медвежьи» календари. На этой основе зарождалась вера в вечное возвращение смерти и жизни, возникали священные обряды, в нераздельное целое соединялись явления природы и человеческого бытия. Архаическое сознание предполагало глубокую убежденность: все, что непреложно, свято, а все, что свято, повторяется, оставаясь неизменным в изменениях. Преходящее не имеет значения. Священность мироздания вовсе не означала его обожествления проторусами и их потомками.

Язычество не предполагает непременно многобожия, двоебожия и т. д., существовали и различные виды языческого монотеизма.[41] Суть единобожия прарусов заключалась в почитании незримого, светоподобного бога, ежегодно возрождающего солнце, природу и людской род. По их представлениям, небесный свет, зримым воплощением которого являлось солнце (наряду с луной, звёздами, зорями, молнией и огнём), роднил всё, что от него исходило и вновь тянулось к свету. В XII веке Гельмгольд писал нечто похожее о западных славянах-язычниках: «/…/ они признают и единого бога, господствующего над другими в небесах, /…/ и что они от крови его происходят и каждый из них тем важнее, чем ближе он стоит к этому Богу богов».[42] С. М.Соловьёв ещё в середине XIX столетия, основываясь на известных к тому времени источниках, утверждал: «мы находим у наших славян при поклонении многим различным явлениям природы под разными именами божеств поклонение одному верховному божеству, к которому остальные находились в подчиненном отношении»,[43] он предполагал, что это божество носило разные имена (Сварог и Перун) и «порождало двоих сыновей, двух Сварожичей: солнце и огонь».[44] Историк церкви Е.Е. Голубинский, по сути, признавал существование у славян инклюзивного единобожия: «Этот единый небесный Бог, родитель других богов или «прабог», т. е. Бог по преимуществу, назывался у славян именем сохранившимся, подобно, как и известные имена почти всех других богов, от древнего первоязыка индоевропейских народов – Сварог».[45]

Укреплению единобожия древних русов, переселившихся на юго-восток Европы, в Причерноморье и Таврию, послужило их знакомство с последователями библейского монотеизма – иудеями и караимами, с принявшими христианство греками, готами, кельтами, сирийцами, с арабоязычными и тюркоязычными мусульманами. Современные исследователи признают, что «к VI веку славяне /…/ были близки к монотеизму, к верованию в верховного, еще не христианского единого бога».[46] Русы понимали веру как служение истине и богу-светоподателю. Древнерусское вѣра со вторичными значениями «правда, присяга, клятва»,[47] родственно с авестийскими var «верить» и warǝna «вера», латинским vērus «истинный», древневерхненемецким wâra «правда, верность, милость».

Соблазн многобожия преследовал русов, как и все иные народы, изначально исповедовавшие монотеизм. Однако изучение древнерусского язычества, а иначе – «народной веры», если следовать переводу древнегреческого ἐϑνικóϛ «народный», не может сводиться к описанию суеверий, которые во все эпохи существовали в самых разных религиях. На протяжении двух минувших столетий подробно изучены русские простонародные, в основном, семейные обряды и низовой слой верований (в домовых, банников, овинников, хлебников, злыдней, леших, русалок, водяных, болотников, полевиков, кикимор). Эти часто двоящиеся «зло-добрые» образы, возникали, как следствие двойственного отношения к дохристианским культам, вытесненным после принятия православия в область неизжитого «бесопоклонства».

Средневековые русские книжники вслед за греками послушно называли народную веру «эллинским многобожием». Одно из важнейших миссионерских сочинений, апокрифическое «Хождение Богородицы по мукам» (XII в.), к древнерусским «богам» относило «всю тварь», а также римского императора Траяна: «То они все богы прозваша: солнце и мѣсяць, землю и воду, звѣри и гады; /…/ Трояна, Хърса, Велеса, Перуна на богы обратиша».[48] Кирилл Туровский в «Поучениях» (XII в.), следуя правилам византийской риторики, приравнивал благоговейное почитание природного мира к его обожествлению и обличал древнерусское «эллинство»: «а инiи въ Сварожитца верують и в Артемиду, имже невеглаши человечи молятся, и куры имъ режуть /…/. А друзiи огневи и каменiю, и рекамъ, и источникомъ, и берегынямъ, и в дрова /…/». Ради подыскания яркого «антитезиса» православной евхаристии, он приписал своим предкам-язычникам никогда не существовавшие у них человеческие жертвоприношения: «Уже не заколаем идолам друг друга, не вкушаем жертвенной крови, губя душу, но спасаемся, причащаясь крови Христовой».[49] В византийской, переделанной на русский лад «Беседе трёх святителей» звучало фантастическое утверждение: «елленскій старецъ Перунъ и Хорсъ жидовинъ, два еста ангела молніина»».[50] Вышеприведённые и другие примеры такого рода свидетельствуют о средневековой мифологизации древнерусских верований с целью их наиболее убедительного противовопоставления христианскому единобожию.

Об исследователях, бездумно повторявших подобные обличения, едко высказался один из первых русских этнографов И.П. Сахаров: они «смешивают без всякого основания мифологию с демонологией, /./ и наводят на наших предков позорную тень многобожия».[51] Он пояснял, что образы Ярилы, Костромы, Коляды и прочие в глазах народа являются не божествами, а лишь олицетворениями игрищ – праздничных обрядовых действий.[52]

Одной из застарелых научных догм является восходящее к публикациям Е.В. Аничкова и Е.Г. Кагарова рубежа XIX–XX веков утверждение о православно-языческом «двоеверии», возникшем после христианизации Руси. Д.С. Лихачёв подверг эту теорию обоснованной критике.[53] Сосуществование внутри русского народно-церковного календаря двух кругов праздников, строго христианских и земледельческих, рождало множество противоречий, но сопровождалось не «двоеверием», а стремлением примирить праотеческую и «греческую» веру. Е.В. Аничков доходил до крайних утверждений, отчасти вызванных недостаточным развитием исторического знания, а ещё более – устоявшимся пренебрежением к русской дохристианской культуре: «Особенно убого было язычество Руси, жалки её боги, грубы культ и нравы. Не поэтически смотрела Русь на природу, и не воссоздавало воображение никакой широко задуманной религиозной метафизики».[54] Подобная, далёкая от науки предвзятость иногда даёт себя знать до сих пор.

Церковные историки не отрицают достаточно длительного миссионерского «оглашения», предшествующего крещению Руси.[55] Этот многовековой путь к православию уместно назвать древнерусским предхристианством. Оно оставило неоспоримые свидетельства духовных поисков, изменивших душу и судьбу народа – многочисленные следы в языке, крестьянских обрядах, народном искусстве, в средневековой церковной культуре и литературе. К влиянию предхристианства, во многом определившего пути «воцерковления» народной веры в Средневековье и облик «народного православия» последующих времён, можно отнести мысль этнографа XIX века И.П. Калинского о соединении в «церковно-народной жизни /…/ заблуждений и высокой правды»: «Явление это, само по себе странное, есть, однако, самый естественный и неминуемый результат столкновения и борьбы двух противоположностей – ограниченной, наивной народности и безграничных, общечеловеческих стремлений и идей христианского мира».[56]

Образы древнего солнечного святилища, а затем православного храма являлись зримыми средоточиями русской религиозной культуры разных эпох. Без понимания их яркой символики невозможно постичь язык священных знаков, каждый из которых призывал к знанию бесценных, «небесных» откровений. При ином, поверхностном подходе старинные памятники – хранители смыслов – становятся мёртвой экзотикой.

В современном искусствоведении русская храмовая символика, воплотившая важнейшие культурные и религиозные архетипы, остаётся до сих пор нераскрытой. Об этом говорят произвольные названия пламевидных форм старинной архитектуры. Их ураническая топика парадоксально заменяется хтонической, небесные начала – подземноподводными: купол именуют «луковичным», его чешуйчатые покрытия «лемеховыми», закомары «килевидными». Путь к замене этих явно условных обозначений смыслосодержащими был начат столетие назад Е.Н. Трубецким. Он первым отметил: «наша отечественная луковица воплощает в себе идею глубокого молитвенного горения к небесам», сравнил сияющие купола русских храмов с горящими свечами: «многоглавые церкви суть как бы огромные многосвещники».[57] Его интуиция основывалась на строго православном образе русской средневековой культуры. Поиск более глубоких, предхристианских истоков её яркой самобытности требовал продолжения.

Изучение религиозного и художественного наследия древнерусской цивилизации можно сравнить с расшифровкой отрывков забытого текста или с реставрацией повреждённых временем произведений искусства. Предложенные в книге истолкования разнообразных памятников духовной культуры и воссоздание мифологической картины мира неизбежно являются предварительными. Они основаны на смысловых связях слова, обряда, священного знака (предмета или сооружения) и, разумеется, нуждаются в уточнениях и дополнениях.[58]

Часть первая

Истоки веры

Бессмертие крови

Древнеегипетские, ближневосточные, античные мифы об Изиде, Астарте, Лилит, Кибеле, Артемиде и иных женских божествах удивляют бесчеловечностью. Одни из них порождают своего супруга, а затем убивают, как Гея, другие проглатывают собственное дитя и беременеет от этого, как египетская Нут, третьи требуют детских жертвоприношений от родителей, а от девиц – обрядовой проституции. В мифе о Дионисе обезумевшие менады пожирают своих младенцев и разрывают на куски Диониса, пьянея от выпитой крови. Во всех этих сказаниях находят следы жестокого культа Богини-матери, в них почти не угадываются тёмные обряды преодоления смерти, зародившиеся ещё в каменном веке.

В чём они заключались позволяют понять фигурки палеолитических «венер», созданные 20–30 тысяч лет тому назад. Множество этих первобытных амулетов обезглавлено, их облик утерян. Немыслимо тучные тела должны были вызывать преклонение перед порождающей женской мощью. В небольших по размеру скульптурках (от 5 до 15 см) большинство исследователей видят изображения «богини-матери», олицетворявшей плодовитость, или «родоначальницы»,[59] их соотносят с пещерными рисунками, передававшими «магию плодородия», связывают с образом «беременной богини земледелия» или возрождающей «богини-смерть», отождествлённой с женской утробой, и др.[60] Широкое распространение получила концепция М.Элиаде о ритуальном убийстве «молодого бога», которая обеспечивала продление рода, при этом человеческие жертвоприношения и каннибализм он связывал с почитанием «воскресающего божества» (Осирис, Таммуз, Аттис, Адонис и т. д.) и возрождающей силой растительной жизни.[61] Однако все эти идеи следует отнести к более поздней эпохе – перехода первобытной общины от существования в мире животных к очеловеченной жизни, началу трудовой деятельности и появлению, уже в Древнем мире, достаточно развитой мифологии.

«Мать рода». Керамика. Анатолия. Турция.9–7 тысяч лет до н. э.

Лоссельская «мать рода». Камень. Франция. Около 20 тысяч лет до н. э.

Изображения животных в пещерах эпохи палеолита поражают «магической» достоверностью. Нет оснований подозревать древнейших скульпторов в неспособности создать образ «родовой матери» – олицетворения силы рода, идеал покровительницы, спасающей от небытия. До наших дней сохранились лишь «венеры» из камня, кости, обожжённой глины, полусгнившего дерева. Вероятно, с началом выращивания злаков их вылепливали из теста и в ходе обрядов посвящения поедали девочки-подростки. Все они стремились стать «родовой матерью» или войти в число приближённых к ней матерей.

По всей видимости, женские фигурки каменного века изображали не столько постоянно беременную «мать рода», сколько «живую могилу», отучневшую от «погребальной еды». У «венеры» из Чаталхёюка живот без признаков беременности свисает жирной складкой. У Виллендорфской «венеры» на безглазом лице под шапкой волос, похожих на звериную шерсть, рот едва намечен, у одной из сибирских Мальтинских «венер» он широко открыт, а у терракотовой безволосой «венеры» из Анатолии хищно разинут, словно звериная пасть. Лоссельская «родовая мать», изображённая на куске известняка высотой около полуметра, в правой руке держит кубок из рога бизона, а левой, положенной на живот, словно показывает: смерть во мне превращается в жизнь. Разумеется, пьёт она не воду и не вино, которое появилось лишь в эпоху развитого земледелия.

В первобытную эпоху пугала не смерть, а исчезновение души, неотделимой от крови. Люди боялись погребения в земле и воде, оставления на съедение зверям или сжигания в огне. Их «хоронили» в чреве родовой матери-жрицы. Она поглощала кровь умерших, а затем возрождала в виде новорожденных. Жизнь пожирала смерть. Такая же участь ждала и саму «мать рода», шаманку-посредницу между живыми и мёртвыми. Когда она теряла способность рожать, её «хоронила и возрождала» в себе преемница-двойник. Передача власти от одной жрицы к другой могла сопровождаться насилиями внутри рода. Но… женский живот знаменовал жизнь. Вторично войти в лоно женщины значило заново родиться. Череда главных жриц непрестанно зачинала род, в их чреве мёртвое «переваривалось» в живое. Именно потому мужчины безропотно признавали над собой власть жриц. «Родовая мать» являлась для них общей родной матерью, все женщины казались спасительницами от исчезновения из круговорота жизни.

В древнейшие эпохи люди редко жили более тридцати-сорока лет. По всей видимости, к смерти приговаривали безнадёжно больных, тяжело раненых и потерявших способность к зачатию. Неукротимую власть «матери рода» передают мифы разных времён и народов о мужчинах, растерзанных и принесённых в жертву Богине-матери. Родовое сознание было лишено драматизма последующих эпох, оно уподобляло смерть рождению и наоборот. Обречённому давали одурманивающее снадобье, сдавливали на шее жилу (сонную артерию), чтобы он потерял сознание, затем её надрезали и, пока собирали кровь, человек «засыпал» вечным сном.

В «похоронных пирах» участвовали только матёрые женщины. Можно лишь представить, как главная жрица пускала по кругу рог с кровью умершего и начинала погребальный пир у костра. Возможно, в самые отдалённые эпохи ей отдавали «в жертву» и внутренние органы (мозг, сердце, лёгкие, печень и др.). В них, как считалось, содержалась жизненная сила человека, остальное поглощали другие женщины. Впоследствии обескровленные и тем самым «лишённые души» тела попросту зарывали подальше от жилища.

В X–VIII тысячелетиях до н. э., в эпоху неолита были приручены первые домашние животные и возникло земледелие, появились излишки еды и пищевые запреты. Вероятно, детям и женщинам разрешалось есть всё, мужчины не имели права на молочную пищу, а «матерь рода», в чрево которой не должна была попасть животная кровь, община кормила только молочной и растительной едой. Время от времени к ней добавлялась кровь умерших сородичей. Родовая мать являлась, повитухой, всеобщей нянькой и целительницей, давала грудь всем новорожденным прежде их кровных матерей, пресекала попытки кровосмешения, посвящала подростков в зрелую жизнь и вводила их в общину.

Исчезновение палеолитических «венер» в VI–V тысячелетиях до н. э. свидетельствовало об изменении самовосприятия людей – об огромном шаге к очеловечиванию. Свирепый культ «богини-матери» был, в основном, преодолён индоевропейцами уже к III тысячелетию до н. э. Его сменило поклонение «медведице-матери». Умерших оставляли ей «в жертву», чтобы они возродились в её теле, «воскресающем» каждую весну. Образ рождающего лона был перенесён на жилую пещеру, медвежью берлогу и простейшую, покрытую ветками и присыпанную землёй округлую землянку. Курганные захоронения спустя тысячелетия продолжали символически воспроизводить первобытные обряды «погребения в женском (или медвежьем) чреве». Надмогильный холм представлял собою «беременное» лоно земли, в недрах которого умерший покоился в положении зародыша, покрытого киноварью или густо усыпанного красноватой охрой – «земной кровью». Таковыми являлись захоронения ямной культуры IV–III тысячелетий до н. э. в междуречье Волги и Дона.

Первобытное «пожирание смерти» вошло в Древний мир в виде человеческих жертвоприношений женскому божеству, а затем – символических жертв различным богам. Спустя тысячелетия, когда обряд возрождения в женском чреве был давно забыт, древнегреческие орфики истолковывали его смысл на прямо противоположный: о&^а – оц^а «тело – могила».

Общинное сознание не знало страха смерти, люди каменного века были убеждены в перевоплощении душ, непрерывно возрождавшихся в крови рода. Именно на этой вере основывалось возникшее впоследствии почитание родовых предков. Страх небытия явился отправной точкой в пробуждении разума. Прошли тысячелетия прежде чем верования в бессмертие родовой крови сменились верой в бессмертие души. Полу-звериные обряды «поедания смерти» были навсегда отвергнуты в лоне великих мировых религий – иудаизма, христианства, ислама, буддизма.

Медведь-собрат

Давно отмечена «несомненная архаичность мифопоэтических представлений о медведе и связанных с ним культов и исключительная устойчивость взгляда человека на природу медведя и его сакральное значение»; у многих народов существовали верования в небесное происхождение медведя, наделенного божественными качествами.[62] Бурый медведь с русым отливом шкуры, обладавший огромной силой и хитростью, казался сородичем людей, «лесным человеком», каждую весну воскресающим из-под земли. Он жил оседло и достигал сравнимого с человеческим возраста в 30–50 лет. При ходьбе опирался на всю ступню, отпечатки его пятипалых лап походили на след босой ноги. Круглая голова, морда с хитрыми глазами и способность передвигаться на задних конечностях усиливали его «человекоподобие».

Упоминания в древнейших, в частности, хеттских текстах, о «людях-медведях» отсылают к широко распространённому среди народов Евразии мифу о кровной связи медведя с человеческим родом: «медведь – предок людей, их старший родственник, наконец, тотем», известны «медвежьи» имена валлийского царя Arthge (от *аrto-genos, «сын медведя») и первого польского князя Mieszko. Лесной богине Артемиде-Медведице (от древнегреческого Ἄρτεμις «медвежья богиня») приносили в жертву медведя, при её храме находился приручённый медведь, а жрецы во время праздника облачались в медвежьи шкуры и исполняли культовую пляску медведя. Нимфа Каллисто, спутница Артемиды, была обращена ею в медведицу, после чего перенесена Зевсом на небо в виде созвездия Большой Медведицы.[63]

Отдельными чертами древнейший образ медведя может быть сближен с эллинским Орфеем. Античный герой покорял богов и людей пением и игрой на форминге, древним русам в медвежьем рычании слышались речения божественного первосущества. Представления о «божественности медведя» проявлялись в ряде в восточнославянских верований: превращение человека в медведя «в наказание за провинности», «происхождение медведя из человека», сожительство медведя и человека, существование медведей-оборотней и «колдунов, принимающих медвежий облик».[64] Сибирские старообрядцы до середины XX столетия сохраняли предание о превращении Христом человека в медведя за непочтение.

Васильковский курганный могильник. Владимирская область. Х – XI вв.

Древнерусские погребальные обереги в виде медвежьих лап и кольцевидных обережных даров – «баранок».

Археологические находки в Верхнем Поволжье, Приладожье и Ярославской области погребальных сосудов со следами медвежьей крови, амулетов из медвежьих клыков, когтей и когтевых фаланг, глиняных медвежьих лап и морд, подтверждают существование стойких обрядов почитания медведя со времён Фатьяновской культуры III–II тысячелетий до н. э. В древнерусских Владимирских курганах VIII–IX веков вместе с прахом сожжённых хоронили медвежьи лапы.[65] Часто их заменяли изображения лап вместе с которыми погребали глиняные кольца – «символическое подношение медведю».[66] Они воспроизводили солнцевидный оберег проторусов и их потомков: бо́ронь, оборо́нь. Его выпекали в виде обрядового печенья, сохранившего древнее название баранка (на болгарском абара́нак, на польском obarzanek). Вероятно, по праздникам подростки носили этот оберег на запястьях наподобие съедобных обережных поручей.

По всей видимости, медвежьи черепа в древнерусских святилищах соотносили с подземным, земным и небесным мирами.[67] «Медвежьим» по происхождению являлось древнерусское название Плеяд (Волосыни). Имена Велес и Волос сближаются по смыслу с «волосатым» медведем. Связанное с почитанием медведя жилище прарусов (землянка с плоской или насыпной крышей) разительно отличалось от юрты кочевников или бревенчатого дома и воспроизводила образ берлоги или ещё более ранний – погребального кургана. Об этом свидетельствует само её название хата, родственное авестийскому kata «дом, яма» и нижненемецкому kate «хижина». В противоположность хате могильные сооружения прарусы называли дом, домовина.

Медведя отождествляли с Велесом,[68] считали покровителем охоты, оставляли ему на пнях и стволах деревьев часть добычи. Он являлся единственным из лесных зверей, которого упорно и почти безуспешно пытались приручить. Медвежьи клыки, когти, лапы, шкура, шерсть, а также кровь, жир, мясо считались важнейшими оберегами людей и скота. Череп медведя хранили в пчельнике для оберега пчёл. В свадебных обрядах жениха с невестой усаживали на медвежью шкуру и именовали «медведем» с «медведицей», а дружку (родственника жениха) «медведником», в древнейшую эпоху он являл собой медведя-собрата, кума. В предсвадебном причитании невеста иногда называла свёкра со свекровью «медведями». На Руси веками сохранялось убеждение, что «медведь – от Бога». В Средневековье для преодоления остатков медвежьего культа вводились запреты на употребление в пищу медвежатины и ношение медвежины «одежды из медвежьей шкуры».[69]

Русская устная словесность свидетельствует о стойкости почитания медведя. В сказках «Ивашка Медвежье Ушко», «Царь-медведь», «Миша косолапый», «Девушка и медведь» и др. кровная связь медведя и человека считается естественной, даёт невиданную силу и неизменно служит ко благу. В сказке «Иванко Медведко» герой предстаёт всесильным лесным «родичем» и полноправным членом семьи – человеко-медведем. Память о «воскрешающей» силе медведя сохранилась в полусказочной былине «Михайло Поток». Она повествует о том, как богатырь спускается в могилу вместе с мёртвой женой, избавляет её от смерти, побеждая подземного змея, и вновь выходит на волю. Имя Михайло намекает на очеловеченный образ медведя, победителя смерти, а прозвище Пото́к (Потык) истолковывается как «заточник» – от старорусского пото́къ «изгнание, заточение», родственного глаголу точить. Это прозвище родственно слову по́ток (в северных говорах «топот, топотня»),[70]оно сближает имя героя с обережным прозвищем медведя «Потап», «Потапыч». Название сказки «Михайло Поток» следует понимать, как «Михайло Заточник», «Михайло Топтыгин» – «тяжелоходящий».

В сказке «Про волшебную мельницу», записанной в Пудожском краю, медведица помогает героям в противостоянии черту, даёт свою кровь, чтобы помазать ею и исцелить заболевшую, вручает людям своего «медвежонка-сынка» для спасения жизни, и тот хитростью сжигает черта в бане. В конце сказки именно медведь оживляет раздобытой живою водой главного героя и его спутников-животных.[71] В русских сказках медведь является несокрушимым победителем змея, однако сюжет их поединка отсутствует.[72] Роль змееборца в сказках играют «медвежьи дети» (Иванко-Медведко, Иван Медвежье Ушко и др.), в качестве их противника выступает змея-ведьма «из-под камня», подземный «мужичок с ноготок» и Баба-яга.

А.Н. Афанасьев сближал образы человеко-медведя и сказочного богатыря Зорьки, прозванного Светозором, утверждая, что их следует воспринимать, как «различные прозвания громовика», сокрушителя туч.[73] Если принять это предположение, то индоевропейский Первомиф о битве небесного громовержца со змеем превращается у прарусов в поединок со змеем медведеподобного порождения Сварога-Перуна. Следами его молниеносных ударов считались рассыпанные по земле «громовые стрелы» (белемниты).

Почитание прарусами и их потомками медведя в качестве священного существа и старшего собрата объясняется убеждением в небесном происхождении этого первого сварожича, которого всемогущий световидный бог наделил сверхчеловеческой силой и способностью преодолевать смерть.

Медвежье коло

Трёхчастный год

В доисторические времена наиболее глубокое воздействие на сознание вызывали явления, в которых проявлялся закон умирания и возвращения к жизни. Идея метемпсихоза, свойственная религиозным представлениям народов юга Евразии с тёплой зимой, во время которой всё живое продолжало жить, в северных землях сменилась верой в ежегодное осенне-зимнее умирание и весенне-летнее оживание природного мира. Человек чувствовал себя частью природы, но существом особым, обладающим даром мысли, слова и созидания. Превосходил его лишь медведь, способный каждую весну «воскресать от смерти». В СевероВосточной Европе он оживал и восставал из-под земли после самой жестокой зимы. Ему поклонялись, с ним старались породниться, чтобы стать бессмертными. Круговые движения солнца и луны были важны куда менее, нежели чередование жизни, смерти и воскресения под землёй – в медвежьей берлоге и в первобытной родовой пещере.

Восприятие «круговращения бытия» древними охотниками и собирателями воплотилось в доземледельческом трёхчастном вычислительном календаре, условно называемом медвежье коло. Он существовал в эпохи неолита и ранней бронзы и соответствовал архаическим представлениям о годовом чередовании периодов яви и сна. Счёт времени вёлся пятидневками (по пальцам) и «лунами», разница между полным лунным кругом в 29,5 суток и шестью пятидневками, или одной «луной» составляла половину суток. Год делился на три части по 120 дней, по четыре «луны» или по 24 пятидневки. Остаток в пять дней, исключался из счёта и воспринимался как особое время «конца-начала» годового круга. При исчислении времени «лунными кругами», от новолуния до новолуния, погрешность в месячном счёте оказывалась незаметной, а в годовом круге, состоявшем из «двенадцати лун» или 73 пятидневок, она сводились лишь к четверти суток, как и в современном календаре.

О древнейшем трёхчастном делении года свидетельствуют археологические находки медного и бронзового веков. Жизнь человека и природы была религиозно осмыслена в чередовании трети и двух третей года. В культурах италиков, кельтов, скандинавов, германцев, славян были распространены украшения с мотивами трёхлучевой звёзды (с прямыми, загнутыми или ломаными лучами), трилистника, триквестра, треугольника в круге, треугольной плетёнки и др. В лунном календаре древних кельтов сменялись две неравные части (по стюл. ст.): треть года с 1 мая по 1 августа считалась «тёплой», а две трети с 1 августа по 1 мая «холодными», обе части делились ровно пополам 1 ноября и 1 февраля.[74]

В русской устной словесности сохранилось предание о сказочном Лукоморье, жители которого обмирали на зиму и оживали весной. Их сон и явь проходили «между двумя Егориями» – Егорием-зимним (26 ноября) и Егорием-вешним (23 апреля). Это значило, что более трети года (149 дней) они спали, а около двух третей (216 дней) бодрствовали. В более тёплых краях Западной Европы сходные поверья относили к медведю. Считалось, что он засыпал 28 ноября, с наступлением католического Адвента (Рождественского поста), а просыпался 25 марта на Благовещение и таким образом проводил в берлоге около трети года: 117 дней или 13 древних девятин. Уборка летнего урожая на земледельческом юге Европы по обычаю также завершалась через одну треть года после весеннего сева. Древние греки считали это время «сроком Деметры». Образ античной богини земледелия и посевов являлся олицетворением зерна, которое треть года находится в земле, затем прорастает из «царства мёртвых» и оставшиеся две трети года существует в виде стебля, колоса и сжатых хлебов. Медвежьи обряды у народов Юго-Западной и СевероВосточной Европы соответствовали либо южной, либо северной версиям медвежьего коло. Возникавшие при этом календарные различия не считались важными и в обоих случаях оставались связаны с природным круговрвщением и верой в чередование жизни и смерти.

После перехода к солнечной религии древние европейцы перенесли начало годового счёта на весеннее равноденствие, когда свет побеждал тьму, а из-под снега и земли «воскресала» медведица. На Масленицу в западноевропейских странах совершали обряды «поисков лесного человека», «пробуждения медведя» и его «вождения» по деревне. В Германии чествовали «лесного человека» (Waldmann), который «просыпался» в берлоге и затем выходил из неё, «воскресал», в Пиренеях сохранился обычай «охоты на медведя», в Швейцарии «майского медведя» наряжали в зелень, в Словакии устраивали пляски с медведем, сулившие плодородие, в Македонии ряженого «медведя» «звали на ужин», а в Восточной Польше на второй день после Пасхи рядились медведем, который «болел», но «оживал», после того, как его поливали водой.

По русскому средневековому (старостильному) календарю на Сретенье (2 февраля) отмечалось «первое пробуждение медведя», а на церковную Масленицу (февраль – начало марта) совершали обряды «встречи» и «вождения» медведя. Считалось, что на Благовещенье (25 марта) он «просыпается», на св. Егория-вешнего (23 апреля) или на Радоницу (1 мая) «встаёт» из берлоги и выводит из улья пчелу, из земли – змею и червя-щура, а из воды – лягушку. В Воздвиженье (14 октября) медведь «начинает укладываться» на зиму (и с ним засыпают его спутники), а на Кузьминки (1 ноября) или на св. Егория-осеннего (26 ноября) «крепко засыпает». Считалось также, что на св. Спиридона-солноворота (12 декабря) он «поворачивается в берлоге с боку на бок».

Несмотря на смещение в народно-церковном календаре старинных вех, он позволяет представить основу медвежьего коло, которое предполагало деление года на три поры (по стюл. ст.) с условными названиями: медвежий кресень, с 22 марта по 21 июля (от выхода медведя из берлоги в дни равноденствия и «нагуливания сил» после зимы); медвежьи яри, с 22 июля по 21 ноября (от зачатия медведицей детёнышей до осеннего «жирования» и «обмирания», близкого ко дню св. Егория-осеннего (26 ноября); медвежья спячка с 22 ноября до весеннего равноденствия 21 марта. К этому времени, через семь лунных месяцев или 30 седмиц, медведица рожала детёнышей в берлоге.

Кумы

Из-за строжайших запретов имена медведя-первопредка заменялись различными прозвищами: велес/волос, волохатый, барин/парень, леший, хозяин, дедушко, зверь, космач, мохнач и др. В северных диалектах медведицу называли лобаста, впоследствии так стали именовать нечистого духа женского рода, наподобие злыдней и лешачих. Важнейшим среди медвежьих имён являлось прозвище коума, коумъ, возникшее в эпоху шаманизма. Со словами кумъ «родич, покровитель» и кумление «обряд породнения» соотносятся кумир «божок» и, возможно, кума́рить «дремать, быть в полусне (первоначально – о медвежьей спячке)». В них от праславянского дифтонга *оу сохранилось лишь – у-.[75] Обережному прозвищу кумъ соответствовала древнеевропейская основа *com-, к которой греческое κομήτης «волосатый, косматый», латинские comes «спутник, товарищ, наставник» и comans «покрытый волосами, косматый». Общеславянский корень *kmotr- сближает древнерусское коуметра «кума, крёстная мать» с немецким Kommater «восприемница» и соответствует латинскому церковному compater «крёстный отец». В нём угадывается вероятное прозвище родовой кумы-матери проторусов, имевшей медвежьи черты, наподобие древнегреческой Артемиды. Весною медведица-кума «воскресала» и выводила из подземного мира души предков, которых также называли кумами.

В Белоруссии до начала XX века сохранялся обряд Комоедицы, совершаемый накануне Благовещенья, а в прежние времена – в дни «пробуждения» медведя на новолетие в Масленицу. О древности Комоедиц свидетельствует вероятное родство их названия с греческим κωμῳδία, происшедшего от κῶμος «весёлое шествие, шумное гуляние; песнь, славословие». Это слово относилось к празднествам умирающего и воскресающего Диониса, по преданию, проводившего треть года в подземном мире в поисках своей матери Семелы. Его изображали в виде косматого козла, но в предшествующую эпоху Диониса сопровождал медведь. Оба существа походили друг на друга косматостью, были связаны с культом плодородия. Козёл, не являвшийся хтоническим животным, со временем заменил грекам редкого и опасного медведя. Во время славянских Комоедиц вместе с медведем иногда шествовали козёл или коза. Другими заместителями могучего зверя для славян стал волк, на которого медвежье человекоподобие было перенесено лишь в виде способности к оборотничеству – превращению в волколака, а также яростный и косматый вепрь «дикий кабан», древнее название которого происходит от индоевропейской основы *per- «рождать; переть (лететь, двигаться)».

Медведь и коза пляшут на Масленицу. Лубок. XIX в.

Этнограф П.В. Шейн оставил описание белорусских Комоедиц, сохранивших следы обряда «пробуждения-оживания» медведя: «В этот день приготавливаются особые кушанья, именно: на первое блюдо приготавливается сушёный репник в знак того, что медведь питается по преимуществу растительною пищею, травами; на второе блюдо подаётся кисель, потому что медведь любит овёс; третье блюдо состоит из гороховых «комов», отчего и самый день получил название «комоедица». Сам обряд заключался в том, что после обеда все – стар и мал – ложатся, не спят, а поминутно самым медленным способом перекатываются с бока на бок, как можно более стараясь приноровиться к поворачиванию медведя».[76]

Празднество Комоедиц восходило к древнейшим обрядам Кумаедиц – поедания всей общиной медведицы-кумы для получения её воскрешающей силы. Голову, лапы, клыки и когти разносили по домам и хранили в качестве оберегов. Медвежат приносили из леса живыми и приручали. Обряд хождения с медведем-кумом на Масленицу сохранялся веками. В христианскую эпоху обычай Комоедиц был изменён и стал пониматься, как «еда с кумами», с духами предков, или попросту поедание «гороховых комов». Постепенно в народном сознании произошло смешение слов «кум» и «ком».

Некоторые черты Комоедиц можно представить по свидетельствам о праздновании Масленицы. Оно начиналось с обряда «угощения медведя», для которого приносили в лес и оставляли на пнях «в жертву» блины и мёд. Ему, Барину, «боронящему» людей и скот, куму-покровителю и посреднику между живыми и умершими, полагался на Масленице «первый блин». Предков, явившихся под предводительством «воскресшего медведя», изображали скоморохи в скуратах «масках из шкуры». В честь этого гостя совершались обряды «встречи и породнения»: кормление блинами, зерном, подношение пива, подражательные «медвежьи» пляски ряженых с притоптыванием, кулачные бои силачей и пр. Со временем древние священнодействия превратились в потехи с «учёным» медведем, пляшущим под звуки дудок и бубнов, в его «вождение» медведчиками по селу[77].

Комоедицы. Потехи с учёным медведем. Литография. XIX в.

Медведя считали покровителем рожениц и новорожденных, помощником во всех земных делах. Его заочно «приглашали» на свадьбы и похороны, он незримо участвовал в пахоте, севе и жатве, и потому ему полагалась «доля» в урожае. Считалось, что после солнцестояния, в самую жаркую летнюю пору наступало время медвежьих ярей. Лесной кум в образе Ярилы давал людям и всему живому родильную силу. Медведь (а прежде медведица) считался проводником умерших «на тот свет» и всесильным воскресителем их душ. Его называли «дед», «дедушко», отводили ему особую роль в дни поминовения умерших на Масленицу, Радоницу, Русальницу. Медвежий культ вобрал в себя почитание Волоса/ Велеса, «скотьего бога».[78] Его чтили как охранителя домашних животных, «пастуха» лесных зверей и помощника в охоте на них.[79]

Со временем первобытную куму-матерь, а затем кума-медведя сменил жрец-шаман, которого прарусы также называли коумъ. Он стал новым покровителем общины, посредником между живыми и мёртвыми, людьми и природными стихиями, животными, птицами и пр. С помощью распеваемых заклинаний, ударов бубна и «вертимого плясания», упоминаемого в раннесредневековых русских источниках, кум впадал в экстаз, был способен обмирать под слоем земли на длительное время и затем «воскресать», он пророчествовал, исцелял словом от страха и болезней, отгонял злых духов.

Возможно, в средневековую эпоху произошло перенесение черт древнего покровителя, человеко-медведя на некоторых святых. С именами св. Михаила, св. Михея, св. Николая, св. Никиты, св. Власия были сближены созвучные прозвища медведя-Велеса: Миша, Мишка, Михай, Михайло, Михаль, Миха, Мишута, Микута, Микола, Никула, Влас и пр.[80]Несмотря на упорную борьбу с почитанием медведя, крестьяне продолжали считать его своим заступником и упорно полагали, что медведь «сильнее» чёрта и Бабы-яги, помогает «изгонять водяного», а в доме «чует ведьму».

Пятинный календарь

Трёхчастный вычислительный календарь в течение веков сменился более совершенным пятичастным, также возникшим на основе медвежьего культа. Следы такого деления года сохранились в солнечном календаре восточных славян и в русском народно-церковном календаре. Пятичастному делению года у древних европейцев, также как и трёхчастному, соответствовал ряд священных изображений: пятипалая медвежья лапа, ожерелье из пяти клыков или когтей, пятилопастные подвески, пятичастные, пятиконечные или пятилучевые «знаки благоденствия»: звезды, пальметты, розетки, пятиугольники и пр. Пятеричный «ручной» календарный счёт объясняет столь широкое распространение в Древней Руси пальчатых фибул, «пяточисленных» узоров, женских подвесок, пятиугольных лесных срубов, деление земель на «пятины», существование пятиструнных гуслей и гудков (скрипок), свирелей в пять тонов, музыкальной пентатоники. Пять пятин по 72 дня полностью сочетались со счётом годового времени сороками и девятами. Такой календарь, как и трёхчастный, содержал 360 и еще пять дней, добавляемых в конце годового круга. При исчислении времени «по пятницам», в каждой годовой пятине их оказывалось восемь, а в году ровно сорок.

Следы пятичастного календаря различимы в мифологии древних греков. Считалось, что Персефона находилась в царстве мёртвых с 1 ноября (стюл. ст.), ставшего у католиков днём всеобщего поминовения умерших, до кануна весеннего равноденствия 20 марта (стюл. ст.). Этот срок в 140 дней почти равнялся двум пятинам года (144 дня). На земле, среди живых Персефона пребывала с 21 марта по 31 октября (стюл. ст.) – 225 дней, то есть чуть дольше трёх пятин (216 дней). Этот образ супруги Аида, бога подземного мира, воплощал представления о природном бытии в южном восприятии: с короткой зимой и длинным летом.

В эпоху обитания прарусов на околокарпатской родине весеннее равноденствие оставалось для них началом отсчёта и в трёхчастном, и в пятичастном календаре. На юге пора «подземного сна» или пребывания в царстве мёртвых длилась две пятины года, а пребывания на земле – три пятины.[81] В северном восприятии годового круга с длинной зимой и коротким летом периоды сна и яви менялись местами. Прарусы такой счёт времени связывали с временем умирания и воскресения медведя.

Поначалу считалось, что он «обмирал» в ночь на осеннее равноденствие 23 сентября (стюл. ст.), выходил из-под земли через 219 дней 1 мая (стюл. ст.) и опять впадал в спячку спустя 145 дней. Время «смертного сна» медведя продолжалось 216 дней (221 минус 5), а время «земной жизни» 144 дня – ровно три пятины и две пятины года по 72 дня. После перемещения древних русов на северо-восток Европы, временем пробуждения медведя стали считать не весеннее равноденствие, а начало девятидневных Окличек-радений перед Радоницей (21 апреля, стюл. ст.), позже приуроченных ко дню св. Егория-вешнего (23 апреля). Временем засыпания на зиму был принят день св. Егория-осеннего (26 ноября). Таким образом, медведь по-прежнему пребывал под землёй 216 дней (24 девятины), что соответствовало трём годовым пятинам, а «гулял» 144 дня (16 девятин), что соответствовало двум пятинам.

По народным поверьям, св. Егорий-вешний отмыкал ирий, воду и землю. С этого времени начинали выпас скота, отмечали появление свежих трав и цветов, прилёт кукушки, начало тёплых дождей, рос и первых гроз. Считалось, что реки открыты три пятины года: вскрываются на св. Родиона-ледолома (8 апреля), а замерзают через 216 дней на св. Иродиона-ледостава (10 ноября). «Ключи» Мать-сырой-земли открываются на св. Егория-вешнего, а закрываются через 145 дней на Сдвиженье (Воздвиженье, 14 сентября), этот срок почти соответствовал двум годовым пятинам (в 144 дня или 16 девятин). Такое же время, по народным наблюдениям, проходило от пробуждения до засыпания земли, медведя и пчёл, которые, как полагали, были неразрывно связаны друг с другом. Вместе с ними оживали и обмирали бабочки, а также змеи, лягушки и прочие гады. Ровно в две пятины года на Руси исчисляли время от появления на Семик и опадания на Покров листьев почитаемой берёзы. Приблизительно три пятины года (весна, лето и осень) или 216 дней обычно длились сельские работы.

В соответствии с пятинным календарём, северная кукушка, а не южный гусь весною «отключала» а осенью «заключала» ирий[82] и потому считалась «небесной ключницей». Она первой улетала на зиму, закрывая небеса в осеннее равноденствие 23 сентября (стюл. ст.) и последней возвращалась на Радоницу 1 мая (стюл. ст.). Небесный мир считался открытым две пятины (145 дней или 29 пятидневок) и закрытым три пятины (220 дней или 44 пятидневки). Связь кукушки с медведем говорит об одновременном «открывании» и «закрывании» небесного и подземного миров.

В двенадцатимесячном народно-церковном календаре остались следы древней пятинной основы, что объясняет его многочисленные неточности и противоречия. Период между весною и летом являлся по преимуществу обрядовым и получил название пролетия – предвестия лета, которое позже стали называть «весной». Это противоречие сохранилось в поговорках: «На Еремея-запрягальника (1 мая) – проводы весны, встреча пролетия», «На Кирилу (9 июня) конец весны – начало лету»[83], при этом последние проводы весны совершались 30 июня, на «Полу-Петра» – сразу после праздника свв. Петра и Павла. Лишь затем, как считалось, наступало лето.[84] Временные рамки между первыми и последними «проводами весны составляли почти два месяца (с 1 мая по 30 июня). Завершением лета народный календарь считал июльское время жатвы, после чего солнце постепенно поворачивало к осени. В день пророка Илии (20 июля) говорили: «Илья зажинает, лето кончает», «на Илью лето до обеда, осень после обеда».[85]

Для облегчения счёта годовые пятины могли делить надвое, а год на десятины по 36 дней. Был удобен и бытовой счёт времени пятками, которых в году насчитывалось 72+1. Пять дополнительных дней относили сначала к летнему, затем к зимнему солнцестоянию, что привело к смещению в годовом счёте на 1–4 дня и стиранию старинных пятинных и полупятинных вех. И всё же многие из них сохранились в позднейшей календарной обрядности. Их последовательность выявляет суть предполагаемого пятинного коло, вписанного и в солнечный, и в народно-церковный календари. Все пятины и полупятины приурочены к солнечным или православным празднествам (по стюл. ст.) и носят условные названия:[86]

I. Весенняя пятина (22 марта – 31 мая). Начиналась в день св. Василия-солнечника, весеннего равноденствия и Масленицы, что соотносилось с Благовещением 25 марта, включала кресильные и посевные обряды. Завершалась в день св. Еремея-распрягальника вместе с окончанием сева;

– полупятина 27 апреля. Падала на середину Окличек родителей и соотносилась с днём св. Егория-вешнего 23 апреля и Радоницей 1 мая;

II. Летняя пятина (1 июня – 17 августа, длилась 72+5 дней). Начиналась в день св. Устиньи-красная-рожь, включала «ярое» время года, покосы и пору летних свадеб. Завершалась накануне Конского праздника 18 августа;

– полупятина 7 июля. Падала на день св. Фомы, соотносилась с Ярилиным днём 5 июля.

III. Осенняя пятина (18 августа – 29 октября). Начиналась в день свв. Фрола и Лавра, или Скотьего дня (праздника приплода скота), включала уборочную страду, праздник урожая и осенние свадьбы. Завершалась сразу после дня св. Параскевы 28 октября, что соотносилось с празднеством в честь Пятницы;

– полупятина 23 сентября. Падала на день осеннего равноденствия и соотносилась с днём св. Фёклы-заревницы 24 сентября;

IV. Зимняя пятина (30 октября – 9 января). Начиналась накануне Великих помин 1 ноября, включала последние в году поминальные обряды. Завершалась через «двадевять» дней после зимнего солнцеворота, что соотносилось с днями Перезимья 7–8 января;

– полупятина 4 декабря. Падала на день св. Варвары и древний Зимник;

V. Медвежья пятина (10 января – 21 марта). Начиналась в день св. Григория-летоуказателя, включала «медвежьи обряды». Завершалась в канун весеннего равноденствия;

– полупятина 15 февраля. Падала на день св. Анисима-овчара, начинала девятину «окличек медведицы».

Свет и огонь

Солнечная религия, зародившаяся у индоевропейцев в эпоху бронзового века, вытеснила или видоизменила почитание священной медведицы. О начале великого духовного переворота свидетельствуют захоронения Тшинецко-Комаровской и Зарубинецкой археологических культур. На смену хтоническим культам медвежьего, женского или «земного чрева» пришла религия огня и небесного света. Возникли обряды сожжения – символического вознесения на небо душ умерших – и захоронения их праха «в полях погребений». Новая вера стала важнейшим достоянием проторусов.

Почитание обожествленного света не предполагало разделённости неба и земли, живых и мертвых, прошлого и будущего. Мир и человек сотворены из света, пребывают в свете, освящаются силою света. Бытие непричастно тьме. Рождение – это «появление на свет», в этот мир, а смерть – переход в мир иной, «на тот свет». Свет единит землю и небо, является источником святости и многоцветия. Белым светом прарусы именовали весь видимый мир с солнцем и луной.[87] Впоследствии библейский апокалипсис на Руси называли концом света или светопреставлением.

Лишь в русском и близкородственных языках слово свет по сей день сохранило поразительную многозначность и несомненную сакральную основу. В расширительном смысле оно вбирает в себя значения древнегреческих κóσμος «небесный свод; мир, земля», οἰκουμένη «заселенная земля», τòσύμπαν «всё», латинских universum «вселенная», mundus «мироздание, вселенная» и orbis «небесный свод; человечество». Праславянскому *svĕtъ соответствовали древнеиндийские çvāntás «светлый, белый» и çvétate «светит, светлеет», а также древнеиранские spaēta – с теми же значениями и spǝnta «свет, светлый; святой». Для хеттов siwatt значило «день», а у литовцев индоевропейская основа осталась в глаголе švitéti – «блестеть», «сверкать». О почитании обожествленного света свидетельствует множество древнерусских разнокоренных синонимов этого слова и их производных.[88] Все вместе они могли бы составить целое мироописание на «священном языке» древности.[89]

К праславянскому *svĕtъ восходят слова светлый и светать, светоч и светило, свеча и светлица, светилен (церковный стих) и све́чень (февраль), светляк и светлынь, рассвет и просветление, а также святой и святить, святки и святцы, святыня и святилище, святец, святитель, священник…[90] Опосредованно с этой первоосновой связаны слова цветок и звезда.[91] Необычайно выразительны созданные с её помощью имена собственные Светослав, Светислав, Световид, Светолик, Светлан, Светозар, Пересвет, Радосвет, родственные им или близкие по смыслу Святополк, Святомир, Святогор, Святобор, Велизар, Лучезар, прилагательные светозарный, светоносный, светлоликий, всесветный… Слова с отрицательными значениями святотатство, святоша, пустосвят и тому подобные лишь подчеркивали важность ограждаемых самим языком духовных ценностей. В русских диалектах корень свет – породил более двухсот производных, а свят— более пятидесяти.[92]

Свет, исходящий от небесных светил, русы называли словом луч, родственным латинскому lūx «свет» и ирландскому lóche «молния», в доме засвечивали лучину; от этого же корня произошли прилагательное лучший и глагол лучшеть/улучшать. Родственная по смыслу праславянская основа *sn- «свет» определила значение слова синь, глаголов синеть и сиять «светить», название огненной околоземной Сиян-реки древнерусских сказаний и заговоров. В Ригведе слово svitnya «светлый, светлокожий» относили к ариям. Свето-огненная семантика роднит праславянскую основу *zar-, от которой происходят слова «жар», «заря», «зарево», «зарница», «взор», «зрак», древнерусское зори́ть «очищать под солнцем» и др. с персидским (и скифским) zar и авестийским zагапуа, означавшими «золото».

Следы почитания обожествлённого света стойко сохранялись на Руси после принятия христианства. Безвестный автор рукописи «Слово о твари /…/ и о дне рѣкомом недѣля» (XII–XIII вв.) обличал: «…невѣрные написавше свѣт болваномъ и кланяютися ему».[93] Трудно понять, какие изображения света в виде «болванов» имелись в виду. Возможно, обережные, заключённые в круг кресты или шести– и восьмилучевые звёзды, называемые спасами. Формой они напоминали снежинку и являлись древнейшими знаками «белого света» – наполненного небесным сиянием пространства. На одном из украшений, относящихся к древнерусской пражско-корчаковской культуре (V–VII вв.) четыре женские груди, расположенные вокруг диска в виде креста, обозначают годовые фазы солнца, питающего всё живое «белым светом», словно мать-кормилица молоком.

Украшение. Бронза. Пражско-корчаковская культура. V–VII вв.

Образ солнца, питающего всё живое «белым светом», как мать-кормилица молоком.

С древними индоиранцами прарусов сближало ощущение беспредельности бытия, восприятие мира как огромной общности людей – задруги, соединенной с небом отношениями согласия и договора. Мир в славянских языках означал не только «покой», «союз» или сельскую общину, но и «целый свет». Вероятно, имя «Владимир» некогда относилось лишь к вождю, владеющему «миром-общиной». После крещения Руси, князь Владимир стал властителем целого государства, а выражение «весь мiръ» стали относить ко Вселенной: именно так переводили слово κóσμος в древнейшем из сохранившихся на Руси «Остромировом евангелии» (1057).[94] Родственные авестийское miϑra «дружба, союз» и древнеиндийское mitrás «друг» связывались с понятиями «бесконечный свет», «добро», «радость». В ведийской мифологии Митра – это «небесный друг людей», божественный посредник между ними и высшим миром. Солнце в древней Индии называли «глазом Митры». Точно так же божественный зрак, слепящая зеница полуденного неба воспринимались прарусами, для которых было очевидно родство этого слова с глаголом сиять.

Единственной земной ипостасью света они считали огонь, который именовали сварожичем – происходящим от небесного Света-Сварога. В дохристианские времена предание сияющему огню считалось самым почётным погребением. Слово огонь восходит к индоевропейской языковой общности и легко узнается в хеттском agniš, древнеиндийском agníṣ, латинском ignis, литовском ugnìs. Корень *gn– отсылает к образу искристого пламени и жара. С ним в родстве древнерусские огни́во – «кресало», загнётка – «место, куда выгребают из печи горящие угли», гнети́ти «зажигать, раздувать пламя», гнездо, гнедой, гнев, а также горн и диалектное горночар «гончар».

Являясь одним из важнейших в древнерусском священном словаре, слово огонь имело множество синонимов: пали́ти и поле́ти «пылать, гореть», поле́но, пал «запал, пыл, пепел», по́ломя «пламя» (сравнимое с немецким die Flamme, французским la flamme); пырь «искристое пламя», смага «жар, пламя, огонь»; головня, уголь; жар, вар, ватра «костер, очаг»; производные от индоевропейской основы *kalкали́ть «раскалять», окалина, ка́линка «печь», кали́новый «алый», кали́нники «зарницы». После перехода к почитанию небесного и земного «огнесолнца», проторусы стали совершать важнейшие обряды у священного костра, пламя которого являло собою земной «храм света» и огненный «вход в небо».

Лопасть прялки. Вологодская губерния. Середина XIX в.

Шестилучевая звезда в круге – образ «белого света» и священный знак, впоследствии получивший название «громовик».

С именем световидного Сварога почти совпадало название неба svárga у древних индийцев, родственное ведийскому s(u)var «солнце», древнеиндийскому svargos «небо» и svarāj «независимый правитель». Отдаленную связь с именем Сварог, значение которого может быть понято, как «сверкающий» и как «небесный самодержец», имели древнеиндийское vájra (солнечная молния Варуны), а также древнерусские сверк «искра, проблеск», вар «небесный жар», вагранка «плавильная форма», багряный, багровый «сияюще-красный, тёмно-огненный». Свето-огненное божество являлось прарусам в блеске молний и громовых раскатах, томило летним зноем, докрасна раскаляло небосвод на утренней и вечерней заре. Солнечного коня, несущего Сварога по небу, считали саврасым «самосветлым» – солнечной масти, если предположить в этом прилагательном обережную метатезу *sva-ras(bity.

Небесный, божественный свет прарусы называли диво, считали дивным, будто вспоминая об индоевропейском *deiṷo. Эта основа породила близкие формы для слова «Бог»: древнеиндийское Diaus, древнегреческое Θεóς, латинское Deus, древнерусское Див. У праславян, как и у других индоевропейцев, почитание неба предполагало веру в Небесного Отца – прародителя и господина, в реконструируемой форме называемого *dyeus phater. Древние индийцы почитали его под именем Dyauṣ Pitār, греки Ζεύς Πατήρ, иллирийцы Daypatures, римляне Jupiter – от Dies Piter «небесный отец», славяне Господь – от *gostь-potь. В этой предположительной форме вторая часть родственна с санскритским pátiṣ «господин, владыка, супруг» и персидским pat «господин», его значение («владыка, пришедший с небес») восстанавливается гипотетически. Отметим связь древнерусского батя «отец», латинского pater «отче, отец» и немецкого Father с тем же значением.

В созвучных словах гость и костер можно предположить связь, основанную на почитании свето-огненного божества, сошедшего с небес и воплотившегося в земном огне. Пламя, вспыхнувшее от удара молнии, почитали особо и загоравшийся от него «о-громный» костёр называли громада.[95] Культ Гостя – огненного божества, нисходящего свыше в священный храм-костёр и восходящего к небу, оставляя на земле погост «кострище», позволяет понять суть почитания прарусами солнца.[96] В нём видели ежедневно разжигаемый Сварогом костёр из небесного света, к ночи от него оставался лишь мерцающий звёздный «погост», на который попадали души предков, соединившихся в огненном храме со Сварогом. Век за веком они собирались каждый у «своей» звёзды – негасимого родового костра. Следуя этому символическому соответствию, звёзды называли жары «угли, дающие жар» или зори «светящиеся».

Несомненно родство праславянского *gost с латинскими hostis «чужеземец» и hospes «гость, приезжий», готским gasts «гость», немецкими Gast «гость» и Geist «ум, дух». Производные слова гость в древнерусском образуют богатый смысловой ряд: гостинец, (у)гощенье, гостины, гостейка, Маргостье,[97] включают имена Доброгост, Радогост, Славогост, Любогост, Гостимир, Ростислав, Гостомысл… В Средневековой Руси гайтан «шнурок для нательного креста» изначально называли гостян, что можно понять, как «принадлежащий гостю».

Религия прарусов и их предков имела немало родственных черт с зороастризмом, о котором Геродот писал так: «Воздвигать статуи, храмы и алтари [богам] у персов не принято. Тех же, кто это делает, они считают глупцами, потому, мне думается, что вовсе не считают богов человекоподобными существами, как это делают эллины. Так, Зевсу [Ахура-мазде] они обычно приносят жертвы на вершинах гор и весь небесный свод называют Зевсом. Совершают они жертвоприношения также солнцу, луне, огню, воде и ветрам».[98] Огню древние персы, как и прарусы, посвящали каждый девятый день и весь девятый месяц, непрестанно совершая обряды «обновления огня». Они знали 16 видов огня, среди которых главным считали огонь от удара молнии в дерево. Как и у прарусов, у них существовал обычай прыжков через костёр для очищения огнём.[99] Суть религии зороастрийцев являют стихи авестийского «Гимна Солнцу» (рубеж II–I тысячелетий до н. э.):

Мы молимся солнцу,

Бессмертному Свету,

Чьи кони быстры.[100]

Персы и древние русы почитали мировые первостихии: огонь, воздух, воду и землю, а в день весеннего равноденствия отмечали главный праздник, начало нового солнечного года, соответственно – Новруз «новый год» (буквально «новый день, новый свет» и Новосветы – одно из древних названий Масленицы, которую болгары до сих пор именуют Новосвяты.

Седмицы. «Браки» Солнца и Луны

В южных землях Солнце много месяцев томило зноем, летом несло засуху и пожары. Свет Луны приносил животворящую ночную прохладу, древние индийцы называли её тождественным словом prohlādas «свежесть». Лунные культы вбирали в себя и женские обряды, и обычай счёта дней «по Месяцу», следы которого остались в русском народноцерковном календаре. Эта традиция была унаследована от индоевропейцев, о чём свидетельствует праформа слова «месяц» *mēs-/mēns-, которую можно понять, как «меняющийся». Лунный календарь состоял из седмиц и не предполагал исчисления больших временных сроков.[101]

Седмица составляла четверть лунного круга в 28 дней, от новолуния до новолуния, не считая двух с половиной дней, на которые «ветхий» месяц словно исчезал из виду. Молодой серп носил название но́вец, нови́к, моло́дик, первая четверть – первый перекрой, полнолуние – по́лонь, последняя четверть – ветхий перекрой, старый месяц – ве́тох, ве́тух. Отмечались и промежутки между фазами: 3–4 дня до и после полнолуния называли подпо́лонь и ущерб, а 2–3 дня, когда лунный серп скрывается из виду – ме́жи, которые не учитывали при счёте седмицами.

Число семь древние русы считали «лунным» и «женским». При счёте дней седмицами, на Руси отмечались все восемь положений месяца на небе, и потому древние восьмичастные женские украшения могли соответствовать не только солнечному календарю, но и восьми месячным вехам. Общеизвестными «знаками луны» являлись серповидные подвески-лунницы, серебряные диски и полудиски. Одинаково священным в лунном, а затем солнечном календаре считалось число девять. Его производное тридевять приблизительно соответствовало дням, когда месяц виден на небосводе и женскому месячному циклу очищения.

Судя по данным языка, лунный счёт вёлся не по полнолуниям, как это было принято у древних евреев, а подобно греческим неомениям – от новолуния к новолунию. Год составляли из 12 лунных «месяцев» не только по 30, но и по 28 дней и в этом случае к 336 дням, видимо, сверяясь по солнцу, попросту прибавляли 13-й месяц в 30 дней. Он соответствовал двенадцати межам (2,5×12=30) и почти уравнивал лунный год в 366 дней и солнечный в 365 во время летнего солнцестояния. В северных широтах оно позволяло дождаться совпадения этого новолуния и начала нового солнечного года. В русском народном календаре сохранились две даты, в которых можно видеть границы наступления этого новолуния: день св. Петра-солнцеворота (12 июня) и праздник Собора 12-ти апостолов (30 июня), так называемый «Полу-Пётр». Считалось, что в этот день «солнце застаивается», а на св. Афанасия (5 июля), наступает «месяцев праздник», когда «месяц играет».

Взаимоотношения обоих светил издавна пытались осознать. Наполовину забытое представление о том, что на Пасху, Троицу, Петровки солнце «играет» (лучится, вспыхивает и пр.) некогда носило иной смысл: Солнце «играет свадьбу», вступает в брак с Луной. Четыре главные вехи движения обоих светил находились в символическом соответствии. Два лунных перекроя соответствовали солнечным равноденствиям, полнолуние и новолуние – солнцеворотам, новик, подполонь, ущерб и ветох соотносились с половинами солнечных фаз. В дни наступления солнцеворотов и равноденствий особое значение придавали лунным вехам, в чём также сказывалось представление о «небесном браке» светил, от которого рождались звёздочки-дети. Лишь в осеннее равноденствие солнце «не играло», поскольку начинало идти на убыль.

Слово луна сохранило женский род от предполагаемой индоевропейской праформы *louksnā. Представлению о «браке Солнца и Луны» могло соответствовать слияние основ sol– и lunь-, что ведёт к форме *сол-лунь – разновидности древнерусского названия Солнца солонь. Стоит отметить его сходство с древнегреческим Σελήνη («сияние, свет» – олицетворение Луны, покровительницы города Фессалоники, который прарусы называли «Солунь»). На лубках, изображая Солнце и Луну, их словно соединяли в «браке», как и в слове со(л) – лунь.

В Средневековой Руси сохранялся древний обычай готовить на дворе опару для блинов после восхода «златорогого» месяца. Его просили «подуть на опару» и «освятить» своим дыханием будущее масленичное пиршество.[102] Старообрядцы Забайкалья ещё в середине XX века ждали на Масляной неделе «нарождения месяца» и приглашали его поучаствовать в празднестве, «обмакнуть рог в масло», полагая, что в противном случае произойдет великая беда, сулящая едва ли не «светопреставление».[103]

По вехе Луны, приходящейся на день зимнего солнцеворота или весеннего равноденствия, гадали о наступающем годе. Самым неблагоприятным считался такой, когда на эти празднества приходились лунные межи, и месяц полностью исчезал с небосвода. По народным поверьям, его «крали ведьмы». Тогда говорили: «пришёл месяц-чернец», и спустя многие века добавляли: «всему миру конец».[104] После летнего солнцестояния, длившегося до праздника свв. Петра и Павла (29 июня) и далее – до окончания недели Петровок (5 июля), в небе лицезрели «обручение» Солнца и Месяца, следили за их супружескими «играми». Вхождение ночного светила вслед за солнцем в полную силу предвещало хороший урожай. Положению Месяца в осеннее равноденствие, видимо, не придавали особого значения: в празднество «проводов Солнца» прощались и с его небесным супругом.

Пара Солнце – Луна вела к выразительным сопоставлениям «варёного» и «сырого»: с одной стороны, древнерусское вар «солнечный жар», сравнимое с древнеиндийским s(u)var и авестийским hvars «солнце», с другой стороны, слово сыръ «сырой, влажный, питательный», а также молочный сыр – что соотносится с молочной и квашеной пищей, которую ели сырой, а также с внешним видом желтовато-молочной Луны. Эти отношения входят в ряд более глубоких различий внутри культуры, противопоставляя её естественное, телесное и женское начала в качестве «лунного», «ночного» и «сырого» священному, духовному, жреческо-мужскому началам в качестве «солнечного», «дневного» и «варёного».[105]

Имена первопредков

Существование в III тысячелетии до н. э. внутри ещё не распавшейся индоевропейской цивилизации культа «небесной медведицы» подтверждается многочисленными находками археологов, палеонтологов[106] и данными языкознания. Общеизвестно, что название созвездия «Большая Медведица» произошло от древнегреческого Μεγάλη Ἄρκτος и латинского Ursa Major, однако им соответствовали совершенно иные по смыслу индийское «Семь Мудрецов», северорусское «Плуг» и «Большая Корзина», южнорусское «Телега» и др. По всей вероятности, первоначальный культ «небесной медведицы» был связан с другим созвездием – Плеяд. Его «медвежьи» названия сохранились в древнеиндийском Purarkṣā «Жёны медведей» и в древнерусском Волосыни. Эллины видели в Плеядах лишь спутниц Артемиды, некогда почитаемой в облике медведицы.

В средних широтах сияющая россыпь Плеяд появлялась в марте – из тёмных небесных недр, как медведица-волосыня с медвежатами-волосынями из берлоги, – и исчезала в октябре, когда медведи скрывались в земле и «обмирали» до весны. Следы некогда общих представлений индоевропейцев о том, что предки священных медведей жили в «небесной берлоге», сохранились в других древнерусских названиях Плеяд – Власожилища, Влесожелы. Женскому прозвищу медведицы Волосыня соответствовало мужское Волос.[107]

По мнению археологов, «культ медведя являлся одним из основных в системе мироощущения древнего населения Ярославского Поволжья и шире – Волго-Окского междуречья – на протяжении нескольких тысячелетий» (от Фатьяновской культуры до возникновения восточнославянских Ярославских курганов в VIII–IX веках).[108] У древних кельтов, италиков, германцев, балтов, славян почитание медведицы, существа могучего, умирающего и воскресающего, подобно божеству дионисийских мистерий, объяснялось стремлением стать бессмертными и превосходящими по силе всех в окружающем мире. В образе человеко-медведицы осенью в царство мёртвых уходила священная покровительница, чтобы весною воскреснуть и вывести на землю души людей, как она выводила из берлоги новорожденных медвежат.

Наиболее древнее имя медведицы гипотетически восстанавливается как *rk’s-/rоks-/аrks– «сияющая, светлая», а в переносном смысле – «небесная». К этой основе могут быть возведены древнеиндийское ṝkṣa, ṛkṣas (от roćas «свет», суффикса – sá и глагола arc «сиять»),[109] санскритское ṛkṣas (омоним слова «звезда»), греческое ἄρκτος, армянское arj, авестийское arǝša. Запретное к произнесению имя магически переворачивалось, скрывалось в прозвищах, менялось вместе с изменением медвежьего культа. У древних греков и римлян имя и образ медведя поменяли ураническую природу на хтоническую и стали относиться к Орфею (Ὀρφεύς), спустившемуся в царство Аида, и Орку (Orcus), владыке подземного мира. Происходящая от основы *rk’s-/rоks-/аrks– «медвежья» топонимика сохранилась в Европе на пространстве от Пиренейских гор до Скандинавии, от берегов Балтики до Волги: Artá (Испания), Ars (Северная Франция – дважды), Arcis, Orsay, Orcièr, Orcine, Orchies (Франция), Orsaro, Arsiero (Северная Италия), Arth (Швейцария), Ἄρτα (Греция), Aars (Дания), Orsa (Швеция), Ursus (Польша), Ursu, Orşova (Румыния), Орша (Белоруссия), Орша (Тверская область), Орша (Заволжье), Арск (Татарстан), Орск на Южном Урале.

Имя священной медведицы, а затем медведя, менялось от праформы *rksos по цепочкам производных мужского рода: orks, orkis, orsus, oresus, ursus, до древнеирландского art, arth и бретонского arzh.[110] После перехода европейцев к почитанию солнца, эти прозвища продолжили изменения во времени и пространстве. Новое обережное имя медведя, вероятно, имело основу *jarъ «ярый, наделённый порождающей силой», родственную с древнегреческим ἔρως«любовь, страсть» и латинским īra «гнев».[111] Оно более всего сохранилось в восточнославянском мире, а на Руси вошло в имена Ярун, Яровит, Ярила – обрядовых олицетворений медведя, впоследствии относимых к солнцу, – а также в названия городов и сёл (Ярославль, Яранск, Ярцево, Ярополец, Яровое, Яр, Яр Гора), рек и озёр (Ярань, Ярото), в имена собственные: Ярослав, Ярополк, Яромил, Яромир, Яр, Ярец, Яробор, Яробуд, Яролик, Яролюб, Яромудр, Яросвет, Ярумил…[112]

Другое прозвище медведя «бурый, рыжий» от основы *barn-/bern– возникло лишь у северных народов Европы: литовское bёras «бурый», древнесеверонемецкое bjorn «бурый», немецкие beran «бурый, медведь», древнерусское бурый. От той же корневой компоненты произошли названия медведя в древнегерманском – Bär, Bärin и английском – bear. В области расселения германцев и славян эта основа привела к готскому bairan, ирландскому boearmen и древнерусскому барин с общим значением «человек почётного рождения, знатный». От германских bero «медведь» и hart, hard «сильный, отважный» произошло имя Bernard «сильный как медведь» и множество производных (Bernhard, Barnhard, Bernadette и пр.), от древневерхненемецкого baro «муж» через среднелатинское baro, baronis возникло французское baron. Германское прозвище медведя bär/bern и хромота перешли на почитание св. Берты (VII в.). С культом медведя связано имя английского святого Беорнвальда (Beornwald, Berenwald, Byrnwald, VIII в.), которое означает «лесной медведь». Родственные прозвища с основой *veles – древнерусские Велес, Волос, Волох, Волохатый и древнесеверогерманское Vǫlsi (аналог античного бога плодородия Приапа) – подтверждают существование общих германо-славянских истоков почитания медведя.

Более поздний, северный культ медведя отразился лишь в романогерманской топонимике: Bearna (Ирландия), Baarn (Нидерланды), Barnay, Bernay, Berne (Франция), остров Bornholm (Дания), Bern, Berrien (Швейцария), Berlin (Германия) и др.[113] Этимология названия столицы Германии «берлога» связана с праславянской основой *brlog- «логово медведя, звериная нора». Почитание медведя определило геральдику ряда европейских городов и земель: Мадрида, Брюгге, Берна, Берлина, Эзенса, Саксонии, Закарпатья, Новгорода, Старой Руссы, Ярославля, Перми и др.

Индоиранские народы называли себя «ариями» (от индоевропейского *ar-i̯-o– «свободный, знатный» и др.), единое самоназвание всех индоевропейцев, очевидно, существовавшее до их разделения в III–II тысячелетиях до н. э., неизвестно. Можно лишь предполагать, как называли себя родственные ариям протоевропейцы. Их неоднократные перемещения по Северной Евразии сопровождались ускоренными процессами этногенеза, приводили к разделению культур и языков, появлению новых протонародов и верований. В архаических культурах этнонимы были связаны с именами «родственных» существ, и своё имя протоевропейцы, вполне вероятно, отождествляли с именем почитаемой во всей Северной Евразии медведицы – мифической покровительницы людей. В недрах развивающейся солнечной религии её «ночной», «звёздный» образ был вытеснен «дневным», «солнечным».

Следы этого сложного перехода сохранились в индоиранских языках. Индоевропейское *sur вошло в санскритское название солнца sur, в имя древнеиндийского божества солнца Surya (Сурья), в наименования индуистских и зороастрийских богов sura и a-hura, в древнеперсидские sura «сильный, могучий» и khur «солнце», в хурритское hurr «солнце». От основы *sur- возникло праславянское *kur со значением «птица, воспевающая солнце; петух» (при переходе по типу сурить вино – курить вино). В древнерусском эта основа видоизменилась в чур с предположительным значением «свето-солнечный предок».[114] Во время семейных поминальных молитв огненные подобия предков-чуров являлись при сожжении в печи мелких поленьев – чурок. От корня чур- произошло междометие чур! которым чурались «ограждались» в случае опасности, а также имя былинного ясноликого Чурилы. Прилагательное вычурный, применявшееся к узору и витиеватой речи, некогда значило «ограждающий от нечистой силы». Видоизменения чур в щур привело к появлению древнерусского пращур и польского praszczur «предок».[115]

Индоевропейскую основу *sur- сохранили названия древнерусских поселений Су́рож (в Таврии, Витебской и Черниговской губерниях), Сура́ж (Брянская губерния), Сурожского (Азовского) моря, рек Су́раж (Витебская и Владимирская губернии) и др. Предполагаемое расширение *sur– в *sṷar– привело к древнеиндийскому svarga «небо» и прарусскому имени божества *Sṷarog, породившего свои воплощения на небе и на земле. «Солнце царь, сынъ Свароговъ /…/» упоминалось в «Повести временных лет»,[116] как и его почитатели сварожичи.

На западе Евразии основа *sur- была «забыта», но возникли её магические превращения: метатеза *urs- и перевертень *rus- с восстанавливаемым общим значением «солнцеподобный, огнесветлый». Их появление могло быть связано с возникновением мифа о порождённых солнечным божеством двух собратьях – первомедведе *urs («сияющий, небесный») и первочеловеке *rus («светлый, русый, рыжий»). Взаимно перевёрнутые имена символически передавали родство существ, происшедших от свето-солнечного первотворца, имя которого содержало корень *sur-. Возможно, основа *rus- являлась самоназванием всех древних европейцев, она указывала на их общее происхождение от солнца-света и не была закреплена за какой-либо народностью: так могли называть себя предки италиков, германцев, балтов, славян, армян и др., внешний вид которых отличался от праэтносов средиземноморского типа.1 С этим предположением согласуется топонимика и гидронимика Центральной, Северной и Восточной Европы.[117][118] Предположительно существовавший праэтноним *rus воспроизводят имена русского средневекового ономастикона с основой *rus-/ros-: Руся, Руська, Русенька, Маруся, Веруся, Ируся, Русик (от Мария, Ирина, Марина, Вера, Руслан); Рося, Росенька, Росанка, Роська (от Амвросий, Ростислав, Ярослав).[119]

По мнению М. Фасмера, восточнославянский этноним русь восходит к индоевропейскому *rudsb, которое является контаминацией двух разных морфем и объединяет древнерусские слова русый и ру́дый «кровавокрасный, бурый, рыжий».[120] Эта гипотетическая праформа предполагает лишь один смысловой ряд: санскритское rudrá «яростный, ревущий, красный», греческое ῥόδεος «розовый», праславянское *ruda «руда, красная земля» (и обережное название крови руда), немецкое rot и пр. – с общим значением «кроваво-красный». В стороне оказывается другая цепочка, связанная с выпадением – d– в *ru(d)s: древнеиндийское rušant «светлый, белый», латинское russus, литовское raũsvas «красноватый», древнерусское русый – со значением «золотисто-русый, рыжий, красноватый». Прокопий Кесарийский писал о восточных славянах: «Телом и волосами они не слишком белы или рыжи, и в черноту у них [цвет кожи и волос] не уклоняется, но красноваты они все».[121]

Своего старшего человекоподобного сородича, рыже-бурого с золотисто-русым отливом шерсти «медоведа», прарусы и их потомки чтили как существо, наделённое даром бессмертия. В этом представлении солнечный культ неразрывно соединился с хтоническим. Медведя, воскресительная мощь которого перешла к огневидному порождению Сварога-Перуна, называли Парень, продолжали считать священным защитником от зла и смерти Барином, а также «волохатым» покровителем скота и лесных животных (Волосом, Велесом, Волотом, Волосатым), родным и грозным «зверем».[122]

У восточных славян слова с корнем rus- сохранили «солнечные» значения. Всех светлокожих, светловолосых людей они называли русыми, себя именовали русами, а свою землю светлой, руськой. В.И. Даль приводил выражения: «русь – это мир, белсвет», «на руси – на виду, на открытом месте».[123] Под русью понимался освещённый и освящённый солнцем простор. Праславянское самоназвание *русы было забыто в эпоху расселения славян по Европе и раздробленности на сотню с лишним племён. По-видимому, оно сохранилось лишь на далёкой Волго-Камской окраине восточнославянского мира и вновь возникло вместе с образованием древнерусского государства под названием Земля русь-кая «Земля русов».

Небесная река

У предков русов представление о родстве имён первочеловека и собрата-медведя, по всей видимости, соединялось с почитанием «звёздно-небесной реки», из которой они явились на землю – Млечного пути. Несомненна связь обрядов древних европейцев с наблюдениями за небом, вращением светил и сияющим звёздным скоплением, казавшимся руслом бездонной реки. Словно следуя за солнцем в годовом движении, она медленно текла по ночному небосводу и вращалась посолонь. Греки называли её Κύϰλος γαλαξίας «Млечный круг» или просто Γαλαξίας, римляне – Небесная дорога, древние литовцы – Птичья дорога, древние германцы – Путь Вотана. Прарусы уподобляли Млечный путь сказочной «молочной реке с кисельными берегами» ночных облаков, почитали звёздной Росью. Она будто продолжала след дыма от священных костров, вела «на тот свет», к ирию. Это слово может быть сближено с греческим αέρος и латинским aēr «воздух».

Возможно, в наименовании ирий, родственном с самоназванием ариев (авестийским airyā и древнеиндийскому ā́rya), сохранилась смутная память об их мифической небесной прародине. Иной образ – лучащегося света – вызывало слово рай. Оно соответствует авестийскому rā́у – «богатство, счастье, дар» и древнеиндийскому rāy «сокровище, богатство», латинскому radius «луч солнца и света, молния», французскому rayon «луч». Тот же корень входит в название Израй-реки («текущей из рая») народных стихов и в слово радуга, рай-дуга. Многоцветный небесный полукруг, возникавший от соединения солнечного света и дождя, считался знаком благодати, вызывал ликование, в Средние века его называли весёлкой.

Землю, подобно Океану древних греков, опоясывала светоносная Сиян-река (Осиян-река), угадываемая по утреннему и вечернему зареву над горизонтом. Точно так же, следуя ведийским представлениям, небо и землю огибала река Раса́, отделявшая мир людей от мира небесных демонов. Она упоминается в гимне Ригведы «о прославлении рек» (X, 75), учёные отождествляют её с авестийской Rangha. Индоарии считали земные реки подобиями небесной Расы. Название Rasa в санскритское имело значения «роса и влага, и сок растений, и всякий сок вообще», а в «Махабхарате» – «питье, жидкость, молоко».[124] Источая молочно-белый свет, Раса стекала с неба на снежные вершины гор и по их склонам устремлялась в долины. Древнеиранское название крупнейшей в Армении реки Раздан происходит от hrazdán «светлая вода».

Готлиб Байер в XVIII веке заметил по поводу возможного дославянского происхождения основы *ros-: «Имена ra, ros из древнейшего общего языка перешли к скифам и к другим народам и значили реку; в кельтском языке rus, ros значит озеро; /…/ и, быть может, слово роса/…/».[125] Это мнение впоследствии поддержал П.Й. Шафарик.[126]

Мысль о единстве в истории народов этнонимов, гидронимов и топонимов впервые была высказана Страбоном и Птолемеем. Д.И. Иловайский предположил, что «народное название Рось или Русь /./ распространилось преимущественно в связи с названием рек.[127] Он едва ли не первым задумался о восточнославянских гидронимах с корнем rus: «Неман в старину назывался Рось; один из его рукавов сохранил название Русь; а залив, в который он впадает, имел название Русна»; Иловайский перечислил ряд речных притоков с родственными названиями («Рось-Эмбах; Рось-Оскол; Порусье, приток Полиста») и заключил: «имя Рось или Рас принадлежало нашей Волге».[128]

В западной части Евразии существует множество названий рек, происходящих от индоевропейской чередующейся основы *ras-/ros-/rus-. О.Н. Трубачёв предположил, «что гидрооснова от и.-е. *ros-, которая породила гидронимы Рось, Росава и другие, имела общее значение “влага, вода”».[129] В землях восточных славян сохранились названия больших и малых рек с этим корнем: Рось (притоки Немана, Оскола, Днепра), Русь (приток Нарева), Росава (приток Роси из бассейна Днепра), Русса и Русца (в Тверской области), Руса – приток С́еми, Порусье (в Новгородской области), Руза (в Московской области). Немало названий с корнем ras-/ ros- уцелело в гидронимике Восточной и Центральной Европы: в Сербии – реки Рашка и Расина, в Болгарии приток Дуная – Росица, в Польше приток Варты – Prosna и озеро Roś, в Румынии приток Тисы – Roșia, и др.

Гельмольд в начале своей «Chronica Slavorum» (XII в.) писал о Балтийском Поморье: «/…/ на берегу южном обитают народы славянского племени; далее всех на восток живут Руссы; за ними, к северу /следует читать «к западу» – В.Б./ Поляки, севернее – Пруссы, къ югу – Богемцы».[130]Топонимы с корневой компонентой rus-/ros и её производными russ-/ russen- во множестве сохранились в этой части Европы: деревни Russy, Rusle, Rossity, город Rossyen (Rushigen, Rasseyne) в центральной Литве. Деревня Sienas-Russ на берегу реки Rusney в исторической Пруссии, Rosslagen в Швеции, Rossiten и Rossitz в Германии, Rossano в Италии, ряд поселений в исторической венгеро-румынской области Австрии: Ruskberg, Russ, Russor, Rusanești, Ruskova, Rușova, Rușpolana, Râşnov, Rustina, Rutka, Rossia, Roskocs, Roscsina (к некоторым названиям прибавляется слово Orosz, Oros – по-венгерски «русь»).[131]

Возможно, в мифопоэтических представлениях праславян существовала связь их предков, «небесных русов» с росой и с названиями звёздной реки Роса/Рось.[132] Вера прарусов во взаимоотражение небесного и земного, в связь нижнего и вышнего миров объясняет многочисленные символические соответствия в их мировосприятии. Днём Рось скрывалась от взоров в сияющей синеве, ночью полнилась звёздной росой. Во время священных обрядов небесная река незримо втекала в русла всех рек, которые становились её подобиями и продолжениями. Понятно, что земные «реки-дочери» носили то же имя, что и звездная Река-Мать. Торжественное величание Матерь-Волга столь же глубоко запечатлелось в народной памяти, как и Мать-сыра-земля. Образ реки являлся одним из важнейших в мифопоэтическом сознании. Берега берегли её воды. Река прорекала вещие слова Сварога, её устье уподоблялось говорящим устам, речную губу сравнивали с человеческой губой (во французском un embouchure «устье реки» происходит от une bouche «уста, рот»).

В эпоху Великого переселения народов прарусы начали движение сквозь леса Северо-Восточной Европы, поднимаясь по рекам, и потому левый приток Днепра, называемый Десной, считали десным «правым». Прарусы, видимо, сохранили древнее убеждение жителей евразийских равнин в том, что земные реки текут до незримых пределов плоской земли и там сливаются с небесной рекой. Его следы сохранились в похоронных обрядах русов (подобных индуистским) и в средневековом русском обычае отправлять по воде старые иконы и книги.

«Родичи» в природном мире

По представлениям проторусов, сотворив человекоподобного медведя, а затем первопредка людей, Сварог-Род продолжал зачинать их жизни, а после смерти принимать в ирии души. На Руси даже в Средние века бытовало убеждение в том, что «Родъ, сѣдя на воздусе, мечет на землю груды («капли» – В.Б.), и в том рождаются дѣти».[133]

Небо источало животворную влагу, подземные источники, где земля «рождала» воду, и молочные железы у коровы в народе называли родниками, незаросшее темечко на голове младенца – родничком. Название важнейшего для русов злака рожь созвучно со словами рождие «ростки, стебли», рожать, урожай. Сварог-Род «открывал» весною и «закрывал» осенью «ключи» Мать-сырой-земли, ограждал от зла людской и животный род. Следы его почитания сохранились в народном имени Родион, Родя, Родик (от греческого Иродион). Крестьянский календарь соединил дни памяти св. Иродиона-ледолома (8 апреля) и св. Иродиона-ледостава (10 ноября) с оживанием и оскудением подземных родников, со вскрытием рек и их замерзанием.

В понимании русов, Сварог-Род «природил» им весь окружающий мир – природу. Со всеми живыми существами, даже самыми опасными, они стремились установить отношения родства. Так преодолевался подсознательный страх перед неочеловеченной жизнью, зависимость от грозных стихий и свирепых зверей. Праславянское *ordъ– «род» восходит к индоевропейским *ǝordh «высокий, растущий», *hordh «потомок», с ним в родстве греческое ὀρθóς «прямой, истинный»,[134] немецкое Ordnung и английское order со значением «порядок», а также метатеза, давшая в древнерусском – рядъ «порядок, договор, суд». В Роде можно видеть олицетворение порождающей силы Сварога.[135]

После священного медведя древние русы более всего почитали птиц. Они знали дорогу в ирий, приносили на землю вести от обитавших там душ родителей, а от живых – на небо. В народном календаре отмечался прилёт птиц-вестниц весны (грачей, скворцов, жаворонков, ласточек, голубей, кукушек), начало пения соловьёв и отлёт в теплые края журавлей, гусей, уток. Слово «птица», вероятно, значило «крылатая» и восходило к индоевропейской основе *pt- (откуда греческое nrepov «крыло»). Связь небесной глуби и голубизны породило в языке обозначение оттенка синего цвета голубой, голубец и название «небесной птицы» голубя.

Доска домовой резьбы. Владимирская губерния. XIX в.

Петух-будимир несёт в клюве цветок жизни – дар солнца.

Этой паре слов соответствуют латинские columba «голубь» и caelum «небеса», их символическое единство прослеживается и дальше: двускатный покровец намогильного креста на Руси называли го́лбец, считали знаком небесного покрова и увенчивали изображением голубя, а древние римляне словом columbarium именовали «голубятню» и «подземную усыпальницу» предков.

Одной самых почитаемых, рано приручённых птиц являлся петух (петел, петка или звукоподражательное ко́кошь). Это прозвище было неотрывно от глагола пъть и означало «певец». Его первоназвание куръ родственно индоевропейской основе *sur- «солнце». Петуха с древности почитали как птицу, воспевающую восход дневного светила, русы называли его будимир.

Птицу со звукоподражательным прозвищем куку́ша, ку́кша «кукушка» наделяли способностью предвещать жизнь и смерть. Её название менялось и было родственно словам кокошь «курица», кокот «петух», кокота́ть «кудахтать», латинскому cuculus «кукушка» и древнеиндийскому kākas «ворона». Существовали её прозвища зегзица, зозуля, а истинное имя кукушки, запретное к произнесению, предположительно сохранилось в диалектном жи́ва.

Сходство народных прозвищ кукушки загоска и гуся – гуска,[136] видимо, объясняется тем, что обе птицы считались небесными гостями – вестницами и спутницами Сварога. Млечный путь славяне называли, помимо прочего, Гусиной дорогой. Гусей, а также уток, лебедей, журавлей, цапель почитали особо, как обитателей трёх миров: неба, земли и воды. Утку считали причастной к сотворению мира; цаплю, как и лебедя, считали «святыми птицами», их запрещено было убивать и употреблять в пищу.[137] Древние русы чтили орлов и ястребов, а соколов издревле относили к своим небесным покровителям. Их название, означавшее «летающая кругами птица», прарусы производили от корня *kolo- «круг», именовали себя скелетами «соколами», греки же называли славяноязычных сколотов «скифами». Важнейшей среди птиц считали «вещего» ворена, птицу небесной глуби. Его название в родстве с древнегреческим ὄρνις «птица» (ὄρνιςοὐρανóς «вещая птица; небесная птица; петух»), авестийским vārǝγna ««священная птица, сокол» и прусским warnis «ворон».[138]

На более низкой ступени располагались земные существа. Исключением среди них прарусы считали человекоподобного медведя, а животных русей, «светлой» окраски с «огнеподобной», искрящейся шерстью почитали «родичами». В их названия непременно входил корень ros-/rus-: рысь, ресемаха («русого меха»), барс, барсук, по́роз (по́рос) «баран, кабан, поросёнок, бык».[139] У зверей перенимали зоркость и чуткость в восприятии звуков и запахов. Глаголы чуяти, уха́ти (откуда производное «благоухать») объединяли слух и нюх, способность одновременно слышать звук и чуять запах. В древнюю эпоху слова ухе, слеухъ, духъ «запах; душа, ветер», въздеухъ «вздох, воздух, то, чем дышат» казались родственными по смыслу. Они связывали все, что незримо, но ощутимо, что доносится с дуновением ветра – слышится и ощущается.

Особо чтили существа способные, подобно священному медведю, «обмирать» на зиму и «оживать» весной – змею (ужа, угря) и лягушку. Её пятипалые лапки походили на ручки и ножки крохотного человека. В лягушке видели перевоплощение умершего предка, менявшего облик и «обращавшегося» в существо-двойника. В сказке «Царевна-лягушка» она, сбрасывая кожу (меняя обличье), превращается в девицу и наоборот. После того, как Иван-царевич сжигает «кожу» лягушки (её новое тело) на погребальном костре, та «оборачивается лебедем» и улетает в небо – превращается в клуб дыма. Отныне её душу можно отыскать лишь в потустороннем мире: «за тридевять земель, за тридевять морей, в тридесятом царстве, в подсолнечном государстве /…/».[140]

Среди «воскресающих» весною существ медведь и змей неизменно противостояли друг другу. Медведь, покровитель людей, воплощал добро, а кусающий и «искушающий» змей – зло. Их вечное противостояние явилось основой мифа древних европейцев о небесном медведе-змееборце, защитнике от злых духов. Оживали после зимы и «нечистые» животные, вроде ежей, или вредные для посевов и хозяйства грызуны (хомяки, сурки, суслики, кроты, мыши, крысы). Всей этой «нечисти» русы сторонились. Однако у болгар сохранились представления о еже, как «самом мудром» из существ, который обладает всеведением и живёт дольше всех на свете, поскольку знает «омолаживающую траву».[141]

Среди пробуждавшихся весною насекомых, которых называли буки (букашки), более всего чтили бабочек и мотыльков. Они занимали особое место в цепи перерождений и носили множество названий: метело́к, мятлик, мятлиш, ночник, а из-за кратковременности жизни – денница, измеречник (от измирать «умирать»). Самым выразительным и значимым среди них являлось душка, душечка.[142] Древние русы полагали, что в тельце бабочек вселяется человеческая душа, вспархивает над лугами и улетает в небо. Схожие представления сохранились у других славян.[143]Сербы верили, что в течение сорока дней после Пасхи души умерших, вернувшиеся на землю, порхают в виде бабочек, пчёл или витают подобно пару над реками и лугами.

Исключительное место занимало почитание пчёл, которые на зиму засыпали в дуплах и ульях, а весною просыпались одновременно с медведем. Пчелу считали особенно близкой к человеку, о ней, в отличие от других насекомых и животных, говорили не «сдохла», а «умерла». Так же относились и к голубю, полагая, что у него и у пчелы «один дух». В России и Болгарии сохранились поверья о существовании души в виде пчелы. Её полёт связывали с символикой огня, искр.[144] Крестьяне называли пчелу «пташкой божьей», «божьей тварью», а её подлинное имя, как и имя «медоеда», видимо, ещё в глубокой древности заменили прозвищем бъчела. Оно родственно словам бучень «шмель», бучать «жужжать», бычок и означало «бычащая», то есть «мычащая подобно бычку». Другим прозвищем пчелы являлось «божья коровка», поскольку она доила «отдавала» собранный мёд, как корова давала молоко. Впоследствии так стали называть красноватого жучка, прозванного божьей кровкой из-за сходства с капелькой крови, будто упавшей из поднебесья. В Болгарии божью коровку именовали калина, калинка, калинка-малинка,[145]в Европе соотносили с Божьей Матерью (английское Ladybird, немецкое Marienkäfer и др.).

Следствием почитания «родичей» и «покровителей» среди обитателей природного мира стало приручение ряда животных, птиц и пчёл. Отношения тесной, почти родственной взаимозависимости возникли между людьми и коровами, овцами, козами, курами, дающими «безубыльное» пропитание. Повседневную пищу древних русов составляли хлеб, крупы, еда на основе молока, яйца и рыба, северные овощи и фрукты, ягоды, грибы, мёд. Мясо даже в начале XX века шло на сельский стол лишь по воскресеньям и праздникам, ему издревле предпочитали дичь, которой изобиловал окружающий мир. Жизнь каждого существа, живущего в доме, включая клеть и подклетье, ограждалась заботой. Всех домашних обитателей считали домочадцами и доморостками. Всем им полагались особые обереги, обо всех возносили молитвы.

Почитание существ окружающего мира в качестве «родственных» человеку соответствовало анимизму – шаманистскому этапу религиозных верований, охватывающему огромную эпоху – от палеолита до железного века. В последующие времена звериные и растительные культы древности не исчезали, а переосмыслялись и входили составными частями в обряды плодородия, исцеления, охоты, погребения.

Лес и бор

Древнерусские названия лиственных деревьев берёзы, дуба, ясеня, ольхи, осины, вяза, клёна и некоторые другие восходят к древнеевропейским. Среди этих деревьев прарусы выделяли в качестве священных оберегов берёзу и дуб. Народная этимология выводит слово «берёза» от бере́жа, «оберегающая», хотя его индоевропейская основа *berza-/breza-связана с глаголом брезжить «рассветать, светиться», с представлениями о «светлом дереве». Древнерусское дуб родственно словам «дубрава» и «добр», поскольку считалось «добрым деревом», основа его также индоевропейская *dhab- «добрый». Название бук было заимствовано из германского bdkd- в первых столетиях н. э.

Древние жители Европы почитали вечнозелёные, неподвластные зимнему «умиранию» деревья и кусты (кедр, пихту, кипарис, тую, можжевельник, самшит др.). Среди их названий отсутствуют важнейшие хвойные породы холодного северо-востока: ель и сосна. В древнерусском первое слово родственно лишь прусскому addle и литовскому ẽgle, второе можно сопоставить с латинским sopsna «смолистое дерево».

В эпоху Великого переселения народов леса Восточноевропейской равнины стали для русов новым жизненным пространством, в котором на каждом шагу их ждали опасности: звери, холода, голод, засухи и пожары, затерянность в непроходимых чащах. В русском фольклоре лес не случайно носил определения «тёмный», «чёрный», «синий», «дикий». Лесная глубь затягивала подобно морской, граничила с подземным миром, лес называли «дремучим» – таящим смертельный сон. Отношение к нему было двойственным: он защищал от кочевников, но пугал. Вокруг происходило постоянное противоборство бытия н небытия.

Противопоставление «лес» и «бор» имело особый смысл. Лес связывался со словами «лист», «листва» и с представлением о «деревьях, которые умирают зимой», слово бор, восходящее к индоевропейской основе *bher- «быть острым» и родственное древнесеверогерманскому barr «сосновые иглы», означало хвойный лес, «который остаётся живым». Сосновый, еловый бор «оборонял» человека, в то время, как лес с его «лешими» и «лесовиками» околдовывал и внушал страх. Прилагательное сырой «живительный, питательный» применялось лишь в отношении к сыр-бору или к Мать-сырой-земле, но никогда к слову лес.

Двойственным, основанном на магических запретах, являлось и отношение к лесной пище. Еда могла оказаться «ядом» – это слово родственно праславянскому корню *ed- «еда, ем» и, возможно, являлось заклинательным двойником-оберегом, точно так же как страва «пища, кушанье» (вероятно, от слова здрава «здоровая еда») не должна была стать отравой для людей, а трава́ – потрави́ть скот. В то же время кормъ (от которого произошло слово скоро́мъ «жир, масло») легко превращался в скоромную «обильную, непостную» еду.

В каждой общине имелись ведуны, знахари, лекари, травники, разбиравшиеся в свойствах сотен лесных и луговых растений, грибов, ягод. Их листья, соцветия, корни, кору, соки использовали в пищу, для приправы, лечебных снадобий и различных зелий. Более всего древние русы чтили цветы ярко-красной, багровой или красно-розовой окраски, подобной цвету крови, румяного лица и священного огня: мак, а иначе «огнецвет», зорьку «горицвет», яровник «иван-траву», перу́ницу «полевую гвоздику», яснотку «буквицу».

Лес и луговые опушки являли образ земного мира. Изменчивое лесное зеркало чутко отражало жизнь великих стихий: света, воздуха, воды, земли. Природа неуклонно следовала небесными изменениями. Годовой круг бытия человека, животных, насекомых и растений был осмыслен в языке, верованиях, сказаниях, запечатлён в годовых обрядах и священных знаках. После возвращения русов к осёдлому земледелию на новых местах в IV–VII веках почитание вечно живого сырого бора соединилось с благоговением перед Мать-сырой-землёй.

Мать-сыра-земля

Образ Земли-Матери восходит к эпохе индоевропейского единства. Имя древнегреческой Деметры (Δημήτηρ) означало «земля-матерь», её олицетворениями, родственными древнерусскому зємлѩ являлись фракийская Семела (Σεμέλη) и Жеми́на (Žemyna) литовцев. Близкими по смыслу образами являлись Притхиви (Pṛthivī) индийцев, Ардвисура Анахита (Arədvī Sūrā Anāhitā) иранцев, Церера (Cerēs) римлян, Нерта (Nerthus) германцев. Слово земля одного корня с древнеперсидским zam, прусским semme, литовским žẽmė, латышским zȩms. Древнерусская культура, вобравшая в себя праславянскую архаику, наиболее полно, по сравнению с южно– и западнославянскими, сохранила образ Земли-Матери.[146] Есть все основания говорить об особом «словаре Земли» и архаичном «тексте Земли», который включал в себя сотни слов и выражений.[147]

Древнейшие верования основывались на представлении о единстве и святости неба и земли, которые сходились «у края мира». Земные реки притекали с неба и к нему восходили. Чтобы стать матерью, земля должна была усыриться небесной влагой, омолодиться после зимнего умирания. Прилагательное сырой понималось не только как «влажный», но и «свежий, зелёный», а глагол сыртти носил значение «свежеть, молодеть».[148] Почитание праславянами Мать-сырой-земли входило в целостную картину мира, чуждую противоположностей уранического и хтонического начал и возникшему позже так называемому «основному мифу» об их противостоянии. Супружеская связь являлась не противоборством, а союзом небесной «выси» и земной «низи»,[149] к нему восходил архаический образ рождающей глуби небес и земли – источника всеобщего бытия. С утра в утробе неба согревался мир, теплая земля топила – поглощала и грела – в своём чреве всё живое. Она погребала тела умерших и воскрешала их души, восходившие к свету подобно весенним росткам.

Обряды почитания умерших, их захоронений и возделанных полей были неразрывно связаны и восходили к раннеземледельческой эпохе. Земля с родовых могил и нив содержала прах покойных родителей, считалась родной, родиной. Спустя века на Руси кладбище продолжали называть родительской землей, боженивкой. Горсть земли с молитвой бросали в могилу в надежде на покровительство родной земли над умершим.

Пряничная доска. Дерево. Карелия. XIX в.

Воспроизводит древнейший образ Мать-сырой-земли, «ограждённой» решёткой из двенадцати крестов. Внутри ячеек вырезаны обережные косые кресты, знаки взборонённой в разных направлениях «пашни», «бороны», «посевной девятины», восьмилучевого солнца, «дождя», «колодца» и, предположительно, хвостатого «солнечного петуха».

Простираясь на захоронениях и целуя землю, оплакивали покойных и будто соумирали с ними. Уезжая на чужбину, хранили в ладанке-мешочке радом с наперстным крестом щепоть земли предков, возвращаясь – целовали её и высыпали на погост с «земным поклоном». Горстку, взятую с родной могилы, прикладывали к сердцу, отгоняя «душевную тоску», считали оберегом от злых духов. В народе говорили: «Землица с семи могил добрых людей спасёт от всех бед». Глотая щепоть праха с семейного захоронения или возложив на темя землину́ «кусок дёрна», клялись «нерушимой» клятвой.

Родовое кладбище, или кладовище вокруг святилищного огня-Гостя называли погост. Существовало множество иных его названий, что говорит о первостепенной важности погребальных обрядов: горка, горица, город, городок, городище, буй, буйвище (от древнерусского буй «гора»), жальник, борок, курган (из древнетюркского kuryan «крепость»), скудельница (от скудтль «глиняный сосуд», в котором погребали останки сожжённых), крутица, красница, могильница…

Древнерусское могыла, могила «погребальный холм» образовано от праславянского *mogq- «высокое место»[150] и восходит к индоевропейской основе *mg– вместе с древнерусским глаголом могу/мочь, древнеперсидским maguš «сильный, мощный; жрец», греческим μάγος и латинским magus «маг, чародей, жрец», а также с санскритским maha, древнегреческим μέγας и латинским magnus при общим значении «великий, большой». От той же основы произошло имя волшебной птицы Мага, Магай в северорусских и сибирских сказках. Весь этот смысловой ряд позволяет сблизить древнерусское могила со словами могуч, могач «силач», мощь и мощи. Верили, что в мощах родителей воплощалась их посмертная помощь. Впоследствии на Руси мощами называли нетленные останки православных святых, от которых исходят благодатные силы.

Прарусы считали унаследованные от предков земли, «землею отцов». Слово отчизна следует понимать, как «родину отцов» – место памяти и почитания предков. Свою землю древние русы именовали светорусьем, считали «пречистой», «светлой». Её называли родимой ещё и потому, что она родила, урожала хлеба и плоды, принося урожай. Земля-роженица «не принимала» убийц, самоубийц и призывавших злых духов ворожей (от слова ворогъ). На Руси их хоронили в глубоких оврагах и закладывали камнями, колодами и ветками, чтобы земля оставалась «чистой». После еды в поле селяне вытирали о землю руки. Мать-сыра-земля очищала от скверны, исцеляла от недугов. Родной землёю лечили кровавые раны. Выйдя на поле, молодые крестьяне для избавления от грехов катались по нивам, пожилые простирались ниц. Глагол никнути означал «проникать, вырастать», чередование двух действий – приникати «припадать, опускаться» и возникати «вырастать, восставать» – создавало образ воскресения посеянных семян и человеческой души.

Незримую связь неба и земли олицетворяла Мóкошь – одна из ипостасей Сварога. По древнерусским поверьям, она была лишена лица, её тень вздымалась от земли до неба. На русских вышивках XVIII–XIX веков Мокошь изображали условно – в виде огромной женщины с лучистым солнцем (или крестом в круге) вместо головы – и отождествляли с «Весной». Вероятно, её первоначальное имя *Мо́гочь/Мо́кочь, которое при оглушении превратилось Мокошь, восходило к праславянской основе *mogǫ/moktь «могу/мочь»[151] и означало «могучая», «могущая». Неубедительно в фонетическом и смысловом отношении его сближение со словом мокрый,[152] производными от которого, наряду с мо́крядь, мокрота́ является народное название Мокриды «затяжные летние дожди без солнца», их опасались и сетовали: «Прошли бы Мокриды, и то будешь с хлебом».[153]

Силу Мокоши олицетворяла не столько сырость, сколько «живой» пар от преющей под солнцем влажной земли, её острый запах. Первичным значением глагола прѣти «потеть, гнить», родственного древнегреческому πρήθω «вздувать (огонь), зажигать», являлось «источать испарину, пот (от глагола печь)», «прорастать в тепле». Под действием Мокоши всё живое получало способность воспарять: из земных недр воспревали «вырастали» хлеба, из тела воспревала «возносилась к небу» душа. Под словом пар некогда понимали «душу, дух, жизнь, животную теплоту», его производные образуют длинный ряд: парни́к, испарение парени́на «поле, оставленное под паром», пару́н – «невыносимый зной». Парны́м называли молоко и мясо, свежесобранный мёд и крепкий квас. Лишь ударением отличались некогда родственные глаголы пари́ть «лететь, витать над землёй, словно пар» и па́рить «греть (о влажном солнцепёке), высиживать птенцов, вырастать (о грибах)».[154]

Веру в нераздельность неба и земли сохранили русские поговорки и духовные стихи: «Не земля хлеб родит, а небо», «Земля – мать сырая! Всем, земля, ты нам отец и мать!». В Средние века Мать-сыра-земля выступала судьёй, наряду с христианским «Отцом небесным». Это представление породило обычай «исповеди земле», отразившийся в народной традиции, в устной и письменной словесности. В духовном стихе «Непрощаемый грех» звучали покаянные слова:

Уж как каялся молодец сырой земле

«Ты покай, покай, матушка сыра земля!

Есть на души три тяжки́ греха /…/.

Вероятно, вскоре после принятия христианства произошло соединение образов Мать-сырой-земли и Богородицы. Русам были чужды представления о «великом горе» и «страдании» земли. В непрерывном круге её бытия, словно в жизни матери-кормилицы, видели чередование весенне-летней радости и осенне-зимнего покоя. В народных преданиях говорилось о воскресающей на Радоницу «красной» земле, «земле-имениннице» и её безмятежном осеннем успении. В рождественских колядках истово пели:

Радуйся, ой радуйся, земле!

Наш Бог народился!

Постепенно образ «радостной», всерождающей земли превратился в «скорбный». Средневековые тексты настаивали на страсти и плаче Земли, уподобляя её Богородице, страдающей в родах и оплакивающей распятого Христа. В.Н. Топоров, говоря о «народном богословии» и высокой поэзии в почитании Земли,[155] справедливо утверждал: «главное наследие языческого культа Земли состояло в такой сублимации и одухотворении этого образа, которое обеспечило дальнейшее соотнесение Матери-Земли с Богоматерью через общие для них переживания – великой радости материнства и великого горя, страданий, утраты».[156]

Священная роса

Наряду с небесным светом и земным огнём проторусы почитали «усыряющие» землю реки, ручьи, родники, дожди и росы. Верили, что живительную небесную влагу источает текущая из ирия «молочная», «звёздная река». О её связи с обрядами исцеления и плодородия говорят смысловые соответствия индоевропейской чередующейся основы *rōs-/ras-/rus– с санскритскими rásas «сок» и rasā «влага, сырость» (в переносном значении «сущность, основа»), латинским rōs «роса, кровь», праславянским *rosa и, вероятно, с греческим η δροσιά «роса». Одну из афинских богинь древние греки величали Πάνδροσος «Всеросная» и, быть может, именно роса превратилась для них в священную «амброзию» αμβροσία.

Русские крестьяне называли росу кошнáя «чистая, добрая» и почитали как изначальную рос-кошь. Полагали, что каждую весну небесная влага наполняет реки, вызывая половодье и обмывая поля и луга после зимы, пробуждает Мать-сыру-землю, возрождает всё живое. Небо посылает дожди и росы, оседающие на травах, деревьях и хлебных колосьях сверкающими каплями – рясами. Слово роса одного смыслового ряда с ресá «множество», рясá «бахрома», южнорусским ря́са «колос», а также ря́сный «обильный, густой, пышный».

Прарусы считали росу источником жизненной силы. Подобное восприятие росы было свойственно и другим индоевропейцам. Название древнеримского поминального праздника rosālia относилось не только к цветку rosa «роза», но и к посылаемой на землю предками небесной влаге ros «роса». Существовал старофранцузский обычай rosée de mai «майская роса», когда в ночь на 1 мая собирали по полям росу в качестве эликсира, тогда же «для здоровья» ходили по росистой траве босыми ногами. Голландцы на Вознесение отмечали день dauwtrappen, dauwtreden «ступание по росе», у германцев 1 мая совершали обряд целебного купания, взаимного обливания или умывания в росе. Убеждения в пользе «валяний по росе» существовали у сербов и болгар.[157] Отголоском индоевропейского обряда почитания росы, дождя, воды, является индуистский праздник холи, отмечаемый в начале марта всеобщими обливаниями и осыпанием цветами.

В Средневековье подателями рос стали считать некоторых христианских святых. Чехи и словаки собирали целебную «святоянскую» росу в ночь на св. Яна (Иоанна), в летнее равноденствие.[158] В русском фольклоре сохранилось множество поговорок о росе: «Егорий с росой, а Никола с травой», «На Юрия роса – не надо коням овса», «Юрьева роса – от сглаза, от семи недугов», «Будь здоров, как юрьева роса» и др.[159] Больных, следуя древним обычаям, выносили «на юрьеву росу».[160] Освящённую в церкви воду народ называл «юрьевой росой», ею кропили друг друга, скот, луга и посевы. В молитвах-приговорах св. Георгию звучало:

Юрий, вставай рано,

Отмыкай землю

Выпущай росы…[161]

В землях восточных славян высокие широты и климат в большей мере, чем в южных странах, предполагали символическую связь разлива рек, начала весенних дождей и выпадения первых рос. На Руси сохранилась стойкая связь почитания росы и покойных предков, которые «посылали её в дар» потомкам. Празднества Радоницы и Семика, связанные с посевами, обрядами плодородия и почитанием умерших, длились семь девятин, с 1 мая до окончания Русальницы 4 июля (стюл. ст.), когда завершалась самая живительная часть года. В летнюю жару, перед началом первых зажинов ржи ожидали нового благословения предков, а затем – православных святых в виде обильных рос. День 13 июля приходился на поминовение «предводителя небесных сил» св. Архангела Гавриила, его канун 12 июля, следуя народному календарю, называли Большие росы, Пролить росы. Ещё спустя одну девятину, в Марьины росы (св. Марии Магдалины, 22 июля), крестьяне с рассветом выносили в луга льны и холсты, освящали росой и шили из них одежду перед обрядами Новин.[162]

После 24 июля (дня свв. Бориса и Глеба) наступало время летней межени, из пересыхающих рек вода словно утекала в небесную Рось, а на землю начинали выпадать холодные инеи. С Покрова вместо росы чтили снежную порошу – дождевые капли, замёрзшие в виде снежинок. Они должны были запорошить землю на всю зиму и укрыть от холодов. Вновь о воде вспоминали лишь после Масленичной недели, а о росах – в весенние дни Радоницы и Семика.

Образ неба

Ежегодное умирание и оживание природы отразилось в образах русской речи, связанных с жизнью растительного мира. Минувшие времена называли «былыми» – подобными былью «траве, былинке», «древними» – словно одеревеневшими. Время растворялось в окружающем мире, отождествлялось с памятью, шло подобно путнику по бесконечной круговой тропе: прошлое – «минувшее», настоящее – то, что «стоит перед глазами», будущее – «наступающее» и вместе с тем возникшее из прожитого – бы́шащее.[163]

Текущее время было неуловимо, его мимолётные минуты «минующие» исчезали без следа, так же называли их древние индийцы: minatíh «исчезающий». Предельно малая величина называлась мигом (позже мгновением) – от глагола мигать. Столь же неосязаемым являлось предельно большое время – вечность.[164] Древнее сближение вѣжда «ресница» и вѣжда (вѣжа) «ведающий, знающий» (от в отличие от невѣжды, невѣжи) не лишено смысла. Глагол вѣдать, восходящий к индоевропейской основе *ueid– «видеть, знать», сохранил два значения. Одно из них родственно греческому εἰδος «вид» и латинскому video «вижу», другое – санскритскому véda «знаю, ведаю», с которым родственно древнеиндийское védiyã «чародейство» и древнерусское вѣдь «знание, колдовство».

В языке и сознании прарусов существовала и третья смысловая цепочка: вѣко (множественное число вѣжды) и вѣдъ «покрытие, крышка». Вечное время постигалось лишь разумом и было скрыто от глаз словно вѣком «покровом» – человеческой жизнью. Такое сближение основывалось на образной связи вѣкъ – вѣко. Возможно, слово увечный относили не только к калеке, но и к «духовно слепому», «не ведающему вечного» человеку, поскольку само это слово означало «чело ведающее» (разумно видящее) и потому причастное к вечности.[165] Связь понятия «незримого времени» – мига и вечности – с идеей духовного зрения, видения-ведения подтверждают пережившие века слова умозрение и созерцание «рассматривание отражения в зерцале сознания» (это слово нельзя считать переводом латинского contemplatio «прицеливание, рассматривание»).

В эпоху бронзового века «земное» понимание времени, уподобленное жизни растительного мира, сменилось восприятием небесного «кругового времени» – образом вечности, в которой отражался век человеческого бытия. Само небо, незыблемое в непрестанных, следующих по великому кругу изменениях, внушало веру в посмертное продолжение жизни. Месячное движение луны и годовое солнца менялось от новолуний к полнолуниям, от равноденствий к солнцестояниям. Временами лики этих светил затмевались, рождая страх грядущих бедствий. Неизменным в своём едва зримом движении оставалось лишь звёздное небо.

От весеннего равноденствия до Радоницы звёздно-млечная Рось, спускаясь к земле, низко текла по северному небосводу с запада на восток и словно орошала землю живительными росами. К дням летнего солнцестояния её воды поднимались в высь, русло поворачивалось на небосводе и текло с севера на юг. Туда же устремлялись священные реки, чтобы на краю земли достичь неба. В пору осеннего равноденствия Рось поворачивала на запад и плыла в высоком поднебесье, соединяя точки восхода и захода солнца, будто сияющая дуга – след от дневного движения светила. В дни зимнего солнцестояния «небесная река» опять поворачивала к северу и опускалась над землёй. Казалось, её воды ждали весны и готовились снова устремиться к земле.

Мысль о вращении заложена в индоевропейскую основу *ṷertmen– слова веремя «время». К ней восходит глагол вертѣть, родственный с древнеиндийским vartatē «поворачиваться», vartayati «вращение» и латинскому vertēre «вертеть, поворачивать». Представление о «круговом времени» породило древнейший образ «небесного веретена», к нему восходят древнеиндийское vártanam «вращение, прялка», средневерхненемецкое wirtel «пряслице», древнерусское врѣтено, вьрѣтено. Благодаря чередующимся гласным o, i, e, индоевропейский корень *ṷert– получил ряд сходных осмыслений в латинских verto «вращать, вертеть» и vorago «пропасть, омут, водоворот», в немецком Wirbel «вихрь, водоворот», в старофранцузском virevaude «водоворот», в английском veering «поворот», в древнерусских ворота и виръ/вырь «водоворот, пучина».[166]

Мифопоэтическое мышление соединяло цепочку слов вир-вертеть-вырий и рождало представление о вращающейся небесной бездне. Днём её скрывало солнечное сияние, ночью она проступала россыпями звёзд. Время соединялось с коловращением светил и стихий надземного мира, в глубине которого свивались кольцами нити человеческих жизней. Они словно накручивались на мировую ось, «верстались» – откуда древнерусское вьрста «пора, возраст» и позднейшее сверстник «ровесник».

Другой образ – «небесного колеса» был связан с индоевропейской основой *kolo-. В древнерусском она породила слова кола «повозка», колоб «шар, колобок», колач «калач, круглый хлеб». Тот же корень сохранился в старинных названиях солнечного и лунного круга коло и открытого пространства: окрестные дали в народе называли коломе́нь, а открытое море или небо – голоме́нь. Иначе именовали безмерную ширь и глубь: пучина. В XI веке этим словом определяли «ширь, пространство, беспредельность», а также «море, водоворот, стремнину, глубину».[167] Вероятно, в древнерусскую эпоху образ пучины связывался с представлением о небесной бездне, которая словно пучилась – летела в глаза.

Небеса вращал Сварог. В кружащемся и отовсюду ограждённом вертограде, на незримой вершине он вершил судьбы мира. Древние римляне называли эту точку vertex «водоворот, центр вращения неба, темя, макушка». В белорусском вротопъ «водоворот» сохранилась архаичная форма древнерусского слова вертепъ «пещера, пропасть», в котором уже исчезло представление о вращении, а образ водно-небесной глуби по законам символического соответствия сменился на прямо противоположный – глубины земной.

Возможно, небесную обитель Сварога именовали вара́жа – так в северорусских говорах называли «яркое скопление звёзд». Если учесть чередование гласных в основе *vr-, то к тому же корню следует отнести слова вир, во́рот, воро́ба «циркуль у зодчих», ворона́ «отверстие в корме судна», воронка, ворон.[168] Небо увенчивала слепящая зтница – источник божественного знающего зрения – оба эти слова роднит по смыслу основа *zn-. В пучине небосвода, в сияющей тьме, которую древние индийцы называли родственным словом tamas «мрак», пытались разглядеть небесное темя, завивающееся посолонь, словно на человеческой голове.

Незримая обитель Сварога находилась в ирии (вырии) – обители вечной жизни. Небеса опоясывало проступавшее по утрам и вечерам зарево кругоземной Сиян-реки. На макушке «маковце» северного неба недвижно сияла звезда Кол (Полярная звезда), ось мира. Так называемый коловрат, знак вращающегося посолонь неба, стал обозначением древнерусского календаря – солнечного коло.

Восприятие небосвода, как вращающегося или вращаемого, являлось очевидным и потому общим для многих древних космологий и мифов. К нему восходит образ небесных жерновов, известный Библии, древнеиндийскому эпосу, античности, средневековой Европе, финской легенде о Сампо и др. В русских сказках «Петух и жерновцы», «Жернова, или ручная мельница» сохранился мотив найденных на небе «золотых, голубых жерновцов».[169] Солнце и небеса, кружась, перемалывали время в сверкающие миги, в звёздную пыль, которые ночью клевал ворон, а днём петух – солнечная «жар-птица».

По всей видимости, во́рона с черным сверкающим оперением пра-русы считали птицей небесной пучины. В древнерусском воронъ можно видеть выразительно слитые индоевропейские основы *vor- и *orn-, которые рождали образ вращения, кружения в небесах. Производным от ворон было название жаворонка – искажённое «жар-ворон(ок)», «гай-ворон(ок)», «играющий» воронок. Эта радостно поющая, быстро порхающая и словно висящая в небе птица считалась райской вестницей и получила в народе название вырей.[170]

В русских былинах и сказках «Ворон Воронович», «Иван-Царевич» и целом ряде иных ворон превосходит человека мудростью и возрастом, связан с потусторонним миром, знает об источниках «живой и мёртвой воды», способен исцелить смертные раны и воскресить умершего. Эта «птица вырия», как и вороно́й конь, считалась вещей, прорекала человеку судьбу «суд Божий» – долю, суженую небом. Не случаен иссиня-чёрный, «вороной» цвет их обоих.[171]Зловещим ворона стали считать лишь в эпоху средневековых суеверий. Точно так же отторжение и забвение древних представлений превратило мир ворожащего «вращающего» небеса Сварога-ворожея во «вражий», от названия небесного вырия стали выводить колдунов-выреев, которые вырят «нашёптывают зло».[172]

Посмертный путь души

Погребальные «символы веры»

Погребение знаменовало «последний завет» умершего, его неразрывную связь с верованиями живых. Следуя древнейшему обычаю, все обряды и молитвы проторусы совершали стоя. «Стояние» означало стойкость, жизненную силу и саму жизнь. Падение ниц, простирание на земле понималось как «соумирание» и готовность к смерти, вставание и воздвижение рук и лица к небу – веру в восстание души из тела для новой жизни.

Архаическое триединство (слово-жест-знак) возникло внутри погребального обряда. Культ предков явился началом культуры, родовая память – истоком памяти исторической. Каждое захоронение представляло собой «символ веры» в посмертную жизнь. Индоарии возлагали умерших головой к огню святилища. В праевропейской культуре «боевых топоров» III–II тысячелетий до н. э. всех хоронили в скорченном положении и лицом на юг, к полдневному солнцу: мужчин на правом боку, женщин на левом. Впоследствии могилы стали располагать изголовьем или ногами на восток, на «воскресающее» солнце.

С возникновением культа огня и солнца на металлических серпах и глиняных сосудах появились «солярные кресты», «знаки солнца» (простые или концентрические круги) и «священного костра» (прямые и косые кресты). Знаменуя посмертное устремление души к солнцу, насыпали высокий могильный холм, на вершине которого соприкасались небесный и земной миры. Там люди общались с божеством, живые – с душами умерших. В эпоху позднего бронзового века (приблизительно с 1200-го г. до н. э.) курганные захоронения сменились сжиганием умерших и погребениями сосудов с прахом «в полях», захоронениями внутри вкопанного в землю деревянного сруба или в напоминающей берлогу могиле, покрытой деревянной кровлей и слоем земли. Солярные знаки на днищах погребальных сосудов относились вовсе не к «солнцу подземного мира»: они свидетельствовали о вере в восхождение души к небесному светилу.

Почти все захоронения (на спине, на боку) являлись лежащими, в немногих сидячих погребениях умершие словно «ждали» решения своей участи. Среди древнеевропейских погребений встречаются редкие вертикально закопанные останки. Предположительно, так хоронили жрецов, даже после смерти «предстоящих» в молитве пред небом. На рубеже IX–X веков до н. э. у проторусов сосуществовали захоронения в позе зародыша и прямолежащие останки: представления о «новом рождении во чреве земли» сменяла вера в «пробуждение от загробного сна» и новую жизнь. Начиная с железного века (середина I тысячелетия до н. э.) у них появились захоронения в родовом святилище на холме и одновременно – невысокие намогильные холмики, подобные поминальным курганам.

В ту эпоху жилищами проторусов являлись землянки с очагом: глаголы греть, печь, жарить, варить уподобляли его солнцу (которое грело, пекло, томило жаром и варом). Святилищный общинный костёр являлся храмом светоогненного божества и воспроизводил на земле образ «небесного очага». Семейная печь грела и питала, помогала печься «заботиться (о родных), хранить (тепло и жизнь)». Вероятно, в эти времена возник обряд «согревания, хранения» праха сожжённых в жилище до весеннего погребения. Для этого в стене около печи вырывали тёплую печору «похожую на печь (церковнославянское пещера)» и помещали в неё сосуд с останками. После появления в IX–X веках высоких бревенчатых домов сосуды с прахом сожжённых временно погребали в погребе, под печью, считавшейся, как и у римлян, домашним святилищем. Между жизнью и смертью пролегала зыбкая грань.[173]

Прарусы вели своё происхождение от световидного божества и верили в жизнь «на том свете». Им была чужда идея сансары – вечного переселения души из одного существа в другое. Неясность посмертной судьбы привела к появлению различных похоронных обрядов. Вероятно, все они предварялись сохранившимся до наших дней правилом выносить покойного из дома ногами вперёд, «чтобы он не нашёл обратной дороги». Магическими оберегами в захоронениях являлись зубы и когти лесных «родичей» (медведя, волка, рыси и пр.), украшения в виде зубчатых и острых предметов (гребень, пила, нож, вилы). Непочтительное отношение к «костям» умерших, их выкапывание, выбрасывание из погребальных сосудов и осквернение, издревле считалось кощунством, пакостью; это слово сближалось с наречием опако «навыворот, наоборот, обратно».

В миг расставания души с телом ею могли завладеть как добрые существа-покровители (первым из которых считали медведя), так и злобные духи, вселившиеся в обитателей подземного мира: змей, червей, грызунов… Запретное название змеи с основой *zm- объясняется как «земная, ползающая по земле».[174] Её настоящим именем, вероятно, являлось слово гадъ, значение которого «отвратительный, мерзкий», как и у родственных литовского gída и прусское gidan «стыд, срам», возникло позже, а начальный смысл можно сблизить с греческим ᾅδης «чудовищный ужасный; смерть, могила». Для прарусов гадъ, вероятно, являлся воплощением подземной тьмы – пре-ис-под-ней. Это слово, будто составленное из трёх приставок (корень испод– также звучит, как две слитые приставки), означало пространство, куда не проникает небесный свет, и потому лишённое вида. Змея могла ужалить до смерти и целиком поглотить свою добычу (мышь, лягушку и др.). Видимо, считалось, что ядом она убивала тело, а душу человека поглощала и уносила в чрево земли. Выбраться из такого двойного плена к свету было невозможно. Мысль навсегда быть поглощённым подземным гадом вызывала ужас.

Восходящие к доземледельческим временам представления о душе, навечно заключённой во чреве земном и змеином, сохранились в индуистском образе космического змея Шеши (Śeṣa), чьё имя созвучно с древнерусским шишъ «бес, чёрт»[175] и его производными (шиши́га, шиши́мора, шушера, шиша́ра, ши́кать) – в значении «прогонять нечистую силу». Слово бѣсъ c производными бесноваться, бешеный родственно санскритскому bháyate «боится», литовским baisà «страх» и baisùs «отвратительный, ужасный». Образ змея, поглотителя душ, входил и в западную версию индоевропейского мифа о борьбе небесного громовержца с драконом за обладание скотом, о противоборстве солнечного всадника с подземным гадом ради освобождения душ умерших.[176] В христианской иконографии ему соответствовал образ св. Георгия (Егория Храброго), пронзающего змея.

Цепь перерождений

Первобытное религиозное сознание развивалось в попытках осмыслить телесную смерть. На смену обрядовому погребению в чреве «матери рода» пришли захоронения в виде жертв «сородичам» в природном мире. После кончины душа человека отделялась от тела и начинала новую жизнь. По представлениям охотников и рыболовов, её «проводниками» на небеса могли стать разные, но связанные между собою существа. Люди замечали, что медведь «погребает» в земле недоеденные трупы, затем к ним слетаются птицы и стайки бабочек-душек, в которых переходит душа умершего. Рои диких пчёл часто устраиваются в черепах и скелетах, словно принимая от медведя души их обладателей. Полагали, что дождевой червь-выползень, ящерица или уж, найденные около могилы, помогали душе погребенного воплотиться в новое тело и так «выползти» из-под земли.[177] Вместе со своей плотью черви «передавали» эту душу птицам, те уносили её в ирий.

Многозначность слова щуръ «птица, ласточка, стриж; кузнечик, скорпион; земляной червь; крыса», его родство с ящур, ящерица[178] и созвучие со щуръ «предок, пращур» позволяет предположить существование у прарусов веры в посмертное переселение души в «хтонические живые существа»,[179] а затем в птиц. В одном из похоронных причитаний конца XIX столетия мать обращалась к «пташечке»:

Ты скажи нам, пташечка,

Чья ты, какого роду-племени,

Какого ты поколеньица?

Праславянами особо почиталась щука (вероятно, искажённое щура): в уменьшительном щурёнок корень щур- говорит о связи с предками-щурами. Следы этого верования сохранились в русских сказках, где «по щучьему велению» совершаются всевозможные чудеса.

После перехода от хтонических культов к солнечной религии, образ умерших стал разительно меняться. Душу, получившую благую участь, называли сѣнь, стѣнь. Это слово являлось одним из ключевых в древнерусском почитании предков.[180] Оно означало «тень от предмета, навес, шатёр, покров и защиту, образ, неясное видение, зрелище»[181]. Сходства в греческом σκηνή «шатёр, скиния, сцена» и σκιά «тень, образ, мечта, зрелище», в готском skeinan «сиять, блестеть», в болгарском сянка «тень, привидение» выявляют предполагаемые начальные значения слова сѣнь: «солнечные блики, отражение в воде, ореол, светящийся призрак», что роднит его cо словенским siniti «сиять» и древнерусским синь «свет неба».

Сѣни «сияющие тени предков» неотступно сопровождали живых и являлись во сне, что объясняет близость этого слова к древнерусскому съние «сон». Посещая родичей, духи умерших незримо осеняли их, оберегая от зла. В близких значениях глагол осенять (от сиять «озарять светом») впоследствии использовался в выражениях «осенить крестом», «осенить благодатью», «осеняльная свеча» («обрядная, при архиерейском богослужении»).[182] Души родителей иначе именовали манами (от праславянского *manъ/mana, родственного словам манить, обман и латинскому manes «души умерших, тени усопших»).

Предположительно, упырями русы называли нечистых покойников, души которых в обряде сожжения «не приняло небо». Это слово можно сблизить с древнерусским пырь «зола, угли, искры», родственным литовскому pirkšnys и латышскому pirkstis «искра в золе, жар». Душа упыря вселялась в тело мертвеца-оборотня, принимавшего облик нетопыря «летучей мыши», а также совы или волка, глаза которых угольками горели по ночам.

Навии

Древнерусское навь (навие, навей, навье, навья, навка, мавка) считают синонимом слов «мертвец», «покойник». Однако его начальное значение, связанное с индоевропейской чередующейся основой *nav-/nov-/ nev- было иным. В более древнем употреблении оно связывалось с понятиями «обновление»: греческое νέος, латинское novus, древнеиндийское náuṣ, авестийское nava, древнерусское новь «новизна, новый». Во всех языках, кроме древнерусского и балтийских, у этой формы имелись производные, восходящие к индоевропейскому *néwos и означающие «девять» (буквально – «новое число, идущее после восьмёрки»): древнегреческие νέοσ и εννέα, латинское novus и novem, древнеиндийское návan, немецкие neu и neun, английское new, французское neuf и пр.

Возможно, индоевропейскую основу *nav-/nov-/nev– поначалу относили к смерти: греческое νεκρóς «мёртвый», готское naus «труп, мёртвый», древнепрусское nowis и латышское nâve «смерть». Затем её связали с погребальным обрядом сплавления по реке в символическом «корабле»: греческое ναῦς, латинское navis, древнеиндийское náuṣ, авестийское nāv ирландское nau. В более поздних, земледельческих культурах корень nav– относился уже к погребению в «возделанной, родной земле» (на поле, пашне): греческое νειóςи νειϝóς «поле», древнеиндийское nivat «низина», восточнославянское нива «хлебное поле, пашня, óрань»

Словом навь (навий) прарусы называли не мертвеца, а его душу в бестелесной оболочке, и потому это слово могло означать не-явь «нечто невидимое». В древнем понимании, тело являло вещественную природу человека и животного. К праславянскому *tēlo восходят слова теля «телёнок», тыл «задняя часть, спина, затылок», ты́ти «жиреть, полнеть, толстеть». Умерший терял тело, разделявшееся на мёртвую плоть и бессмертный дух – это слово родственно глаголу ýхати «незримо витать, дуть, пахнуть». Тело воспринимали как живой сосуд, хранящий в себе кровеносные сосуды и содержащий душу. После сожжения останки человека помещали в погребальный сосуд. Древнерусское съсудъ родственно слову судьно «сосуд, судно, лодка» и сохранило связь с двумя главными обрядами погребения: закапыванием сосуда с прахом (кубышка, горшок, крынка «покрытая крышкой») в земле и его отправлением по реке на похоронном судне. Однокоренные слова сосуд, судно, посуда, судок, ссуда восходят к основе судъ в значении «судьба, приговор, доля, участь». По-видимому, от суда жрецов зависела посмертная судьба тела – сосуд или судно, которые в зависимости от чести человека ему ссужали для новой жизни. Судьба души после отделения от тела и чин погребального обряда были неразрывно связаны. Она либо сразу возносилась к ирию в огне священного костра, либо медленно плыла по руслам земных рек к «небесной реке», либо мучительно долго перерождалась в лесном мире, поглощаемая его обитателями или же нескончаемо страдала во чреве подземного гада.

Слова новый и корабль в древнерусском языке никак не соотносились, однако подтверждением связи «погребения» и «уплывания» служит родство основы греб- с глаголами разгребать, погребать и грести, гребсти, а также паронимическая близость с цепочкой родственных слов гроб, короб, корабль. Это сопоставление находит продолжение в созвучных латинских словах carabus «челнок из прутьев, обтянутых кожей», corbis «корзина» и corpus «тело, плоть».

Двойное значение глагола пла́вити «сплавлять, плавить по реке» и «плавить на огне, расплавлять» следует соотнести с двузначностью глагола топи́ти «утапливать в воде» и «топить печь, сжигая топливо». Тело умершего символически топили в священном огне и сплавляли на небо. Забытый смысл «мыть, обмывать» у глагола плавать, плыть сохранился в однокоренном литовском pláuti «полоскать, мыть», в древнеиндийском plutás «плывущий, омытый» и в греческом πλυτóς «мытый». Словом плоть, видимо, называли сплавляемое по реке тело, которое очищалось водой перед тем, как достигнуть ирия. Понимание древнерусского пълть «кожа, плоть, тело», как «плавающей оболочки», отразилось в словах плю́че «лёгкое», плоути «плыть» и пълтъ «плот», родственных латышских pluta «плоть, кожа» и pluts «плот, паром», а также в греческом πλεύμων «лёгкое».

Превращение в свет

В эпоху хтонических культов полагали, что тело, сотворённое их мировых стихий, должно исчезнуть, воссоединившись с одной из них. По мере усложнения религиозной картины мира посмертный путь души всё больше связывался с её чистотой, с честной жизнью человека. В зависимости от благочестия умершего, его предавали огню и воздуху (прах развеивали в небе), речной воде, лесу, земле. К глубокой древности восходил обычай омовения и обряжения покойного в чистую одежду.[183] Следы обряда сплавления тела умершего по «омывающим, очищающим» водам реки, остались в древнерусскм мыто «пошлина за ввоз, награда, выкуп», связанного с глаголом мыть. Мытарство стало означать «искупление, очищение». Близки по смыслу к слову мыто готское mota и древневерхненемецкое mûta «выкуп», латинское mūto «я изменяюсь», древнегреческое μετανοώ «раскаиваться, изменяться». В христианскую эпоху посмертные «мытарства» души сопровождали оплакиванием – «слёзным омовением» души покойного и сорокадневными очистительными молитвами о её спасении.

Значимость чинов погребения основывались на восприятии обрядов предыдущих эпох, как всё менее достойных. У почитателей небесного света вызывало отвращение предание умершего «в жертву» медведице-куме, заменившей первобытную «мать рода», или погребение его тела в «чреве земли» под насыпным курганом. Пережитками отвергнутых верований считались захоронения в крытых ямах-могилах, уподобленных берлогам. Им на смену пришли обряды сплавления умерших по рекам «на небо» и «погребения в огне» – наиболее поздний и почётный, зародившийся в лоне солнечной религии.

После перехода протославян к древнему единобожию – почитанию небесного света в образе свето-огненного Сварога, высшей посмертной целью рождённых от света сварожичей, стало освобождение души от телесных уз, превращение в свет и достижение сияющего ирия. Кратчайший путь к обители бессмертных начинался в священном огне. На месте погребения дрова складывали невысокой горкой – в виде костра (так до наших дней называется высокая округлая дровяная поленница). Скрывая умершего от глаз, над ним шатром составляли брёвна, обкладывали соломой и хворостом. Связь древнерусского шатóръ с обрядовой защитой подтверждается его родством с праславянским *ščitъ «щит, защита, навес», с древнерусскими шáта «верхнее платье, плащ» и цáта «оклад иконы», а также с персидском čatr «заслон, палатка», с древнеиндийским cháttram «заслон», с немецким schattieren «затемнять».[184]

«Огненное погребение» сопровождалось захоронением оставшегося праха в глиняных сосудах. Его смешивали с зерном и хранили до весны, а засевая поля в Семик, возвращали его дух к жизни.[185] Хлебные нивы становились могилами родителей, почитались родовыми, окрестная земля превращались в родную. Плоть умершего возрождалась в колосе, зерне и праздничном каравае. Быть может, потому до начала XX века первый (последний) сноп нового урожая, следуя забытым верованиям, крестьяне обряжали в мужскую или женскую одежду. В последующие эпохи, вкушая на тризну зёрна поминальной каши, потомки приобщались к жизни предка, символически повторяя древнейший обряд. Остатки поминальной трапезы хранили до Радоницы-Семика, когда их также погребали, запахивая на ниве. Вероятно, прарусы верили, что душами, вознесшимися словно искры погребального костра, Сварог, засевает «небесную ниву», на которой они «прорастают» к новой жизни в виде звёзд. Следы сходных верований остались у древних греков в представлении о Ἠλύσιον πεδίον «Елисейских полях» («месте прибытия душ умерших» в вечную обитель).

Следующим по чести у прарусов было отправление умершего по реке, которая в своих далёких низовьях, за краем земли соединялась с небом. Предание воде было возможно лишь от весеннего половодья до ледостава и предполагало «сплавление» тела по реке на плоту, в гробу (в коробе из бересты, в корабле из выдолбленного древесного ствола). В зимнюю стужу умершего хоронили до времени в сугробе – снежном подобии гроба, на что указывает приставка су-, такая же, как в словах «суглинок», «сумерки», «сукровица» и др.

Ещё более низким по чину являлся обряд оставления умершего в чаще леса на стволе упавшего дерева «в жертву» сородичу-медведю, в которого, как считалось, вселялся дух покойника. Следы такого обряда ещё середине минувшего столетия сохранялись в среде сибирских охотников-староверов. Остатки плоти, «непотреблённой» медведем, переходили к меньшим обитателям леса и растворялись в его недрах, становились частью живой природы, а душа, следуя своей участи, постепенно освобождалась из-под власти лесных духов и возносилась к свету.

По-видимому, в течение продолжительной эпохи христианские обряды захоронения в земле несожжённых тел вызывали отторжение. Плутание нечистой (нечестивой) души, которой было суждено скрыться в земле, представлялось долгим коловращением, движением вверх-вниз в поисках избавления и восхождения в небеса. Эти неправедные души, пребывающие под землёй, вызывали ужас и назывались навьями, виями. Таковыми же считались проклятые небом заложные покойники – умершие от удара молнией или покончившие самоубийством. Их нельзя было предавать похоронам ни в огне, ни в воде. Трупы посмертных изгоев «не принимала» Мать-сыра-земля. Их души, пленённые подземными гадами, не могли освободиться от плоти, «залеживались» в ней. Заложные мертвецы преследовали людей, насылали засуху, бури, ливни и прочие бедствия. Считалось, что их погребение возможно лишь весною, на Семик – в Навий день, следовавший за Радоницей.

Возможно, в индоевропейской культуре колоколовидных кубков III–II тысячелетий до н. э., во время поминального обряда горшок-скудельницу с прахом сожжённого покрывали другим, чуть большим горшком наподобие колоба и водружали посреди святилища на столбе. Затем этот схрон переносили на общинный погост и оставляли над землёй на столбе или ступе, подобной древнеиндийской полусферической stūpa, изначально представлявшей собой могильное сооружение в виде кургана.[186]Схожий обычай погребения в схронах на столбах, видимо, существовал и у проторусов. Глиняный сосуд с прахом сожжённого помещали в выдолбленный сверху столбообразный бдын «бдящий», в буду, которая названием и видом соответствовала немецкому buode «шалаш, палатка». В Средние века над кладбищенским крестом сооружали лишь двускатный покровец, называемый го́лбец.

По свидетельству «Повести временных лет», ещё в XI–XII веках обряд похорон напоминал дохристианский: «И аще кто умряше, творяху тризну над ним, и по сем творяху кладу велику, и възложаху и́ на клад /костёр – ВБ/, мьртвьца и сожьжаху, и посемь, събравъше кости вложаху в судину малу, и поставляху на стълпѣ на путьх, еже творять вятичи и нынѣ. Си же творяху обычая кривичи и прочии погании, не ведуще закона Божия, творяще сами себе закон».[187] Древнерусское обрядовое веселье на похоронах основывалось на праотеческой вере в посмертное оживание души и резко отличалось от ветхозаветного обычая погребальных плачей. Ибн Даста в Х веке описывал похоронные обычаи русов, которые «при сожигании покойников предаются шумному веселью, выражая тем радость, что Бог оказал милость покойному (взяв его к себе)».[188]

В погребальном костре – земном храме свето-солнечного Сварога – тела умерших преображались, а души превращались в свет и пребывали в ирии до возвращения к жизни в новом обличье.

Часть вторая

Солнечное коло

Круговое время и древние новолетия

Изучение древних календарных систем подобно археологическим раскопкам.

Зачатки календарного счёта возникли в палеолите вместе с простейшими пригоризонтными «обсерваториями». Стремление осмыслить происходящее, разделить вереницу событий привело к счёту дней по восходам солнца и по вехам луны – неделям и месяцам. В эпоху ямной культуры (IV–III тыс. до н. э.) древние европейцы от Южного Предуралья до Днестра стали устраивать на возвышенных местах круговые святилища. Спустя тысячелетие их сменили величественные мегалиты Стоунхенджа и Карнака, древесно-земляные сооружения Аркаима, каменные сейды Карелии и Скандинавии. Мироздание из плоского превратилось в трёхмерное, обрело небесную вертикаль. Линейный счёт дней сменился летоисчислением.

Вытеснение «земного» времени «небесным» шло постепенно. Трёхчастный и пятичастный хтонические календари были поглощены солнечным. С эпохи энеолита и бронзового века индоевропейцы делили годовой круг на четыре и восемь частей. Следы такого счёта до недавнего времени сохраняли жители местности Лима на северо-востоке Албании.[189] Во II тысячелетии до н. э. в культурах древних европейцев появились солярные знаки (круг, прямой и косой крест, крест в круге), возникли изображения «солнечной колесницы» с четырьмя кресчатыми колёсами (повозка из Трундхольма, XVIII–XVII вв. до н. э., Северная Европа), знаки солнца с восемью вращающимися лучами (древнеармянский «аревахач») и др.[190] Знаки солнечного года в виде спирали, простого или восьмилучевого креста (иногда в круге) вошли в религиозную символику многих культур. Священную восьмёрку изображали вписанные в квадрат восьмилепестковые янтры буддистов, «розы» и «колёса Фортуны» на фасадах готических соборов, восьмилучевые звёзды в древнерусских украшениях и восьмериковые шатры деревянных церквей.

Аркаим. Южный Урал.

XX–XVI вв. до н. э. Фотография

Древний календарь воспринимался как закон жизни, на его основе складывалось архаическое общество, вековое движение небес находило соответствие в незыблемости религиозных установлений. К древним религиям и их календарям применимо замечание К.Г. Юнга: «Все мифологизированные естественные процессы, такие как лето и зима, новолуние /…/ и так далее не столько аллегория самих объективных явлений, сколько символическое выражение внутренней и бессознательной драмы души».[191] «Психическая данность», привносимая в восприятие мира, свидетельствовала о зарождении в коллективном подсознании рода глубинных культурных архетипов.

В первобытную эпоху не существовало праздника «нового года» в современном смысле. Прошлое и будущее тонуло в «круговом времени», сливалось с природным круговоротом. Поток жизни отражался в потоке сознания, следовал за перемещением звезд в ночном небе, за дневным и годовым движением солнца от восхода к заходу и наоборот. Повторяемость небесных явлений стала основой религиозного искусства и культурной памяти. Одним из самых древних явился миф о «вечном возвращении».[192] В эпоху кочевничества многократные переселения индоевропейцев с новых земель и пастбищ на уже знакомые завершались возвращением души в «сияющую степь» – на звёздную прародину. «Небесное время» следовало за луной и солнцем повторяющимися месячными и годовыми кругами, «земное время» подчинялось весенне-летнему оживанию и осенне-зимнему умиранию природного мира.

Наблюдения над небом требовали преемственности в передаче знаний от поколения к поколению, соединялись со священными обрядами, почитанием Солнца и Луны. Обсерватории становились святилищами. Глубокий «небесный отпечаток» остался на всех великих религиях, мифах и верованиях. Нельзя не согласиться, «мало найдётся других показателей культуры, которые в такой же степени характеризовали бы её сущность, как понимание времени».[193] У индоевропейцев точка конца-начала годового круга менялась в течение тысячелетий. В эпоху скотоводства новолетие отмечалось в дни наивысшего подъёма солнца, обильного роста и цветения, зачатий и рождений. После перехода к земледелию, летний «новый год» стали переносить на весеннее равноденствие.[194] Значение этого праздника победы света над тьмой более всего сохранил иранский Новруз «новый день» (буквально, «новый свет»), который отмечали на рассвете дня равноденствия. Древние греки называли этот праздник Ἀνάβασις «восхождение, восход (солнца)», древние римляне Hilaria, что может быть понято, как «Веселье» (от hilaris «весёлый»), а праславяне, предположительно, Новосветы: сходным словом Новосвяты болгары до сих пор именуют Масленицу.

М.Элиаде определял архаический «новый год» как «Большое Время» (Grand Temps), в течение которого происходило «полное обновление времени» (régénération totale du temps). Новогодние «обряды перехода» (rites de passage) от «старого» времени к «новому» предполагали обновление солнечного света и всех земных огней (для чего их гасили на ночь и разжигали утром), телесное очищение, изгнание нечистых духов из домов и селений. Празднество сопровождалось представлениями в масках, означавшими встречу с душами умерших на границах обжитого мира (опушка леса, берег реки или моря), ристалищами мужчин, выражавшими борьбу «старого» и «нового» времени, посвящением молодых в жизнь взрослых, умыканием невест, оргиями, пирами, «карнавальными переворачиваниями»: сменой полов, возраста, общественного положения и пр.[195]

Праславянское *godъ, родственное немецкому gut «хороший, добрый», означало годное для земледелия время. Первые месяцы после равноденствия называли весной, пролетием, а последующие – летом.[196] Праславянское *lẽto родственно с латинским laetus «цветущий, изобильный, благоприятный» и литовским lẽtas «тихий, спокойный». От него исходят старинные слова летéе «легче», лѣтьба «лёгкость, помощь»[197], лѣть «можно, дозволено».[198] Осенью годная, хорошая пора для жизни сменялась пáгодой, непогодой. Осеннее равноденствие знаменовало вхождение в мрачное время года. У европейцев оно сопровождалось обрядами прощания с убывающим светом, вызывало в сознании образы сна и смерти. Однако в жарком Средиземноморье его соединили с весёлым праздником нового урожая и новолетия. Древние евреи отмечали день Рош Ха-Шана («голова года») в новолуние, ближайшее к осеннему равноденствию.

Римляне праздновали Новый год 1 марта, пока в 46 году н. э. Юлий Цезарь не перенёс его на 1 января, утвердив иной, юлианский календарь. Византийский император Константин, провозгласив в IV веке христианство государственной религией, под влиянием ветхозаветной традиции избрал днём нового года 1 сентября. На Руси «благовещенский» Новый год, отмечаемый 25 марта, был приурочен к византийскому новолетию лишь в 1492 году. Это новшество, оторванное от природной жизни, не было принято крестьянами, которые в течение последующих столетий продолжали считать началом «нового года» либо весеннюю Масленицу, либо церковное Благовещение,[199] либо Коляду, отмечавшуюся в день зимнего солнцеворота. Черты народной новогодней обрядности были размыты по нескольким весенним и осенним дням. В 1699 году Петр I постановил праздновать светский Новый год 1 января, при этом церковное сентябрьское новолетие было сохранено.

Святилища

Памятники археологии свидетельствуют о ярком символизме религиозного мышления прарусов. Найденные в святилищах середины I тысячелетия до н. э. из Днестро-Днепровского междуречья земляные рельефные изображения лебедей были засыпаны толстым слоем пепла от погребальных костров. Они вызывали в сознании образ взлёта в клубах дыма этих проводников душ умерших к ирию. Иная, не менее насыщенная смыслом символика сопровождала обряды в древнерусских круговых святилищах следующего тысячелетия. Все они были устроены, как и у иранцев, под открытым небом. Храмом являлось всё окружающее мироздание. Первоначальное значение слова храм, хорóм «круговое сооружение» объясняется родством с кельтским crom «круг», греческим χορóϛ «хор, хоровод, круг», болгарским хóро «круговой танец».

Геоглифы. Пожарная балка. Полтавская область. Скифская культура. VI–V вв. до н. э.

Изображения лебедей на зольнике святилища. Археологическая реконструкция.

Красногорское святилище. Смоленская обл. VIII–X вв.

Реконструкция В.В. Седова. Представляет собою простейший круговой лабиринт. Вход обращён на восход солнца.

Спиралевидные булавки. Бронза. Зарубинецкая культура. III в. до н. э. – I в. н. э. Образ возрастающего и убывающего солнца.

Среди почти лишенных камня лесов и заболоченных равнин прарусы выбирали для святилищ места с наибольшей обзорностью: холмы, пригорки, высокие берега рек. Наиболее древние из них относятся к IV–VII векам, а самые поздние создавались в XI столетии, уже после принятия Русью христианства. В земляных святилищах смоленских кривичей VIII–X веков движение к обрядовому костру по несложному круговому лабиринту знаменовало восхождение к небу. Вход и выход совершались посоло́нь: спираль движения сначала сворачивалась, а затем раскрывалась в пространство, что означало угасание и новое разгорание солнечного света после его «воскрешения» в пламени жертвенника. Посолонь совершалось и обережное окуривание жрецом молящихся.[200] Обрядовое шествие по «тропе света» вслед за солнцем глубоко воздействовало на сознание светопоклонников, его образ воспроизводили в многочисленных спиралевидных украшениях той эпохи.

Все святилища состояли из 2, 4, 8 правильных частей и являлись солнечными календарями. Их диаметр колебался от 20 до 100 метров, единственный вход и костёр находились с восточной стороны.[201] Более крупные святилища имели ясно выраженную обращенность на четыре стороны света. Наиболее известное из них, Киевское IX–X веков, было вымощено камнем и обладало четырьмя выступами, расположенными крестообразно. В святилище Ходосовичи X–XI веков около Могилева по внешнему от центральной площадки кругу были выкопаны четыре серповидных углубления для костров, что свидетельствовало о соединении солнечной и лунной обрядности. Равнинные святилища ограждались мелкими рвами и одним-двумя невысокими валами из земли или камней,[202] которые намечали священную ограду – забор. Он не превышал рост человека, оставлял обозримым горизонт и был призван магически оборонять святилище от сил зла.

Немецкий хронист XII столетия Гельмгольд свидетельствовал: «Славяне питают к своим святыням такое уважение, что место, где расположен храм, не позволяют осквернять кровью даже во время войны».[203]Говоря о западных славянах, он отмечал: «Многих богов они вырезают с двумя, тремя и больше головами».[204] Четырёхликим «богом богов» являлся смотрящий во все стороны Свентовит «Световидный», имя которого являлось лишь прозвищем Сварога-Перуна.[205] Ему был посвящен сооруженный в Х веке главный храм на балтийском острове Руяне (нынешнем Рюгене). В отличие от западных славян, испытавших сильное германо-скандинавское влияние, русы отвергали изображение божества и возведение для него каких-либо чертогов.[206]

При раскопках в древнерусских святилищах неоднократно находили основания деревянных срединных столбов, означавших «мировую ось», вокруг которой вращались солнце и небосвод. Возможно, такой столб играл роль гномона – указателя длины солнечной тени в течение дня (и года) и мог называться знак, подобно греческому γνώμων «знаток, знающий». Следуя древнеевропейскому обычаю, на святилищном столбе могли сохранять сверху несколько обрезанных сучьев, уподобляя его древу жизни. Судя по археологическим раскопкам, в проторусскую эпоху на нём иногда водружали медвежий череп в честь небесного сородича-сварожича, при этом изготовление каких-либо образов незримого божества являлось для русов попросту немыслимым.[207]

Двухликий идол. Село Яровка. Верхнее Поднепровье. VII–IX вв.

Перынское святилище. Новгород. X в.

Реконструкция В.В. Седова. Восемь жертвенников-костров воспроизводят структуру дохристианского солнечного календаря.

В Ржавинском святилище VIII–X веков на Северной Буковине был найден каменный четырехгранный столб высотою более двух метров, сужающийся кверху и не несущий каких-либо изображений. Двухликий каменный идол VIIIX веков, найденный у села Яровки в Подолии, скорее, следует отнести к надгробному культу степных кочевников. В предхристианскую эпоху на святилищном столбе, предположительно, вырезались календарные меты или к нему крепились чётки – покрытые «чертами и резами» дщицы для вычисления праздников и браков небесных светил.

В 1952 году в Перыни под Новгородом было открыто солнечное святилище наиболее развитого типа, созданное в IX–X веках. Оно представляло собою правильный круг диаметром 21 метр, окруженный рвом шириной до 7 метров и глубиною более одного метра. В середине находилась яма от столба толщиной около 60 см. Ров имел «восемь дугообразных выступов, расположенных правильно и симметрично. В каждом таком выступе на дне рва разжигали ритуальный костер, а в одном из них, восточном, судя по количеству углей и прокаленности материка, горел “неугасимый” огонь».[208] Таким же по первоначальному устройству являлось и святилище Богит X–XIII веков около Збруча (Тернопольская область, Украина). Круглая площадка диаметром 9 метров была вымощена мелким камнем, окружена восемью чашевидными углублениями, внешним полуметровым рвом и частично сохранившимся кругом из крупных камней. Общий диаметр святилища составлял 17 метров, однако единственный вход располагался с севера.[209]

Святилище Богит. Тернопольская область. Украина. X–XIII вв.

План и разрезы И.П. Русановой и Б.А. Тимощук. На плане видны следы восьми костровищ, превращённых в грунтовые могилы, вход в святилище расположен с севера.

В восьмичастном святилище переход к девятеричному счёту предполагался самим существованием срединного столба. Девятеричное обрядовое счисление соответствовало архаичному мировосприятию, в котором отсутствовал «нижний мир»: восемь земных направлений дополняло девятое, небесное. Девятый день солнечной недели посвящался божеству. Все вместе девятые дни составляли сороковину – девятую часть года, она являлась древней девятиной, жертвой части жизни, посвящённой Сварогу и поминовению предков.

Схема девятидневного и годового счёта времени в святилище перынского типа

Реконструкция В.В. Байдина.

Вероятно, в святилищах перынского типа при счёте дней огонь последовательно переносили в каждую из восьми лунок, расположенных по кругу. Поскольку восточный костёр горел постоянно, день, когда все остальные огни были погашены, считался первым. На второй день зажигался следующий по ходу солнца костёр, а первый продолжал гореть, подобное чередование длилось в течение восьми дней. На девятый день зажигали круг из всех костров, что означало жертвенное «всесожжение» в честь «сияющего неба» – дива. Девятина соответствовала неделе солнечного календаря и выражала завершенность малого временного круга. Девять сорокадневных солнечных месяцев или сорок недельных девятин составляли «круглый год» в 360 дней.[210]

Девятичастное членение Перынского святилища повторялась в устройстве полуземлянки VIII века из Боршевского городища (верховья Дона). Восемь столбовых опор равномерно располагались по три с каждой стороны, девятый столб находился в середине, а земляная печь – в восточном углу.[211] Это сходство вряд ли было случайным: жилище русы воспринимали как домашнее святилище, существовали связи и между археологическими культурами обеих областей.

Происхождение солнечного календаря

Открытие во второй половине XX столетия ряда неизвестных ранее древнерусских святилищ VI–XI веков позволило продвинуть ведущиеся уже почти два столетия исследования предхристианского календаря восточных славян и в общих чертах воссоздать его устройство.[212]

После распада во II тысячелетии до н. э. индоевропейской общности, чередующаяся основа *kolo-/kiklo– со значением «круг, колесо, повозка» стала восприниматься по-разному. Древние греки словом κύκλος называли «небосвод, круговорот», у древних индийцев понятие kāla «время, судьба» развилось в философское учение kālacākra «колесо времени», в латинском, на основе многозначного глагола cōlo «обрабатывать, взращивать, обитать, заботиться, украшать, чтить», возникло обобщающее понятие cultura «возделанная земля, обжитой мир; образование, почитание». У прарусов основа *kolo– «круг» породила названия обиходных вещей (колесо, кольцо и др.), общинных собраний (коло «сходка») и прообраза календаря – коло «круговое движение солнца, луны, небосвода»; они унаследовали от индоевропейцев почитание сияющего неба *deiṷo и священного огня *ognis, календарь и круговые солнечные святилища из четырёх и восьми частей.

Коренные древнерусские представления о солнечном коло возникли независимо от латинского «календарь» (calendārium), которое восходит к слову calendae «начальные дни месяца, близкие к новолунию» и относилось к лунному исчислению времени. На Русь слово каланды, каланьди пришло из переводных книг в XI веке[213] и сосуществовало с древнерусскими круг и коло. Даже в «звездозрительных» сочинениях эпохи Петра I наряду с «каландами» продолжали упоминать «круг солнечный», «круг лунный», «лунное коло», «небесное коло», «круги небесные», «круги зодейные».

Древнерусский солнечный календарь и круговое восьмичастное святилище соответствовали широтному поясу около 45° с.ш., где оправдано деление годового круга на равные части по 45 дней. Он пересекает Восточную Европу от Среднего и Нижнего Подунавья до Крыма и предгорий Северного Кавказа.[214] Разумеется, солнечное коло нельзя считать древнерусским по происхождению, как не являлись таковыми солнечные святилища, священные числа и солярные знаки. Не исключено, что взаимодействие с римлянами в Подунавье на рубеже новой эры могло привести прарусов к знакомству с юлианским двенадцатимесячным календарём. В это время даты солнцеворотов приходились на 25 декабря и 24 июня, а равноденствий на 25 марта и 24 сентября.

Солнечное коло появилось у славян, предположительно, около IV века н. э., когда уже началось их движение на северо-восток и восток Европы. В новой области обитания холодное время длилось две трети года, жизнь целиком зависела от живительной силы солнца. Величие лесов и северного неба сказалось на мировоззрении, искусстве и поэтическом творчестве древних русов. Стало острее восприниматься противостояние света и тьмы, тепла и холода, угасания и расцвета природы. Отношения между людьми в большей степени строились в пространстве, чем во времени. Слово ровный, родственное авестийскому ravah «простор, пространство, равнина» относилось и к земной округе, и к движению небесных светил, и к неспешному течению жизни. Исчисление времени по солнечному календарю соразмерялось с ходом сельских работ и сменой времен года.

После крещения Руси солнечное коло было оттеснено юлианским церковным календарём – языческим по происхождению, но лунно-солнечным. Он вносил путаницу в отлаженное веками исчисление времени и нуждался в постоянных исправлениях: каждый четвёртый год был на день больше, чем три предыдущие, раз в 128 лет приходилось вводить дополнительные сутки… В Средневековой Руси возникло два летоисчисления: книжное, вычислительное и народное, наблюдательное, продолжавшее следовать за солнцем. Сосуществование двух кругов праздников, строго православных и предхристианских, свидетельствовало не о русском «двоеверии», а о стремлении примирить веру праотеческую с «греческой», соединить жизнь «Божьего мира» с жизнью Церкви. Этот многовековой поиск единства был прерван гонениями в XVI–XVII веках против «нечестивых» народных обрядов. Тысячелетнее крестьянское природоведение, без которого немыслима сельская жизнь, было осуждено как «поклонение твари». Запрещалось наблюдать за вехами солнца, новолуниями, ветрами и звёздами, «чтить полуденья» и так далее. Народно-церковные месяцесловы, численники и святцы превратились в сборники примет и простодушных суеверий.

Византийский календарь создавался изощрёнными богословами, был насыщен возвышенной христианской символикой, однако умозрительное исчисление лет без наблюдений над солнцем породило неразрешимую «календарную проблему».[215] На Руси она затронула едва ли не основы веры. Унаследованное от предков набожное следование за «небесным течением» времени было перенесено на церковный календарь, который стал восприниматься как незыблемая святыня, заслонил живой, ускользающий от вычислений мир. Условное, церковно-богословское восприятие времени не было по-настоящему принято народом, как и мысль о том, что «Великий миротворный круг» православия является лишь символическим прообразом мироздания, одновременно почитаемым и поновляемым, как икона.

Обрядовое числопочитание

Поклонение божеству света и устройство святилищ-календарей были неотрывны от почитания священных чисел. В них символически отражалось коловращение Солнца и Луны. В Вавилоне счёт дней семидневными неделями связывали с семью планетами, а год делили на двенадцать частей. Прарусы считали месячное и годовое время сначала «медвежьими пятинами» и «лунными седмицами», а после перехода к почитанию Солнца – девятинами, сороковинами и девяностами. Навыки определения наперед ближайшего солнцеворота (солнечного притина «предела, крайней точки») и равноденствия (солнечной межени «промежутка, межи») передавались из поколения в поколение колодеями и гадателями.

Древнерусское гадати «предсказывать, угадывать» родственно литовскому godóti «думать», а число восходит к праславянскому *čit-slo «слово для счёта». Глагол чести́, честь «считать» и существительное честь соответствуют авестийскому čisti «мышление, знание, понимание» и древнеиндийскому cétati «соблюдает, думает». Созвучные слова считать, читать, почитать связаны по смыслу, что указывало на почётное умение «читать» небесные знаки, «считать» время жизни. Отсюда происходит прилагательное честнóй «чтущий, законный».

В эпоху бронзы деление солнечного круга на четыре части стало восприниматься как совокупность четырёх времён года. Древнерусские названия весна и зима почти совпадали с древнеиндийскими vasant и hemant.[216] Более позднее, восьмичастное деление года отразилось в индоевропейском названии числа «восемь» **oktō(u), которое, по мнению языковедов, соответствует «двойственному числу» с основой «четыре» и «древнему четверичному счёту».[217] Его следы сохранились во французском выражении huit jours «неделя» (буквально «восемь дней»). В русском языке они хорошо заметны при переходе с именительного на родительный падеж порядковых числительных больше четырёх: 1, 2, 3, 4 предмета, но 5 и более предметов. В древнеиндийских числах кхарошти цифра «4» обозначалась косым крестом, а «8» двумя такими крестами.[218]Число (в)осемь передавало мысль о завершённости недельного и годового круга, его обозначение в виде удвоенного креста служило «знаком» солнечного календаря и считалось оберегом от тёмных сил. От этого числа происходят древнерусские осьмина «восьмая часть», осе́мо «кругом, повсюду» и прозвище Осмомысл «всезнающий, умный».

В восьмичастном святилище девятый день начинал очередной круг счёта времени. В большинстве индоевропейских языков слово «девятый» означало «новый». Однако праславянами число *devęt воспринималось не как «новое», а как посвященное «небесному божеству», о чём говорит его сближение с индоевропейской основой *deiṷo «сияющее небо». Соотнесённость «девятого» и «божественного» привела к широкому распространению в древности почитания девятки: 9 навагва (предков и жертвователей) у индийцев, 9 муз у эллинов, 9 миров и корней мирового древа у скандинавов, 9 врат или колесниц Солнца и 9 ипостасей Перкунаса у литовцев. Римляне чтили особое божество девятого дня жизни младенца – Нундина, с помощью нундин «девятидневок» определяли календарные дни торговли и пр. Эллины полагали, что душа умершего достигает небес на девятый день, за такой же срок, по представлениям Гесиода, между небом и землёй пролетает наковальня Гефеста. Персы посвящали огню каждый девятый день и весь девятый месяц года. Священную девятку составляли верховные божества в древнеегипетском Гелиополе, девять ступеней посвящения имели многие древние таинства.[219] Известно особое значение числа девять в шаманской космологии народов Евразии. С почитанием девятки связаны поминальные девятины в русском православии, у других народов почти повсеместно вытесненные седмицей.[220] Утроенное число девять означало неопределённо большую меру времени, пространства и количества: «тридевятое» царство, «тридевять» земель, дней и лет, «тридевятый» жених.[221]

Если девятина играла роль солнечной «недели», то период в сорок дней (сороковины, сороковицы, сóроки) соответствовал «месяцу» – особому календарно-обрядовому сроку. Слово сорок, возникшее лишь в XIII веке, восходит к праславянскому *sъrокъ «срок, зарок, соглашение, знак» и является видоизменением древнерусского срокъ, приобретшего дополнительные значения «завет, договор, порядок», его корень рок– означал «год, возраст, судьбу».[222] Год считали «от срока до срока» – по дням праздников, выражение сречи́ срок значило «договориться о времени».

Слову сорок (сороки) соответствует французское quarantaine (откуда – современное карантин) «сороковины, сорокадневный срок поста и молитв», «сорокозуб» (народное название маттиолы).[223] И в русском, и во французском это числительное получило значение «круглого числа», указывающего на неопределённое множество: сороконожка, сорокобрёх, «сорок сороков»,[224]l’opulente carantaine «богатые сороковины». Сорок, как число полноты, изобилия встречается в армянском, тюркском, монгольском эпосах. В Средневековой Руси срок поминовения усопших называли сорокоуст – сорок дней устного (вслух) чтения молитв по умершим. Отголоски счёта сороками остались в обычае считать «с Благовещения сорок утренников» (утренних заморозков до окончательного прихода тепла), а также в сибирской поговорке «Благовещение на сорок дней благовестит».[225]

Обрядовые сороковины известны с эпохи Древнего мира. Сорок дней и сорок лет считались временем «приуготовления» (очищения, испытания) в Библии и Коране, столько же дней длились египетские погребальные культы. У древних скандинавов числительные folk «сорок» и old «восемьдесят» означали «народ».

«Солнечное коло». IV–X вв.

Реконструкция В.Байдина.

Следы почитания числа сорок уцелели в архаическом счете полусороками, или двадцатками: quatre-vingts «восемьдесят» у французов, threscore and ten «семьдесят» и fourscore «восемьдесят» у англичан. Счёт двадцатками сохранился от архаичного пальцевого счёта по обеим сторонам кистей рук у албанцев, басков, грузин, осетин, цыган и др.[226] На восемнадцать месяцев по двадцать дней делился календарь майя. Счёт сороками, сроками относился не только к почитанию солнца, обрядовому очищению и поминовению умерших, но и к рождению детей: семь сроков составляли 280 дней или 10 лунных месяцев – время женской беременности.

Лопасть прялки. Русский Север. XIX в.

Восемь шестилучевых «громовиков» вокруг солнца изображают восьмичастный солнечный календарь.

Для определения четырёх главных вех солнца использовался счёт девяностами. Внутри каждой четверти вводилась особая ритмика: к двум следующим подряд сорокам добавлялась одна девята, что равнялось 89-ти дням, последний, девяностый считался днём праздника и совпадал с наступлением очередной солнечной вехи. Основа солнечного коло вошла в глубинный слой русского православного календаря и народных месяцесловов. Если точками отсчета брать дни равноденствий и солнцеворотов, то со счётной последовательностью 40+40+9+1 день внутри каждой четверти года совпадёт более двух третей непереходных двунадесятых и великих праздников, что не может быть случайным.[227] Способ годового счёта и устройство древнерусских святилищ позволяют понять, почему на Руси наряду с девяткой столь же почитаемым являлось число сорок. «Встарь вели счет у нас сороками и девяностами», – этой поговорке, приведенной В.И. Далем, соответствует другая: «Что девять сороков, что четыре девяноста – одно».[228]

Числа сорок и девяносто в христианскую эпоху сохранили особые названия, вытеснив церковно-славянские четыредесять и девятьдесять. Важной причиной этого явилась их сочетаемость при годовом счете. Четь года в девяносто дней (или десять девятин) называли четврьть, четвьрть, откуда произошло слово четврьтый «четвёртый». Оно родственно глаголу вьртеть «вертеть», санскритскому vartate «вращается, крутится, живёт» и латинскому verto «вращаю, поворачиваю». Четьверть года отмечала день «солнечного поворота» от одной вехе к другой.

Слова Черноризца Храбра о том, что до принятия православия русы «чрътами и рѣзами чьтѣхѫ и гатаахѫ»[229], по всей видимости, имели отношение к календарным знакам, которые затем сменились византийскими цифрами с буквенным написанием. Древнейший способ счёта дней по отметкам на посохах и жезлах пережил века, о чём свидетельствуют старинные русские резные календари.[230] Повторяющиеся временные сроки на Руси считали в виде «кругов», а не бесконечного числового ряда. Девятидневный «недельный», сорокадневный «месячный» и «годовой» периоды взаимно соответствовали друг другу. Девяты и сороки вырезались на счётных досках, прялках и другой утвари, вышивались на полотенцах и подзорах, сплетались из ремней, изготовлялись в виде украшений. Простейшим изображением девяты являлась вырезанная или вышитая решётка в виде двойного креста с девятью гнёздами, по которым перемещали какую-либо метку, зернь («бусинка, зерно») или мелкий предмет. Такая решётка соответствовала счёту дней в восьмичастном святилище.

В русской древности первые девять чисел были прямо связаны с обрядами солнечного коло и не считались обычными счётными единицами. Слово первый (производное от первун), вероятно, связывали с Перуном, прозвищем Сварога. Числительное второй (в древнерусской форме въторъ, вьторъ) имело отношение к слуху. Однокоренное слово втора «эхо, отголосок» указывало на «вторичность» и подобие первому, а не на «другого», как в греческом ἔτερος, родственном δεύτερος «второй». Важный смысл заключался в метатезе вторить/творить, она намекала на идею уподобления земного – «вторичного» небесному – «первичному». От этих числительных происходят названия дней недели: первок, первец, первак и втора, второк, вторник.

Числительное третий истолковывается как тéртий «сотворённый трением», оно находится в родстве с греческим τρíτος, латинским tertius, древнеиндийским tríta с общим значением «третий». В древнерусских обрядах ему соответствовал добытый трением священный огонь сварожич (воплощение Сварога), а в счёте дней недели – названия тритник, третьяк. У эллинов пространственный образ треугольника также соответствовал огненному началу и может быть истолкован как геометрический символ храма-костра: в слове πυραμίς «пирамида» корень πυρ– означает «огонь».

Менее ясно происхождение слова четврътъ «четвёртый», восходящее к праславянскому *četvero «четверо» и родственное с греческим τέτρατος «четвёртый, тетрада». Числительное четыре может рассматриваться как составное, происходящее от предыдущего по счёту: *чет-три(е) «пара к числу три». От слова четврътъ образованы уменьшительные четверица, четверток и название четвёртого дня недели «четверг».

Следующие названия чисел и дней подчиняются общему правилу: пятый – пяток, пятина, шестой – шестак, шостка, седьмой – семак, семик, седьмина, седьмица, (в)осьмой – осьмак, осьмина, осьмица. Слова девята, девятина, девятерица, произведённые от числительного «девятый» не носят оттенка уменьшительности (в отличие от – девятка, девятня). Число десять и производные от него не включались в обрядовый счёт и использовались лишь в повседневной жизни: десяток, десятина, десятник; пять-на-дцать, семь-десят и т. д.

Началом количественного счёта служило восклицательное междометие раз! – древний призыв к совместному действию или усилию. От него произошли глагольная приставка раз-, означающая начало действия, существительное раз «однократное действие» и глагол разить, относимый к молниевидной ипостаси Сварога. Равнозначным ему являлось числительное один. Его значение «единый» понималось как одинакий «одинаковый, единый с божеством». Этот эпитет магической метатезой был связан с прозвищем «одноокий» – с образом солнечного глаза божества. Индийцы именовали солнце «глазом Митры», скандинавы почитали одноглазого верховного бога Одина (Ódinn). Числительное дъва «два», вероятно, было производным от индоевропейского *dо «дать, давать».

В количественных числительных первой девятки можно заметить парность, созвучность и сочетаемость: три – че-три-е, пять (пясть) – шесть, семь – (о)семь, дъва – дев-ять. В последней паре сближаются форма женского рода дъвѣ «две» и праславянской основы devę(t) «девять», иногда терявшей согласное – t-, судя по словам девясил, девяносто. Все эти пары дополняло числительное один. Если числительные девятерицы расположить попарно, одно напротив другого, на окружности восьмичастного святилища, а первое по порядку поместить в центр, то каждая из пар будет объединять чётное и нечётное число и представлять четверть годового круга, их сумма будет равна сорока четырём (22х2): 3+4 и 7+8 равны 5+6 и 9+2. Если учесть единицу, находящуюся в центре, то все вместе они составят 45 – число дней осьмины года. При обрядовом счёте из первого числа исходило второе, а девятое (от индоевропейского *deiṷo «дневное, сияющее небо») замыкало девятерицу священных чисел и относилось к ним, как «небесное» к «земным».

Происхождение числительного девяносто неясно. Предположительно, его двухчастной основой явилось краткое прилагательное дивенъ к существительному мужского рода съто «множество, соединение, воинская сотня». Оно соотносится с сътъ «соты в улье» и латинским cocio «соединять, совокуплять». Слова с древнерусским сто сохранили значение «неопределённого множества»: сторицей (от сто и рьцы) «многократно рекомое», стоборие «ряд столбов ограды», столетник «многолетний» и др. Первоначальный смысл реконструируемой формы *дивено-сто восстанавливается как «небесная четь (при счёте четвертями года)» при учёте синонимической связи древнерусского съто и праславянского *četa «отряд, община, полчище; сочетание, пара».

Следы «небесного» летоисчисления сохранились и в счёте великих чисел.[231] Числительное тысяща «тысяча» с индоевропейской основой *tus- «множество» можно сблизить с древнерусским тыть «жиреть», от которого происходят тучный и туча «облако, множество». На порядок большее числительное тьма «десять тысяч», вероятно, соотносилось со звёздами, поскольку в период словообразования оно выходило за пределы какого-либо счёта. В Средние века появились ещё менее представимые числа: неведий, несведа «миллион» (легион, леондр на языке книжников), ворон «десять миллионов» – непостижимое число, название которого отсылало к образу вещей «птицы неба», колода «сто миллионов» и тьма тем «бездна, миллиард (?)».

Вехи солнца

Дни летнего и зимнего солнцеворота, весеннего и осеннего равноденствий являлись главными праздниками древних русов и символически уподоблялись суточному движению солнца. На Коляду оно достигало нижней точки на небосводе, и обряды начинались в полночь, на Купалу вступало в полную силу, и празднество начинали в полдень, в весеннюю Масленицу – на утренней заре, в осенний Вересень – на вечерней. Начала нового солнечного круга по летнему либо по зимнему солнцеворотам соотносились с отсчётом месячных кругов по полнолуниям или новолуниям, сочетание на небе Солнца и Луны сулило либо обильный, либо голодный год.

Наряду со словом межень у русов, существовали особые наименования для равноденствий, нёсшие свето-солнечную символику. Для весеннего, предположительно, использовали одно из древних названий апреля брѣзозóръ.[232] Оно состоит из индоевропейской основы *braz-/brez– (откуда древнерусское брѣзгъ «рассвет») и корня зор-, родственного словам възоръ, зрети «смотреть». По смыслу брезозор – «время созерцания рассвета», это название может быть отнесено и к обряду встречи солнца в день весенней межени, и к следующему за ним сорокадневному сроку.

В Средние века слово брѣзозоръ превратилось в березозóл и стало истолковываться как «время защиты от зол», а затем как «время заготовки березовой золы», что уже не имело отношения к солнечному календарю.[233] Древнерусское название осеннего равноденствия и обряда его встречи вéресень, вресеньбыло перенесено на сентябрь. Оно содержит основу *ṷert– «вращать, вертеть» и родственно праславянским *veresenь/veretenь, при этом чередующаяся основа vers-/vert– сравнима с чередованием в латинских глаголах verso, verto «вращать, вертеть». В наименовании вересень угадывается искажённое вéретень, родственное словам веретено, вертеть, воротить. Оно совпадает по смыслу со словенским названием октября obročnik в значении «поворотный месяц» (от obroč «обруч, обод»).

Четыре другие праздники отмечали «осьмины» года (по стюл. ст.). Два из них восходили к дохристианским обрядам, оставшимся в календаре Католической церкви: Defuncti («День усопших», 2 ноября) и Candelae («Свечи», 2 февраля). В солнечном коло им соответствовали осенние поминальные дни Родители (По́мины, Де́ды, 2 ноября) и предвесенний праздник Свечи (2 февраля), название которого сохранилось у южных славян и относилось к февралю: сви́чан, све́чен, све́чник, свечко́вый. В XIV веке на Руси праздник Родители был приурочен к ближайшей субботе перед днем памяти св. Димитрия Мироточивого (26 октября, Дмитриевская родительская суббота), видимо, еще раньше праздник Свечи заменили церковным Сретением (2 февраля).

Следы ещё двух «осьминных» праздников почти не сохранились. Последовательность сроков солнечного коло позволяет определить лишь время их наступления. Спустя сорок дней после весеннего равноденствия отмечали древнюю Радоницу (1 мая) – праздник воскресения душ предков и возрождения природы. Церковная пасхалия размыла её сроки и оттеснила прежний смысл. «Радоницей» стали называть поминовение родственников на девятый день после Пасхи. Под влиянием православного Великого поста, самый поздний срок завершения которого падает на 25 апреля, некоторые обряды древней Радоницы были перенесены на день св. Георгия (Егория Вешнего, 23 апреля), отстоящего ровно на одну девятину от 1 мая. В народном календаре этот день считался началом земледельческого года.

После празднеств Купалы, к которым присоединяли пять дополнительных дней года, наступала девятидневная Русальница, а сразу после неё солнечный месяц, длившийся от 26 июня до 4 августа и носивший предположительное название *ярь, *ярень. Столь же предположительно определяются названия приходившегося на 5 августа праздника *За́ри и следующего за ним сорокадневного срока, оставшегося в народном наименовании августа – за́рев, заре́вник. Весенняя Радоница и, спустя ровно полгода, осенние Родители являлись всеобщими по́минами душ предков. Такое же время в годовом круге разделяло вторую пару «осьминных» праздников – За́ри и Свечи, с наступлением первого небесный свет начинал меркнуть и становиться «закатным», с наступлением второго – всё сильнее прибывать, будто «возгораясь» от звёзд-свечей.

Восстановление наименований некоторых солнечных месяцев остаётся спорным. Основой при этом являются их средневековые народные названия. Несмотря на многочисленные различия, среди них можно выделить два смысловых ряда: следы земледельческого и более раннего, солнечного календарей. К первой группе относятся студень, снежень, лютый, сухий, травень, цветень, червень, липень, серпень и т. д. Вторая связана со светосолнечной символикой языка и древними календарными обрядами: про́синец, све́чень, брезозо́р, кре́сень (кресник), *ярь, за́рев, ве́ресень, короче́нь. Именно в ней оказалось более всего искажений средневековой поры, когда названия солнечных со́роков, сроков были перенесены на несовпадающие с ними месяцы юлианского календаря и переназваны.

Празднества солнечного коло представляли собою разворачивающееся от срока к сроку религиозное предание древних русов – вереницу священных обрядов, от которых была неотрывна повседневная жизнь.[234]В отличие от двунадесяти главных православных праздников, в древнерусском календаре их было всего девять, по числу солнечных сроков. Об этом свидетельствует народная счётная поговорка: «Един Бог, два тавля Моисеевых, три патриарха на земле /…/, восемь кругов солнечных, девять в году радостей, десять Божиих заповедей, единадесять праотец, дванадесять Апостол».[235] Восемь из этих праздников были приурочены к четырем вехам и четырем полувехам солнца, начинали очередной сорокадневный срок, давая ему смысл и название. «Девятой радостью», вероятно, являлся отмечавшийся во время летнего солнцестояния Великдень – древний «праздников праздник», когда соединялись все годовые торжества в честь почти не заходящего в те дни небесного светила.

Великдень

В средних широтах длительность светового дня в летнее солнцестояние, с 11 июня по 4 июля (стюл. ст.), достигает семнадцати часов и меняется за всё это время лишь на одиннадцать минут. Сложившийся в предхристианскую эпоху народный календарь довольно точно соотносил 12 июня, день св. Петра-солнцеворота с началом солнцестояния, а праздник свв. Петра и Павла (29 июня) с его завершением: «древнерусский люд /…/ день апостолов Петра и Павла считал праздником солнца» и поговаривал: «Пётр и Павел день убавил».[236] Такой счёт был вполне оправдан, поскольку из-за неравномерного движения Земли вокруг Солнца от осеннего до весеннего равноденствия проходит 179 дней, а от весеннего до осеннего 186 дней. Изъятие из счёта пяти дней летнего полугодия почти уравнивало его с зимним.[237] К летнему солнцестоянию было приурочено празднество конца-начала годового круга – Велик-день, включавший в себя пять дней, прибавляемых к 360 счётным.

Крайние даты этого праздника можно определить, отсчитав от дня зимнего солнцеворота (21 декабря, стюл. ст.) 180 дней в прямой и обратной последовательности, что даст период с 22 по 25 июня. Вероятно, чтобы восстановить счётное равенство всех четырёх четей года, Великдень увеличивали до шести дней, приравнивая время от зимнего до летнего солнцеворота к двум девяностом дней. С этой целью один день изымался из первой четверти года, чтобы весенняя межень солнца совпадала с астрономическим равноденствием 21 марта и падала на 90-й день после зимнего солнцеворота. Однако, если учесть девяностый день, приходившийся на 19 июня и завершавший вторую четверть года, то длительность Великдня, оказывалась равна семи суткам (19–25 июня): трое шли до солнцеворота 22 июня, трое после него.

У Великдня существовало сходство с древними обрядами «междувременья», когда, по определению М.Элиаде, на несколько дней кончается обычная жизнь и начинается двойственное, не идущее в счёт «время хаоса» – «сакральное время». Прарусами дни «конца-начала года» воспринимались, как изъятые из повседневной жизни и потому праздные (от слов праздь «свобода, избавление» и празнь «досуг, неделание»). Считалось, что в это время вся подземная нечисть (змеи, мыши, крысы) мечутся в ужасе. В Великдень начинались купальские обряды: гряные веселья «шумные, сопровождаемые музыкой», хороводы, мужские ристания, мирские свадебные пиры.1

Многодневные летние празднества включали в себя новогодние и русальные обряды и назывались святы. Это слово до сих пор означает «праздник» у белорусов и украинцев, а у русских сохранилось в уменьшительном святки. В Средние века Зелёные святки (Зелёное свято) стали относить к смешанным троицко-семицким обрядам, а Великднём называть праздник Пасхи, но в ином смысле. Сербы и черногорцы перенесли это название на «Конски велигдан», отмечаемый в первую субботу Великого поста.[238][239]Великдень позволял вводить в солнечное коло внешне малозаметную исправу — дополнительный день каждые четыре года и ещё один день «раз в век». Слово вп>къ в древности понималось, как неопределённо большой срок, который мог превышать столетие: «жизнь, время, вечность, тысячелетие».[240]

Трёхчастное и пятичастное медвежье коло, как и позднейшее солнечное, являлись естественными «вечными календарями». В Средневековой Руси древние способы исчисления времени были заменены счётом лет по церковному календарю, однако в XII веке Кирик Новгородец всё ещё замечал по старинке, что «небо обновляется через восемьдесят лет».[241] Это число может быть понято не только, как «дважды сорок», но и как округлённое 81, то есть «трижды тридевять» или «девять девятин» лет. Ко времени введения Католической церковью григорианского календаря в 1582 году русский народный календарь, сохранивший солнечное летоисчисление, вполне совпадал, как с ним, так и со «староюлианским» календарём, учреждённым в I веке н. э.[242]

Суточный счёт

В Древней Руси течение дня подчинялось круговращению солнца. По четырем крайним точкам суточного круга определяли страны света: восход (восток) и полдень (юг), солносяд (запад) и полночь (север). Суточный и годовой круги солнца словно отражались друг в друге: день и ночь соответствовали лету и зиме, утро и вечер – весне и осени. Кроме того, утро и вечер соотносились с равноденствиями, а полночь и полдень с солнцеворотами. Слово сутки означало «соткнувшиеся», слившиеся вместе день и ночь. Временем завершения суток и начала новых, по всей видимости, считали час, когда солнце входило в полную силу. Изначально именно к полуденному времени относили слово день, восходящее к индоевропейским *dei– «светить» и *diṷo (*dieu) «день». В разгар дня было легче всего по тени от святилищного столба определить солнечный притин – предел в суточном и годовом движении светила. Значительно сложнее на скрытом лесами горизонте было заметить миг восхода и захода солнца.

После перехода к оседлому земледелию, половиной сельского дня, длившегося от зари до зари, стали считать полдень. Так же называли часть небосвода, на которой в это время находилось солнце, и потому страны юга именовали полуденными. Другим названием полдня являлось ободе́нь (оводень, обыде́нь) «целый день», от которого происходят слова обод и обед, прилагательное обы́денный «каждодневный», «созданный за один день» (обыденный храм, обыденный переход). Древнее, полуденное начало суток объясняет происхождение слов вечо́р «вечер», от которого произошло вчера – «бывшее накануне», да́веча «до вечера, накануне», заутро означавшее «ожидаемое после утра». Слово завтра стало означать «следующий день» лишь впоследствии, когда начало суток перенесли на время рассвета.

Древнерусское ночь родственно латинскому nox «ночь, мрак» и созвучно с испанским noche «ночь». Ночное время определяли по положению Млечного пути и Большой Медведицы, а в крестьянском обиходе «по петухам», «курокликам», «куроглашениям»: «первые петухи» – полночь, «вторые» – перед зарёй, «третьи» – на заре. Счёт «по курокликам» не предполагал точности, поскольку у русов и их предков, в отличие от древних греков и римлян, не существовало ночных обрядов, единственное исключение составляли начинавшиеся около полуночи таинства Коляды. Полночь на Руси, как и в средневековой Европе, считалась самым опасным временем суток. «Полунощником» в народе называли домового, поговорки гласили: «в полночь по земле бес прошёл», «о полуночи мертвецы ходят».[243] В северных землях место библейского «беса полуденного» (Пс. 90:6), который являлся с палящим солнцем и южным ветром, занимал дух «полунощный», приносящий мрак и холод северных, полунощных стран. Суеверный страх перед полу́денницей «полдневным привидением» возник на Руси лишь после принятия христианства.

В Средневековье древнерусская основа членения суток осталась почти неизменной. Даже круг богослужений, начинаемый по ветхозаветному обычаю с захода солнца, состоял из вечерни, повечерия, полунощницы, утрени (или ранницы – от рань, ра́нок «заря») и обедни, которая иногда заменялась обедницей или малой обедней, называемой полу́денницей.[244] Вероятно, в дохристианские времена это слово относили к полуденной молитве световидному божеству в час его наивысшего могущества. Сутки делили на часы (от слова «часть»). В Средневековой Руси вслед за Византией предпочитали в церковном обиходе, считать суточное время «трёхчасиями». Такой порядок соответствовал древнерусскому восьмичастному делению суточного круга: утро, заутро, полдень, вечер, павечер и три ночных «куроглашения». Он был лучше приспособлен к повседневной жизни, нежели западноевропейский обычай деления дня и ночи на двенадцать равных часов «частей». До знакомства Руси с часомерием «механическими часами» в конце XIV века малые часцы, на которые делился церковный час, не являлись постоянными. По мнению Кирика Новгородца, такой час состоял из «пяти часцов», которые, в свою очередь, делились ещё на пять частей и так далее – до «седьмых дробных часиков, которых в одном дне 937500, столько же и в ночи».[245] Разумеется, счёт времени по дробным мигам являлся лишь плодом изощрённого средневекового умозрения.

Календарные образы мира

Средневековый народно-церковный календарь сохранял «свето-солнечное» восприятие мира и годового круга. В течение столетий крестьяне помнили старинные названия месяцев, ценили их яркие природные образы. На просинец (январь) прибывала небесная синь «свет», в свечень (февраль) небо начинало светиться, в июльские жары томил летний зной, в зарев (сентябрь) на горизонте полыхали зарницы, корочень (декабрь) укорачивал и без того тёмные дни. Народное поэтическое сознание соединило два «светло-огненных» дерева с возрастанием и убыванием света: усыпанный розово-красными соцветиями ясень – с весною, а покрытую багряно-жёлтыми листьями осину – с осенью. Индоевропейская основа *ies- «светить» роднит слова ясный «светлый» и санскритское vasantás «весна».[246]

Вехи народного календаря отмечали «круг ветров», жизнь воздушной стихии. Древнерусское вѣтер родственно с греческим αἱθήρ «верхний воздух, эфир», с авестийским ātar «жрец, раздувающий огонь», с праславянской основой *ṷatr– и происходящими от неё словами ватра (южно-русское «огонь, костёр»), утро, вёдро «ясная, жаркая погода». Исходя из этой смысловой цепочки, ветер понимали, как «теплый, живительный воздушный поток». На день св. Федосея-весняка (11 января) в народных численниках приходилось появление первых тёплых ветров – предвестников весны. На св. Авдотью-весновку (1 марта) отмечали прибывание небесного света и возвращение южных, сладимых ветров. В этот день на проталинах под припекающим солнцем купались в талом снеге и начинали «заклички весны». В дохристианские времена эти обряды предшествовали Масленице. Летние бури сменялись затишьем, а затем буйствами осенних небес, за которыми приходили зимние вьюги и метели.

По народным приметам, вслед за тёплыми ветрами с юга являлись птицы. На Грачевники (в день св. Герасима-грачевника, 4 марта) первыми вестниками весны прилетали грачи. В Сороки (на свв. Сорок мучеников Севастийских, 9 марта) встречали жаворонков, с появлением которых, как считалось, весна приходила окончательно, а в Иванов день (св. Иоанна Предтечи, 25 мая) отмечали прилёт соловьёв – вестников лета. Улетали птицы на св. Арину-журавницу (18 сентября), а самые последние в день св. Евмения (28 сентября) или на Покров (1 октября) – через 189 дней (21 девятину или почти полгода) после прилёта. Особо почитаемые гуси возвращались с юга через тридевять дней после Радоницы, на св. Никиту-гусятника (28 мая), а улетали также на св. Никиту (15 сентября) – через 12 девятин после прилёта. В народе считали, что на св. Зиновия-синичника (30 октября) являются синицы (возможно, изменённое осеницы «осенние»), снегири и другие птицы-зимники, в облике которых души предков слетали на землю, чтобы «утешать людей» в зимние месяцы.

Годовой «круг воды» вели от вскрытия льда на реках до нового ледостава. День св. Алексея (17 марта) называли «с гор потоки», загадывали по первым ручьям о будущей весне, верили в целебную силу мартовской талой воды, в ней и во вскрывшихся реках купались «для здоровья».[247]С 30 марта, на девятый день после весеннего равноденствия, следили за пробуждением подземных ключей и вскрытием рек. В день св. Марьи-зажги-снега (1-го апреля) начинали «гореть» снега. Во время их бурного таяния, в Никитин день (св. Никиты Исповедника, 3 апреля) «просыпался водяной».[248] На св. Родиона-ледолома (8 апреля) отмечали начало «вскрытия рек и водополья», день св. Антипы-водопола (11 апреля) называли попросту «Водополы».[249] По крестьянским подсчётам, водополье или ярополье длилось в течение двадевяти дней после мартовского равноденствия – до св. Ирины-ледоломки (16 апреля), иначе называемой «Арина-урви-берега». Имена Иродиона, Ирины и Арины, созвучные со словом ирий, будто намекали, что после вскрытия рек для душ предков открывается путь с неба на землю. В русских диалектах вешнюю воду называли «красной», а в древности кресной, «воскресшей» из-под зимнего льда и «воскрешающей» землю.

Полагали, что появление росенников «первых рос» начинается со св. Егория (23 апреля), либо со св. Иова-росенника (5 мая). На Третье обретение главы Иоанна Предтечи (25 мая) в народном календаре отмечали выпадение опасных для скота «медвяных рос». Обильные, живительные росы славили во время таинств Купалы, позже отнесённых к празднику св. Иоанна Предтечи, Ивана Росника (24 июня). 12 июля чествовали св. Прокла-великие-росы, а на следующий день, Архангела Гавриила (13 июля) встречали Великие росы. В древности полагали, что росы посылаются небесными предками в течение 18 девятин – со св. Егория-весеннего до Покрова. При этом «добрые росы», называемые «красными» (кресными, кресильными), являются лишь с начала мая до начала августа, после чего сменяются холодной росой, а затем поросами – снежными порошами.

Самую благодатную и красивую пору года, от Радоницы до Покрова, также называли «красной (кресной)», «весёлой», «спорой». Перед возвращением душ предков с «зимних гостин», из ирия омывались русла рек и окрестная земля, а когда водополы отступали, души умерших являлись в облике солнечных стеней «теней», выходили на берега, парили в летнем воздухе. В межень начала и середины июля реки мелели, но в это время души предков, уже покинув землю, достигали небес и готовились послать на землю обильные дожди. В день пророка Илии (20 июля) приходили грозовые ливни и отмечалась прибыль воды в реках. В народе считали, что дожди идут ровно полгода, или 20 девятин: со св. Марка-ключника (25 апреля), хранившего «ключи от дождей», до дня иконы Казанской Богоматери (22 октября).

Вслед за ветрами и водою оживала Мать-сыра-земля, начиная «земной круг». Народные поверья относили это событие к св. Егорию-вешнему (23 апреля), когда расцветала «перунова ветка», или «верба».[250] Считалось, что в этот день просыпается медведь, выходит из-под земли и гуляет до Покрова двадевять девятин. Годовой круг сельских работ длился с Семика до Покрова – ровно две годовых пятины (146 дней). Замечали, что на св. Никиту (28 мая) распускался дуб, а на св. Феодосью-колосницу (29 мая) начинала колоситься рожь. К этому времени посевная страда почти завершалась. Хлеба начинали поспевать на св. Прокопия-жатвенника (8 июля), по убеждениям крестьян, они росли и зрели ровно 11 девятин (99 дней), с окончания «красного сева» после семицкой девятины (9 мая) до завершения уборочной страды на Госпожинки (15 августа).

Осенью медведя провожали в берлогу. Пчёл «хоронили» до весны в ульях, которые называли колодами, как и гробы умерших людей. В день св. Егория-осеннего (26 ноября), когда медведь засыпал под землёй, наступало прощание с осенью. Годовой круг древнерусских поминальных, охотничьих и сельских обрядов длился тридевять девят (243 дня) и завершался девятиной Осенних по́мин (с 25 октября до празднества Деды, Родители, 2 ноября).

Со дня св. Родиона-ледостава (10 ноября) начиналось время псовой охоты – Юрова́я (от слова юркий «быстрый, проворный»). В эту пору дожди сменялись снегопадами. Наступление холодов (Зазимье, Зимник, Ледостав) отмечали на св. Николу-зимнего (6 декабря). Ко встрече зимы относились поговорки: «подойдёт Николин день, будет и зима», «хвали зиму после Николина дня», «первые морозы – никольские».[251]

Народно-церковный календарь был противоречив, поскольку природные явления не подчинялись обрядовому счёту времени. Попытки приспособить солнечное коло к жизни в более северных широтах приводили ко многим разночтениям. В некоторых местах полагали, что ещё 27 марта, в день св. Матрены-настовицы, когда снежный наст становится крепким, «щука хвостом лёд разбивает», а в Никитин день (св. Никиты, 3 апреля) «водяной просыпается».[252] Другие уверяли, что лишь на св. Родиона-ледолома (8 апреля) «солнце встречается с месяцем и реки вскрываются».[253] Наступление ледостава отмечали то под Введение (21 ноября), сопровождая поговоркой «на Введение – толстое ледение», то относили ко дню св. Егория-зимнего (26 ноября) и приговаривали: «Егорий с мостом, Никола – с гвоздём». Считалось, что настоящие морозы наступали то на св. Варвару (4 декабря) и тогда говорили: «на Варвару зима мосты мостит, дорогу варит», то на св. Николу-зимнего (6 декабря).

Из дохристианских времен перешли в Средневековье названия важнейших планет и созвездий. Почитаемой была не заходящая за горизонт в северных широтах Большая Медведица, одно из названий которой Воз напоминало о «небесной колеснице», упоминаемой Гомером. Орион называли Коло или Кружилия (Кичиги, Коромысла, Косари), Весы – Ярем, Телец – Юнец, «медвежьи» Плеяды – Волосыни, Власожилища, Вышезары, Висожары, а затем попросту Стожары, что значило «сто звёзд», «стозвездие». Немало прозвищ имела Венера: Денница, потому что раз в восемь лет её можно видеть среди бела дня, а также – Зо́рница, Заряни́ца, Зарянка, Зо́ря – в утренние часы, Прехо́дница и Вечерница – на закате. Полярную звезду именовали Кол, кометы блистаницами или звёздами хвостатыми. Утреннее солнце величали Светозар.

Звёзды продолжали восхищать и в Средние века, их движение мысленно соединяли с праздниками православного календаря. Писатель XV века, тверской купец Афанасий Никитин, дойдя до Индии, в Пасху 1472 года изумлённо взирал, как «на Великую ночь Волосыни да Кола в зорю вошли, а Лось головою стоит на восток». Это означало, что созвездия Плеяд и Ориона опустились к восточному горизонту, а Большая Медведица повернулось «головой» навстречу пасхальному утру.

«Ключи тела»: обряды очищения

Древнерусская вера требовала почитания божества всем существом: разумом, душою и телом. Солнечное коло предполагало существование у древних русов девятидневных очищений, по меньшей мере, перед четырьмя главными годовыми празднествами. Эти обряды являлись жертвенным искуплением телесной и душевной нечистоты, были с неразрывно связаны с верой в исцеление и в обереги от нечистых сил. Суть очищений была проста: чтобы стать угодным божеству, а значит сохранить здоровье и жизнь, необходимо искупить вину и отречься от грехов,[254]защищая при этом от духов зла (болезни и смерти) все «входы и выходы» тела. Точно так же древние русы охраняли обережными знаками ворот, рукава и подолы одежды, ворота, окна и двери дома, посуду, домашнюю утварь.

Считалось, что именно через телесные ключи «входы-выходы» с человеком может «приключиться» болезнь, и тем же путём она должна быть изгнана – «исключена». Беречься от напастей – от нападающих на человека злых духов следовало постоянно. Они несли с собою скверну и порчу, вызывали громеждь «гной», недуги и болезни. Избавиться от них помогали правила чистоты, имевшие в древности важнейшее религиозное значение. В эпоху раннего Средневековья священника на Руси продолжали, как и во времена предхристианства, называть чиститель «очищающий» душу и тело,[255] его служение продолжали связывать с обрядами очищения: слова чистить «очищать» и честить «чтить», честной «благочестный» и чистый являлись родственными.

Человеческое тело предполагало девятерицу очищений. На голове имеется семь отверстий, во всём теле девять, из них три парных (глаза, уши, ноздри) и три непарных, наиболее важных (рот, органы выделения и деторождения). Пупок новорожденного считался десятым, временным «входом» в тело, и потому необходимо было со всеми предосторожностями ждать его зарастания, которое, как полагали, завершалось на девятый день, когда из ранки переставала течь сукровица. По этой причине иудеям лишь на восьмой день разрешалось приносить в храм младенца для обрезания и наречения имени. У древних русов внесение новорожденного в святилище совершалось, вероятно, на девятый день, его мать считалась «очищенной», как и по ветхозаветным правилам, лишь на сороковой день, с прекращением послеродовых кровотечений.

В отличие от женского естественного очищения раз в лунный «месяц», солнечная девятерица дней являлась малым кругом обрядового очищения. Оно велось сверху вниз и, несомненно, начиналось с полости рта. Уста воспринимались «устьем» – выходом из глубин души и тела. Язык, источник речи, соединяли с сущностью человеческого «я» – язъ. Со священного слова, с молитв начинался девятый день, посвящённый светоносному небу, Сварогу. Тот, кто воздавал честь божеству, становился чист разумом и душой, ум и уста очищались молитвословиями.

Парные отверстия головы служили источником жизни и восприятия мира. Во второй день, скорее всего, происходило очищение дыхания и обоняния – «вдыхание неба» и благовоний, за ним следовали третий и четвёртый дни молчаливого созерцания небесных образов и размышлений, очищавших мысль. Пятый и шестой дни посвящались очищению слуха и сознания произнесением молитв, слушанием священных сказаний, беседами с наставниками. Для парных органов предпочтение правого левому объяснялось созерцанием восходящего солнца: одесную оказывался прибывающий небесный свет и тёплый юг, ошуюю – меркнущее небо и холодный север.

Седьмой день очищений являлся днём семени, посвящался зачатию новой жизни, семье и оберегам детей и детородных органов от «приражений». Наконец, завершающий осьмой день являлся днём очищения чрева, допускавшее полный отказ от пищи, если учесть смысловую близость слов постъ и поустъ «пуст». Пощение являлось обязательным перед богослужением девятого дня.

Особое значение числа девять, несомненно, сказывалось на отношении к женщине. Дева, или девая женщина, сохраняя девственность, подлежала девятидневному очищению и наравне с мужчинами могла участвовать в священнодействиях. Обрядовая «нечистота» женщин связывалась с повреждёнными «ключами девства» и длилась до старости, когда исчезала возможность деторождения и кормления грудью. Тогда в качестве старицы женщина вновь допускалась ко всем обрядам и становилась равночестной с мужчинами. Так же древние русы воспринимали людей с кровоточащими ранами и иными кровотечениями, а также неключимых – имеющих увечье хотя бы одного из «девяти ключей». Их отношение к обрядовым очищениям можно сравнить со строжайшими правилами ритуальной чистоты, существовавшими у индуистов и буддистов в обрядах яма-нияма, у древнеиранских жрецов «магу», у современных парсов-зороастрийцев, у иудеев. С течением времени девятидневные очистительные обряды перестали быть всеобщими и сохранились лишь у жречества, а для остальных превратились в добровольные святы – освящения и очищения перед важными празднествами. В христианскую эпоху святы вовсе потеряли очистительный смысл и вошли в православный календарь в виде весёлых праздничных святок, отмечавших солнцевороты.

Символизм православного календаря

Важнейшие православные праздники были установлены византийскими богословами в IV–VI веках (стюл. ст.) и заняли три ключевые точки солнечного круга: весеннее равноденствие, зимний и летний солнцевороты. Празднование Рождества Христова, утверждённое во II веке, было перенесено с Богоявления 6 января, на 25 декабря. Год, начинавшийся с весеннего равноденствия, был приурочен к празднику Благовещения, что привело к смещению старого счёта на четыре дня. Отказ от солнечного коло в пользу юлианского календаря привёл к наложению неравных месяцев в 28, 30 и 31 день на сорокадневные сроки, к смещениям и несовпадениям древнерусских названий с новыми, заимствованными из латинского. Резче всего отделила церковный календарь от дохристианского лунно-солнечная пасхалия. При этом в юлианском годовом круге сохранились главные солнечные вехи. Срок в три месяца внутри каждой четверти года почти совпадал с десятью девятинами солнечного коло, что способствовало переходу от исчисления времени сороками и девятами к новому счёту.

Календарь христианской церкви воплотил образ богосотворённой Вселенной и стал «выражением того, что можно определить, как «ритмическая память человечества»».[256] Отличия солнечного календаря от церковного несомненны, но столь же очевидны их внутренние связи, восходившие к индоевропейской древности. Как и в древнерусских предпраздничных девятинах, по девять дней проходило от Вселенской родительской (мясопустной) субботы до Прощёного воскресения, от Лазаревой субботы до Пасхи и от неё до православной Радоницы. От Воскресения Христова до окончания Троицкой недели и Петровских заговен миновало 65 дней, что было лишь на неделю меньше периода от Окличек родителей до конца Русальницы, равного 72-м дням. Антипасха отстояла на девять «воскресных» седмиц от Прощёного воскресенья. Если же считать весь пасхальный цикл, то от мясопустной Родительской субботы до начала Петровских заговен проходило 120 дней. При всей религиозной несопоставимости язычества (эллинского и древнерусского) с православием, этот срок можно назвать «крестной» третью года. Он вбирал в себя ожидание древнего кресения, а затем христианского воскресения, включая «предпразднество» и «попразднество» Пасхи. Длительность пасхального цикла по юлианскому календарю почти равнялась радонично-русальскому по солнечному, что свидетельствовало о глубинной, далёкой от богословия связи старой и новой «веры в воскресение».

По всей вероятности, утверждение церковного календаря императором Василием II в 988 году, накануне крещения Руси, не являлось случайным. Греки-проповедники хорошо знали особенности древнерусского предхристианства. Церковный год начинался с Благовещения 25 марта, индоевропейский праздник новолетия сменили дни сотворения мира, «ветхого» Адама и зачатия Богочеловека. Завершение года знаменовалось Рождеством Христовым – сошествием «небесного Света» в недра земли. Его последующее возрастание уподоблялось времени «детства Христа», пока не наступало весеннее равноденствие – победа света над тьмой, залог победы Христа над смертью. Праздник летнего солнцеворота был совмещён с рождением св. Иоанна Крестителя, провозвестника Богоявления. В этот день солнечный свет начинал убывать, будто подтверждая сказанное Иоанном Предтечей о Христе: «Ему должно расти, а мне умаляться» (Ин. 3, 30). Успение Богородицы 15 августа по сути завершало византийский календарный год, начинавшийся 1 сентября. В глазах новокрещённых русов этот праздник соединялся с образом небесного «великого заката», озарявшего землю «невечерним», неумирающим сиянием. «Царица света» возносилась в небо, а спустя полмесяца, 8 сентября, вновь незримо рождалась.

Восемь важнейших церковных празднеств – Рождество Христово, Сретение, Благовещение, день св. Николая (9 мая, со смещением на одну девятину позже срока), Рождество св. Иоанна Крестителя, Преображение, дни памяти св. Фёклы и св. Димитрия Мироточивого (со смещением) – были соединены с основными вехами солнца, чтобы символически «затмить» его тварный свет. Расположение в годовом круге остальных праздников и дней поминовения святых подчинялось не столько строгим историческим обоснованиям (иногда их не имелось вовсе), сколько соображениями удобства в счёте и запоминании дат. Число дней, которые их соединяли, содержало запоминающуюся календарную и религиозную символику.

«Крестовую» цепочку образовывали праздник Крещения (6 января), через 60 дней после которого следовал день Обретения св. Креста Царицей Еленой (6 марта), ещё через 60 дней отмечали Знамение на небе Креста Господня (7 мая), на 90-й день после этого наступал праздник Происхождения Креста Господня (1 августа), еще через 45 дней чествовали Воздвижение Креста (14 сентября), от которого до Крещения проходило 12 девятин (108 дней).

В особую последовательность соединялись Иоанновы праздники: через 50 дней после Крещения (6 января) отмечали 1-е и 2-е обретение главы св. Иоанна Крестителя (24 февраля), спустя 90 дней следовало 3-е обретение главы св. Иоанна Крестителя (25 мая), на 30 дней от него отстоял праздник Рождества св. Иоанна Крестителя (24 июня), после которого до праздника Зачатия св. Иоанна Крестителя (23 сентября) проходило тринадцать седмиц (91 день).

Внутренне связаны были Богородичные торжества. Между праздниками Положения Ризы Богородицы во Влахерне (2 июля) и Положения Честного Пояса Богородицы (31 августа) проходили 60 дней, далее до Покрова Богородицы (1 октября) ещё 30 дней, на 50 дней отстояло от него Введение Богородицы во Храм, после которого через 33 дня следовало Рождество. Последний временной срок знаменовал 33 ступени лестницы духовного восхождения, приведшей Богородицу от посвящения (Введения во Храм) к Рождеству Христову.

На 33 седмицы отстояли дни памяти св. Егория-вешнего (23 апреля) и св. Егория-осеннего (26 ноября), а также св. Параскевы-вешней (20 марта) и св. Параскевы-осенней (28 октября), на 30 седмиц – св. Николы-вешнего (9 мая) и св. Николы-зимнего (6 декабря). Ровно полгода разделяли дни памяти св. Спиридона-солноворота (10 июня) и св. Спиридона-солнцеворота (12 декабря).[257]

Часть третья

Круг праздников

Большинство проторусских и прарусских календарных обрядов зародилось в период с середины II тысячелетия до н. э. до начала I тысячелетия н. э. В недрах древнерусского предхристианства на протяжении IV–X веков сложилось его важнейшее достояние – солнечный календарь, во многом определивший особенности всей русской культуры[258]. Солнечное коло сохранило следы хтонических, наложившихся друг на друга трёхчастного и пятичастного годовых кругов. На этой основе возник народно-церковный календарь, который вобрал в себя и дохристианские, и православные праздники. Старинный крестьянский обычай в такие дни сходиться поочерёдно в разные сёла на «гостьбу», «на веселие» сохранялся в течение столетий в так называемых «съезжих» торжествах.[259] Их годовой круг начинала Масленица. С глубокой древности предки русов, как и большинство древних народов Евразии, отмечали начало «нового года» в дни весеннего равноденствия.[260]

Масленица: начало творения

Масленицу на Руси называли по-разному: Маслена, Масляна, Масляница, Масница, Комоедицы, Зимобор, болгары именовали её Маслосвяты и Новосвяты, западные славяне – Zapusty и Masopust. Русская Церковь утвердила за Масленицей, предварявшей Великий пост, двойное название «Сырная седмица» и «Неделя о Страшном Суде». Её наступление падало на период с понедельника 26 января до воскресенья 7 марта и опережало весеннее равноденствие на срок от двух недель до сорока дней. Православное празднование Масленицы начиналось в навечерие Родительской субботы с поминовения умерших и завершались в конце следующей недели вечерней службой Прощеного воскресения в канун Великого Поста.

До 1492 года на Руси началом нового года считали Благовещения (25 марта), и для этого имелись основания. В «Слове о житии и учении святого Стефана» (Пермского), написанном Епифанием Премудрым на рубеже XIV–XV веков, утверждалось: «Марта бо месяца /…/ вся тварь Богом сотворена бысть от небытия в бытие, марта же месяца в 21 (25) день и первозванный человек, родоначальник Адам, рукою Божиею создан бысть».[261] Соединение 21 и 25 марта просвещённым писателем, другом Андрея Рублёва, вовсе не являлось ошибкой. Оно сближало по смыслу дохристианский солнечный «новый год» и важнейший православный праздник. Желание примирить веру предков и «греческую веру» восходило к предхристианским временам и было глубоко присуще русскому народу.

От древней эпохи сохранились «новогодние» масленичные обряды, о которых писал М.Элиаде: перенесённые на Благовещение обычаи сжигать соломенные постели, старую обувь, разводить перед домами костры и прыгать через них, окуривать жилища, семьи и скот. В этот день переставали топить избы и уходили спать в «холодные клети». Считалось, что на Благовещение «солнце играет», так же как на Пасху, Купалу и Рождество. О «новогоднем» значении Масленицы говорит перенесение на неё некоторых обрядов Коляды – зимнего новолетия, которое после Петра I стали соединять с гражданским Новым годом. И.П. Сахаров отмечал в начале XIX века, что в Ярославле на Масленицу «с четверга начинают колядовщики петь Коляду».[262] В русской Масленице сохранились архаичные обряды, восходящие к индоевропейской культурной общности, однако в Средние века смысл этого празднества был почти забыт.

Священное молчание

Начинали Масленицу ночные таинства приготовления священной пищи. Самые уважаемые женщины села собирались для доения молока от особых, заранее отобранных и откормленных коров. Из него, непременно у реки, колодца или озера, при свете месяца тайком готовили опару для блинов.[263] Каждое последующее действо было также преисполнено символического смысла. Их названия восходят к глубинам русского языка и содержат множество индоевропейских соответствий.

Слово молоко в этом ряду едва ли не первое по значимости. Оно родственно с древнегреческим μέλκιον «молоко», латинским melca «кислое молоко», немецким milch и английским milk – «молоко». Прямые связи существуют между древнерусскими глаголами молсти́ти «бить масло», млѣсти́ «доить молоко» и молéти «взбивать молоко пестом-мутовкой, превращая в масло». Первоначальным значением близкого к ним слова моли́ти также являлось «доить»: молитва и доение обозначали одно и то же действие. Молить в обрядах Масленицы значило «лить молоко», «доить с молитвой», «возливать молоко в жертву».[264] Родство древнерусских молити и молчати указывает на молчание, как на «чаяние молока» – древнейшую безмолвную молитву во время обрядового доения коровы. Близость слов молчание и молочай объяснима зрительным образом: ожиданием, когда на сломе его стебля выступит млечный сок. Сходные значения сохранил древнегреческий язык: ἀμέλγω «время доения» (в переносном значении «наивысшая точка» чего-либо) и αμολγώ «безмолвие», с ним в родстве название волшебного растения μώλυ «мóли» с молочно-белым цветком, которое в «Одиссее» Гермес находит для Одиссея.

О.Н. Трубачёв замечал: «Примат древности должен быть признан за молчаливым почитанием божеств, уклончивым (табуизированным) их упоминанием, в конечном счете – отсутствием даже такового, за примитивным культом предков. Именно в этой архаике смыкаются данные славянского и латинского словаря, я имею в виду прежде всего соответствия слав. *gověti и лат. favēre, пара этимологически родственных терминов, первоначально относящихся к обряду набожного молчания и почитания…».[265] Смысловая связь слов молити и доити объясняет суть таинства: корову молитвенно просили дать молоко. В прямом родстве находятся глаголы дои́ти «кормить грудью, сосать, доить» и да́ти «дать, отдать», на древнерусском отдои́ти.

Вероятно, следующим действием после доения являлось жертвенное возлияние молока в огонь. Этот обычай глубочайшим образом укоренился в религиозном сознании. «Молитву пролию ко Господу» – до сих пор поют в православных храмах, не задумываясь о том, что некогда церковным поэтом слезы молящегося были уподоблены духовному молоку, питающему душу. Затем женщины осторожно выливали надоенное молоко в большую круглую лохань. Она воспринималась подобием небесного, многократно упоминаемого в былинах Окиян-моря. Околоземный Океан древние русы и эллины считали «молочным» (греческое γαλαϰτιϰóς). Слово лохань находится в родстве с диалектным лосá («солнечный плёс на водной глади»), древнеиндийским locá «свет, мир» и латинским locus «озеро, место, стоячая вода». В ходе таинства молоко отождествлялось со светоподобным «небесным млеком», растекавшимся по ночному небу «дорогой, ведущей в ирий». Русы уподобляли его небесному свету, называли мироздание «белым светом».

Следующее действо состояло в па́хтании молока – взбивании до получения маслянистой пены, из которой возникало первовещество мира. Для этого использовали деревянную мутовку (от мути́ть «мешать, трясти») или лопатку. Родство этого слова с древнерусским лапа и литовским lópa «лапа медведя» отсылает к архаическому культу медведицы, следы представлений о её незримом участии в масленичных обрядах сохранялись до начала XX века.

В Махабхарате описано пахтание богами «молочного океана», из которого поочерёдно появляются месяц, «корова желаний», красавицы, рождённые из влаги, и различные сокровища. Согласно древнегреческим мифам, из белой морской пены родилась Афродита, богиня любви и плодородия, имя которой происходит от слова ἀφρóς «пена». Столь же величественная мистерия происходила в ходе древнерусских масленичных обрядов. Все «молочные» таинства пронизывала символика творения мира и зачатия жизни. Полученные сливки выливали в маслобойку – узкую деревянную ступу (праславянское *stǫpa) с крышкой, имеющей посередине отверстие. Затем длинным пестом, имевшим на конце утолщение, а в более поздние времена кружок или крест, сливки пахтали до получения масла. Глагол пахтати соотносился с пахáти «пахать, веять, опахивать», словами пах и пéхтать «пихать». Пахтая, пестуя молоко, женщины словно младенца «вынянчивали» в нём сливки, затем в сливках – масло, после чего готовили творог, иначе называемый сыр. Глаголы пéстать «пихать, толочь» и пестовать «нянчить, воспитывать» связывались с зачатием детей, об этом говорит родство древнерусского пѣстъ с литовским piestà «ступа», а глагола пихать с латинским pinso «толочь» и литовским pìsti «совокупляться».[266] В южнорусский свадебный обряд входил обычай «толчения воды в ступе» родственницами молодых, что должно было способствовать зачатию ребёнка. От основы *pest– происходили названия мужского и женского естества, а также народная метафора «пестик-тычинка».

Лохань (обод из древесных веток или корней). XIX в.

Кадь и мутовка с крестовидным наконечником. Конец ХIХ в.

Женщины с пестами, толкущие в ступе. Южная Россия. Фотография. Конец XIX в.

Маслобойка (обод из древесных веток или корней) и мутовка. XIX в.

Рождение молодого мира

Проторусы унаследовали архаические представления о сотворении мира – «белого света» – из небесного молока. Они объясняют столь широкое распространение среди индоевропейцев молочной обрядности, молочной пищи и почитания коровы. Эллины называли поток мирового первовещества Галактикой, предки русов – Молочной рекой. Древнеиндийские боги, согласно ведическим сказаниям, собирались на вершине горы Меру и пахтали молочный океан для получения суры – напитка вечной молодости. Прарусы в новолетие, вкушали изготовленные женщинами молодильные яства. О возрождающих свойства молока говорилось в русских сказках «Три царства», «Жар-птица», «Василиса Премудрая» и ряде других. После купания в молоке, герой становился моложе и краше, а в некоторых случаях воскресал – «возвращался из царства мёртвых».[267] На Масленицу все, от мала до велика, подобно новорожденным питались молочной пищей. Эти дни удивительно перекликались с библейскими описаниями блаженной жизни в обетованной «земле кипящей млекомъ и медомъ» (Исх. 3:8,17).[268] Былинно-сказочные «молочные реки – кисельные берега» брали исток в небесах и орошали пиршество весеннего новолетия.

Масленица являлась праздником зачатия жизни – новорожденных, кормящих матерей и животворного молока. В древнейшие времена в масленичную девятину появлялось новое поколение детей, по обычаю зачинаемых не ранее купальских празднеств. Рожениц и их младенцев чествовала вся община, хотя на людях они не появлялись до конца сорокадневного березолола, времени очищения и сугубых оберегов.

По представлениям прарусов, из молока возникал «молодой», новорожденный мир. Слово молодой понимали как «доящий (сосущий) молоко» и, опосредованно, «данный молоком», «рождённый из молока». В некоторых говорах молодых парней называли молойцы.[269] Если учесть чередование доить/дитя, то вторая основа слова молоденец «младенец» оказывается в родстве с древнеиндийскими dhei «кормить грудью», dhḗnā «молочная корова» и авестийским daēnu «женщина».

Масленичное молоко целило, ограждало от зла, способствовало деторождению. Остатки сбитого молока в виде сыворотки (искажённое сыроводка «сырая, сытная вода») выпивали все присутствующие. Действие сыворотки также считалось животворным. Ею поили детей и отпаивали больных, её давали пить телятам, жеребятам, ягнятам и другим домашним животным, а с рассветом разбрызгивали по окрестным полям и лили на землю, чтобы усырить её, удобрить, сделать рождающей, а в переносном смысле упоить, опьянить.[270] Обряд всеобщего окропления молоком на Масленицу сказался на позднейших народных поверьях. Сырую землю считали кормилицей, сырую воду целебной, а полученный из молока сыр «творог, сыр, закваска» обладающим детородной силой. В свадебном обряде сыром называли подарки новобрачным и угощение гостям в последний день пиршества. В белорусской масленичной песне сохранились слова:

Маладая ты Марутка,

Выйдзi, выйдзi к нам!

Вазьмi сыра – родзiш сына /…/.

Вываривая сыворотку вместе с мёдом, маком и травным зельем, готовили сýрью (сýрицу, горилку) – зеленóвино. Приводимое В.И. Далем выражение сýрить вино(«гнать из сыворотки молочную горилку»), от которого произошло позднейшее «курить вино», отсылает к древнеиндийскому súrā, «хмельной напиток». По мнению Н.Р. Гусевой, индусы отождествляли молочную водку суру, сурью с пьянящей и животворной Сомой (от протоиндоиранского *sauma-), древние персы с Хаомой (от авестийского haōma). Праславянское *xъmelь «хмель» родственно греческому χούμελι, латинскому humulus, англосаксонскому humele значением «священный напиток», который можно соотнести с ведийской Сомой.[271]

Масленичный мягкий сыр (творог)

Очередное действо было связано с мукой. Зерно мельчили в жерновах, тёрли в зернотерке или толкли в ступе.[272] Сокрушая живые зёрна в муку, их, как и молоко, мололи-молили «умоляли» отдать себя в жертву для богослужения и в снедь людям. Отсюда, по-видимому, исходит паронимическая связь мукá и мýка. Из муки затирали «готовили» тесто для блинов в плоской деревянной посудине утворе и ставили его на молочной опаре. Так из жидкого творилось плотное – плоть рождающегося мира. Древнерусское слово тѣсто «тесто» происходит от индоевропейской основы *tek– «производить, рождать», в древнегреческом ему соответствуют τέκτων «строитель, создатель; ремесло, искусство» и τίκτω «рождать, создавать, порождать».

Утвор для приготовления теста. Дерево. XIX в.

В дохристианские времена тесто замешивалось на молоке, яйцах, мёде иногда без добавления закваски. Пресные блины на Руси были древнее хлеба.[273] В Библии упоминалось о раздаче народу в день праздника наряду с хлебами по испечённой на сковороде лепёшке, по «сковрадному млину» (2 Царств, 6:19). Слово млин находится в родстве с молоть, молотый и молить, моленный, с ним соотносится прозводное блин (от болонь, блонь «плёнка, кожица»).

Сырный пирог (ватруша) для масленичного пира

Очертания и обережная решётка из косых крестов воспроизводят идеограмму «Мать-сырой-земли» и «засеянной нивы».

Тесто готовили под утро, а блины пекли целый день, подавая горячими прямо к застолью. Родство слова печать с глаголом печь позволяет предположить, что в древности на каждой лепёшке выпекался или отпечатывался особый знак. В поселениях древних русов IX–X веков археологи находили «круглые глиняные сковородки с зубчатыми краями и с прочерченным еще по сырой глине крестом, знаком солнца. Вероятно, они делались для выпечки масленичных блинов».[274] Таким косым кресом «запечатлевали» каждый блин, зубчатые края сковороды ограждали священную пищу от зла, словно зубы почитаемых зверей. В Средние века крес считали знаком освящённости наряду с крестом, изображали на каменных и деревянных печатницах, выпекали на пирогах, пряниках и даже просфорах.

Блины пекли из проса, пшена, овса, ячменя (жита), ржи. Небольшие блины называли кравайцы (от слова каравай). Их обильно маслили, складывали уменьшающейся в размерах стопкой в виде «горки» и непременно поливали сверху сметаной (чуть скисшими сливками). Очевидно родство слова стопа c санскритским stūpa «макушка, куча земли, камней, холм». В обрядах Масленицы первый блин приносили в жертву духам предков – выносили к слуховому оконцу или клали на печную вьюшку. От этого забытого обычая в Средние века сохранилась поговорка «первый блин комом», насмешливо искажавшая древнее обрядовое правило: «первый блин – кумам!».

Умащение

На восходе солнца, когда обрядовая пища была готова, община приветствовала со святилищной горки «победу света над тьмой». К небу устремлялся хор славословий, и начиналась мужская, жреческая часть Масленицы — благословение и защита от злых сил с помощью всеобщего помазания освящённым маслом. В.И. Даль приводит диалектное слово масленка, маслинка «макушка головы, маковка, темя»,[275] значение которого, вероятно, восходит к этому древнейшему обряду. В день весеннего новолетия жрец маслом напечатлевал «печать лета» на темени людей. Знак креса на весь новый год ограждал их жизнь и здоровье. Селяне запечатывали на «новое лето» домашний скот, печи, двери и окна, ворота, дворовые строения, пасеку.

Слово «масло» восходит к праславянскому *maz-slo. Ему родственны глаголы мазать, умащать «умасливать» и мастstūpaть «маслить, метить скот», слова маст(ь) «топлёное масло, жир, сало», мазь, масти́ка, маститый. Тот же смысл носили слова жир (от глагола «жить»), тук (откуда «тучный» и «туча»), а также вóлога; в северных диалектах воложstūpaть значило «мазать», волóжное масло означало «жирное, густое». От обычая маслопомазания сохранилось выражение «коровка – мазана головка». К таинству масти «умащения, помазания» людей и животных относятся древнерусские мьсть «возмездие, наказание» (поначалу означавшее «защита») и мьстити – «защищать».

Пир – первосказание

Древнерусское праздничное (и свадебное) застолье называли пир – производным от глагола пить, к которому относится целый ряд слов: пиво «питьё, напиток», питва «пир», пища «хлеб», древнеиндийское púras «пирог».[276] О.Н. Трубачёв отметил родство глаголов пить/пью и петь/пою, что объяснялось возлиянием напитка в жертву с одновременным воспеванием молитв. Священный пир становился для прарусов приобщением к таинству миротворения не только умом, но и всеми телесными чувствами, освящал и обновлял всё человеческое естество.

Сырная горка

Печёный хлеб

Сверху – обережный знак «креса».

Существуют свидетельства о выпечке для масленичного пира огромного, в рост человека общинного пирога.[277] По-видимому, первоначально он представлял собою прямоугольный сырный пирог с творогом и мёдом, покрытый косыми крестами-оберегами из теста,[278] и изображал Мать-сыру-землю или ниву — вспаханное и «оборонённое» поле. В течение десятков столетий эта священная идеограмма воспроизводилась на одежде и вышивках, в деревянной резьбе и росписях прялок. До наших дней масленичный обрядовый пирог сохранил свой первозданный вид. Его предполагаемое название *вартруша происходило от праславянской основы *ṷatr-, родственной авестийскому ātar– «огонь» и древнеиндийскому udáram «живот, чрево», оно соединяло представления об утробе «тёплом рождающем лоне» Матери-сырой земли и ватре «углях очага».

Символика масленичного застолья, в ходе которого разворачивался архаический миф о сотворении мира, воспроизводила образы «небесной реки» (древние индийцы называли её Раса, греки Галактика, а праславяне – Рось, Молочная река) и «мировой горы» (известной Ведам как «золотая Меру» и Авесте как «железная Хара»). Всеобщий пир в древности начинался утром, после восхода «молодого» солнца. Отголоски «миротворного» действа сохранились в одной из масленичных песен:

Мы сыр с масельцем починали…

Мы блинами гору устилали.

Сверху масельцем поливали.

«Гору», с которой стекала небесная влага, воспроизводили стопы блинов, округлые сырные горки и такого же вида высокие печёные хлеба. Возможно, к образу «молочных вод», стекающих с горных вершин, восходят древние сказания о Беловодье. В северных землях, населённых русами, «молочная река» древности превращалась в снег, усыпавший «мировую гору»:

Как от сыра гора крута,

А от масла гора ясна.

А на горушке снеги сыплют.

Во многих масленичных песнях пелось о сырной горе, которой селяне уподобляли снежные горки, устраиваемые на Масленицу:

А мы масленицу повстречали,

Сыром гору налепляли,

Маслом гору поливали,

На широк двор зазывали

Да блинами заедали.

Золотисто-белые цвета обрядовых блюд и напитков масленичного пира считались священными, небесные первоначала мира воплощали масло, сырная горка, сыр-пирог, блины, караваи, мёд, варёные яйца, сыворотка, медовая сыта, молочная водка, пиво, соль. Эти же цвета отражались в облике белокожих, светловолосых русов. Их происхождение также возводилось к первовеществу и божественным первоистокам бытия – небесному свету и злато-огненному солнцу.

Масленичные кушанья окроплялись «небесным млеком» и усырялись сметаной, будто стекавшей с небес. Куски от каждого блюда жертвовались Сварогу и духам предков (кумам), затем старейшины раздавали обрядовую пищу всем собравшимся на праздник. Пиршественный стол становился священным престолом. Сидящие вокруг него превращались в свидетелей таинства «творения мира» в память о его небесном происхождении. Со временем символика масленичного «пира на весь мир» стёрлась из памяти, однако его священные яства невозможно было забыть, и в христианскую эпоху их приготовление перенесли на пасхальную праздничную трапезу. К православной Пасхе были приурочены обычаи красить яйца в красный (кресный) цвет и выпекать высокие круглые хлеба – короваи, вид которых был изменён и перенесён на пасхальные куличи (от греческого копШкг «круглый, овальный хлеб»). Круглые пироги с творогом, украшенные сверху большим крестом из теста, до наших дней пекут на Пасху православные румыны. На Руси сохранился обычай готовить сырную пасху в виде масленичной сырной горки, но украшенной православными крестами. В древние времена для этого использовали деревянную сырницу или глиняный конусообразный сырник с отверстием внизу,[279] который в XX веке всё ещё называли творец сырный.[280]

В русских деревнях пели, напрямую связывая Масленицу и Пасху:

Гори, гори Масленица!..

Пройдет семь недель,

Придёт светлый день,

Будут пасху носить,

Будут яйца красить.[281]

Следы таинства сотворения мира из молока остались в глубинах культурной памяти. Может быть, потому в России до наших дней существует благочестивый обычай не вкушать мяса и рыбы в течение всей Светлой седмицы. Пасхальный «сырный» пир у русских, украинцев и белорусов, по сути, лишь повторяет масленичный.

«Глубинная книга»

Архаическое триединство слова, обряда и образа предполагало существование сказания (мифа), сопровождавшего масленичный пир и объяснявшего его смысл. На стол приносили обрядовые блюда, и древний баян (боян) приступал к сказанию «о начале начал». Общий смысл его понятен: всё сущее произошло от священных истоков, душа родилась от небесного света, первовещество жизни и плоть человека – от звёздно-молочной реки, стекающей на «мировую гору» и наполняющей Сыру-землю…

Предположительно, отголоски этого повествования о происхождении мира и человека сохранились в «Голубиной книге» (изначально, по-видимому, Глубинной книге «древней, утаённой, выпавшей с небес»). Все Средние века её распевали «по памяти, как по грамоте» странствующие слепые сказители – калики перехожие. «Житие святого Авраамия Смоленского» упоминало о хождении «глубинных книг» на Руси с XII века, хотя их первые записи появились лишь в XV–XVI веках. К тому времени эти сильно христианизированные сказания испытали влияние византийской и русской «отречённой» литературы: «Беседы трёх святителей», «Слова святого Иоанна Богослова и др.[282] Некоторые образы «Глубинной книги» можно сблизить с ведийскими мифами о первочеловеке Пуруше, об устройстве «мира-света», о царе-мудреце, которого на Востоке называли Буддой, а в Европе – царевичем Иоасафом. Вопросно-ответная форма этой неписанной «книги» свойственна древнейшим произведениям мировой литературы:

/…/ Объяви, сударь, дела Божии,

Про наше житие, про святорусское,

От чего у нас начался белый свет?

От чего у нас солнце красное?

От чего у нас млад-светел месяц?

От чего у нас звезды частые?

От чего у нас ночи темные?

От чего у нас зори утренни?

От чего у нас ветры буйные?

От чего у нас дробен дождик?

От чего у нас ум-разум?

От чего наши помыслы?

От чего у нас мир-народ?

От чего у нас кости крепкие?

От чего телеса наши?

От чего кровь-руда наша?

В ответах на эти вопросы древнерусская космогония переплеталась с православной:

/…/ Белый свет зачался от суда Божия,

Солнце красное от лица Божьего,

Млад-светел месяц от грудей его,

Звезды частые от риз Божиих,

Ночи темные от дум Господних,

Зори утренни от очей Господних,

Ветры буйные от Свята Духа,

Дробен дождик от слез Христа.

У нас ум-разум самого Христа,

Наши помыслы от облак небесных,

У нас мир-народ от Адамия,

Кости крепкие от камени,

Телеса от Мать-сырой земли,

Кровь-руда от чермна моря…

Разумеется, «ветры буйные» русы производили «от Стрибога», а не «от Свята Духа», капли живительного небесного дождя не могли сравнивать со слезами страдающего Христа и полагать, что «всем рекам мати» – неведомая «Ердань-река». В «Глубинной книге» ряд древнерусских образов заменён христианскими, но отличающимися от церковного учения о происхождении мира.

Отголоски древнейших представлений о «человекотварном» мироздании можно найти и в русской средневековой литературе. Ярчайший писатель XVII столетия, автор знаменитого «Жития» (1672–1675) и поборник древлеправославия протопоп Аввакум Петров оставил описание своего ночного видения в пустозерском заточении. В начале Великого поста, находясь десятый день без пищи и изнемогая от болезни, «яко отчаявшу ми ся живота моего», он увидел словно во сне, как «весь широк стал и пространен, под небесем по всей земли распространился, а потом Бог вместил в мя небо и землю и всю тварь».[283]

Прарусы и ведийские правила

О глубокой древности масленичного пира говорит сходство некоторых его черт с древнеиндийскими обрядами жертвоприношений и правилами Вед. Это может объясняться существовавшим некогда в Северном Причерноморье «ритуальным единством» праславян и потомков индоариев.[284] В Яджурведе есть описание того, как нужно складывать в стопу (в «ступу») три лепёшки, воспроизводя тройственное строение Вселенной. Масленичные обряды воспроизводили не менее архаичный образ мировой горы, блины складывали стопкой по тридевять и более слоёв. Приобщение к священному преданию происходило, когда человеку давали есть воплощение того, что «истинно есть». Эта мысль отражена в Чхандогья-Упанишаде: «действительное – это жар, вода и пища, всё остальное – лишь их видоизменения».[285] Незримое и непостижимое становилось явственным, когда превращалось в яство. Связь священной пищи и бытия являлась естественной: кто такую пищу ест, тот поистине есть. Именно так утверждала Ригведа: «Пуруша – это всё, что есть и что будет; он – владыка бессмертия, которое возрастает от питания».[286]

Мифопоэтические воззрения прарусов и древних индийцев сближало убеждение в единстве свето-огненного естества мира и человека. В Майтри-Упанишаде утверждалось: «и тот, который в огне, и тот, который в сердце, и тот, который в солнце, – это единый».[287] У древних русов связь небесного, земного и человеческого начал олицетворял образ гостя – божества, являющегося в огне священного костра, а впоследствии – пришельца, иноземца. В Законах Ману о пище и госте говорилось то же, что являлось правилом для прарусов: «Пусть не ест то, что не предлагает гостю, (угощение) гостя (дает) богатство, славу, долголетие и небесное блаженство. /…/ Кто готовит пищу (только) для себя, тот ест один грех».[288] Там же перечислялись обязательные пять жертв: богам – масло в огонь, предкам – воду, существам – пищу, людям – угощение или милостыню, Брахме – чтение Вед».[289] Представления прарусов и древних индийцев сближались: «Когда чиста пища, то чиста природа, когда чиста природа, крепка память».[290] Совпадали многие черты их жертвенных обрядов. Устроитель пуджи (молитвенного приношения индуистов) обязан был сам собрать топливо для священного костра, а молоко, принесённое в жертву, разделить между всеми участниками.[291]

Индийцы ведийских времён и прарусы возжигали около священного костра ветви и, повторяя ход солнца, совершали ими круговые движения. Сходным являлось восприятие ими годового круголетья: «Когда с Пурушей в качестве жертвы боги совершали жертвоприношения, весна была жертвенным маслом, лето – топливом, осень – жертвой».[292]«Тело» жертвенного пирога древних русов составляла мука из осеннего урожая, топливом в печи являлись особые, берёзовые и дубовые дрова, собранные летом, а священное масло, изготовленное на Масленицу, становилось символом весны.

Истоки искусства

Масленичная «пища новолетия» являлась жертвой божеству, съедобным священным оберегом и украшением обрядового пира. Первые художественные произведения прарусов создавались женщинами из молока и муки. Сывороткой, добавленной в молоко, его превращали в простоквашу. Сосуд, в котором это происходило, называли творило или творильница. В нём творили мягкий белый сыр, называемый творог. Затем из муки в утворе – плоском деревянном сосуде готовили, точнее, творили (затирали) тесто для блинов, пирогов и караваев. Посуда для приготовления пищи называлась утварью. Празднуя первый день творения на Масленицу (затем на Коляду, а спустя столетия на Рождество), готовили печенье в виде ближайших человеку тварей (коровок, бычков, коников, барашков, козуль, петушков, кокурок, утиц) или их символов (рогулек, рожков, копытцев), часть печенья скармливали скоту и птице «для приплода».

Слова искусьнъ и позднейшее искусство происходят от праславянского *kusiti, общему для слов кусать, искýс, вкус вкушать, все они родственны с латинским gustus «проба на вкус, вкус» и готским kiusan «пробовать, испытывать».[293]Искушённый с давних пор означает «знающий, опытный» (буквально, «принявший в себя, имеющий в себе»), а глагол раскусить употребляется в значении «понять». Из теста лепили обережные украшения, которые придавали обрядовому пирогу лепоту «красоту»: кресты, крестцы, покрестники, кольца, гребешки и ельцы (в виде ёлочки). От древнейших лепных украшений из теста (воска, глины) произошли слова лéпый «красивый», благолепие, великолепие. Выразительны были и названия древнерусских обрядовых блюд: пироги и ковриги, кулебяки (от колобóки), колобы и оладьи (в честь лады «супружеского союза»), бабы, пышки, бублики, калачи, пряники, вареники…

Яйца, украшавшиеся на Масленицу обережными кресами, до сих пор называют пstūpaсанками. Глагол пьсáти «чертить, рисовать» относился не к письму, а к древнему «художеству», он родствен древнеиндийскому piṁçáti «украшает, придаёт образ» и авестийскому paēsa «украшение».[294]

Глагол рисовать одного корня со старославянским рѣ́зати «резать, царапать, проводить борозду» и близок по смыслу к слову чрътáти «чертить», происходящему от древнерусского чрѣстstūpa «резать» и обозначавшему «вырезанное на доске, прочерченное на бересте».

Обрядовое веселье

После маслопомазания и мирского пира начиналось девятидневное веселье – всеобщие гуляния, потехи молодых и забавы детей. Быть весёлым значило «пребывать в силе», «набираться сил», весельно жить означало «смело, дерзновенно, сильно».[295] Слово весёлый сопоставимое со здоровый «крепкий как дерево», происходит от индоевропейской основы *ṷes– «жить, пребывать», родственно с санскритским vásu «хороший» и латышским vęsęls «здоровый, целый». Обрядовое веселье неизменно начиналось с почитания божества и поминовения предков.

Вышивка. Русский север. XIX в.

Солнцеликая Мокошь олицетворяет живительную силу Весны, восседающей на паре коней, – образ утренней и вечерней зари.

В масленичных песнях сохранилось почитание Масленицы в качестве Гостьи:

Масленица годовая,

Гостья наша дорогая!

Она пешей к нам не ходит,

Всё на конях приезжает…

Появление Гостьи — олицетворения пришедшей весны – «не пешей», а «на коне» означало небесное происхождение нового года. В Масленицу конь соотносился с солнцем, дневным светом и мужскими новогодними «огненными» обрядами, а корова с луной, ночью и женскими, «молочными» таинствами. На крестьянских вышивках Весна-Масленица изображалась всадницей с солнцеподобным ликом. Вместе с её приходом на землю возвращалась Мокошь – живительная сила солнцеликого Сварога, пробуждавшего Мать-сыру-землю. В эти дни жизнь мира и человека будто начиналось заново и всё происходило впервые. Перед каждым домом в знак обновления жизни сжигали старую солому из домов и хлевов. Долгожданной Весне жгли призывные костры, в её честь пекли солнцеподобные блины, возили в санях по селу горящее колесо на столбе, катанием с горок и круговыми поездками на лошадях стремились ускорить движение солнца, привлечь к земле его тепло и приблизить лето. На Масленицу поговаривали: «с горы скатились – с весной воротились». На всех пригорках ждали весеннего тепла, разводили костры, «помогая» земле оттаять и воспрянуть от зимнего сна:

Вот вам, Масленка пришла,

Кто нас покатает?

Выйдем, станем на снежок —

До лужка протает.

Обрядовые катания продолжалось даже ночью и вовсе не считались забавой, всё были убеждены: кто прокатится дальше с горки — некогда уподобляемой «мировой горе», – у того рожь и лён будут выше. Обязательной считалась езда по гостям верхом на лошадях и в санях «обозом», «съездом» или «околком» в десятки лошадей – из дома в дом и из села в село. Дети валялись по снегу, молодые, непременно парами, катались на санях и с ледяных горок, так же парами, их иногда зарывали с головой в снежной яме и спустя некоторое время откапывали: «хоронили» и «воскрешали».

Желание сберечь до следующей весны здоровье, силу и живительное действие Масленицы передавалось в песне «Уточка полевая». Почитаемая обитательница «трёх миров» утка, обращалась к празднующим:

Приносила я вам сыра с маслицем,

Сыра с маслицем, лели, сыра с маслицем,

Да я в ямочку закопала,

Закопала, лели, закопала.

Лежи, маслице да на летье (до тепла – В.Б.),

Да на летье, лели, да на летье,

Пока будет круголетье (на весь год – В.Б.),

Круголетье, лели, круголетье.

Весенний припев лели-лели или люли-люли впервые появлялся лишь в разгар Масленицы. В течение праздничной девятины в мире происходил «перелом» от зимы к лету. В эти дни вновь начинали поминать весеннего соловья:

Выйду я на горку,

Гляну я под зорьку,

Ай, люли, я под зорьку,

Кликну я соловейку:

«Соловейко, родный братец!

Ай, люли, родный братец!

Что ты ко мне не летаешь,

Меня, молодую, не встречаешь?

Ай, люли, не встречаешь?».

В этой и некоторых других масленичных песнях соединялись образы «мировой горы» и кладбищенской горки, на которой ждали вестей от прилетавших с юга птиц из ирия.

На поминальной горке

Важнейшим масленичным обрядом являлось почитание предков. Их поминали первыми блинами, молитвами и песнями на общем пиру, который завершался среди могил. Сырная горка знаменовала начало жизни, могильный холм – её конец и в то же время – место кресения «восстания» души из тела и восхождения в ирий. Кладбище, обычно располагавшееся на ближайшем к селу пригорке, носило множество названий (помимо приведённых выше): горка, горушка, горица, крутица, красница, город, городок, городище. Одно лишь их обилие говорит о всемерном почитании русами умерших. Масленичные яства приносили «в помин души» к святилищу и разжигали костёр, дрова для которого непременно собирали от каждого двора:

Уж то ли не дрова:

Осиновы дрова?

Нет, берёзовы дрова

Подавайте нам сюда

На масленицу,

На горельщицу!

От масленичного костра зажигали смолистые сучья-свечи и разносили по могилам, которые поливали маслом и пивом, увенчивали блином, словно приобщая души предков к огню жизни и праздничным яствам. Вокруг святилища сооружали его подобие, снежный город – «ограду» из снегового вала со входом, обращённым к востоку. Сюда привозили в санях плетёное из соломы изображение Масленицы в белых одеждах и встречали хлебом-солью, как Гостью. По прошествии веков на бывших святилищах продолжали устраивать «снежные городки» со стенами и укреплениями, но уже в качестве забавы. Часто их возводили у реки, рядом с прорубью, купание в которой считалось молодецкой, «омолаживающей» доблестью. В последний день Масленицы снежный город непременно разрушался, как и всё, сотворённое в ходе древнерусских обрядов.

Горение жизни

В дни весеннего равноденствия молодые начинали играть «в горелки» (от слов гореть и греть). Эти игрища – отголоски обрядов посвящения молодых в брачный возраст – продолжались всю весну и завершались на Купалу. Молитвы, обращённые к солнцу и священному костру, подчёркивали их взаимное уподобление: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло!». Солнце, словно в ответ, грело всё сильнее и «зажигало» землю. В его лучах начинали «гореть», темнеть и таять, снега. На проталинах расцветали жарки, или первоцветы, распускались подснежники, на вербах «воскресали» от зимы пушистые почки. Впоследствии народная память связала окончание масленичной девятины с днём св. Марии Египетской (1-го апреля), называемой «Марья-зажги-снега».

Весеннее «горение» охватывало и людей:

Ох, горюна! Ох, горю, хмелина!

Гуляли девушки подле реки

По круту по красну бережку.

Ох, горюна! Ох, горю, хмелина!

Садили девушки хмель в огород,

Сами же приговаривали:

Ох, горюна! Ох, горю, хмелина!

Уподобление собравшихся масленичному костру, в котором каждого представляло принесённое с собою полено, сохранилось в игровых перекличках горельщиков и девушек. Одна из них приведена А.Н. Афанасьевым в описании горелок. Молодец, «которому по жребию достается гореть, становится впереди всех и произносит:

– Горю, горю пень!

– Чего ты горишь? – спрашивает девичий голос.

– Красной девицы хочу.

– Какой?

– Тебя, молодой!».[296]

Как и на Купалу, молодые, взявшись за руки, прыгали через костёр.

На мирские пиры, соседские застолья и масленичные вечеринки старались сойтись всем селом не только ради обильных яств и пития, но и для того, чтобы «душой потешиться, умом повеселиться, речью насладиться».[297] Это был праздник общения и родства – молодых и стариков, живых и мёртвых, людей и животных. И.П. Сахаров писал о Масленице: «не отведать сладимых яств – значило в старину: жить в горькой беде, и то при старости, лежать на смертном одре, сидеть калекой без ног».[298] В течение праздничной девятины печи не остывали ни в одном доме. Про них и про весенние костры пели славильщики: «Эх, Масленица! Непогасница!».

В праздник омоложения, обновления рода и оживания природы древние русы непременно чтили новорожденных, детей, молодых и, особенно, молодожёнов. При каждой встрече с ними полагалось «здороваться, то есть целоваться».[299] Затем новобрачных солили снегом. В древнейшие времена зернистый снег уподобляли соли, а скользкий – салу, отсюда произошло диалектное значение сало «ледяная плёнка» и слово салазки «санки». Блестящая белая соль напоминала слану «иней», слуз «наледь» и слюду. Осолить некогда значило «очистить», с таким значением этот глагол вошёл в текст Евангелия: «Ибо всякий огнем осолится, и всякая жертва солью осолится» (Мк., 9:49).

Славцы чествовали молодых, как во время свадьбы, желали им здоровья и детей. Новобрачные ходили по гостям, и в каждом доме их молодили – окропляли молоком, умащали маслом, угощали блинами. В ответ на это они обязаны были прилюдно ликовать – целоваться в обе щеки. Обычай в дни Масленицы носить на головах солнцеподобные кравайцы сохранялся среди детей и подростков до начала XX века.

В течение масленичной девятины славильщики ходили по домам с «благословениями» и, часто повторяя рождественские колядки, «припевали» их от имени Масленицы хозяевам:

Дай тебе, Господи

На поле прирост,

На гумне примолот…

И т. д.

В южных и западных землях Руси Масленица более явно, нежели на севере, превращалась во встречу весны. В народе поговаривали: «Весна землю парит». К веснянкам относится древнее молитвословие, которое белорусы ещё столетие назад пели на Масленицу:

Да помо́жи, Боже,

Вясну закликати.

На тихое лето,

На ядрёно жито,

Жито и пшеницу,

Усякую пашницу.

Во время таких молитв, возглашавшихся в святилище рядом с костром, жертвовали огню и плескали в пламя растопленное масло, медовую сыту, пиво, молочную горилку. Ими же окропляли народ, затем шли по дворам, огородам и полям, кропили скот. Люди, домашние животные, нивы и луга освящались и оживали с приходом Гостьи-Весны.

Образ небесного сварожича

Особым обрядом весеннего новолетия, в христианскую эпоху перешедшим на зимний «новый год», являлось изготовление в начале Масленицы снеговой бабы (Снегурки, Снеговика). На вершине святилищной горки, внутри снежного городка, неподалёку от костровища сообща скатывали три снежных кома и водружали друг на друга, наподобие древнеиндийской ступы. Вместо рук в средний ком втыкали берёзовые ветки, подпоясывали его соломенным поясом, на голову возлагали блин и берестяной или соломенный венец, угольками от костра обозначали глаза, нос, рот и уши. Рядом ставили высокий шест с привязанным сверху пучком соломы. В этом снежном изваянии видели образ первочеловека, некогда сотворённого Сварогом на вершине мировой горы не из глины, как библейский Адам, а из «небесного» молока и «звёздной» муки.[300] Три шаровидных кома обозначали не столько голову, тело и ноги, сколько дух, душу и плоть небесного создания. Девять дней, словно воплотившись из снега, оно оставалось среди людей, внимая их песнопениям и молитвам, принимая угощения – возлияния молоком и мёдом, подношения блинами и кусками пирогов.

Напоследок снеговую бабу в последний раз обильно умащали маслом, поливали свячёным молоком и сметаной. К вечеру последнего дня на поминальную горку привозили соломенное изваяние Масленицы в белых одеждах и устанавливали рядом со снеговой бабой. После этого их обкладывали поленьями и ворохами соломы, зажигали прощальный костёр, бросали в него блины и вели хоровод с пением:

Гори блины! Гори масленица!

В высоком пламени и клубах пара и дыма сгорала Масленица, воспаряла к ирию снеговая баба. Память об этом обряде сохранилась в русских сказках о Снегурке (Снегурушке, Снегурочке). Его следы, вытесненные из народной жизни, остались в «карнавальном», нарочито грубом облике позднейших снежных баб и снеговиков: «развенчанных» (лишённых венков), с помойным ведром на голове, метлой в руке, морковью вместо носа и пр. Лучшая участь постигала соломенные изваяния Масленицы, которые непременно сжигали, а угли костра, из которого она возносилась к небу, раскидывали по могилам, по селу и окрестным полям. В некоторых местах Масленицу разрушали, как и снежную бабу, а затем «хоронили» – топили в проруби.

Расходясь со святилищной горки, пели:

Как на масляной неделе

Со стола блины летели

И сыр, и творог —

Всё летело за порог!

Весело было нам!

Весело было нам!

По пути дарили друг другу пряники, целовались и уважительно кланялись в пояс.

Враждебное отношение монашества к «крестьянской вере», хранившей неискоренимое наследие предхристианства, привело к тому, что в Средние века масленичные празднества стали восприниматься противоречиво: встречали Свет-Масленицу, «гостью дорогую» всеобщими величаниями, а прощались с нею уничижительными песнями:

Масленица загорела —

Всему миру надоела /…/,

Весело гуляла,

Песни играла,

Дотянула до поста —

Гори, сатана!

Здорово-прощай,

Через год приезжай!

Дни весеннего новолетия завершались. Всех ожидал суровый сорокадневный берёзозол и весенние говины, которые впоследствии сменил православный Великий пост. Обряды и полузабытые сказания Масленицы противоречили христианским представлениям о сотворении мира, а всеобщее веселье – строгому церковному благочестию. В Средневековье народ воспринимал Масленицу, лишь как заговенье перед постом. Постепенно забылась красота и глубокая образность древних таинств, но осталась простодушная радость людей, охваченных предчувствием скорой весны.

Нельзя согласиться с мнением о том, что на Руси, «в отличие от других праздников, Масленица не получила христианского осмысления и осталась просто весёлым времяпровождением, сохранившим и некоторые очень древние элементы».[301] В Прощёное воскресенье с первым ударом вечернего колокола завершалось разгульное народное праздненство, наступал «прощёный вечер» и канун поста. Все шли в храм для примирения с Богом и ближними. После вечерни приходили на могилы, прося прощения у покойных родителей, с той же целью заходили к соседям и, наконец, собирались в кругу семьи на заговенье. После ужина, на котором старались доесть всю скоромную пищу, просили прощения друг у друга, затем все вместе перед иконами – у Бога. Суеверные оставляли на столе до утра остатки пищи, чтобы ночью смогли «заговеться» покойные предки. В народной душе соединялись, сменяя одно другое, два глубоких воздействия: скоротечной, душевно-телесной жизни и духовной, устремлённой к вечности.

Радоница и Семик

Первый весенний сорокадневный месяц именовали березозол, что можно истолковать как искажённое бережезол (от бережа «оберег») или производное от «берёзовая зола». На березозол приходилось самое голодное время в году. Ранней весною чаще всего болели дети и умирали старики. От недостатка корма погибал домашний скот. Жители затерянных в лесах поселений сообща противостояли бедам. Золой от почитаемых берёз посыпали дома, дворы, сельские околицы и окрестные поля. Для укрепления сил пили снадобья из трав, отвары сушеных ягод, медовую сыту и бере́зицу – берёзовый сок. В течение сорока дней соблюдали пост говѣино – от древнерусского гóить «благоприятствовать жизни, ютить», с ним в родстве слова угоить, загоить «заживить рану» и глагол говѣти «почитать, поклоняться». Выражение жить благоговейно означало «пребывать здоровым, мирным, хранить тишину».

В Средневековье празднование Радоницы было сведено к посещению семейных могил на девятый день после Пасхи: он наступал с 1 апреля по 4 мая и чаще всего опережал древнюю Радоницу, отмечавшуюся 1 мая, на сороковой день после равноденствия. Внутренняя связь православной Пасхи с древней Радоницей, предвосхищавшей радость кресения жизни, была необычайно важна для предхристианского сознания. В православном погребальном каноне первым христианам долго слышались «радоничные» слова: «Надгробное рыдание творяще песнь (претворяюще в песнь): Аллилуиа!».

Небесные радетели. Оклички

Название Радоница (Ра́дуница, Радо́вница, Рада) родственно с древнеиндийским rādhas «милость, благословение» и авестийским rāda «попечитель», соотносится со славянскими рáда «совет, помощь, помощник» и ряд «порядок, договор». В этот день возобновлялся ряд между Сварогом и сварожичами, восстанавливался священный порядок вещей. В слове Радоница удивительно сближаются слова радение, рыдание, радость.

Праздник предваряли Оклички родителей – возглашения к душам предков с призывами явиться на землю и порадеть во время весенней страды. Эти дни являлись древней страстной — девятиной строгого поста и молитв, завершавшей говеино. Значение Окличек было так велико, что в глаголе ора́ти соединились значения «пахать» и «умолять, голосить». Начальный смысл этого удивительного слова, объединявшего труд и молитву, давно стёрся в памяти. Подобная связь не сохранилась в родственных по происхождению латинских arō «пахать» и ōrō «просить, молить».

С окличками некогда обращались к солнцу и луне, а также к ветру, уносящему людские молитвы в поднебесье:

Ты возвей, возвей со полуночи, (севера – В.Б.)

Ты принеси весть радостну нашим покойничкам,

Что по них ли все родные в тоске сокрушилися…

Полагали, что в дни Окличек умершие начинают «тосковать по земле», «скорбят о своей прежней жизни и желают повидаться с родными».[302]Отголоски этого обряда столетиями звучали в поминальных плачах:

Родимые наши батюшки и матушки!

Чем-то мы вас, родимых, прогневали,

Что нет от вас ни привету, ни радости,

Ни тоя прилуки родительской?

В девятину перед Радоницей у могил предков на святилищном холме жрец и вся община кличами и молитвенными пригласиями «приглашали» предков спуститься с небес и «порадоваться» на общей раде – соборе живых и умерших. Верили, что, обладая всеведением и могуществом, небесные радетели помогут своему роду в трудах, рождении потомства, получении богатого урожая и приплода скота. После принятия христианства в народном календаре начало Окличек было отнесено к 20 апреля и связано с памятью св. Фёдора Трихины, прозванного «Власяничником». Почитание этого византийского аскета, всю жизнь носившего на теле власяницу, как нельзя лучше соответствовало времени всеобщего очищения и подготовки к Радонице. На девять дней жизнь покаянно замирала и будто соединялась с загробным, небесным бытием.

Начало Окличек соединяли и с днём памяти св. Георгия Победоносца (23 апреля), благодатная сила которого заменила для русов помощь предков. По церковному преданию, этот святой был умучен за веру, но воскрешён в темнице ангелом, и потому в народе говорили, что св. Егорий утверждает «веру крещёную» – веру в воскресение. Средневековый духовный стих «О Георгии Храбром» завершали строки, вложенные в уста «красных девиц» – человеческих душ:

А и тебя ли мы, Храброго, дожидаючись,

Держим на роду велик обет:

Отдать землю светло-русскую,

Принять от тебя веру крещеную.

Примает он, Георгий Храброй,

Ту землю светло-русскую

Под свой велик покров,

Утверждает веру крещеную

По всей земле светло-русской.[303]

До XX века в крестьянской среде сохранялся обычай на Егорьев день (или на Вербное воскресение) «для приплода» хлестать перуновой веткой «веткой вербы» скотину, похлёстывать друг друга «для здоровья», а бездетных женщин «целить от бесплодия»:

Верба свята, верба свята!

Не я освящаю– Бог освящает /…/

На житьё-бытьё,

На корысть, на радость,

На Божью милость.

При этом иногда добавляли: «Не я бью – верба бьёт, верба хлёст бьёт до слёз». Этот древнейший обычай восходил к древнеевропейским очистительным обрядам перед днями поминовения предков, начала сева и молодёжных игрищ. Они оберегали «от порчи», изгоняли злых духов, «приразившихся» к человеку. Подобным образом во время древнеримских февральских луперкалий жрецы-луперки стегали их участников и, в первую очередь, бесплодных женщин особыми ремнями из шкур принесённых в очистительную жертву козлов – februa. Так же назывался сам обряд и дни его совершения dies februatus «дни очищения». Первоначально он был посвящён этрусскому богу подземного мира и душ умерших Фебру (Februus), от имени которого произошло название februārius «февраль», а также febris «лихорадка, или февральская болезнь», которую требовалось «изгнать» из тела. Латинское februa «плеть для очистительного самобичевания» через метатезу ferbua сближается с древнерусским вьрба «верба».

Ещё до Окличек происходило вскрытие рек и наступали Водополы. Небеса наполнялись светом, русла рек очищались и омывали берега, будто готовясь принять небесные воды. Верили, что души родителей в ответ на Оклички отправлялись из ирия на землю в путь, длившийся девять дней – до Радоницы. После этого в течение семи девятин живые и их предки были неразлучны, вместе вели весеннюю страду, праздновали её завершение и наступление лета. Считалось, что родители покидали землю после завершения Русальницы (4 июля) и через одну девятину (13 июля) вновь достигали ирия. От начала Окличек до этого дня проходило ровно девять девятин или два солнечных срока.

Кресение душ

1 мая на землю вместе с весенним теплом возвращалось радостное, радошное, радушное время. Следуя народному календарю, от Радоницы вели начало тёплых дождей и живительных рос, появление листьев берёзы, прилёт из ирия кукушки, пробуждение пчёл в дуплах, медведя в берлоге, насекомых, ужей и лягушек в земле. Вся природа готовила к этому празднику свою всеобщую «радоницу».

Возможно, сменявшая пост Радоница воспринималась как Родо́вница – праздник Рода. К этому времени для родильниц и младенцев, появивишихся на свет в дни Масленицы, завершалась очистительная сороковина. Радоницу называли Красная горка, именуя так холм с родовым кладбищем – кре́сную горку. Сюда приносили детей, родившихся за год, и кресили души предков – молитвенно призывали вселиться в потомков, наречённых их именами. Верили, что бессмертные души умерших, погибших от напастей, убитых на войнах ждали в ирии времени, когда их род воспрянет, умножится и призовёт прародителей вернуться к земной жизни. Крес соединял живых и мёртвых, душу и тело. Родовая жизнь текла по огромному, небесно-земному кругу. Лишь проклятые общиной души изгоев (убийц, злодеев, преступников) надолго или навечно вселялись в подземных гадов, зверей-оборотней и пр. Так они несли свою посмертную кару «наказание».

На Радоницу, становясь в круг, общими молитвами кресили больных. К новой жизни воскресала древняя община. Родичи и селяне окропляли друг друга вешней, кресной водой, молодые начинали предбрачные игрища, водили хороводы, купались в реках, а на юге – в первых росах. В эти дни яйца красили в цвет огня и крови и приносили на поминальные пиры к родным могилам. Плачи по умершим завершались молитвословием в хороводе, который знаменовал нескончаемую жизнь. В дохристианские времена жрец входил в него с круглым караваем (знаком земли) в одной руке и красным яйцом (знаком солнца, огня и кресения) в другой.[304] Жреца сменяла хороводница, вслед за которой женщины запевали славильные песни. Радоничные «веснянки» звучали с безудержной силой:

Весна, весна красная!

Приди, весна, с радостью!

С радостью, с радостью,

С великою милостью…

Хоровод в реке на Радоницу. Гравюра. XIX в.

Первоначально именно к Радонице относились игры с крашеными яйцами: «перебой» (когда бились яйцами, отдавая сопернику разбившееся), «по лотку» (когда яйца катали по лотку), «защурье».[305]

Радость на могилах

Радоница начинала древнерусский земледельческий год и девятидневные обряды Семика. Всё это время продолжали красить яйца, готовили яичницы и караваи, на которых выпекали знак креса.[306] На рассвете старейшины расставляли по улицам, перед домами и по дворам срубленные молодые берёзки. Каждый называл свою берёзку кумой, считал оберегом, знаком связи с кумами «душами предков». Утром всем селом шли на кладбища и распевали:

Ио, ио, Семик-Радоница!

Туча с громом сговаривалась:

Пойдем, гром, погуляем с тобой,

Во ту слободу, во радошную.

Ио, ио, Семик-Радоница!

Призывая перунов гром, верили, что небесная сила «пробудит» Мать-сыру-землю, воскресит и выведет к свету несчастные души. К этому времени на святилищных горках из-под растаявшего снега появлялись захоронения предков. Пучками берёзовых веток селяне обметали могилы родителей, у жальников (от древнерусского жаль «горе») вспоминали одиноких и несчастно умерших. В христианское Средневековье женщины вслед за плакальщицами, вопленницами начинали «кликать родителей», взывать к ним «красным словом» – кресным, воскрешающим:

Родименькие наши батюшки!..

Али вам встосковалося /…/?

И вы, наши родименькие, встаньте,

Пробудитесь, поглядите на нас, своих детушек…

Без вас-то, родимые, не цветно цветут

В широком поле цветы лазоревы.

Радонично-семицкие помины, в которых участвовала вся родня, завершались тризной «поминки, ристалище». Праславянское слово *trizna, предположительно, составляли числительное «три» и корень zn, восходящий к индоевропейской основе *gen- «знать, рождать».[307] Возможно, тризну следует понимать, как «тройное знамение» или тройственный обряд почитания: призывание небесных родителей, совместный пир с ними и прощальное славословие. Обрядовое ристалище мужчин около могил должно было напоминать живущим о доблести предков и, вероятно, восходило к магической брани – «обороне» родового святилища от злых духов.

Могилу для тризны накрывали белым полотном, на которое выставляли страву «угощение»: блины, пироги, сырники, пиво и поминальную кашу – это слово родственно древнеиндийскому kaṣati «трёт, скребёт» и означало кушанье из растёртого зерна. В средневековую эпоху обрядовую кашу стали смешивать с мёдом и называть кутьёй (от греческого κουκκιά «бобы»), а впоследствии – заменять варёным рисом с изюмом.

После тризны, запевали радо́шные песни, которые должны были услышать и воскресшие на небесах, и погребённые под землёй. Словно показывая предкам, что жизнь продолжается, молодые начинали водить хороводы, играть «в горелки» и «в ладошки», славя будущий супружеский союз, лад,[308] а совсем юные – «во вьюнца» (образ нескончаемого движения жизни). В этих поминах, столь отличавшихся от церковного оплакивания умерших, проявлялась радость о кресении душ предков, о встрече с ними на земле и продолжении жизни рода. Семицкие пляски южных славян сохранили символику древнего креса: лентами в виде косого креста перевязывали участников по груди, таким же образом перекрещивали руки пляшущие пары.

Пасхальный кулич на могиле в Радоницу. Рисунок. XIX в.

Семицкие помины на кладбище. Гравюра. Конец XIX в.

Спустя столетия к предкам продолжали обращаться с неизменным приглашением: «Святые родители, (при)ходите с нами хлеб-соль вкушать». К радонично-семицким обрядам восходит обычай посещения могил на Троицу. Стоглавый собор 1551 года отмечал с осуждением: «В троицкую субботу по селам и по погостам сходятся мужи и жены на жальниках и плачутся по гробом с великим причитаньем. И егда начнут играти скоморохи, и гудцы и перегудники, они же, от плача переставше, начнут скакати и плясати и в долони бити и песни сатанинские пети…».[309]

Священная страда

В дни семицкой девятины шла посевная страда. Она завершалась праздником первых всходов, вместе с которыми словно воскресали из земли души предков. В русско-белорусском Полесье сохранились следы древнейшей веры в связь развеянного по родной ниве праха покойных с возросшими на ней злаками, с зёрнами и хлебом. Там на Радоницу яйца красили в «жалобный» зелёный цвет первых побегов, появление которых знаменовало кресение душ предков – их освобождение от тела и выход к свету «путём зерна». Память о древнем Семике осталась в обрядах почитания молодой берёзы и цветущих растений, в названиях Зелёные святки, Зелёная неделя, Клечальная неделя (от клечь «зелень, стебель», клеча́нье «берёзки для украшения храмов и домов»). Считалось, что на Радоницу открывались «ключи» Мать-сырой-земли для сева и зачатия нового урожая.

Под влиянием церковного календаря обряды Семика были отделены от Радоницы и перенесены на Троицкую неделю, седьмую по счёту после Пасхи, которую в народе называли «семицкой». Вместо прежних девятидневных се́мин посевная длилась две недели. Однако древние обычаи сохранялись в течение веков. Ещё в середине XX столетия сибирские староверы продолжали праздновать Семик «в девяту пятницу» после Пасхи и не признавали календарный счёт, по которому его отмечали в четверг перед днём Троицы.[310] Крестьяне неизменно сближали праздник весенних посевов с масленичным новолетием. В.И. Даль приводил поговорки: «Звал-позывал честной Семик широкую Масленицу к себе погулять», «Масленица – семикова племянница».

Стойкость семицких обрядов оказалось настолько велика, что даже в самых суровых землях России крестьяне, следуя древним срокам прихода Радоницы, совершали обрядовую пахоту на св. Еремея-запрягаль-ника (1-го мая), а в Сибири, невзирая на погоду, выходили на поля, полагая, что в этот день пусть «малость, а посеять надо».[311] Южнее земледельцы приурочивали начало посевов ко дню св. Семёна-ранопашца (27 апреля), а их завершение – ко дню св. Симона Зилота (10 мая). Несомненно корневое созвучие имён обоих святых со словом семя. Сохранился обычай символического сева в избе за неделю до Пасхи овса, проса, ячменя в лукошке или кадке с землёй. Посреди первых зелёных ростков в знак кресения клали крашеные яйца. В русском православии глубоко укоренилась связь воскресения Христова с древнейшими земледельческими верованиями. Семицкий обряд проращивания злаков и катания яиц по молодой траве превратился в пасхальный.

Воскресающее семя

Всю девятину Семика шёл подобный священнодействию «красный сев» (кресный, кресильный). Спустя столетия его завершение совместили со днём св. Николы-вешнего (9 мая). Сеяли овёс и ячмень, рожь, просо и гречу, затем горох и лён. Наступала пора совместных сельских работ – толо́к и по́мочей. В эти дни покойные родители становились незримыми членами семьи, «домочадцами», «радетелями» и помощниками. Их души спускались из ирия, чтобы встретить и взрастить на земле «своё семя» подобно тому, как селяне ухаживали за посеянным зерном в ожидании урожая. Обряды плодородия соединялись с почитанием умерших. По народным представлениям, в конце Семика наступали «именины» Мать-сырой-земли. Некогда в эти дни праздновали именины в семьях новорожденных, которых нарекали именами предков.

Пасхальные яйца. Фотография

Красные пасхальные яйца среди проросших злаков – отголосок древнего Семика.

Название Семик находится в родстве со словами сѣмя «семя, потомство», сѣмь «личность, домочадец», сѣ́миа «муж и жена, семья», сѣмьцá «младший член семьи, слуга». Праславянское *sĕmę «семя, зерно, зародыш, род, потомство» родственно древнепрусскому semen «семя», латинскому sēmen «семя, род, потомок» и др. Прарусы сближали по слуху и смыслу слова с корнями sem– и zem: семь, сѣмя «семя» и земь «земля» (от которого происходят наречия «наземь», «óземь».[312] Это созвучие таило важнейший смысл: объясняло срок прорастания семян (хлебных зёрен), соединялось с таинством их «погребения» на ниве, кресения на седьмой день и новой жизни в колосе и обильном потомстве. В эпоху Петра Первого, при переходе с буквенных обозначений числительных на арабские цифры, следуя древнему почитанию кресильного числа «семь», к его написанию добавили отсутствующую в других письменностях косую чёрточку, такую же, как изображение креса в нижней части «русского креста»: 7.

Возможно, с Семиком и числом «семь» был связан и образ молодой семьи (муж, жена, ребёнок, два деда и две бабки), семи важнейших домашних животных (корова, лошадь, свинья, коза, овца, собака, кошка) и всей семьи земнородных (люди, скот, звери, птицы, рыбы, пресмыкающиеся, насекомые). Почитание числа семь существовало и в доземледельческом, лунном счёте дней: длительность женской беременности определялась в семь сороков или в сорок седмиц.

Навий день

В Средние века Радоницу стали называть Могилки, Гробки и Проводы – от прощания с умершими на кладбище,[313] с ней путали Семик, который именовали Навий день «день покойников». Следуя древнейшему обычаю, в этот день хоронили всех скончавшихся за зиму, которые покоились либо в дворовых погребах, покрытых домовиной, либо попросту в больших снежных сугробах – временных гробах. Обязательное весеннее перезахоронение объяснялось представлениями о том, что в «обмершую» землю нельзя хоронить тех, кому надлежит воскреснуть. В Средние века, как и в древности, покойников собирали зимой в божедомках «убогих домах» до наступления Семика. Затем их тела разбирали родственники, оплакивали, обряжали и предавали «ожившей» земле: «К этому дню набожные люди покупали гробы и саваны, холсты и полотно и отправлялись с ними за крестным ходом в убогие дома. Там находился большой сарай или амбар с глубоким ямником, в котором обыкновенно складывались трупы усопших. /…/ В одной старинной песне сказано про убогие дома:

Там ночь велика,

Спи до Семика».[314]

Новое погребение происходило одновременно с севом зёрен в Семик и мистически ему уподоблялось: души умерших незримо восставали к свету из «ожившей» утробы Матери-сырой-земли.[315] Воплощение весенней живительной силы древние русы и германцы представляли в виде цветущего дерева, именовавшегося май. От древнерусского маи происходят слова майник «жаркий день», ма́йко «жарко, знойно», маять «томить жарой», оно состоит в родстве с латинским maius «май, время наибольшей растительной мощи земли». На Руси в весенних обрядах плодородия использовали леторосли, макушки молодых деревьев и маковки растений, особенно, огненно-красного мака. Древнерусское макъ родственно древнегреческому μήκων и древневерхненемецкому mâge, maho с тем же значением.

Слово макуша «макушка» родственно с именем Макошь (Мокошь) «могучая, могущая». В макушках растений, по убеждению русов, собиралась возрождающая мощь согретой солнцем и орошённой дождями земли. Девушки готовили из них снадобья, чтобы получить мокошь – дающую здоровье и родильную силу. По той же причине народом особо почитались маковки священных холмов (таких, как знаменитый Мако-вец около обители св. Сергия Радонежского), а впоследствии церквей. Считалось, что именно на макушку человека сходила небесная благодать, как нисходил Святой Дух на головы апостолов в праздник Троицы, называемый в народе Зелёными святами.

Зелёные святы

В Семик всем селом отправлялись в поля и рощи, рубили молодые березки, собирали цветы и пряные травы: чабер, мяту, зорю. Избы убирали древесными ветвями, пахучим клечаньем, полы устилали скошенною травою. По дворам и вдоль улиц устанавливали ряды берёзок-оберегов, и на несколько дней сёла уподоблялись зеленым рощам.

После тризны всем селом шли с кладбища в рощи и пели:

Радуйтесь, берёзы,

Радуйтесь, зелёны!

К вам девушки идут,

Пироги несут,

Лепёшки, яичницы.

Ио, ио, берёзонька,

Ио, ио, кудрявая!

Ио, ио, Семик-Радоница!

На обсохших пригорках женщины правили нови́ны – расстилали новые холсты с хлебом-солью и встречали Гостью-Весну. Песнями славили возвращение жаркого солнца, возвращение на землю душ умерших родителей, появление на полях первых всходов. Ликование вызывали и теплые дожди, и первые живительные росы, и омовения (искупления) в вешних водах:

Семик честной да Радоница,

Пресвятая мать Купальница,

Ты на чём приехала?

На овсяном зёрнышке,

На ржаном колосе!

Эти праздничные дни именовали Зелёные святы. В честь предков «завивали» молодые берёзки – сгибали и соединяли вершинами в виде зелёных сводов для встречи духов предков – кумов, небесных гостей. Женщины, а древнейшие времена и мужчины, сплетали из берёзовых веток венки и увенчивали себя хоро́нами, хронами (от праславянского *xorna «охрана, ограда», родственного латинскому corona «венец, круговые укрепления»). Вокруг берёз вели хороводы и пели:

Мы завьем венки

Да на все святки́,

На все празднички,

На духо́вые,

На венко́вые.

Молодёжь «рядила в девицу берёзу». С молодым деревцем, украшенным цветами и лентами, парни и девушки шли на луг, где вели хоровод под песню «Травинушка», в которой нельзя не заметить следов почитания «играющего» солнца:

Травина ты моя,

Травинушка шелковая!

Кто тебя, траву, притоптал?

Притоптали меня

Красны девицы,

Во зеленом саду гуляючи,

Золотым мячом играючи…

Селяне зазывали соседей в гости, угощали караваями и «семицкой» снедью, дарили друг другу венки или пучки «букеты» и кумились – роднились, чтили единство семьи и рода. Затем всех созывали на мирской пир, непременно приглашая на него сирот, вдовых и больных. Под вечер вели общий хоровод у деревни, вокруг одной из берёз. В ней словно воплощался и представал единым весь род – от корней и ствола до веток с молодыми порослями.

Завивая кумицу

В один из семицких дней хороводница собирала женщин и девиц отдельно от мужчин и с песнями вела в берёзовую рощу. Там они «завивали берёзки», кумились – целовались через берёзовые венки, обменивались ожерельями и перстнями, клялись в дружбе, после чего считались родственницами. После этого на поляне расстилали скатерть, клали на неё каравай и цветочные венки. Вокруг вели хоровод со славильными песнями, а в завершении «молили каравай»: разламывали на куски и просили предков порадеть о замужестве или счастливом браке. Этот «семицкий пир» состоял из непременной яичницы-глазуньи и лепёшек, испечённых в виде венца с желтком посередине – знаком солнца и плодородия. В каждом доме хранились куски от семицкого «молённого» каравая, их замешивали в свадебный пирог при замужестве. С предками заключали завет, завивая куми́цу «берёзовый венок, перевитый лентами из девичьего венка». Иногда этот символ охраняемого девства братья завивали сёстрам, а те тайно передавали своим суженым. На Семик сговаривались о будущих браках. В день свадьбы лентами с семицких берёзок и венков девушки перевязывали свечи и берегли их до самой кончины.

От девичьего добрачного венка происходят слова вѣно «выкуп за невесту» и вѣновáть «продавать», связанные с обычаем выплаты родственниками жениха «выкупа» родителям невесты. У юношей семицким оберегом считался пучок берёзовых веток – вѣник, который заменяли ветками можжевельника, можевела. Возможно, его название произведено от выражения «мужа ель», если учесть диалектное мýжелка «можжевельник» и обряды с «мужской» елью (еловéц, еленёк), начальный смысл которых утерян. «Ёлочка», многократно вышитая в узорах на свадебном убрусе, являлась архаическим знаком брачного соития. Собирали можжевельник с молитвой: «Царь лесной и царица лесная, дайте мне на доброе здоровье, на плод и род!».[316]

Кумление девушек на Семик. Литография. XIX в.

К числу семицких относится старинная песня о девице, которая

Рвала, рвала цветы,

Плела, плела венок /…/

Кому венок износить?

Носить венок милому,

Милому венок износить,

Мою молодость, мою молодость,

Мою молодость содержать.

Тут же хором припевали:

Старому венок не сносить,

Мою молодость не сдержать.

Праздник завершался в клечальный день – так называли последний, субботний день троицко-семицкой недели, уподобляя слово клечанье глаголу кличать «громко плакать, оплакивать». По возвращении в село, девушки и молодые парни начинали «хороводить» вместе, постепенно собирая прощальный мирской круг. Всем селом «молили» огромный каравай, старейшины раздавали его куски по семьям. Каравай, как и семицкая берёзка, в эти дни воплощал кровное родство общины. Название этого круглого хлеба, некогда выпекавшегося на все древнерусские празднества, можно сблизить со словами кровь, кровный «родной, родственный». Общеславянские *krv «кровь» и *kravaj «каравай» созвучны.[317] Подаваемый на облачно-белой скатерти каравай вручался молодым от имени покойных родителей, незримо являвшихся в дни празднеств навестить потомков.

Купало

На севере древнерусского мира солнечные празднества переживались особенно глубоко. Острота их восприятия объяснялась многодневными летними и зимними солнцестояниями и особой зависимостью от животворящего солнца. 10 июня, спустя сорок дней после Радоницы, в конце месяца кресеня и перед началом купальских празднеств, крестьяне отмечали небесный «поворот». Приспосабливаясь к церковному календарю, его отнесли ко дню св. Петра Афонского (12 июня), получившего прозвища Пётр-поворот, Пётр-солнцеворот. В народе считали, что отныне «солнце укорачивает свой ход», «поворачивает на зиму, а лето на жары».[318] Этот день ровно на полгода отстоял от зимнего «поворота», отмечаемого в день св. Спиридона-солнцеворота (12 декабря), когда «солнце поворачивает на лето, а зима на мороз». Началом летнего солнцестояния считали 17 июня, когда «на святого Мануила солнце застаивается».[319]

Видоизменяясь на просторах Древней Руси в частностях, купальские таинства сохраняли единую обрядовую основу. Утром 21 июня, накануне солнцеворота, у реки, на святилищном холме воздвигали костёр – дровяную горку в виде шатра. В середине водружали на столбе изготовленное из веток, травы и цветов чучело Купалы.[320] В белорусских обрядах XIX века, «купала изображался столбом, а голова у него в золоте» – увита соломой.[321]

Накладное украшение (прорисовка). Новгород. Бронза. Х в.

Предположительно, изображение древнерусского «зватаря».

Обрядовое кресало (прорисовка). Новгород. IX–X вв.

Кремневое кресало эпохи неолита со сколотым завершением, медная оковка со знаками удвоенного креста и креса.

Топорик. Среднее Поволжье. XII в.

На лопасти вытравлен знак «кресения». Топорик, предположительно, использовался во время таинства «креса» для изготовления запальных спиц и для разрубания обрядового полена в колядном костре.

В купальские дни почти не заходящее солнце достигало наивысшего могущества и, объезжая небосклон в сияющей повозке-колимоге, наделяло людей ярью – жизненной силой. Под её воздействием обновлялся небесный свет и земной мир, совершались завязи плодов и зачатия новых жизней. Накануне мыли дома и утварь, очищали дворы, надевали чистую одежду, украшали себя, жилища и сёла травами и цветами. В купальскую ночь во всех домах гасили печи и огни с тем, чтобы вновь зажечь их от священного костра.

В полдень вся община – женщины с купальскими венками на головах, мужчины с вениками из веточек березы в руках – собиралась в святилище для славословий в честь солнца, близость которого в эти дни была особенно ощутима. Спустя века на этот праздник созывали всех односельчан даже вопреки церковным прещениям:

Девки, бабы – на Купальню!

Ладу-ладу, на Купальню!

Ой, кто не выйдет на Купальню,

Ладу-ладу, на Купальню!

Ой, тот будет пень-колода!

Ладу-ладу, пень-колода!

А кто пойдет на Купальню,

Ладу-ладу, на Купальню!

А тот будет бел берёза!

Ладу-ладу, бел берёза!

Началом таинства являлись зовы к небу зва́таря, звателя — родственное слово zbātar «взывающий» существовало в авестийском. Он должен был призвать Сварога сойти словно Гостя в свой огненный храм-костёр. Можно предположить, что именно так начинался крес – обряд «сведения на землю» небесного огня. В южных землях его называли жива ватра «живой огонь». Жрец-ведогонь трением двух палов «палочек-запалов» (от палить «запаливать, зажигать»), вращением в полене деревянной спицы, либо высеканием из камня кресалом, добывал священный огонь.[322] Зажигая костер, жрец символически возжигал солнце, как это совершалось в обрядах, описанных Ригведой.[323] Купальский костер являлся земным святилищем Сварога, где происходило взаимопревращение света и огня. Жрецы кресили не столько святогонь, сколько светогонь – огненный свет, источаемый солнцем, восславляли свет в одеянии огня. Несомненно, купальское таинство символически повторяло обряд получения женщинами священного масла в ночь на весеннее равноденствие.

Трудно отыскать в древности столь же возвышенный образ «сотворения света» и зарождения огонька человеческой жизни, соединения жизни рода и природы. Среди предметов тшинецкой археологической культуры XIII–X веков до н. э. помимо спиралевидных солярных украшений найден раздвоенный наконечник жезла (символ удвоения жреческой силы) и жезл-молот. На его рукояти изображены огненные «сердечки», на самом молоте помещён в перевёрнутом пламевидном контуре знак «священного костра»: обережный косой крест, наложенный на фаллос, соединяет символы кресения огня и зачатия жизни. Пламя разжигали, вероятнее всего, на камне и весь год поддерживали на нём негасимый огонь. К этому обряду восходил былинный образ горючь-камня. Возможно, под влиянием ираноязычных соседей, сказочный «бел-горючь камень» древние русы назвали алатырь-камень (на иранском al-atar, буквально означает «бел-горюч»).[324]

Тшинецкая культура. Конец II тыс. до н. э.

Протославянский жреческий жезл с пламевидными знаками на рукояти, на его навершии в перевёрнутом костровидном контуре изображён «крес», наложенный на фаллос – символ «кресения» огня и зачатия жизни.

Купальские обряды включали в себя очищение, или искупление людей молитвами, огнём костра и водой. Об этом говорит само имя Купало «Искупитель». Восходящий к небу столб искристого дыма возносил мольбы собравшихся людей. От костра зажигали кадильницы с пахучими травами и окуривали детей и больных. Вращая над головой горящие ветки, молодые «освящали» себя – ограждали от злых сил. Залогом брачного союза и прилюдным огненным «обручением» являлись прыжки через костер взявшихся за руки жениха и невесты. Купальский огонь в большей мере, чем вода, искупал от скверны. В честь новобрачных вся община собиралась у костра на свадебный пир с плещаниями «плясками», играми детей и подростков. Молодые вели хоровод с подскоками, хлопками, пересмешками, обережными прыжками через огонь. На Купалу варили кулагу (или киселицу) – ржаную кисло-сладкую кашу с малиной, любимое свадебное угощенье.

Всё, что святогонь «не взял» на небо, – угли от костра и золу (изначальное «золото» русов) – разбрасывали по полям и пашням, освящая землю. В позднейших описаниях празднества Купалы едва угадывается красота и цельность обрядов освящения людей, скота, животных, растений и всех природных стихий. В дни торжествующего солнца не утихал восторг от продолжения жизни и восстановления единства мира. Костёр будто объединял солнце и воздух. Река на сияющих плёсах, при свете негаснущей зари соединяла огонь и воду, превращалась в реку света и тепла, освящала всех, входящих в её течение. А ночью отражала небо, сливалась со звёздной Росью, становилась «рекой небесной», омывающей всю землю. Этим уподоблением объясняется непременная близость купальского действа к реке. По её течению в знак горячей любви и веры отправляли в ирий на венках из берёзовых веток жары «горящие угольки». От купальских таинств исходил древнейший образ духовного горения, очищения души и её устремления к небесному свету. Южнорусское слово гарный («горящий», буквально «сгоревший») до сих пор означает «красивый», «хороший».

М.В. Боскин. Хоровод. 1910-е.

Пускание купальских венков по реке. Картина неизвестного автора. ХIХ в.

По народным поверьям, в купальскую ночь расцветал напоминающий огромные перья папоротник. Это слово происходит от праславянского *paportb «крыло». В темноте искали волшебный цветок папоротника – жар-цвет, свети-цвет или перунов цвет (вероятно, искажённое паренов цвет). Его считали упавшим на землю угольком от «солнечного костра», либо искрой от огненных крыльев вознёсшегося в небеса Парены. В русских диалектах перу́ницей до сих пор называют красную полевую гвоздику.

Народно-поэтическое восприятие солнцевидного огненного Купалы глубже и вернее, нежели научная этимология, которая связывает праславянскую основу *kup- с «перевёрнутым кубком», со словами кубышка и кубоватый «круглообразный, бочкообразный». Имя Купало многозначно, родственно глаголу искупить «омыть, очистить, помиловать». Недостойным в этот праздник требовалось принести жрецу виру «выкуп».[325] Слово купавый означало «чистый, красивый», купавкой называли «кувшинку», или «одолень-траву» (оберег от злых духов), купалочкой – «русалку», купаленкой – «маленький костёр в лесу или поле». В православный обиход вошло слово купель. Старообрядцев, крестившихся непременно полным погружением, в Сибири называли ку́панцы, а на Урале возглас «Купа-вода!» звучал при нырянии молодёжи в воду.

Другое значение имени Купало связано с глаголом купи́ть «приобрести». Купальский обряд сохранил следы архаического «торга» с божеством ради искупления души (с ним родственны слова восторг и торжество). Вероятно, слово купля и его производные возникли в ту пору, когда ещё не существовало меновой торговли, происходили лишь откупы общины от врагов и выкупы соплеменников из плена. Сварог, божественный искупитель, подобно небесному купцу «искупал» людей у сил зла, а купальский огонь очищал от скверны живых и уносил к небу души умерших.

Имя Купало неотделимо и от глагола ку́пить «скоплять, соединять, совокуплять», от латинских copulo «сочетать, связывать, соединять» и copula «связь, узы, брак» и др.[326] В купальскую ночь следили, как в небе Солнце «играет свадьбу» с Луной, рождая огоньки звёзд и сияющую «небесную росу»:

Ой, Купаленка,

Ночка маленька.

А я не спала,

Золоты ключи брала,

Зарю размыкала,

Росу отпускала

Роса медовая,

Трава шелковая.

Месяц увидал

Ни слова не сказал.

Солнце увидало —

Росу подобрало.

Купальские песни намекали на браки молодых:

А у девушек своя воля,

А у молодушек дитя малое…

Вероятно, ко взаимно связанным женскому и мужскому олицетворениям таинства кресения некогда относились Кострома и Коструба, имена которых восстанавливаются как *Костра-ма(ти) и *Костру-ба(тя).[327]

Известные по этнографическим записям XIX–XX веков «похороны Костромы», скорее всего, восходили к завершению купальских таинств на Великдень. Чучела из травы и зелёных веток с подчёркнутыми признаками пола, говорившими об их порождающей силе, с плачем сжигали в костре или несли к реке, разрывали на части и бросали в воду. Их смерть и последующее кресение свидетельствовали о конце-начале солнечного круга и наступлении «нового года».

Последующее превращение этого обряда в «развенчивающий» неудивительно. В народных преданиях говорилось о брачных связах Костромы и Купалы, поскольку смысл древнего действия оказался забыт. Со временем оно превратилось в «смеховые похороны» Костромы, забаву для молодёжи, о чём свидетельствуют сопровождавшие их насмешки:

Костромушка расплясалась,

Костромушка разыгралась,

Вина с маком нализалась.

Вдруг Костромка повалилась:

Костромушка умерла.

Женщина, изображавшая «жену» Костромы (Кострубы), после таких «похорон» пускалась в пляс со словами: «Поди, душа, прямо в рай, прямо в рай!».

Русальница

Вслед за празднествами Купалы и Великдня следовала девятина, носившая разные названия: русальные гостины, Русальница, Русалии, Русалы, Русала, Русалка, Русавка. В народно-церковном календаре Семик и Русальница также часто сливались между собою (и смешивались с обрядами православной Троицы). Однако изначально Русальницу начинали праздновать сразу после Великдня, а завершали 4 июля, через семь девятин после Семика, которые впоследствии воспринимались как девять церковных седмиц.

Русалы

Души умерших в дыму погребальных костров или по руслам рек достигали звёздной Роси, а затем ирия и становились светоподобными. После возникновения веры, соединившей почитание небесного света и солнца, предки-прародители потеряли связь с хтоническим миром и медвежьи черты. Кумов стали именовать русалами. Основу слова *rusal- со значением «подобный русу» можно отнести к древнеевропейской, а словообразование от корня rus- и суффикса – аР сравнить с латинскими парами ōvum «яйцо» – ōvālis «яйцеобразный»; natus «сын» – natalis «родной» и т. д.

Празднества в честь небесных прародителей подобные Русальнице, предположительно, были распространены в дохристианской Европе. Однако в Средневековье rosālia римлян были перетолкованы в Pascha rosata «воскресение роз» на Пятидесятницу,[328] а греческое Ῥουσάλια стали относить ко дню Святой Троицы (в отличие от Πεντηκοστή «Пятидесятница»). Православные албанцы через 25 дней после Пасхи, в праздник, носивший славянское название Руса, Русица, совершали «похороны матери Солнца». У южных славян этот обряд соответствовал «похоронам Колояна».[329] Румыны сразу после Троицына дня отмечали Русалии (Rusalii), иначе называемые Калушары (от исходного *Коло-русалы), или Тодорусале (Todorusale). Этот праздник начинался обрядами встречи русал с их земными «братьями Тодорами», а завершался «похоронами Колояна».[330] Имя Колоян состоит из Купало, превратившегося в Коло, и Иван, видоизменённого в Ян. Это название относилось к забытым купальско-русальским обрядам, начало которых в христианское время приурочили ко дню памяти Иоанна Крестителя (24 июня).

Потомки проторусов считали себя сварожичами «рождёнными от Сварога», но души умерших предков продолжали называть русалами, а свою землю – русью, полагали, что через девять дней после Окличек родителей по руслам рек[331]русалы возвращались в светорусье, выходили на берега, таились в паруслах «старицах рек», лугах, полях, берёзовых рощах. В воде и воздухе их прозрачные тела казались призрачными.[332] Они шествовали по маковкам цветов, хлебным колосьям, качались в ветвях, гуляли среди нив и селений, радуясь вместе с живыми возрождению жизни. В виде человекоподобных сеней «теней» русалы, русалки пребывали на земле от Радоницы до завершения Русальницы, посещали родовые погосты, появлялись в домах сородичей, наблюдая за их жизнью, летали над землёй вместе с птицами и бабочками. Вероятно, именно русал называли дивами «вестниками, вещунами», они обладали всеведением, неслышно изрекали из рек тайные речи. Их зримым обликом считались капли сияющей на солнце росы.

В дни Русальницы чествование рода соединялось с почитанием природы, росы, ручьев, родников. В древности по речной воде отправляли в ирий прах покойников, в Средние века, следуя забытому обычаю, в ней «погребали» обветшавшие церковные книги и образа. Сказания о чудесном обретении святынь и жития повествовали о том, как по рекам приплывали чудотворные иконы и кресты, являлись на Русь святые.[333]

Русальное действо

По всей видимости, к Русальнице, а не Зимним святам, восходят «священные зрелища» древних русов, церковные представления Средневековья и ярмарочный народный театр Нового времени. Суть русального действа заключалась в призывании духов предков, встрече с ними и их обращении к потомкам с «заветами». В словах, услышанных от обитателей загробного мира, следует видеть истоки древнейших мистерий, религиозных предсказаний, пророчеств и проповедей. Нельзя согласиться с теорией происхождения театра из «охотничьих игрищ», завершавшихся реальной охотой, или из сцен с имитацией сельских работ перед их началом.[334] Игровые обряды не имели того необъятного мистического смысла, который рождало общение людей с душами умерших. В Древней Греции театр являлся не только «местом зрелища», но и самим зрелищем – «созерцанием богов»: в слове θέατρον корень θέα «вид, зрелище, взгляд» почти тождествен словам θεά «богиня» и θεóϛ «бог». У эллинов таинство общения с ангелоподобными вестниками иного мира постепенно сменилось театрализованными диалогами бессмертных богов с античными героями.

Представления греков и прарусов о «встрече» с предками-небожителями разительно отличались от западноевропейских. Древние римляне полагали, что в дни patent mundus «открытия мира» мертвецы являются из преисподней и вторгаются в мир живых. Кельты верили, что в ночь на 1 ноября, перед началом «тёмного» полугодия, души покойных выходят из могил и отмечают «праздник смерти». Прарусы и их потомки, истово приверженные к обрядам почитания предков, сохранили первоначальную суть русальных обрядов: встречу с духами умерших и многодневное совместное празднество. Русальную девятину в древности именовали гряной – от (на)грянуть «внезапно явиться». Древнерусское срѣча «встреча» (в переносном смысле «судьба») в родстве со словом рѣчь и может быть понято как со-речение – взаимное приветствие и разговор при встрече. Так же образованы слова с-видание, с-говор, с-ход.

В ночь накануне Русальницы окрестности села превращались в пространство, где соприкасались мир живых и мир духов, земная жизнь и небесная. Таинство начиналось с шествия от родового святилища до кромки леса. Мужчины несли пучки берёзовых веток, женщины и девушки покрывались венками, жрецы вздымали над головами молодые берёзки подобно позднейшим церковным хоругвям. Протяжные, щемящие звуки берёзового (обережного) рожка должны были привлечь русал на опушку. Вся община хором окликала их с пригласиями. В ответ безмолвно появлялись русалы. Их потусторонний облик страшно было не только увидеть, но и представить, и потому древние лицедеи закрывали лица личинами «масками» из бересты, меха и кожи с прорезями для глаз и рта, а тело скрывали долгополыми белыми облачениями с непременными длинными рукавами, скрывавшими кисти рук. Носить личины, «олицетворявшие» русал, могли только жрецы, которые после завершения обряда непременно их уничтожали. В Средневековье обязательными для русального действа оставались ряжения, украшения молодой зеленью и цветами (в обрядах «Куст», «Русалка»), ношение венков, обливание водой, вождение по кругу Коня-Русалы,[335] в странном обличье которого сливались полузабытые образы солнца в годовом движении и солнцеликого первопредка.

По древним представлениям, русалы владели небесными водами, «усыряли» землю, призывали на неё солнечный жар, плодородие и ежегодно являлись потомкам. До XX века сохранялся обычай «приглашения русал» в каждый дом, совершавшийся на Преполовение Пятидесятницы. В этот день, получивший название «русальная среда» или «встреча русалий», священники совершали торжественные водосвятия. Ещё раньше, на рассвете, старшая в доме женщина выходила на крыльцо и выливала кружку воды со словами: «Добро пожаловать, русалы, с плодородием!». В этом символическом действе окропления-возлияния воспроизводился образ дождя и небесной реки, подчёркивалась связь предков с благодатной влагой.

Скоморохи

Духи предков являлись людям «с внешностью кума». Возможно, слово скоморох происходит от более древнего скумароша, относящегося к жрице, – от выражения «с кума рожей» или «с кума ружью». Древнерусское ружь означало «наружность, внешность», а рожа «лицо, вид».[336]Ружью, рожей называли звериную маску, в родстве с этими словами состоят диалектные рожай «наружность человека» и рожаист «красивый, видный».[337] В Средневековой Руси ношение личин сурово осуждалось, нередко и сама «крестьянская этика запрещала употребление масок при сохранении традиции ряженья».[338] В середине XIX века неделю после Троицы крестьяне продолжали называть «русальною», перед её наступлением, по свидетельству этнографов, «двое пожилых людей готовили себе маски – «рожи» и костюмы «русалок». Женщина делала из холстины мужскую «рожу» с широкой длинной бородой…».[339]

Личина. Новгород.

Дерево. XII в.

В обрядах Русальницы проявлялась «магия уподобления». Жрица, а впоследствии жрец «с внешностью кума» были одеты в медвежью шкуру, носили медвежью рожу, а их речь походила на рычание. Впоследствии скураты, от древнерусского скора «шкура, кожа» или хари, от ухарь «ушастая маска»,[340] представлявшие звериный облик первобытного кума, сменились человекоподобными личинами. В Комоедицы для обрядов «пробуждения медведя» ружь могли изготавливать из медвежьей шкуры, а в Русальницу из бересты или дублёной кожи.

Жрецы-скоморохи приближались к собравшимся, слушали хвалы и молитвы, в ответ прорицали наказы от имени русал. Владение потусторонним знанием и искусством его передачи сближали их с древнепрусскими «вайделотами» (waidelotte), жрецами-актёрами, прозвище которых происходит от слова waid «знать, ведать». После «встречи русал» все возвращались в село. Вслед за живыми, словно почётные гости, незримо следовали души предков.

Женские поручи с изображением гусляров-скоморохов. Серебро. Тверской клад. XII–XIII вв.

На русальный пир варили кулеш «жидкую пшённую кашу с салом». Всеобщее веселье сопровождалось игрищами молодых, мужскими ристаниями – соревнованиями в силе и ловкости, вождением карагодов «хороводов» и плещаниями «плясками» под бой бубнов, игру на рожках, свирелях (длиною более полуметра), трёхструнных гудках, гуслях (пятиструнных, восьмиструнных, девятиструнных).[341] Древнерусское слово гусль не имеет ясного толкования. Его возводят к праславянскому *gǫdsli, родственному глаголу гудеть, хотя гусли звенели. Это слово было созвучно с именем «небесного вестника» – гусь, и потому гусли изготавливали в виде гусиного крыла – «гусли звончатые, или крыловидные». Девять струн, по числу священного «числа неба», соответствовали древнерусскому полнозвучию, звуковой гамме, к которой было приучено ухо, в древности различавшее не все полутона.

Миниатюра Радзивиловской летописи. XV в. (копия миниатюры XI–XIII вв.?)

Русальные игрища с «плещеваниями».

Скоморохи. Фреска. Собор св. Софии. Киев. XI в.

В русальных песнях славили вернувшуюся красу жизни, красо́чками называли весенние цветы, их багровый цвет напоминал угли купальского костра:

Вы луги мои,

Вы зеленые!

На вас красочки

Всё багровые.

Я сорву цветок

И совью венок.

В Средние века Русальница завершалась, как и в древности, гулянием в рощах и собиранием целебных трав: буквицы, ягодника (листьев земляники), ивана-да-марьи…

Кресение русалок

Сохранявшийся в России до начала XX века троицко-семицкий обычай «кумления с берёзой» изначально относился к Русальнице и означал «кумление с русалкой» – подтверждение родства с предками-русалами. Обряд крещения (кресения) русалок содержал следы древнейших поверий, считалось, что весной из ирия являлись на землю души предков и воскресали в телах новорожденных потомков. В Средние века «крещение русалок» смешалось с «крещением кукушки», которое иногда называли «кумлением с кукушкой». Этот обряд восстанавливал незримую связь с русалкой, обережной берёзкой и кукушкой-кумой, каждую весну прилетающей из ирия с вестью о кресении умерших. По народным представлениям, кукушка сопровождала русал во время весеннелетних празднеств. Она ведала судьбами живых и мёртвых. По её кукованью пытались понять, какие ковы напророчит небесная вестница: кому «свадьбу ковать», кого хоронить, кому долго жить. Она могла закуковать «оковать, околдовать» человека и расковать его судьбу. На Русском Севере сохранилось диалектное прозвище кукушки жива, восходящее к праславянскому *zivja. В Смоленской области существовало поверье о «живущей на небе кам-птице», в которой следует признать всю ту же почитаемую птицу-куму – кукушку.

На Семик, а в древности на Русальницу в деревнях пели:

Кумушка, голубушка,

Серая кукушечка!

Давай с тобой, девица,

Давай покумимся!

Ты мне кумушка,

Я тебе голубушка![342]

Перед началом кумления девушки и молодые женщины «наряжали как куклу» подорожник со стрельчатым стеблем, будто усыпанным семенами, или кукушкины слёзки с густой метёлкой розово-лиловых цветов. Оба растения создавали образ изобилия, дарованного небом. Одетую в детскую сорочку «кукушку» несли в ближнюю рощу. В укромных местах сплетали верхушки или ветки двух березок наподобие венка. В середину вешали нательный крестик одной из девушек и с песней вели хоровод:

Я в луг пойду, я венок завью.

Покумимся, кума, не бранися, душа.

Стволы берёзок обвивали обережным венком, поясом или лентою. После этого девушки сходились попарно и пели:

Вы, кумушки, вы, голубушки!

Кумитеся, любитеся!

Сойдитесь, подружитесь, поцелуйтесь!

Они целовали через венок крест и трижды целовались сами, дарили друг другу ожерелья и серьги, менялись крашеными яйцами. После всеобщего кумления подруги угощались лакомствами, принесенными вскладчину. Вероятно, в древнейшую эпоху кумились все селяне, парни, мужчины,[343] а также живые с душами предков. Спустя века на православную Троицу, заместившую в народно-церковном календаре Русальницу, женщины и девушки шли на кладбище и именно там завивали венки.[344] Берёзу на Руси неспроста считали особым оберегом. Из-за внешнего сходства этих белоствольных деревьев, листва которых к осени становилась золотистой, с белокожими, русоволосыми соплеменницами, берёзу называли «девичья краса». Весенним берёзкам уподобляли и белотелых русалок с зелёными волосами. В дни Русальницы становилась очевиднее символическая связь берёз, покрытых ярко-зелёной (или золотой, осенней) листвой, зеленоволосых русалок, белокожих русых девушек и всего рода русов. Русальные действа увенчивал незримый образ небесного первопредка, белоликого и золотоволосого *Руса, сотворённого Сварогом из солнечного сияния и облаков.

В конце празднества, в клечальный день совершали «проводы русалок» до будущего года. На берегу реки для них строили из берёзовых веток домки, или кущи, украшенные травами, цветами и венками. Внутрь помещали сплетённые из веток и трав изваяния «родителей» (а прежде русал) в мужской и женской одежде, ставили им хлеб-соль и пиво. Вокруг водили хороводы, пели величальные песни, веселились. После всеобщего пира чучела русалок «разоблачали» и с обетными, прощальными словами опускали в реку. Кое-где такую «русалку» во время проводов заменяли берёзкой, которую всем селом торжественно несли к реке. На берегу происходило прощание с таящимися в ветвях деревца невидимыми русалами, берёзку бросали в воду, и те незаметно уплывали. Проводы сопровождались жалобными кличами «плачами»:

Да уж вы милые подруженьки мои,

Да зачем вы меня раздеваете?

Да чем же я вам разглянулася?

Да я кудрявая, нарядная была,

А теперь, берёзонька, да оголенная стою.

Вы, подруженьки, да отнесите меня,

Киньте-бросьте меня в речку быструю,

И поплачьте надо мной, над берёзонькой![345]

У воды девушки и женщины развивали венки и пускали следом за «русалкой». Прощание с душами предков сопровождало «жалостливое» звучание дудочки-жалейки. Русалы уплывали на край земли, где река сходится с небом, чтобы через девять дней достигнуть небесной Роси и заветного ирия. Так завершалась Русальница.

В Средние века из-за строгих церковных запретов смысл прощания с русалами поменялся на противоположный: русалок не провожали с почётом, а словно нечисть «прогоняли» мётлами из сёл, с полей и берегов рек. Их нарочито пугающие, пучеглазые и зубастые изображения с криками разрывали на части и бросали в воду. Полагали, что лишь после такого «изгнания русалок» можно без опаски ходить по земле и купаться в реках. Незримые или прозрачно-водяные русалы, русалки, прекрасные самодивы, добрые берегини и покровительницы людей, превратились во вредоносных мавок, вил, самовил, лоскотух – в исчадия потустороннего мира. Однако со временем гоняющиеся за людьми русалки отдали своё имя весёлой игре «в салки».

Русальные «позорища»

Под влиянием церковного календаря русальные действа претерпели необратимые изменения. Их празднование было оторвано от солнечных сроков и приурочено к переходящей «троицкой неделе». Усилиями ревнителей «греческой веры» древние обряды были превращены в бесовское «позорище», скоморохов уподобили неведомым на Руси шутам (от немецкого Schaute, диалектного shote), им приписали иноземные обычаи глумов «шуток» (от древнегерманского glauma «весёлость») и непристойные издевательства (от издевать «раздевать»). В Средневековой Руси полагали, что скоморохи игрой на гуслях и пением могут обаять и человека, и медведя. Это суеверие восходило к глубокой древности: польское слово guslarstwo означало одновременно «шутовство» и «колдовство».

Письменные источники, упоминавшие русальные обряды, наполнены церковными обличениями «поганого» обычая. В них неразрывно связывались или отождествлялись слова скоморох и русалии: «егда играют русалия, ли скомороси /…/ ты же в той час пребуди дома» («Изборник», XIII век).[346] В «Слове о русалиях», написанном в Ростове в 1220 году на основе греческого жития св. Нифонта, упоминаются встреченные на городской площади около церкви «русальцы» и скоморох, «скачущий с сопельми»: вслед за ним «идяше множество народа, послушающе его, инии же плясаху и пояху /…/ бесу лукавому, иже суть русалия /…/».[347] Людей призывали строго избегать бесовских «позорищ». В церковном «Прологе» XV века обличались игрища ряженых, которые «бьяху в бубны, друзии же в сопели сопяху, инии же возложиша на лица скураты и деяху на глумленье человеком. И мнозии, оставивше церковь, на позор (зрелище) течаху и нарекоша игры те – русальи».[348]

Для обличителей «эллинских беснований» слово скоморох стало означать «дурака на потеху», обрядовое ряжение, игра музыкантов и пляски превратились в «бесчинства», а предсказания древних вещунов – в суеверные «гадания», впоследствии перенесённые на Зимние русалии. В глазах набожных христиан Русальница стала «отвратным» зрелищем ещё и потому, что православие отвергало древнюю веру во всеобщее посмертное кресение.

В течение Средневековья происходило молчаливое противление «народного православия» крайностям набожных властителей. Юный царь Алексей Михайлович в грамоте 1648 года воеводе Т.Ф. Бутурлину «Об исправлении нравов и уничтожении суеверия» постановил: «а гдѣ объявятся домры, и сурны, и гудки, и гусли, и хари, и всякіе гуденные бѣсовскіе сосуды, то тыбъ тѣ /…/ велѣлъ вынимать и, изломавъ тѣ бѣсовскіе игры, велѣлъ жечь».[349] Вместе со скрипками, рожками, бубнами искоренялось катание на качелях и лодках, пение песен, вождение медведей и «умывание с серебра»…

Домовая резьба. Владимирская губерния. XIX в.

Изображение русалки-берегини, держащей подводных змеев. На её плечах обережный покров.

Домовая резьба. Владимирская губерния. XIX в.

Изображение бородатого русалы (духа предка) с цветами в руках – символами изобилия.

Так звончатые гусли были вытеснены бабалайками, а свирели (флейты) – простецкими дудками. Запреты на обрядовое веселье вели к исчезновению или извращению старинных обрядов. Но вопреки всему в народном творчестве сохранились влекущие образы русалок. Их вырезали на причелинах изб, оконных наличниках и домашней утвари, называли берегинями и продолжали, как в глубокой древности, считать защитницами от различных зол. Старинные поверья повествовали о живущих в омутах вечно юных красавицах с зелёными волосами, которые в дни Русальницы выходят из вод.

Ярое время. Ярилин день

После креса солнце достигало вершины могущества и становилось ярым. В эти дни его называли одним из величальных имён Сварога – Ярило, Ярила – и устраивали в его честь особое торжество в Ярилин день (4 июля). Он завершал многодневное солнцестояние и купальско-русальские таинства.[350]

Скоморохи на Руси. Немецкая гравюра. XVII в.

Адам Олеарий. Русские скоморохи. Гравюра. XVII в.

В глазах народа, это был «всем дням день», который в Средневековье сменился праздником свв. Петра и Павла (Петров день, 29 июня). Солнце посылало оплодотворяющую ярь всему живому, зрели «яровые» хлеба, «ярился» домашний скот, наступали звериные «яри». На Ярилу, как и на Радоницу с Семиком, затевались обрядовые игры с крашеными яйцами. Их красили в жёлтый, солнцеподобный цвет, «облупливали» с одного конца до желтка и поднимали к небу. Так восславляли солнце, которое творило свои подобия в незримой сердцевине жизни и тем самым кресило, зарождало всё живое. Со временем смысл этого древнего обряда, называемого Облупа, был полностью забыт.

Ярилин день начинал очередной сорокадневный срок, носивший название я́рень (яр, ярь). Позже этим словом в крестьянском календаре называли июль. На севере Руси лишь тогда наступала ярая, жаркая пора, обильная по-жарами и грозами. По В.И. Далю, старое значение слова жары – «пора летнего зноя, межень… июль, иногда с прибавкой первой половины августа или последней июня».[351]В «жары петровские» приходило время ярения – наивысшей силы земли, растений, животных, человека.

Вышитая кайма. Русский Север. XIX в.

Условное изображение солнцеподобного лика Ярилы – олицетворения «ярого» солнца. Восемь лучей указывают на круг годовых праздников, в сердцевине помещён «крес», сверху и снизу вышиты ленты из обережных косых и прямых крестов.

Быть может, изначально Ярилин день открывал Русальницу, приходился на Великдень и считался началом архаического «нового года». Такое предположение подтверждают обширные индоевропейские соответствия у древнерусского ярь. Это слово следует понимать и как «новорожденный» год, и как завершение весны и начало «лета» – времени зачатия новой жизни. В праславянской основе *jar– соединялись значения «весна» и «страсть, вожделение». Связанный с нею смысловой ряд восходит к индоевропейской праформе *iēr «год, утро, весна» и включает родственные слова с тем же значением: древнегреческие ᾥρᾱ и ἔαρ, авестийское yārǝ, готское jer, немецкое Jahr. Другая смысловая цепочка объединяет древнегреческое ἔρως«любовь, влечение, страсть» и слова ярить, ярость, их производные ярый, яркий, Ярило, ярка «овечка, козочка», поярок «ягнёнок», ярун «животное в дни течки», ярчук «щенок», ярéц «бобрёнок», ярúна в значении «яровой хлеб», я́рица «овёс, ячмень».[352]

После летнего солнцеворота у медведя начинался гон и длился около двух месяцев. В него вселялась солнечная ярь – порождающая сила Ярилы. Яриной, ярью называли ещё и «тук, растительную силу почвы».[353] Под её действием всё начинало цвести и плодоносить. Рождающую силу солнца переносили на грибы, в которых видели образ мужской плоти и также называли ярь. В народе говорили: «земля не ярится и ярь не родится».[354] Стремительно, почти на глазах вырастающую в жаркую пору весёлку называли грибом «срамотником», собирали в дубравах, ели сырым и считали сильнейшим снадобьем, способствующим зачатию. Близки по значению и звучанию слова яр «огонь, пыл, разгар», яровитый «рьяный, горячий, похотливый» и жар «страстный порыв, горячность». С Ярилой и Ярью было связано проявление любовной страсти, а крик ярости сливался с воинским кличем «ура!».

На праздник рядили в Ярилу молодого, статного парня. Даже обрядовое олицетворение сияющего небесного божества было исполнено несомненной красоты. В играх и песенных величаниях Ярилу представляли ясноликим, босоногим всадником на белом коне, с цветочным венком на русых кудрях, колосьями ржи в одной руке и молотом в другой. Ярила будто солнце летел над миром, не касаясь земли. Когда конь Ярилы ударял копытами землю, «разбивая камень», по лугам стелилась молодая трава с лазоревыми цветами. Когда он ударял молотом – гремели громы и лили дожди, когда взмахивал колосьями – падали небесные росы и тучнели хлебные нивы. И в середине XIX столетия, и позже в русских деревнях всё еще наряжали Ярилой «юношу в бумажном колпаке, украшенном бубенцами, лентами и цветами, с набелённым и нарумяненным лицом»,[355] сажали на белого коня, давали в руки колотушку и лукошко.[356]

Девушки в этот день выходили на гуляния «поневеститься», женщины грелись на солнце, насыщаясь его силой для будущих родов или водили хороводы по засеянному полю со словами:

Волочился Ярила по всему свету,

Полям жито родил, людям детей плодил.

А где он ногою, там жито копою,

А куда он взглянет, там колос зацветает.[357]

В некоторых описаниях упоминались неистовые «ярилины игрища», костры и хороводы, обильные пиры с пивом и брагой, шумные ярмарки. В деревнях совершали «похороны Ярилы», уже не вспоминая, что предки так оплакивали подшедшее на убыль солнце. От давних времён сохранились поговорки: «Ярило яровые ярит», «На Ярилу торг, на торгу – толк»…

Церковь старалась приглушить почитание Ярилы и приурочить его чествование ко дню св. Георгия (23 апреля), к переходным празднествам Всесвятской недели (после Пятидесятницы), либо ко дню свв. Петра и Павла (29 июня), почти совпадавшему с окончанием купальско-русальских обрядов. В Средние века произошло вторичное отождествление образа Ярилы со св. Георгием (Егорием-вешним, Юрием).[358] Этот праздник также иногда называли Ярильным днём,[359] хотя он более чем на два месяца предшествовал летнему солнцевороту. Сближение праславянских основ *jar- и *jur- объяснимо созвучием и смысловым тождеством. У болгар, белорусов и в русских смоленских говорах слово юр значило «ярость, вожделение, похоть».[360]

День св. Егория-вешнего (Юрьев день). Лубок. XIX в.

Выгон скотины на весенние пастбища.

В народных обрядах и поверьях Юрий, как и Ярила выезжал на поля в белом одеянии, на белом коне и олицетворял собою ярь «весну». Раздвоение этого празднества может объясняться и более поздним, на 4–6 недель, началом сельских работ на северо-востоке Европы. В обрядах почитания Юрия-Ярилы первые зажинки яровых хлебов сменялись первыми запашками ярового поля, а колосья спелой ржи – прутьями вербы в его руке. В дни летнего солнцестояния и вершины лета Ярила оплодотворял живой мир и рождал новое время – начинал «новый год», а в разгар весны Юрий «отмыкал ключи» Матери-сырой-земли, выпускал травы и росу, после чего выгоняли на пастбища скот.

За́ри

Обряды очищения

Архаический летний «новый год» сопровождали обряды обновления жизни и очищения первостихиями мира. С переходом к земледельческому весеннему «новому году», отголоски древних очищений соединились с обрядами созревания. Они длились всю уборочную страду и готовили молодых к осенним свадьбам. В «ярую» летнюю пору крестьяне приступали к первым зажинкам. На тридевятый день после летнего солнцеворота, 19 июля, начинали просить об особой помощи свыше – обильных дождях, благодатных росах и защите хлебов от «небесной гари»:

Выходила туча,

Выходила туча

С-под тёмного леса.

Не бей, не бей, боже,

Не бей, не бей, боже,

Ни ржи, ни шеницы!

Ни ржи, ни пшеницы,

Ни всякого хлеба!

После принятия христианства очистительные (искупительные) обряды разделились на три части в соответствии с церковным календарём: 20 июля славили Илью Пророка, который «посылает дожди» и «зачинает жниво», 22 июля чествовали св. Марию Магдалину, и выпадавшие в этот день росы называли «Марьины росы», день свв. Бориса и Глеба 24 июля отмечали поговорками: «Борис и Глеб – поспел хлеб», «Борис и Глеб – дозревает хлеб» и т. п. Затем совершали обряд Палико́пы, смысл которого был забыт, а название понимали, как «пали копны!». В этот день у края поля сжигали первую копну нового урожая, считая, что так можно уберечь хлеба от молний. В Восточной Польше до недавних времён сходный обряд zapalic stertu «зажигай копну» совершали 1 августа,[361] на сороковой день после солнцеворота. Название Паликоп можно истолковать как метатезу имени Купала, и в том, и в другом слиты слова палить «очищать огнём» и копа, купа «общинная сходка крестьян».[362] В древности обряды Паликоп символически соответствовали купальским и заключались в очищении-искуплении общины пламенем священного костра. Далее в течение девяти дней следовали спасы – обережные очищения водой, ветром и землёй.

Искупления первостихиями мира были неразрывно связаны с поклонением их творцу и всеобщему «искупителю» Сварогу. Важнейшим по значимости являлось очищение священной силой огня. Обрядовый костёр, предположительно, называли Палий «попаляющий», «очищающий» (от слова пал «огонь, пламя») и считали сильнейшим оберегом людей, скота и урожая. В древнерусском именослове ему соответствовало имя Паля (уменьшительное от Пал), со значением «огнепальный, чистый». Опальными называли злых духов, «опалённых» и отогнанных пламенем. Впоследствии Палием именовали св. Пантелеймона, «безмездного целителя», память которого приходится на 27 июля. После принятия христианства обряды, оберегавшие сельскую общину и новый урожай от молний, связывали с именем св. Каллинга, которого чествовали 29 июля. Считалось, что в Калинов день начинали играть калин ники – сполохи света, или молнии без грома, раскаляющие жаркий ночной воздух.

Вторым по значимости являлось очищение водой. После принятия христианства следы этих обрядов сохранились в народном праздновании Происхождения Честных Древ Животворящего Креста Господня (1 августа). После обязательного крестного хода на воды и водосвятия «спасительным делом» считалось купание в освящённых водах. Еще через день в древности происходило третье очищение – воздухом или ветрами. Ему соответствовали обряды защиты от бурь и ураганов. В ночь на св. Антона-вихревея (3 августа), крестьяне, «выходя на перекрёсток, сторожили вихрь» и «допрашивали его о зиме».1 Слово допрашивать в древности означало «просить, молить».[363][364]

На рассвете 5 августа или накануне ночью, в конце девятины искупительных оберегов совершали четвёртый обряд, неотрывный от почитания Мать-сырой-земли, – очищения землёй. Следуя старинным обычаям, селяне «заклинали жнивы». Считалось, что ради охраны урожая от различной порчи посреди поля крестом возливали на землю масло и сплетали несколько колосьев в виде косицы, напоминающей цепочку кресов, – «ярилову (ярилину) бородку», «бородку от Волотки» (Волота-Волоса).[365] Затем жнеи катались по полю и кувыркались через голову со словами: «Жнива ты жнива! Дай мне силы /…/!». При этом важно было «прикосновение к земле не подошвами ног, как это обычно при ходьбе и стоянии, а необычное прикосновение – в одном случае спиной и боками, в другом – головой».[366] Обряд очищения землёй означал принятие в себя её живительной силы. Вслед за простиранием ничком следовало целование земли и умывание ею рук – такой обычай еще в середине XX века сохранялся у сибирских староверов.

Свв. Фрол и Лавр. Икона. Новгород. XVI в.

В Средневековье очистительные спасы, совершавшиеся до конца уборочной страды, стали отождествляться с православными праздниками «трёх Спасов»: «медовый Спас» (1 августа), «яблочный Спас» (Преображение, 6 августа) и «хлебный Спас» (праздник Нерукотворного образа Спасителя, 16 августа). В крестьянском календаре эти дни воспринимали по-разному. Старинная поговорка гласила: «в первый Спас на воде стоят, во второй Спас яблоки едят, в третий Спас полотна продают, а хлеб запасают».[367] В эти дни обережные обряды совершали над людьми, лошадьми и домашним скотом, пчёлами и первыми плодами, с их помощью охраняли «от ведьм» коровье молоко и хлеб. На «водный Спас» (1 августа) святили колодцы, а на следующий день поили лошадей «через серебро», словно небесными росами. 10 августа приглядывались к водной глади и гадали, какая будет осень – тихая или ветреная. На свв. Флора и Лавра (18 августа) кропили водою лошадей и вновь поили «через серебро», оберегая «от напастей». День завершения спасов-оберегов на Успенщину (Успение Богородицы, 28 августа) увенчивался праздником урожая – Новинами, которые длились девять дней.

Летняя страда и призаривания

Ещё в XIX веке крестьяне продолжали по старинке именовать август за́рев, заре́вник, зорни́чник — от первых предосенних пазорей «сполохов, небесных сияний». Созревал урожай хлебов, на небе по ночам полыхали за́рники – молнии без грома. Отсветы небесного пламени напоминали всполохи огромного небесного костра. В Архангельском краю слабое северное сияние называли зорники́. Наступление долгожданного праздника, предположительно называвшегося За́ри, давно предвещали калинники – «калящие», разжигающие душу зарницы. Накануне завершался предыдущий солнечный срок, следующий за ним день отмечался как начало новой сороковины и очередной годовой праздник.

А.В.Маковский. Крестный ход на праздник Фрола и Лавра. 1921–1923 годы

Чередующаяся основа *zor-/zar-/jar-/žar– передавала представления о разлитом по небу огненном зареве, о ярой силе солнца, о жарком небесном свете. Видимо, она определила древнее название августа и забытого праздника. Некогда Зари открывали пору предсвадебных «игрищ», «гуляний» и «призариваний» молодежи. Девицы зáрили парней, поднося им в угощение пироги и пиво, настоянное на зáреной воде. Для приворота брали любисток – излюбленный цветок любовных заговоров и гаданий, иначе называемый зóря. В.И. Даль приводит родственные слова: зáри – «сильное желание, страсть, задор», зарный «подобный зареву, огненный, пылкий, страстный», зáриться – «распаляться, сильно желать», зáркий «жадный, похотливый», а также сходные по смыслу выражения: «девка призáрила парня»(прельстила приворожила, «приходить в зáри» (исполняться страсти.[368] Глаголы зáриться и ярúться «страстно желать, разжигаться» совпадают по смыслу.

Корень *zor-/zar– восходил к древней основе, наделённой редким смысловым богатством. Одна цепочка его значений объединяет слова зарево, зарница «молния без грома», заря или зорька «звезда, блеск, заря», а также взор, зрак «взгляд, облик». Казалось, что звёзды-зори излучают небесные «взоры» (что подтверждает сербское зрâк «луч, воздух»), а утренняя и вечерняя зори источают «огненный свет». Похожее восприятие сохранилось в литовских žarà «луч, заря» и žarijà «раскалённые угли».[369] Глагол зреть издревле имел двойной смысл: «видеть» и «созревать». Лишь ударением отличались слова зóрить «следить неотрывно» и зорúть «давать дозреть чему-либо, очищать, наполнять силой» (солнца или звездного света), оба они находятся в родстве с иранским zōr «сила». Следуя индоевропейским обычаям «очищения светом», селяне веками зорúли масло, воск, воду, снег, зарнúли пряжу и холсты.

На Зари начинало поспевать жито и с ним зреть всё живое. В народе говорили об этих днях: «В поле солнце без огня горит». Этот праздник почти совпадал с днём Преображения Господня (6 августа), или Первым Спасом по народному календарю. Он сохранил стойкую связь с обрядами плодородия и продолжения рода, хотя в Средневековье воспринимался лишь как празднество созревания хлебов и начала осенней страды. 15 августа, в праздник Успения, хлеба успевали и начиналась жатва – Госпожинки (Оспожинки, Спожинки). Уборочную страду вели совместно с Богородицей – Госпожой и «небесной помощницей».

Прощаясь с плодородными летними дождями, в Семён день (св. Симона Зилота, 1 сентября) на пороге изб детей поливали из решета тёплой водой, «чтобы росли лучше». Сорокадневный зарев завершался 14 сентября, на Воздвижение. В народе этот день называли Сдвижение, он предвещал скорый «сдвиг» на небе – к осени. Вокруг с опустевших полей «сдвигались» хлеба, гады «двигались» под землю, а птицы в южные земли, на «край света», за которым таился ирий. К этому времени завершались жатва и вывоз хлеба в овины, уборка льна, сбор овощей. Всем народом чествовали Мать-сыру-землю, праздновали сбор урожая, варили медовуху, брагу и пиво. На общинный пир выставлялись новоиспечённые хлеба разных видов: пироги, караваи, калачи, ковриги, колобы, коржи, блины, оладьи, лепёшки, печенья…[370]

Короткое время перед осенним равноденствием носило название Бабье лето – от выражений бабиться «жениться», обабился «поженился». Сохранились поговорки: «Бабье лето – восемь дней», «Бабье лето – две недели».[371] Период ухаживаний и призариваний сменялся девятиной свадеб. В эти дни устраивали смотрины невест. По сёлам распевали:

Ой, сегодняшний денёк

Забрал девушку хмелёк.

Калинка моя, малинка моя!

Ой, забрал хмелёк —

Полюбил паренёк.

Калинка моя, малинка моя! /…/

Как и многие народы древности, русы отмечали отлёт на зимние гостины священных гусей, а с ними лебедей, журавлей, цапель. Бело-красные или серо-красные по окраске перьев, клювов и лапок, они улетали в дальние небеса словно клубы искристого дыма костров и считались гостями-вестниками. Древние германцы называли журавля Heister, созвучно с древнерусским гусь. Гусей в народе весьма почитали и посвящали им праздник Гусари (Гусепролёт) 15 сентября. В этот день, на девятину предварявший Вересень, их кормили чистой пшеницей, отмечали «гусиные новоселья». Крестьяне ходили к соседям в гости и дарили лучших гусей, с почётом передавая их «из полы в полу» и желая друг другу всяческого добра. Гусынь нередко покрывали вышитой ширинкой или льняным полотенцем, а гусю надевали на шею золотистое охранительное кольцо, сплетённое изо льна. На Гусари половину гуся жертвовали водяным. В них, по всей видимости, следует видеть древних русал, которых так угощали «на дорогу», перед возвращением в ирий.

Вересень и Осенины

Встреча равноденствия 23 сентября знаменовалась праздником Вересень, Вресень. Восстановить его в общих чертах позволяют обряды, приуроченные после приятия христианства ко дню св. Фёклы-заревницы (24 сентября). Вечером селяне собирались на святилищной горке. Жрец гасил обрядовый костёр и вращением веретена в сухом полене заново добывал живой огонь. Так вместе с завершением лета символически обновлялись небесные и земные огни, и мир вступал в очередную четь года. «Новорождённое» пламя разносили по опустевшим полям и разводили под низким солнцем огромные костры – заревницы. Их сияние сливалось с вечерним закатом, словно продлевая его и не давая погаснуть прощальной заре. Вместе с заходящим солнцем провожали тёплое время года и вели последний летний хоровод. В закатное небо кричали слова, которые сохранились лишь в детских песенках:

Солнышко, подожди!

Ясное, посвети!

Горящими головнями от обрядового костра впервые за полгода зажигали домашние печи и огни. С этого времени зори становились холодными и начинали угасать, их свет переходил к ночным звёздам. В народе говорили: «После Фёклы ночи темны, день убывает лошадиными шагами». В день Вересеня отмечали «поворот солнца к зиме», прекращали купание в реках, начинали конопатить стены, загонять скот в хлева и переходили спать из сеней в тёплые избы. О дне св. Иоанна Крестителя (23 сентября) говорили: «отселе начинается осень», «осень – третье время года, от 23 сентября до 25 декабря».[372]

Св. Фёкла-Заревница. Деталь иконы. XVIII в.

В руке святая держит фонарь со свечой.

Старообрядческий могильный крест у села Краснояр. Свердловская область. Середина XX в.

Голбец столбообразной божницы воспроизводит древний «покров» над могилой.

После равноденствия наступали девятидневные Осенины – обряды встречи осени и перехода к зиме. Перенос в конце XV века церковного новолетия на 1 сентября привел к многочисленным неточностям в народном месяцеслове. Проводы лета и встречу осени отмечали то 1 сентября, в день св. Семёна-летопроводца (Семёновы осенины), то 8 сентября, в праздник Рождества Богородицы, то 14 сентября на Воздвижение, то 24 сентября, в день св. Фёклы-заревницы, то 30 сентября, на св. Григория – под Покров. Возникли «первые», «вторые», «третьи» Осенины, смешавшиеся с праздниками урожая, новолетия и свадебными обрядами. Следуя местным обычаям, в один из этих дней ходили «с головнёй на постать» (на пашню). Женщины на берегах рек и озёр встречали «матушку Осенину» овсяным хлебом и киселём. Старшая стояла с караваем, а молодые вокруг неё славили Мать-сыру-землю. Из муки нового урожая в каждой семье пекли праздничный пирог. Вечером на св. Фёклу-заревницу, также как на Аспосов день (Рождество Богородицы) или св. Симона-летопроводца, в избах гасили печи. Новый огонь высекали кремнем или «вытирали» из дерева, сжигали на нём старые соломенные постели и лапти, окуривали скот во избежание мора, в некоторых сёлах «новый огонь» вносили в храмы и зажигали от него свечи.

После «новогодних» обрядов совершали новоселья, при этом лучину запаливали от обновлённого огня и вносили в новую избу самые молодые члены семьи. С этого времени по вечерам начинали устраивать сельские «братчины», которые длились несколько дней и шли с разгулом. Скромнее были мужские «засидки у огня» – дружеские застолья, беседы при лучинах до полуночи и семейные «посиделки». Женщины и девушки собирались на «капустинские вечёрки» и начинали прясть. В овинах зажигали обережные огни, и самые уважаемые в семье совершали ночью обряд начала обмолота нового урожая.

В эти дни продолжали водить хороводы, устраивать смотрины невест, играть свадьбы. Считалось, кто женится на Осенины, тот обеспечит семье безбедную жизнь и здоровое потомство. Днём к новобрачным сходились родные и знакомые «навестить молодых». Мальчиков 5–7 лет посвящали в отроки. Им выстригали на темени гуменцо́ «тонзуру»[373](древний знак посвящения небу), словно небесного гостя сажали на коня и вели один круг по двору. 27 сентября, на Сдвиженье (Воздвиженье) отмечали Змейник – день, когда змеи «сдвигаются» под землю и засыпают на зиму. Считалось, что после этого медведи ложатся в берлоги, а лешие на всю зиму проваливаются под землю.

Покрова́

1 октября, на девятый день после Вересеня, перед наступлением осенних холодов и снегопадов, начинались обряды поминовения предков. Их вероятное название – Кровы, Покрова́, Покров (от праславянского *krytь) находится в родстве с древнегреческим κρύπτω «скрываю, прячу». В этот день древние русы приходили на могилы и возводили над ними из зеленеющих хвойных веток покровы, покровцы в виде сеней. Народное сближение слов осень и осенять «возводить сень, покров» объяснимо: могилы осеняли на зиму лёгким двускатным покрытием. В Средние века, после упрощения обряда, покрывали двумя досками в виде маленькой крыши (покровца, голбца, голубца) только могильный крест и вешали на него соломенные обережные венки.

Потребность скрывать от злых сил родовое «сокровище», покрывать прах предков-покровителей выявляла суть их почитания: родство живых и мёртвых. В осенние по́мины происходили символические молитвенные похороны всех умерших за год. Обряды Покровов, тесно слитые с природной символикой, обрели новый смысл в христианском празднике Покрова Богородицы. Его древнерусские истоки более вероятны, нежели греческие. В основу византийского праздника Ἁγία Σκέπη «Святое Покрывало (прикрытие, защита)» был положен сугубо книжный и противоречивый источник «Житие св. Андрея, Христа ради юродивого» (X в.). По преданию, в один из дней (без точного указания) ему было ниспослано видение головного плата Богоматери, распростёртого над Константинополем во время нападения то ли сарацин, то ли русов. У греков этот праздник остался по преимуществу церковным.

Покров Богородицы. Икона.

Новгород.

1399 год

В отличие от византийцев русы издревле воспринимали покров первого снега, устилавшего землю до Радоницы, как глубокий религиозный символ. В христианскую эпоху вера в покровительство предков увенчалась верой в спасительный Покров Богоматери, простёртый над Мать-сырой-землёй и всем земным миром. На Руси этот праздник был учреждён с согласия Константинополя лишь в XII веке, но стал поистине всенародным, сопровождался множеством обрядов и поверий, соединявших природные явления и их церковные истолкования. На Покров говаривали: «Покров, покрой наш дом теплом, а хозяина животом!», девушки просили: «Мать-Покров, покрой сыру землю снежком и меня, молоду, женишком!». Древнерусский свадебный обряд требовал покрывать невесту платом с головы до пят.

Через тридевять дней после Покрова, на Руси чествовали святую Параскеву, наречённую Пятницей. День её памяти 28 октября почти совпадал с древними обрядами поминовения умерших, которые совершали через сороковины после Вересеня. В этот день приступали к уборке льна, и потому иногда его называли Льняницы. На следующий день, в Овчари, мужчины начинали стричь овец. И то и другое действие предшествовало прядению, покровительницей которого также считалась св. Параскева-Пятница.

Родительские по́мины

Древние европейцы, следуя солнечному календарю, в ночь на 2 ноября, через сорок дней после осеннего равноденствия, чествовали память умерших предков. Католическая церковь постановила отмечать накануне, 1 ноября День всех святых Ognissanti, но в то же время признала стойкую народную традицию и учредила 2 ноября «Праздник всех душ» (Festum omnium animarum), иначе называемый «В память всех усопших верных» (In Commemoratione Omnium Fidelium Defunctorum). Западные христиане в течение столетий незыблемо хранили старинные поминальные обычаи: приносили на кладбище цветы, ухаживали за могилами родственников, зажигали на них поминальные свечи и лампадки. Лишь в последнее время эта традиция стала утрачивать прежний смысл. В англосаксонских странах, а затем повсеместно на Западе день памяти предков превратился в торговый «праздник весёлого ада» Halloween. Его устраивают накануне католического поминовения предков «по-кельтски», в ночь на 1 ноября, когда, согласно верованиям друидов, из подземного мира выходят души умерших и смешиваются с живыми.

В древнерусском мире 2 ноября совершали повторный после Покровов обряд почитания умерших. Поминовение предков, которому, предположительно, предшествовала девятина окличек их душ, носило разные названия: Родители, Родительские (осенние, великие) пóмины, Деды(украинские Діди, белорусские Дзяды) и др. Ему соответствовали Dzień zaduszny у поляков, Všechný sváte у словаков, Mrtvi dan и Задушки у балканских славян-католиков. После Куликовской битвы Русская церковь перенесла Осенние помины на ближайшую субботу ко дню св. Дмитрия Солунского (26 октября) – небесного покровителя князя Дмитрия Донского. Народ величал св. Дмитрия «Мироточивым» и соединял его память с поклонением мощам воинов из числа своих предков. Новый поминальный день получил название «Дмитровской родительской субботы» и с тех пор отмечается 21–28 октября. Тогда же совершаются Задушницы (Душница, Мъртви съботи) православными сербами и болгарами.

Следы древних погребальных обрядов сохранялись с прарусских времён. У могил предков в знак «светлой» памяти собирались со свечами, знаменуя горячую любовь и горючую печаль. Совершали уборы: обкладывали могилы дёрном, поправляли над ними сени. В честь умерших жгли костры, возносили их имена в молитвах – «опевали» могилы, а после поминальной тризны с блинами, кашей, мёдом и пивом возвращались домой. С этого дня и до Семика покойных не хоронили в «обмершей» земле.

Отголоском Родительских помин можно считать Кузьминки, отмечавшиеся в день свв. Косьмы и Демьяна (1 ноября) братскими пирами с непременными курами на угощение. Некогда петуха-будимира, первым воспевавшего каждодневное кресение Солнца, почитали птицей Сварога, считали, что пением он будит души усопших от смертного сна. Искажённую со временем поговорку «кузьминки об осени поминки» следует понимать иначе: «о сенях поминки», где сѣни – души предков.

Белорусские Дзяды.

Литография. XIX в.

Под влиянием христианства обрядность Родительских помин изменилась и упростилась. Считалось, что в этот день души предков приходят в свои прежние дома на поминальный ужин. В их честь готовили кутью, пироги, блины, сыту, пиво. Несли угощения на могилы, чтобы помянуть «родителей», а часть еды относили в церковь и раздавали нищим. Белорусы полагали, что деды – это святые гости с «того света», к которым следует относиться с великим почтением. Семейные поминки совершали вечером, на столе непременно горела лучина или свеча. Хозяин дома возглашал: «Святые дзеды, завём вас, ходзите до нас! /…/ Просим вас, ляците до нас!». Все в молчании ждали, когда «прилетят» души дедов и лишь потом принимались за еду. Часть её рассыпали по углам избы или оставляли до утра на столе для предков. С вечера в селе для их душ держали открытыми ворота погоста, в домах приоткрывали входные двери и печные заслонки. После ужина дедов провожали: «Святые дзеды, идите с Богом до наступных дней!» – до следующих Помин.

В Полесье поминальные обряды назывались Деды и длились два дня. На погосты еду приносили непременно горячей: полагали, что души умерших питаются паром от пищи, приготовленной в их честь. Существовал обряд «греть покойников». Во дворах или на кладбищах разводили костры, ждали прихода к огню дедов и, пока не догорало пламя, молча грелись, молитвенно прощаясь с ними на зиму. В доме во время поминального ужина отдельно выкладывали на стол несколько чистых ложек «для умерших», называя каждого по имени. О покойных говорили: он «пошел до дедов», «гуляет с дедами».

Осенние Помины, ровно на полгода отстоящие от весенней Радоницы, воспринимались, как прощание и с душами предков, и с обмирающей природой, и с уходящим небесным теплом. Тяжёлые облака погребали в небе низкое солнце. Вызывал тоску тускнеющий мир, ужасало угасание света. Древние страхи таило приближение морозов – мерзкого времени года.

Печальная осенняя обрядность понятна: почитатели солнца не могли славить наступающий мрак. Тянулась тягостная, мертвящая годовая пора. Последний солнечный срок из-за коротких дней именовали короте́нь, короче́нь,[374] а словами корочу́н, карачу́н называли смерть. 12 декабря, спустя сорок дней после Родительских помин, чествовали св. Спиридона-солнцеворота, когда «медведь поворачивается на другой бок», «солнце поворачивает на лето, а зима на мороз». Этот день предвещал скорое наступление Зимних свят, рождение нового солнца и всеобщий взрыв радости у колядного костра.

Коляда и зимние святы

Летний солнцеворот знаменовал начало медленного полугодового «умирания» небесного светила. Но в конце круга оно «возрождалось» и начинало свой годовой рассвет. Праздник, который отмечал это событие, относился к наиболее почитаемым, выделялся яркой, возвышенной обрядностью и носил названия Коляда́, Коледа́, Коля́ды, Новолетник, Зимние святы, а позже Зимние русалии. В средней Руси зимнее солнцестояние, при котором длительность дня изменялась за сутки менее, чем на минуту, продолжалось с 14 по 27 декабря. Небесное светило будто замирало на восходе, а в северных краях вовсе не появлялось над землёй. Краткая «смерть солнца» сменялась его едва заметным «новым рождением» на рассвете 22 декабря.

Вечером в Сочельник, накануне Коляды древние русы готовили еду без огня. Она состояла из сочива – варёных зёрен жита, смешанных с толчёными семечками, орехами, маком и сыты — воды, подслащённой мёдом. После ужина в избе гасили все огни, печную золу рассыпали в огороде, надевали новую одежду. Старшая в доме женщина приносила из амбара зерно, а старший в доме мужчина воду из колодца или реки. В каждой семье ещё «до света» мололи муку и ставили тесто для праздничных блинов, а затем собирались в родовом святилище. По народным поверьям, в Сочельник после полуночи «открывалось небо», и к земле вместе с душами предков прилетали колядовать их спутники «гуси-лебеди»:

Напала пороша

Снегу беленького;

Как по этой по пороше

Гуси-лебеди летели,

Коледовщики…

Рождение света

Праславянская основа названия Коляда – *klad– «колода, обрубок дерева, лежачее дерево» родственна древнегреческому κλάδος «ветвь».[375] У южных славян обрядам Коляды соответствовал Бáдняк, название которого означало «колода, комель дерева, пень» и происходило от индоевропейской основы *budn– «ствол, пень, туловище». На северо-западе средневековой Европы следы обрядов зимнего солнцеворота сохранились в почитании «рождественского полена», в наши дни превратившегося в кондитерское изделие: la bûche de Noël у французов, yule log у англичан, julblock у скандинавов. Южные славяне срубали Бадняк в полном молчании до восхода солнца, торжественно водружали на тлеющие угли костровища или домашнего очага, поливали маслом, посыпали зерном, называли «святым». Миг, когда толстое полено перегорало среди ночи и разваливалось на две части, считался поворотным, его ждали, не смыкая глаз, и потому слово Бадняк понимали ещё и как «бдящий, будящий».

Древнерусская Коляда отличалась от южнославянского Бадняка лишь названием и женским родом и представляла собой дубовую или берёзовую колоду. Жрец возлагал его на угли пригашенного общинного костра. Медленное, «всено́щное» горение Коляды знаменовало огненный переход через время – от старого года к новому. Погасшее кострище с мерцающими угольками становилось образом звёздного неба. Рдеющая посреди костра колода уподоблялась заре, соединявшей закат и рассвет, создавала зримое подобие «небесного моста», по которому в зимние дни солнце едва заметно шло над самым краем земли.

Собравшиеся ждали мгновения, когда Коляда прогорит и развалится на части. В этот миг над ней разжигали огромный костёр из соломы. Новый огонь брал начало внутри старого. Таинство возрождения света, восстающего во тьме из колядного костра, вызывало взрыв восторга. Искры пламени взлетали в небо и казались новыми звёздами, на лицах вспыхивало небесное зарево, жар костра растапливал снег до самой травы. Вся община с восхищением взирала на возникшее перед глазами чудо – прообраз весны… На заре все встречали первый рассвет «нового» солнца. Вторя его годовому движению и словно приближая лето, начинали вращать коложёг «горящее колесо на высоком шесте» и вести первый в году хоровод.

Коляда. Фотография

Сгорание двух полен, сложенных крестом, и распадение их на две части знаменовало переход от старого года и к новому. Горящее колядное колесо – «коложёг».

Фотография

Символ «сгоревшего» старого солнца, сменяющегося новым.

Колядой называли и горящую колоду, и само солнце. В Зимние святы пели, поминая огненное колесо, катящееся по небесному кругу:

А ехала Коледа

С конца в конец…

В колядном обряде отражалось кресильное таинство Купалы: этого требовало символическое подобие обоих новолетий. У сербов и хорватов сохранился обычай класть на всю ночь в огонь очага крест-накрест два полена, которые называли Бадняк и Баднячица. Наутро обновившееся пламя именовали Божичем. Русы выражали ликование при появлении первых проблесков новорожденного солнца и славили утонувшую в «новом огне» Коляду возгласами Овсень! Оусень! Усень! Авсень![376] Этот повторяемый на разные лады припев можно понять как приветствие начавшемуся «мировому рассвету». Праславянское *avsenь родственно с именем греческой богини Эос (Ἠώς «утренняя заря»), с латышским àust «рассвет» и литовским aúšti «рассветать». Слово овсéнь превращалось в овéснь, словно в ночь у колядного костра осень соединялась с весной.

Горящая Коляда вызывала в сознании образ пылающего Мирового древа, его крона, ветви и ствол будто сгорали в течение года. В Зимние святы жрецы сжигали на костре его последнюю часть. Однако перед рассветом из сгоревшей колоды, словно из корней, появлялся новый росток – луч возродившегося солнца. На смену мерцающей Коляде приходил сияющий Овсень-Овеснь, вестник весны. Сдвоенный припев «Ой, Авсень, ой, Коляда!» может говорить о связи в колядном таинстве света и огня, подобно тому, как они были связаны в купальском обряде.

Спустя столетия о древних обрядах зимнего новолетия напоминали строки святочной песни:

Стоят леса дремучие,

Во тех лесах огни горят,

Огни горят горючие.

Вокруг огней люди стоят,

Люди стоят, колядуют…

В Средние века колядование превратилось в молодёжную забаву, его первоначальная, глубокая образность едва проступала в отдельных песнях:

За реченькой, за быстрою,

Таусень!

Огни горят калиновые,

Калиновы, малиновы.

Промеж огней стоит скамья,

На той скамье лежат гусли,

Лежат гусли неналаженые.

А кому эти гусёлушки налаживати?

А налаживать гусёлушки Гордеюшке /…/.

Прилагательное калиновый происходит от древнерусского калить «разжигать, закалять», родственного с древнегреческим κήλεος «пылать». В том же смысловом ряду стоят слова калило «раскалённая железка» и каленка «банная печь-каменка», названия клёна, огненно-красных ягод калины и былинного Калинова моста, ведущего через огненную реку «на тот свет».[377] По представлениям древних русов, колядование начиналось на небесах, «за рекой», среди «калиновых огней» разгорающегося солнца, а «гусляром» был их первопредок-сварожич. Условное имя «Гордеюшка» напоминало о небесном певце, рдеющем в лучах зари и посылающем на землю дары небесного света (солнечного коня, золотые одеяния с венцами и лучи – «кленовы стрелы»):

Он и батюшке шлёт добрáконя

Он и матушке шлёт шубу на золоте,

Он и братцам-то шлёт туги́луки́

Туги́луки́́, кленовы стрелы,

Он и сéстрицам шлёт золоты венцы.[378]

Се́янье звёзд

Зимние таинства «хождения с плугом» и «засевания жита» некогда были наполнены всеохватным небесно-земным смыслом и лишь со временем превратились в земледельческие обряды плодородия. Начинало действо «кликанье плуга» и славильные молитвы его небесному прообразу – плывущему между звёзд Месяцу. Затем около колядного костра пропахивали по снегу широкую борозду и посыпали её зёрнами. Девушки «пололи снег», загадывая о женихе. В этих действах магия плодородия и зачатия сочеталась со вселенским действом – засеванием звёздами Млечного пути – небесной Роси. Обычай, по которому на Коляду «орали (пахали) на медведе», восходил к тем временам, когда его считали первым сварожичем – старшим собратом. В течение столетий обряд утерял начальный смысл и превратился в святочное «вождение козла» (заменившего опасного медведя) вокруг костра и по домам. На Коляду жрец «собирал» с небосвода и «подмешивал» зёрна-звёзды в обрядовую кашу. Её приготовление и поедание становилось священнодействием – приобщением людского рода к жизни бессмертных предков и сияющего звёздного мира.

В святочных песнях непременно поминались месяц-батюшка, солнце-матушка, дети-звёздочки. Каждая земная семья уподоблялась небесной:

Ой, Овсень! Ой, Овсень!

У хозяев на дворе три терема стоят:

Первый терем – светлый месяц,

Второй терем – красно солнце,

Третий терем – часты– звезды.

Светел месяц – сам хозяин,

Красно солнце – то хозяйка,

Часты звёзды – малы детки.

После славословий «небесной семье» односельчане брали из костра горящие головни и, разойдясь по домам, заново разжигали печи. «Новорожденный» огонь под небом «челом» этих домашних жертвенников сиял, подобно возродившемуся солнцу. Семейные колядные костры разводили во дворах и в глубоком молчании ждали, когда души умерших родителей незримо явятся к потомкам «греться». В костре сжигали старые вещи, его дымом окуривали жильё, хлев, ульи. Погасшие колядные угли считались чудодейственными оберегами (как и после сожженья Бадняка в очаге). Ими крестообразно метили ворота дворов, двери изб, головы домашних животных, печной золой посыпали огороды и окрестные поля.

Святочный пир

После завершения всех колядных обрядов, хозяйка с молитвой «затирала» кашу и ставила в печь. В почтительном молчании все ждали, пока она сварится.[379] Стол усыпали золотистой соломой и ржаными зёрнами в виде креса, уставляли праздничными яствами, в середину помещали каравай с льняным опояском. Витыми соломенными жгутами-оберегами обвязывали друг друга, ножки стола, столбы ворот и всех домовых строений. Затем торжественно вынимали из печи кашу и начинали выпекать «солнцеподобные» блины. В Средневековье первый блин давали «овцам», якобы «против мора»,[380] но, несомненно, прежде его отдавали отца́м – душам покойных предков.

С поминовения предков начиналось семейное застолье. «Родовую» кашу ели непременно из общего горшка, но вначале отсыпали первую ложку в угол, в печь или за окно – духам предков. Состоящая из множества зёрен каша являлась обязательным угощением на свадьбе, родинах, похоронах и годовых празднествах. Считалось, что совместное угощение ею приносит благо всему роду. Связь каши и плодородия не забывалась в течение столетий. В Средние века, на следующий день после Рождества все родильницы и беременные женщины собирались с подарками к повитухам на «бабьи каши» (Бабий вечер, Бабинец) и пировали до утра.

На Коляду, как и на Масленицу, выпекали из теста «новорожденных» домашних животных. Этим печеньем, приносящим приплод, угощали друг друга, а также скотину и птицу, «чтобы лучше водились». Семейные пиры переходили в веселье всего села. Во время многодневных Зимних свят все столы были полны еды, в каждой избе ждали дорогих гостей – родичей и соседей:

Пришли колядки – блины да оладки!

К этим дням более всего относилась поговорка: «Лето – для старания, а зима – для гуляния». Обрядовой едой помимо каши (впоследствии именуемой «кутьёй сочельницкой») считались блины, хлебный каравай и поросёнок. На колядном пиру он олицетворял плодородие и почитался особо.

Святки. Картина неизвестного автора. XIX в.

Святочные забавы и угощения.

Древнерусские слова порос (с расширением в порося) и по́роз «кабан, баран, бык» восходили к индоевропейской основе *pors– со значением «рождать, производить». Красноватая окраска испечённого на углях поросёнка уподобляла его колоде-Коляде, рдеющей в костре, и пунцовому зимнему солнцу. Во время колядных торжеств возникала сложная цепь образов: горящая в костре колода – «новое» солнце – печёный поросёнок.

Огненный мост

В зимние дни, когда солнце едва виднелось над горизонтом, его сравнивали с тлеющей в небесном костре Колядой и горящим «мостом» от старого времени к новому. В колядках встречались образы зимнего новолетия, восходящие к индоевропейской архаике:

Кому мостами ездити?

Таусен!

Царю-государю.

Таусен!

На чем ему ездити

Таусен!

На сивенькой свинке.

Таусен!

Чем погоняти?

Таусен!

Живым поросёнком.

Таусен![381]

Небесный свет («царь-государь») переезжал от зимы к лету по «небесному мосту» на сивой «серебристо-седой» свинке – облаке, погоняемом розовым поросенком – новорожденным солнцем. Образ «небесного моста», «мостка» сохранился во многих колядовых песнях:

Ехали бояре,

Сосну срубили…

Мосточек мостили,

Сукном устилали.

Ой, Овсень! Ой, Овсень!

Кому ж, кому ехать

По тому мосточку?

Ехать там Овсеню

Да Новому Году.[382]

Разумеется, «сукно», которое устилали перед Овсенем, было цвета красной зари. К срубанию дерева и мощению моста для Овсеня или «нового года» относится старинная загадка: «Когда свет зародился, тогда дуб повалился, и теперь лежит». В святочных обрядах и песнях часто соседствовали образы коня и Овсеня, об их древнейшей связи свидетельствует созвучное имя Усиньш мифического покровителя лошадей у латышей.[383]

Солнце «поворачивало к лету», и с сельских околиц к нему летели голоса:

Солнышко, повернись!

Красное, разожгись!

«Помогая» восхождению солнца, селяне вкатывали в «небесную гору» горящее колесо:

В гору катись, с весной воротись!

На Коляду величали «коловорот-свет-поворот», а иначе – солнцеворот, который «звал солнце» двигаться к весне:

Колесо, гори, катись,

С весной красной воротись!

Коловорот-свет-поворот,

Стоит прямо у ворот,

Колесо в руке несёт,

Красно солнышко зовёт…

Коляда, Коляда!

Пришла Коляда

Коляда-Молода!

Солнечная символика объединяла все колядные обряды. Одной из любимых святочных забав являлся поиск детьми и девушками «золотого колечка» – небесного светила, на время исчезнувшего в зимний солнцеворот:

Уж я золото хороню, хороню,

Чисто серебро хороню, хороню,

Я у батюшки в терему, в терему,

Я у матушки в высоком, в высоком!

Под «высоким теремом» понимали землю с небесным сводом. Святочные поверья рассказывали о ведьмах, которые крали с неба месяц и звёзды, но покуситься на солнце не смели. Солнечные образы сохранялись столетиями. В начале XX века владимирские колядницы пели под окнами таусень, вряд ли сознавая, что воспевают лучи восходящего солнца:

Как у нашего хозяина

Дорогие ворота,

Золотая борода,

Золотой усок /…/!

Таусень, таусень!

В избу, где собрались девушки, с шумом, воем и криками врывалась ватага калядующих парней в страшных харях и вывернутых тулупах. Девушки начинали отчаянно обороняться. Выгнав из дома ряженую «нечисть», полагали, что избегли «омрачения» и обезопасили себя в наступающем году от зла. Истоки обрядовой борьбы в эти дни сил света и тьмы восходили к индоевропейской древности.

Духи предков

Колядующие наряжались медведем, конем, козой, журавлём, надевали тулупы шерстью вверх и звериные скураты, ходили по дворам «кликать Коляду», «Овсень прокликать». После разрешения «Кличьте!» начинали петь колядки и овсеньки, восхваляли двор и величали хозяев, желали им всякого блага, доброго урожая:

Нового года

Всему роду!

Чтоб здоровы были,

Много лет жили!

Ряженые. Гравюра. XIX в.

Святочное ряжение в медведя, старика и волка.

Гадания. Литография. XIX в.

Святочные гадания на петухе, кошке, полене и овчине.

По селу на санях или даже в лодке, установленной на сани, возили мехоношу в меховой харе и с кошелем для сбора подарков. Во главе с ним колядовщики совершали обход домов и пели волочебные песни – так впоследствии называли древнее волшебное пение, или волхование, состоящее из прорицаний и благих пожеланий волхвов от имени пращуров, волочением называли и трудный зимний путь, которым следовали на землю с небес их души. Несомненно, этот обычай восходил к обряду «встречи» во время летней Русальницы предков-гостей из небесного мира.

Память о том, что ряженые представляли предков, сохранилась в народном сознании. Белорусские колядовщики говорили, что их «прислали деды по блины».[384] Гостей потчевали – почитали с угощением, которое должно было обеспечить семье в наступающем году помощь небесных радетелей: плодородие и богатство. Обряд одаривания называли щедровками (от выражения «ещё дар» и прилагательных щедр, щедрый). После обхода села колядовщики собирались на посиделки и устраивали пир, делясь между собой всем, чем одарили односельчане.

В конце Зимних свят совершались проводы пращуров. В домах и на дворах развязывали соломенные жгуты, оберегавшие живых и мёртвых все дни праздника. В полдень под сияющим солнцем (или в полночь под усыпанной звёздами дорогой в ирий) разводили в святилище поминальный костёр, сжигали в нём сметённую с праздничных столов солому и обережные опояски. Все собравшиеся созерцали, как духи предков (кумы, русалы) искрами возносятся к небесам, сливаясь с созвездиями.

Колядки и гадания

Колядный припев «Виноградье красно-зеленое мое!» напоминает о древнем, южном происхождении Зимних свят. Грозди ягод создавали образ обильной, влекущей, сладостной жизни. В великорусских колядках любовное начало было приглушено. К числу самых древних относились те, что воспевали военные подвиги, сулили славу в битвах. Их «зачины» и «исходы» напоминали былинные. В них поминали «божьих гостей», приходящих «издалека», «из-за тридевяти земель». Со временем благоговейное общение с духами предков превратилось в суеверный обычай их «кормления».

После ухода колядовшиков в домах начинались гадания. «Открытие неба» в Зимние святы обещало многочисленные чудеса на земле. Таинственных знамений ждали от «игры» солнца, от «колыхания» воды в проруби, от мерцающих звёзд и загадывали по ним судьбу. Для девушек в гаданиях заключалась едва ли не главная суть святочных вечеров:

Гадай, гадай, деви́ца,

В коей руке были́ца.

Былица достанется,

Жизнь пойдет, покатится,

Попригожей срядится,

Молодцу достанешься,

Поживешь, состаришься /…/

Сняв крест, девушки ходили выведывать судьбу о будущем женихе к конюшне, амбару или под звёзды. Раздеваясь донага, «пололи снег» и перекидывали его через левое плечо со словами: «Наша клята, ваша свята. Миленький, ау!». Обрядовое обнажение, как и купание в проруби, означало полную открытость судьбе. Считали, если Стожары оказываются по правую руку, то молитва о женихе окажется удачной, если по левую, не будет услышана. Вряд ли кто-то помнил связь этого «медвежьего» созвездия с древней небесной покровительницей всех женщин, с медведицей-кумой.

Загадывание загадок восходило к «прорицаниям» предков, являвшихся к потомкам под личинами скоморохов. Нещадно преследуемые монашеством, эти обряды были полностью забыты, превратились в бесхитростные игры подростков. На Русском Севере сохранились старинные вопросно-ответные песни, исполняемые попеременно:

Загануть ли,

Да красна девка,

Да краснопевка,

Да семь загадок,

Да семь мудреных,

Да хитрых мудрых,

Да королецких,

Да молодецких? /…/

Этот вопрос пелся одной стороной, другая отпевала:

Да загани-ко,

Да красна девка,

Да краснопевка,

Да семь загадок,

Да семь мудреных /…/

Затем первая сторона выступала с загадкой:

Еще гриет,

Еще гриет,

Да во всю землю,

Да во всю руську,

Да святоруську?

Гадания на петухе. Гравюра. XIX в.

Гадания на свече и драгоценностях. Литография. XIX в.

Вторая отвечала:

Солнце гриет,

Солнце гриет,

Да во всю землю,

Да во всю руську,

Да святоруську…

И т. д.

Эти забавы сменялись простодушными гаданиями на зеркальце, воде, иголке, венике, свече и т. д.

Водокре́щи

Родство Зимних свят с купальским таинствами особенно ярко проявлялось в Водокрéщи, которые отмечали в середине или в конце Зимних свят. В Средневековье их обрядность была перенесена на праздник Богоявления (Ξεοφάνια, 6 января), который сохранил на Руси название Крещение и начинался в полночь, хотя описанное в Евангелии крещение Христа происходило днём. Слово Водокрещи означало кресение воды вслед за кресением солнца. В эту ночь дорогу от села к реке устилали соломой или, как позже в Сибири, еловыми ветками. В крестообразные проруби на реках и озёрах опускали деревянные кресты и переносили на них горящие угли из колядного костра (а в более поздние времена – восковые свечи). Это действо должно было привлечь к воде свет «молодого» солнца, «пробудить» её от зимнего сна, наполнить небесной силой.

Крещенская прорубь. Фотография

Крест и горящие на бревне в проруби свечи освящают воду. В древности подобный обряд совершался на Водокрещи.

К Водокрещам восходило народное представление об освящении в крещенскую ночь всех земных стихий. Трескучий мороз, который прозвали крещенским, лишь горячил кровь, сулил богатые летние урожаи. Вода колыхалась, «играла» в прорубях, становилась живительной. Самые крепкие окунались в неё «во искупление» грехов. Ледяной водой, «крещёной» небесным светом, окропляли друг друга, скот, дома и поля. Немощные и дети умывались из реки, обтирались снегом и купались в сугробах. Со смехом приговаривали: «снеговая баня красоты прибавит». Крéщенский снег считался целебным. Слова снѣгъ, снѣжный были созвучны с древнерусскими снага «сила», снажный «здоровый, дородный, сильный». Знак «небесного света» в виде сверкающей шестии восьмиугольной снежинки (снеговинки) называли спасом, изображали на избах, воротах, утвари, одежде, украшениях. Горсть снега клали на загнётку печи, чтобы оградиться от девичьей погибели – «огненного змея», влетающего в избу через трубу. Горящей лучиной или сальной свечкой наводили кресы на домах и строениях.

Кре́щенские обряды завершались окуриванием хлевов и курников смолой с девясилом, «обмыванием притолок» освящённой водой. На праздничный обед ели хлебцы с выпеченными сверху креслятами «косыми крестами», делились ими с родичами и соседями, угощали скот и птицу.

Зимние «русалии»

Перенос обрядов конца-начала года с лета на зиму говорит об их более позднем происхождении. Внешне они изменились, но сохранили прежний смысл. Пылающего в виде костра солнцевидного Купалу сменила рдеющая в углях Коляда. Игрища на воде превратились в забавы на льду. Полагали, что в колядную девятину и в летнюю девятидневную Русальницу духи предков спускались на землю. Как и летом, происходили их «встречи» всем селом. Зимнее поминовение русал напоминало их летние по́мины, хотя русалки скрывались подо льдом, в заснеженных лесах, призраками являлись в метелях. Под видом ряженых духи предков «провещали» потомкам наказы, «прорицали» будущие судьбы. На Зелёные святы украшениями-оберегами служили пояса, венки и пучки из цветов и берёзовых веток, а полы в избах посыпали травой и цветами, на Зимние святы их заменяли золотистой соломой. Словно в летней росе валялись в сугробах и осыпали друг друга зоряным под звёздами снегом. В оба солнцеворота устраивали общинные пиры, конные ристания, потехи с игрой на гуслях, гудках и бубнах, водили хороводы с песнями и плещаниями, играли свадьбы.

В Средневековье святочные пиры и гуляния затмили древние колядные обряды, в которых уже не видели прежнего смысла. Колядой наряжали девицу в белой рубахе поверх одежды и возили по селу на санях. Никакого отношения к праздничному костру новолетия она уже не имела. Образ восхождения солнца стёрся в сознании, и вкатывание горящего колеса на святилищную гору сменилось его скатыванием к реке и «похоронами» в снегу. Встреча с духами предков превратилась в игры молодёжи «в умруна», «покойника», «деда и бабу», а прорицания жрецов-скоморохов — в нечестивые глумы над прежней верой и над православием. Засевание земным и небесным «зерном» всего белого света – земных полей и звёздных нив – стало пониматься как «посевание» («осевание», «зерносып») жита по избам с новогодними пожеланиями хозяевам:

Сею, вею, посеваю,

С Новым годом поздравляю,

Со скотом, с животом!

Уродись пшеница,

Горох, чечевица!

На поле – копнами,

На столе – пирогами!

В средневековых монашеских обличениях Зимние святы называли русалиями (от греческого ῥουσάλια), «сатанинскими игрищами» и всемерно осуждали. Церковь вместо колядных девятин утвердила двенадцатидневные святки, длящиеся с 24 декабря по 4 января, от навечерия Рождества до кануна навечерия Богоявления. Появились новые святочные обряды: «хождения со звездой», с «царями волхвами». Обрядность колядных свят и православных святок смешалась. В Рождественский сочельник не ели до первой звезды, ужин готовили из кутьи и узвара (отвара сушеных плодов). Прежде, чем отправиться в храм на рождественскую службу, оставляли предкам на ночь остатки кутьи и верили, что на стенах можно увидеть тени умерших родственников – маленьких, как куклы, людей, спускающихся к столу…

Колядовщики. Хождение со звездой. Картина неизвестного автора. XIX в.

«Вифлеемская звезда» в виде удвоенного креста – знак древнего восьмичастного года.

Таинства обновления мира почти без следа растворились в праздниках Рождества Христова и первоянварского Нового года, утверждённого при Петре I. И всё же на Зимние святки славильщики по старинке поминали Овсень-Таусень и Коляду. В колядках рождение «нового» солнца продолжало предшествовать церковному празднику и «предвещать» Рождество:

Коляда пришла,

Рождество принесла!

Из-за строгих церковных прещений в народе возникло двойственное отношение к Зимним святкам: их называли то «святые вечера», то «страшные вечера». Чтобы избавиться от «нечисти», после Крещения толпы парней верхом на лошадях носились по дворам, били метлами и кнутами по тёмным углам, с криками изгоняя «лихоманок», а с ними «коляду», «кутью» и «святки»…

Праздник свечи – предчувствие весны

«На Сретенье зима с летом встретилась». Эту старинную поговорку сопровождали многочисленные народные приметы о приближении весны. На день православного Сретения (2 февраля), сороковой после зимнего солнцестояния, приходился праздник, название которого с достоверностью восстанавливается как Свечи. Его смысл отчасти проясняют древнерусские наименования первых двух месяцев года, передающие образы «мирового рассвета» и набирающего силу небесного свечения: просинец и свечень. В Средние века крестьяне часто именовали второй месяц сечень, относили к февралю и производили от обычая «сечь сучья» в лесу, однако сходные с древнерусским названия февраля сохранились у балканских славян: свечник, свечен, свичан, свечковний. Возможно, его исконным названием являлось светень — от корневого слова свет, а не от производного свечение.

Память о первоначальной обрядности Свечей стёрлась в Средневековой Руси, но сохранилась в католическом празднике «очищения Девы Марии». Он также отмечался 2 февраля по григорианскому календарю, на сороковой день после Рождества, и назывался Сandelae, что в переводе с латинского значит «Свечи». В Италии La Candelora первых веков христианства представляла собой торжественное шествие духовенства и верующих на вершину холма в храм, перед входом в который верующие умывались росой. Во время богослужения все совершали круговое шествие вокруг церкви с зажжёнными свечами. Набожные католики хранили их дома до Пасхи в качестве оберегов. В Англии это празднество превращалось в шествие со свечами через весь город. Во Франции сохранился обычай в день Свечей выпекать блины – les crêpes de la Chandeleur.

Солнечно-огненная символика древнеевропейской обрядности очевидна, и потому суть прарусского празднества Свечи можно, пусть лишь предположительно, восстановить. На восходе солнца община собиралась в родовом святилище. Все становились в круг у костра и начинали призывать Сварога. Жрецы следили, чтобы пламя постепенно разгоралось, а молитвы усиливались. Когда первые утренние лучи освещали собравшихся, они зажигали свечи – сучья, пропитанные берёзовым дёгтем или покрытые смолой, поднимали навстречу солнцу и начинали движение с ними вокруг костра посолонь, будто разжигая солнце и ускоряя его движение к весне. После этого мужчины, повернувшись спиной к костру и выставив вперёд пылающие свечи, «окликали» души предков на погосте вокруг святилища и возглашали заклятия от злых сил, защищая весь род живых и мёртвых.

После окончания обрядов расходились по домам с горящими сучьями-свечами, окуривали ими детей, больных, стариков, скот и жилища. Обновляя печи, внутрь клали солому и поджигали её раскалённой на дворовом костре кочергой – оберегом от нечистых духов. Золу рассыпали по дому, двору и полям, считая её «бережей от зол». На следующий день совершали почин – приводили в порядок всё хозяйство и «обновляли» жизнь семьи, а в конце дня ели саломату (кашу с салом). От празднества Свечи сохранился обычай на Сретенье прижигать друг другу свечой крестообразно волосы на голове от «головной боли», а ранее, по-видимому, от злых духов,[385] свечной копотью изображали кресы на воротах и дверях. Охранные костры разжигали на сельских околицах и крёсках «перекрёстках» дорог, полагая, что разлетающиеся под зимними вихрями искры «освящают ветер» и «умилостивляют» вьюги.

В христианскую эпоху древние обряды изменились и, в понимании народа, «воцерковились». В.И. Даль оставил описание особого действа смоленских крестьян под названием «Свеча»: «созвав гостей, хозяин ставит свечу, поп благословляет дело; все гости прилепляют кусок воску к этой свече /…/; свеча обходит поочерёдно всё селение, нарастая, и наконец, поступает в церковь».[386] На Северо-Западе Руси существовал обычай освящать в церкви на Сретенье свечи, называемые громницами и почитаемые, как обереги от пожара и других бед, но возник он лишь в XVII веке под влиянием униатов.

Средневековая медвежья охота. Картина неизвестного автора. XX в.

Старинное название просинец некогда могло пониматься и как проснец — месяц, «когда просыпается медведь». 15 февраля на св. Анисима-овчара крестьяне, следуя древнейшему обычаю, «окликали медведицу», но одновременно «окликали зори» – звёзды. Их считали световидными душами предков и просили о приплоде скота: «Засветись, звезда ясная, по поднебесью на радость миру /крещёному/… Ты освети, звезда ясная, огнём негасимым белоярых овец.». В тот же день зорили, зорнили «освящали» семена и новую пряжу, выставляя на утреннюю зарю и мороз по горсти разных семян и по мотку ниток.

Вероятно, празднеству в честь медведя (Волоса, волосатого, волоха-того), позже приуроченному ко дню св. Власия (11 февраля), предшествовала девятина окличек, после которой следовала другая девятина с предполагаемым названием волосыни. Чествование медведицы и её детёнышей перед их «оживанием» и выходом из-под земли на Масленицу, было магически связано с окличками небесных Волосынь, сулило покровительство медвежьих прародителей, изобилие, а впоследствии – удачную медвежью охоту. Со временем окликание медведей в «небесной берлоге», называемой Власожилища, перешло на «медвежьи» звёзды – Власожары, Волосожары (от волос и жар «звезда»).

В глубокой древности праздник Свечи, а затем оклички и волосыни сопровождались истовыми мольбами к всесильной медведице и тёмными обрядами «пробуждения» душ умерших. Они восходили к древнеевропейским культам властительницы подземного мира, способной воскресить души мёртвых и вывести на землю. Жрецы-скоморохи передавали замирающим от ужаса людям ответные «провещания» предков-кумов и медведицы-кумы. Медвежьи обряды воспроизводили таинства священной охоты-поклонения, сопровождавшейся заклинаниями, магическими действами, мольбой, яростью и страхом.

В Средневековой Руси почти не сохранились следы обрядового убийства медведицы и пленения её детёнышей, обычно рождавшихся в берлоге в конце января или начале февраля. В день св. Власия или св. Фёдора (17 февраля) охотники окружали берлогу огненными факелами-свечами, закладывали её сверху крест-накрест шестами или брёвнами и разводили на них костёр. Ошеломлённую медведицу, появившуюся под неистовые крики и шум, тут же убивали. Её кровью и жиром мазали как оберегом головы людей и скота, защищали входы и выходы святилищ, домов, дворовых строений и оград, а замороэженное мясо поедали позже, в дни весеннего равноденствия, на пиру Комоедиц.

После перехода к почитанию Солнца и отказу от хтонических культов, соблазны «поедания кумы» для приобщения к её воскрешающей силе превратились в поедание гороховых «комов». Мрачный пир Комо-едиц заменило масленичное угощение из блинов и мёда, масла и сыра, а помазание кровью – маслопомазание. Поход в лес на Комоедицы или Масленицу стали сопровождать обрядами «встречи медведя» на опушке, его «умолением» и «приглашением в гости», после чего следовало «вождение» приручённого медведя по селу и окрестным полям в качестве живого оберега.

В Древней Руси переход от суровой и смертоносной зимы к весне являлся тяжёлым испытанием. Это время неизменно вызывало страх. Казалось, беды каждый день подстерегали людей. 31 января крестьяне поминали св. Никиту, хранителя от пожара и молний, 7 февраля св. Ефрема, помогавшего «закармливать домового», через три дня св. Харлампия, избавителя от внезапной смерти во время «глада и мора», 16 февраля возносили мольбы св. Маруфу, заступнику от злых духов. О существовании у русов обережных обрядов, начинавшихся на сороковой день после зимнего солнцеворота, свидетельствуют и пережившие века «опахивания». Их проводили 5 февраля, в день св. Агафьи-коровницы (считавшейся защитницей от «пожаров и грома»), либо 11 февраля, в день св. Власия, покровителя скота, которому приносили в дар «воложное масло». Село «опахивали» непременно женщины. Ночью, раздевшись донага, с великим шумом, криками и заклятиями они тянули на себе соху, чтобы, очертив таким образом магический круг, защитить скотину от падёжа – «коровьей смерти».

Страх перед маньяками «падающими звёздами», кумахами «лихорадками» и домовыми преследовал людей до прилёта первых весенних птиц на Грачевники 4 марта (в день св. Герасима-грачевника). Появление вестниц из ирия усмиряло даже самую страшную нечисть: незримых кикимор (от слов кúкать «кричать по-птичьи» и мара «нечистый дух», родственного древнеанглийскому mara «кошмар, привидение»), летающих огненных упырей, являвшихся неведомо откуда чертей (праславянское *čarъ родственно авестийскому čara «хитрость» и слову чары) и жутких обликом оплетаев – одноногих, одноруких, одноглазых, одноухих.

Вместе с небесным светом возрастала радость и ожидание скорого весеннего тепла. 1 марта на св. Евдокию-весновку начинали «кликать весну», взбираясь на пригорки и выкрикивая веснянки:

Благослови, Боже,

На взгорочку сести,

Весну загукати,

Летечко отмыкати,

Зиму замыкати /…/.

Эти заклинания, заклички или гуканья восходят к глубочайшей древности и происходят от междометия ау! (для переклички в лесу), видоизменённого в агу! (при окликании младенца). При возгласе «у-уу!» женские голоса взмывали на октаву:

Ой, пташечка, пташка божья, у-уу!

Ты лети, лети ко мне в гости, у-уу!

Лёли-полёли, ко мне в гости, у-уу! /…/

С этого времени веснянки пели до Окличек родителей и звучать они могли иначе:

Благослови, мати,

Весну закликати!

Рано, рано

Весну закликати!

Весну закликати,

Зиму провожати!

Рано, рано

Зиму провожати!

Или:

Весна красная!

Что ты нам принесла?

Красное летичко!

День памяти свв. Сорока мучеников (9 марта) в народе называли Сороки. Его обычаи сохранялись до начала XX века: купание молодёжи во вскрывшихся реках «для здоровья», встреча весны и её вестниц – прилетающих с юга «сорока сороков птиц», выпекание из теста сорока «жаворонков», закликание в полях весенних птиц:

Жаворо́нки, прилетите!

Кра́сну вёсну принесите!

Нам зима-то надоела,

Весь хлеб у нас поела![387]

Лишь одна девятина отделяла древние Сороки от весеннего равноденствия. Но их название отсылает к другому событию. Сохранилась поговорка: «На Сороки сорока кладёт на гнездо сорок веточек».

Св. Василий Анкирский. Фрагмент иконы. Русь. XVI в.

Золотой фон иконы подчёркивает народное восприятие «Василия-солнечника».

В этот день дети старались перебросить через избу сорок щепочек, женщины пекли печенье в виде жаворонков, а с ними сорок мелких колобков, «сороки святые – колобаны золотые». Все последующие недели их бросали по одному в день птицам за окошко. Тем самым вычисляли наступление знаменательного дня. Сороки ровно на сорок дней отстояли от Свечей и потому приходились не на день памяти свв. Сорока Мучеников, к которому были приурочены впоследствии, а на 13 марта. При таком счёте, сороковина завершалась к 23 апреля, дню св. Георгия-вешнего (Егория, Юрия) – началу сева ржи и овса. Именно этот срок имели в виду, когда по старинному обычаю в Сороки выбирали семейного засевальщика: тот, кому попадалась монетка, запечённая в одном из жаворонков, «разбрасывал первые горсти зерна в начале сева».[388]

В народе св. Василия Анкирского (22 марта) называли «Солнечником». В этот день, почти совпадающий с равноденствием 21 марта, внимательно наблюдали за восходом солнца. Сохранилось смутное поверье, согласно которому красные круги около него предвещали плодородное лето. «Красное», воскресающее, набирающее силы солнце прославляли в Масленицу. Все ждали великого, радостного события, победы света над тьмой, после которой в природе и душах людей наступала долгожданная весна.

Часть четвёртая

Заветы предхристианства

«Кресная» вера

С первобытной эпохи религиозные представления определяла бессознательная воля к продолжению рода. Человеку не был свойственен «инстинкт смерти».[389] Истоки религии возникли вместе с желанием осмыслить прекращение жизни. Доземледельческие, анимистские верования индоевропейцев в воскресение души основывались на сверхъестественной способности некоторых существ к оживанию после обмирания. Культы воскресающих божеств – древнегреческих Диониса, Деметры, Персефоны и фракийских по происхождению Сабазия и Семелы – несли в себе тайну преодоления смерти.

Унаследовав солнечную религию индоевропейцев, проторусы и их потомки стали объяснять оживание природы после зимнего умирания кресильной, кресной силой, исходящей от Сварога. Она возвращала «к свету» всё, что на зиму погребала в своих недрах земля: семена и зёрна, насекомых и грызунов, лягушек, змей, медведей. Сварог, творец природы, владеющий всеми её силами, непрерывно созидал, разрушал и вновь возрождал жизнь. Следуя этому закону, русы после завершения обряда непременно «хоронили» – разрывали на части, сжигали или топили чучела Коляды, Масленицы, Купалы, Костромы и Кострубы, Ярилы и др. Изготовленные из травы, цветов, соломы, прутьев или снега, эти условные олицетворения праздников подлежали «умерщвлению» с тем, чтобы через год «ожить» во время нового таинства.

Парность и двойничество некоторых обрядовых образов подчёркивало мысль о вечном возвращении жизни, о неразрывности потока бытия. Вместо смертоносной Мары, «умерщвляемой» в ходе обряда Мар-гостье (искажённое «Мара-гостья») воскресала олицетворяющая силу и плодородие Марена. Её имя перекликалось с праславянским *Парена и древнеиндийским marya «юный». В этот день неподалёку от костра наряжали берёзовое деревце или свитое из веток и травы изображение Мармарены (Мурмурены) с раздвоенным стволом или туловищем.[390] Своим видом Мармарена соответствовала индоевропейскому мифу о сросшейся паре прародителей человечества. У древних иранцев они носили имена Машйа (Матра) и Машйа́на (Матраина), восходящие к индоевропейской основе *mat- «мать». Почитание Мармарены сближалось по смыслу с таинствами Купалы. Суть обряда заключалась в религиозном преодолении смерти. Утопляемая в реке Марена принимала облик «уморенной», «умершей» Мары, а через год возвращалась на землю воскресшей в виде цветущего дерева жизни.[391] Череда кресильных празднеств начиналась на Радоницу, вбирала в себя Семик, достигала вершины в дни Купалы и солнечного креса и завершалась Русальницей. Это время года, начинавшее и завершавшее земледельческую страду, некогда называли «красная (кресная) пора», оно воспринималось, как непрерывный праздник жизни, длившийся семь девятин. Выражение кра́сная земли́ значило «рождённое землёй», «земные плоды».

Кресная вера прарусов вобрала в себя древнейшие представления о зачатии-кресении новой жизни вместо старой плоти, обречённой на умирание. Кресом называли переселение душ умерших в тела только что родившихся. На Масленицу начиналась годовая пора родин, и в древней общине появлялась новая череда младенцев. Как полагали, при рождении они обретали лишь плоть и дыхание (животную душу), а присущий человеку дух получали на Радоницу от спустившихся из ирия предков. Первобытное «бессмертие крови» в эпоху патриархата сменила вера в «бессмертие духа», умершие возрождались в новорожденных, передавая им свою наследственность: облик, склонности и дарования. Жизнь и смерть чередовались в родовом сознании, словно явь и сон. Понятия о личном бессмертии не существовало. Все члены общины были неразрывно связаны при жизни телом и кровью, а после кончины единородственными душами. Из памяти и жизни рода исчезали только изгои. Их недобрые души не окликали перед Радоницей, не кресили всеобщими молитвами с тем, чтобы они вернулись к жизни в облике потомков.

Можно предположить, что словами крес, крёс, крас, кресе́ние именовалось и главное таинство года, совершавшееся в дни летнего солнцеворота. Однокоренные названия kres, kris, krijes для «Иванова дня» сохранились у балканских славян.[392] Древнерусские крѣсъ, крѣсины «солнцеворот, солнцестояние», от которых произошли слова кресение, воскресение, восходят к праславянскому *krĕsъ. По мнению языковедов, оно означало «прежде всего, возрождение и лишь побочно – связанный с ним купальский огонь»,[393] впоследствии это слово стало означать «поворот», «солнцеворот».[394] Наступавший после Радоницы сорокадневный месяц в древнерусском календаре (наряду с простонародным изок – «кузнечик») именовали кре́сень, кре́сник, а чуть западнее – красавiк. В течение всего кресеня длились обряды пробуждения земли, благословения посевов и их оберегов.

Впоследствии прилагательное крѣсный относилось к «повороту в болезни, к выздоровлению»,[395] родство с праславянским *kresiti сохранило словенское krĕsьнъ(jъ) «бодрый, резвый, сильный, крепкий».[396] Глагол кресáть, кресúть значил не только «высекать огонь» (откуда кресало, крéсиво и, на следующей ступени, креснúца «светляк»), но и «оживлять, возрождать», «давать новую жизнь».

Крес (равноконечный крест, крест в круге) относился к древнейшим священным символам и обладал множеством значений: возрождение солнца и священного огня, кресение (переселение) души из мёртвого тела, четыре фазы солнца и стороны света, соединение двух полов, жизни и смерти, неба и земли, Бога и человека. Почитание индоевропейцами этого знака насчитывало несколько тысячелетий. Римлянам косой крест был известен как crux decussatim «крест в виде Х». Таким же, по церковному преданию, явилось распятие апостола Андрея. Родственными и созвучными латинскому crux, crucis являются германское Kreuz и английское cross в значении «крест», а также древнерусское крес. Его возведение к более позднему *krьstъ– фонетически невозможно.[397] Слова с основой *kres– употреблялись задолго до крещения Руси: кресцá «куча снопов», крéсище «укладка хлеба», кресло «задок саней», наречие кресь «лучше».[398] Смешение слов крес и крѣст началось не ранее середины I тысячелетия.

В Средневековье словом крес, крёс называли воскресенье, оживание после болезни и жизнь, как таковую. О последнем значении свидетельствуют поговорки «кресу нет – нет /…/ житья, взнику»,[399] «не бывать ему на кресу», не выздороветь.[400] В русских диалектах кровь называли краска, а красный цвет крась. Прилагательное «красный» со временем изменило обрядовое значение «кресящий; воскресший» на «священный» (красный цвет на иконах, «красный угол» для икон и под ним «красная лавка» в избе, «красная площадь»), «почётный» («красному гостю – красное место»), а затем «красивый» («красные сапожки» и др.).[401]

К предхристианской древности относился обычай похорон на берегу реки и вкапывания на могиле поминального бдына «столба» из ствола свежей ивы, вербы. В предхристианские времена над захоронением стали возводить крест из жердей вербы, оплетённых лозой. Он легко приживался во влажной земле, срастался с перекладинами и вырастал в дерево, весенние побеги которого раньше других растений покрывались пушистыми цветками, знаменуя кресение души. Возможно, следы этого древнеевропейского погребального обычая остались в средневековом образе «процветшего креста» и в названии «плакучая ива». На Руси пучки вербы, и особенно, краснотала с багровыми стеблями и розоватыми цветками, считались целительными оберегами, а после приятия православия превратились в живые символы грядущего воскресения Христа, их сопровождала игра слов в народном названиии праздника «Вербное воскресение».

Доказана родственная связь древних слов-близнецов крес и краса.[402] Значение праславянского *krasa «убедительно реконструируется, как “цвет жизни”, откуда затем – “красный цвет, румянец (лица)”, “цветение, цвет (растений)” и, наконец, более общее – “красота”».[403] При этом следует расширить понимание слова краса. Оно означало не только «красоту, украшение», но и «радость», «потомство, дети».[404] Слова «красить», «красивый» и их производные некогда относились к светло-огненному началу, к купальскому «живому огню».[405] Прилагательное «красный» являлось синонимом слова кресный, (кресёный, воскресший) «вернувшийся к жизни».

Понятие «красота» вовсе не совпадало с однозначными лѣпый «любый, милый», лѣпота «привлекательность, великолепие», пригожий «красивый».[406] Крѣс, краса, крѣсение – слова, родственные по происхождению и смыслу. Краса знаменовала веру в возвращение к жизни: в весеннее кресение, возрождение красного (кресного) солнца и душ предков. От этого корня происходит название красной (кресной) горки – родового святилища, где на Радоницу среди могил зажигали кресалом – кресúли, красúли священный костер и молились о кресении умерших. Тот же смысл следует видеть в стойком выражении «красна девица» – так называли девушку, которая была способна, рождая детей, кресить жизнь рода.

Глубокое восприятие кресения в живом мире, уверенность в бессмертии души и жажда чуда спустя века привели к неколебимой вере в немыслимое – в Христа воскресшего.

Соединение зрительных образов креса и креста произошло в облике косого «андреевского креста» и восьмиконечного «русского креста» с косой перекладиной внизу – самого яркого символа древнерусского предхристианства. Задолго до Владимирова крещения возникло всенародное почитание Иоанна Крестителя, о котором в народе попросту говорили, что он «купал Христа». В русских диалектах сохранилось его прозвище Иван Купатель, Иван Купальник.[407] Церковный праздник Рождества Иоанна Крестителя – Ивана Купалы, древнего кресителя, имя которого дало Руси бесчисленное множество Иванов, был отнесён к летнему солнцевороту (24 июня). Вероятнее всего, крещение Руси князем Владимиром произошло именно в дни купальских празднеств. Церковный образ этого «христианина до Христа», объединил русов, и не без его воздействия они начали называться крестьянами – «крестящими», «крещеными», еще не став, по сути, христианами. Слово крестьянин, которому у белорусов и украинцев соответствует селянин, следует считать собственно русским.[408] Впоследствии под воздействием греческого xpiariavoc; (от Xpiatoq «Помазанник», понимаемого как «крестящий, воскресающий») возникло книжное – христиане, отделившееся от народного, предхристианского крестьяне.

В древнерусские времена происходило христианское переосмысление, первую очередь, тех обрядов, которые более всего соответствовали православию. Усложняясь и одухотворяясь, кресильные таинства стали основой кресной веры предхристианства. В празднестве Купалы учение о боговоплощении и воскресении из мертвых было сближено с образом Перуна. Его порождением стало священное существо, предполагаемое имя которого *Парéна родственно авестийскому parəna «крыло, перо» и древнеиранскому порождающему божеству Parēndi. В купальском костре сжигали сплетённое из берёзовых веток и насаженное на крестовидную основу изваяние «перунова сына». В клубах дыма и огненных искрах Парена, словно живой пар, воспарял к небесному отцу, чтобы через год вновь возродиться в священном огне и в нём же исчезнуть.[409] После принятия православия почитание Перуна было отвергнуто. Имя его огневидного порождения было низведено до простецкого парень, паря, а священный знак «паренов цвет» превратился «перунов цвет» (крестик из лепестков в круге или в костровидной форме) – идеограмму возрождения души в кресильном пламени. В недрах предхристианства были переосмыслены архаичные представления о взаимообратимости жизни и смерти, вера в кресение души вместе с первыми сварожичами – рыже-русым человеко-медведем (Барином) и огненным Пареной.

В предхристианскую эпоху кресная вера русов столкнулась с церковным учением о «конце света» и человеческой жизни, о Страшном суде и аде. Мысль о «светопреставлении», подобном смерти свето-солнечного Сварога, казалась невероятной. Библейское упование на воскресение праха умерших «в конце времён» вряд ли было понятно. Русы полагали, что дух, полученный человеком от Сварога через первопредка-сварожича, являлся богоподобным. Он был призван наследовать нескончаемую вереницу родственных тел, на каждом оставляя свой отпечаток. Лишь в качестве наказания за греховную жизнь Сварог заключал «нечистую» душу в плоть столь же «нечистых», отвратных существ. При жизни человек мог потерять богоподобие, стать «нечестивым». Тогда после погребения ему было суждено остаться в истлевающем теле, попасть в цепь мучительных перевоплощений и, очистившись страданиями, наконец, вновь воскреснуть внутри рода. Эта вера во всеобщее посмертное обретение жизни сравнима с идеей «апокатастатиса» (от греческого ἀποκατάστασις «восстановление, спасение») св. Григория Нисского, св. Климента Александрийского и Оригена, вошедшей в византийское богословие в качестве теологумена.

Христианство, утверждавшее неповторимость человека, не противоречило глубинному символизму общинной кресной веры, но очищало её от древних наслоений, проповедовало личное воскресение и отделяло Творца от творения. Древние верования противоречили церковному учению о воскресении, но укрепляли уверенность народа: «человек родится на смерть, а умирает на жизнь», «на миру и смерть красна (воскрешает – В.Б.)».

Религия слова

В древних культурах язык, верования и обычаи предков считались священными, составляли нерасторжимое целое. Прарусы отдавали явное предпочтение слову: оно изъясняло обряды и священные знаки, помогало сохранять их в памяти поколений. Для древних словопоклон-ников была очевидна связь языка с первоначалами бытия, мыслью, мифом, памятью о предках; он являлся и средством общения, и религиозной святыней – нетленным храмом веры. Утверждение Евангелия «Въ начaлѣ бѣ слово, и слово бѣ къ Богу, и Бог бѣ слово» (Ин. 1:1) для русов стало подлинным откровением, подтвердило их праотеческую уверенность в божественном происхождении слова. Издревле оно понималось как живое, звучащее – могло быть лишь проречено или услышано. Индоевропейская основа *sl– говорит об исключительно слуховом восприятии слова: его слушали, слышали и слали в ответ. Праславяне и их потомки, следуя обычаям древних индоевропейцев, упорно отвергали письменность[410].

Возможно, под влиянием христианства праславянская основа *slov– стала собирательным именем, которое сохранилось в самоназваниях словаков, словенцев, словинцев польского Поморья, ильменских словен. Очевидна аналогия в словообразовании «словяне» и «крестьяне», «дворяне», «мещане», не имеющая связи с топонимикой, на чём настаивал М. Фасмер. Ошибочно его предположение о происхождении морфемы *slov- от однокоренных гидронимов.[411] Праславяне воспринимали друг друга не только как «понимающие слово» и вовсе не в противопоставлении с иноязычными народами – немцами. (не знающие «слов» общались знаками, немо, «чужие люди» говорили чужь – откуда современное «чушь»). Славяне считали себя «чтущими слово», «служителями слова», если учесть, родство древнерусских слуга, служить, слушать, послушник, послушание.

По мнению М.Гимбутас, этноним словены (Σουβένοι) впервые во II веке н. э. употребил Птолемей в «Географии».[412] Затем в более точной форме Σκλαβήνοι («склави́ны» он был упомянут лишь в VI веке Прокопием Кесарийским («Война с готами», 536–537 гг.) и в латинизированной sklovene историком Иорданом («О происхождении и деяниях гетов», 551 г.). Вероятно, в V–VI веках н. э. в восточнославянском мире этноним словѣне, словяне в результате перехода безударного – о– в – а– видоизменился в славяне. У этого изменения могли иметься и сущностные причины. Слово почитали даром небес и соединяли со славой, с представлением о свете, озарённости: «быть славным – значит стоять в свете», «быть бессмертным», слава «обусловлена светом», «слово не является просто словом, но является светом».[413]

Русы и их предки считали источник речи «небом», называя так нёбо во рту. Столь же возвышенное восприятие слова как дара свыше сохранилось у эллинов и древних пруссов в словах ουρανóς и dangus – «небо, нёбо». Творцом речи являлся Сварог, чьё имя праславянами могло восприниматься как составное Свар-рог. Если учесть ведийские svár «небо, солнце, свет» и праславянское *rok-ta «речь», а также древнерусское рокотать «греметь», имя световидного божества можно истолковать, как «рекущий (рокочущий) громом с небес». Поразительно это архаическое представление о властном рокоте грозового неба, о неземном происхождении речи и мирового закона – рока. Древнерусское рокъ «срок, год, возраст, правило, судьба»[414] относили к «прореченному свыше», к «роковому» приговору Сварога. Обожествление речи было свойственно и древним индийцам. Один из гимнов Ригведы (X, 125) был посвящён богине Вач (что значит «речь») – «повелительнице», «собирательнице сокровищ», «рождающей отца на вершине мира» и «несущей» с собой богов.

В сравнении со словом и речью понятие язык свидетельствовало о зарождении личностного самовосприятия. Праславянское *językъ– восстанавливается как *jęzvy– c выпавшим – v– в окончании и сближается с авестийским hizvā в том же значении. В слове języ-kъ произошло акцентированное слияние с основой *jęzvy– личного местоимения язъ, я (при общеславянском *jaz).[415]

«Боян и князь». Осколок изразца. Новгород. Середина ХV в.

У ног длинноволосого гусляра в шляпе и с наплечными бармами разложен костёр, рядом стоит человек в кафтане со свитком в левой и птицей на правой руке.

Самоотождествление говорящего со своим языком (органом речи) и родным языком привело к стойкому пониманию: моим языком я говорю с соплеменниками на нашем языке. В этом единстве проявилась важнейшая черта древнерусского сознания. Личное «я» не предполагало обособления. Глагольные формы я есмь, мы есмъ были почти неотличимы, а впоследствии полностью слились: «я есть, мы есть». Русская речь соединяла родной язык человека и всего народа. Слово язычество, возникшее в церковной среде как перевод греческого ἐϑνιϰóϛ «народный», лишь подтверждало древнерусское тождество народ – язык.

Возникновение языка равносильно зарождению религии – смысловой и словесной связи всех со всеми и всего со всем (religio). Родство крови у прарусов сменилось родством веры и языка. На Руси особо чтили прирождённых носителей дара слова: сказителей и певцов боянов (производное от боган «богов, божий», бажан «любимый, любезный»), иначе называемых баянами – умеющих бáить «сказывать», способных обая́ть «околдовать» словом и убаюкать «успокоить, усыпить». Обладателями пророческого дара считали ветий – прорицателей, предсказателей, которые могли велéти словами – повелевать чувствами и мыслями людей. Всех их именовали слáвиями, что значило «славящие», сравнивали с соловьями «поющими словом». Сходное уподобление существовало у древних греков, называвших сказителя «аэд» (от ἀοιδóς «певец, заклинатель»), словом, родственным с αηδóνι «соловей». Прарусы сравнивали соловья и солнце, которое эта солóвая (от праславянского *solvъ «желтовато-серый») «жёлтая» птица с красной грудкой и рыжеватым хвостиком, встречает пением на заре. Древние римляне сближали имя соловья luscinia со словом lux «свет».

О богатом словаре древнерусской духовной жизни говорят сохранившиеся до наших дней слова ум, рассудок, мысль, толк, догадка, дума (родственное с дым и древнегреческим θυμóς «душа, дух»), ведать, знать, постигать, учить, смекать, проницать, полагать, представлять, мечтать, воображать, мнить (сравнимое с древнеиндийским mánas «ум, дух, разум» и латинским mens «ум»), чтить (близкое к древнеиндийскому cétati «соблюдать, мыслить»)… Существовало множество глаголов, означавших способы и виды речи: сказывать, глаголать, говорить, прорекать, беседовать, сообщать, произносить, замечать, намекать, упоминать, молвить, вещать, (пропо)ведовать, гласить, толковать, объяснять, судить, славить, хвалить, петь, просить, молить, оплакивать, звать, кликать, галдеть, кричать, орать, ругать, бранить, клясть, ворчать, бормотать, лепетать, мямлить, шептать…

Вершиной словопочитания являлся «призванный с неба» глагол, заклинающий смерть. Кресильным словом возрождали души предков, заговорным исцеляли больных, вещим предсказывали судьбы. С мольбой и хвалой обращались Сварогу и покойным родителям, доброй речью привечали живых. Бранным (обережным) словом оборонялись от врагов на поле боя, проклинали нечисть, изуверов и изгоев. В Средние века сквернословие осуждалось как богомерзкий грех, магические проклятья считались колдовством, вели к церковным прещениям и наказаниям. Но речевые запреты слабели вместе с верой в неодолимую власть слова…

В Средние века сохранялась удивительная приверженность к праотеческому именословию, на старинный лад было переиначено немало имён из православных святцев: Шура, что значило щур, чур «предок» (от Александр, Александра), Мара, Маруша, Маруха «марящая (от солнечного жара)», Маня, Мася «маленькая» (от Маруся, Марфа), Нюра – искаженное нура «понурая» (от Анна), Дуня, Доня «дочь» (от Евдокия), Поля «полевая» (от Пелагея), Галя, Галка (от Галина), Креся, Кристя «крещёная» (от Христинья), Женя «жена» (от Евгения), Женя «женатый» (от Евгений), Авсей «Овсень» (от Евсей), Сева «сеющий» (от Всеволод), Сеня «дух предка» (от Семён), Костя «костистый» (от Константин), Паля «палящий», Паша «пашущий», Паня «пан» (от Павел), Петя, Петька «петух» (от Пётр), Родя «родной» (от Родион).

В течение многих веков образ бескрайнего «простора» оставался в числе важнейших и для древнерусского, и для средневекового сознания. Он обнимал всю Вселенную, окружающий мир не казался враждебным. В языке и письменности запечатлелось восприятие «кругодолья земель и небес» как свободы, приволья, радости душевной. «Повесть временных лет» упоминала о «веселье и пространстве», противостоящих «тесноте» бытия. И.И. Срезневский в «Словаре древнерусского языка» приводил ряд значений слова простороньство «свобода, раздолье», со временем пополнявшихся все новыми оттенками – от «громадности», «великости» и «бесконечности» в XI веке к «довольству, приволью» в XIV столетии. Один из текстов 1499 года говорил о «пространстве сердца» как о его «веселье».[416] В русской речи и народном сознании земная ширь становилась земным шаром, а небесная голубизна превращалась в бездонную глубь.

Поклонение Сварогу, изрекающему божественные глаголы, предопределило веру в Бога-Слово, «сошедшего с небес». Древняя «религия слова» привела к утверждению в Средневековье и в Новое время стойкого словоцентризма русской культуры, к появлению впоследствии великой литературы.

Пятница – небесная вестница и проводница душ

Почитание «небесной медведицы» и первого сварожича, человеко-медведя, после перехода прарусов к свето-солнечной религии было перенесено на Мать-сыру-землю и на бесплотных полунебесных существ Мокошь и Пятницу. Они олицетворяли мощь всесильного Сварога, чудотворное действие «живой земли», взятой с могил предков и родных нив. В Средние века сохранилось всенародное почитание Пятницы, отождествлённой со св. Параскевой. Благочестивые крестьяне полагали: «В пятницу, матушку Прасковью, грешно тревожить Землю, ибо во время крестной смерти Спасителя было землетрясение».[417]

Архаическая основа, сохранившаяся в солнечном и народно-церковном календарях, позволяет связать почитание св. Параскевы-Пятницы с трёх– и пятичастным медвежьим коло. Между днём памяти великомученицы Параскевы (28 октября), лишь на пять дней отстоящем от осенних Помин (2 ноября), и днём св. Параскевы Римской (20 марта), почти совпадающим с весенним равноденствием, располагались 144 дня, или ровно две пятины года. Этот период почти совпадал с третью года «южного» медвежьего календаря и полностью соответствовал его «северной» версии, следуя которой, две пятины года отмечались 2 мая и 23 сентября, между Радоницей и осенним равноденствием.[418]

Имя этой таинственной святой является двойным расширением изначального Пѧта – Пѧтна – Пѧтница. Сближение с ним слов пятнó«клеймо, знак, дорожная пошлина», числительного пять и слова путь, основано не только на созвучии. Имени Пя́та соответствовало слово пя́тьник «налагающий клеймо, сборщик пошлины».[419] Податью за «жизненный путь», проходимый под водительством Пяты, являлось её всемерное, поистине жертвенное почитание. В отличие от земной, проторённой через леса дороги (от индоевропейского *dergh– «дёргать, тащить») древний путь был изначально водно-речным, о чём говорят родственные греческое πóντοσ «море, морской путь» и латинское pontus «глубина, пучина; море». От праславянского pǫtь «путь, обычай, правило» происходит современное непутёвый «неправильный, заблудший». Небом Пяте было доверено пя́сть, пя́ти «растягивать, тянуть», прясть, свивать нить жизни. Отсюда происходит одно из прозвищ этой небесной пряхи и повивальщицы – Пя́тина[420]. Она пытала «расспрашивала» совесть человека, оставляя на жизни людей, прошедших испытание, пятнó «мету» удачи, воспитывала и пя́стала «пестовала» чтущих небесный закон, ограждала от злых сил, которые вставали у человека на пути и путали.

Пятница олицетворяла рок, «проречённое» свыше Сварогом. О древности её образа свидетельствует устная словесность, сохранившая скрытую притчами связь человеческой судьбы и священной медведицы (с пятипалыми лапами), на протяжении многих веков превратившейся в Пяту. Сказка «Дочь и падчерица» повествует о двух девушках. Старик (иносказательный образ жреца общины) привозит сначала родную, а затем неродную дочь на ночь в лесную землянку, в которой угадывается медвежья берлога. Там они должны «прясть» – вершить свои судьбы. И той, и другой старик даёт с собой «камень-кремень, огниво и мешочек крупы». Девушка-дочь оказывается доброй и мудрой, делится сваренной кашей с мышкой – обитательницей подземного мира. Девушка-падчерица (отказавшаяся от обычаев предков) оказывается злой и глупой и не делится с мышью. В полночь к первой, а затем ко второй девушке приходит медведь и играет с ними в жмурки. Первой из них мышка помогает не попасть в лапы к медведю и вернуться домой с «возом добра», а второй не помогает, и её съедает медведь.[421] Это поучительное иносказание следует понимать, как выбор жизненного пути. Обе девушки пряли, вероятно, медвежью шерсть, желая получить оберег и выпрясть нить жизни, ведущую к счастливой доле. «Варение каши» означало человеческую жизнь, прядение по ночам и игра в жмурки с медведем – неведение своего будущего. По народным представлениям, власть определять судьбы добрых и злых людей была дана воскресающей медведице-куие, а впоследствии святой Пяте, «знающей путь» от подземных глубин до небес.

В Пяте древние русы видели проводницу душ умерших, наследницу Мокоши. В её честь ставили столбы-божницы, называемые пяты, на скрещении дорог, распутиях и сельских околицах – «на росстанех». Там по праздникам встречали гостей «души предков», там же прощались с уходящими в путь и с умершими. В христианское время св. Параскеву-Пятницу считали спутницей странствующих, как и прежде, возводили в её честь на распутьях и при дорогах молебные кресты и часовни, называемые «пятницами», их почитание сохранялось в течение всего Средневековья.[422] Считалось, что св. Параскева покровительствует купцам и торговле, и потому именно по пятницам до начала XX столетия устраивались торги и ярмарки.

Наконец, Пяту называли Пѣтна. Это прозвище являлось женским соответствием слову пѣтýнь «петух» (буквально – «поющий»). Народное воображение представляло Петну в виде незримого существа ангельской природы. В «Стоглаве» отмечали: тем, кто её почитает, она «заповедует… каноны засвечивати»,[423] иначе говоря, зажигать свечи и петь молитвы. На раннесредневековых иконах св. Параскеву-Пятницу изображали с горящей свечой в руке и нередко помещали на обороте иконы Богородицы. Столь высокое почитание объяснимо тем, что в древнерусское пѣти значило ещё и «совершать богослужение, служить в храме».[424]

В дохристианские времена Петну-Пятницу воспринимали незримой спутницей Сварога, воздававшей ему «петье вечное». Пятница держала в руках начала и концы человеческих жизней, ткала нити их судеб, незримо свивала пелены новорожденных и покойных, сопрягала души обручённых и превращала их в супругов. В Средневековой Руси девицы молились: «Пятница-Прасковея, отдай замуж поскорее!». На севернорусских вышивках и свадебных убрусах XIX века её образ объединяли с Мо кошью, называя так изображение неизменно лишённой лика покровительницы беременных женщин и детей, ростом достигавшей небес, прозрачно-незримой, со «слепящим» солнечным ликом.[425]

Народные поверья сближали Пятницу с Живой и Ладой, покровительницами жизни и брачных союзов, имена которых, вероятно, были лишь прозвищами небесной служанки. В Средние века Живу представляли в виде светоносной девы-зари и считали вестницей солнечного божества.[426] Верили, что она принимает облик кукушки, отмеряющей людям будущие годы, каждую пятницу спускается на землю и шествует по свето-русью, устраивая людские судьбы.

«Воцерковление» народом святой Петны, Пятницы началось ещё в предхристианские времена, и потому её всемерное почитание сохранило так много древнейших черт. На Руси женщины непрестанно «пятничали» – строго постились. Уподобляясь своей небесной покровительнице, они ходили с непокрытой головой и длинными, расчёсанными волосами. Чтобы не затмить солнечного света, в пятницы запрещалось любая «пыльная» работа: пряжа, пахота, разведение костров. В ответ Пятница охраняла дома, семьи, поля и скот, исцеляла от телесных недугов, оберегала от козней нечистых духов. Запреты на женское рукоделие, стирку и иные домашние работы по пятницам сохранялись кое-где в сельской России до середины XX века. Вероятно, пяток «пятницу» в древности считали неделей и чтили, как день покоя и молитв, наподобие пришедшего позже православного воскресенья.[427] Церковь утвердила пятницу постоянным постным днём и добавила к нему среду – «срединный» день седмицы.[428] На протяжении столетий народ праздновал Девятую, устраивая ярмарки и гуляния в девятую пятницу после Пасхи. В течение года почитали «девять обетных пятниц», «девять торговых пятниц», а также двенадцать «именных пятниц», приуроченных к двунадесятым церковным праздникам.

Пятницу считали не только «небесной прядеей», знающей наперёд человеческую судьбу, покровительницей рукоделия, брака и деторождения. С именем св. Параскевы соединилось почитание древней Пятны – путеводительницы душ в мире мёртвых. В народном сознании существовала непреложная связь Пятницы с Распятием (от праславянского *pьnǫtь «натягивать, растягивать») и крестными страданиями Христа. На старинных иконах св. Параскеву изображали с восьмиконечным «русским» крестом в руке у груди и непременно в красном облачении, присваивая ей равноапостольское достоинство «свидетельницы воскресения» и, быть может, нисшествия Христа во ад. Св. Параскеву-Пятницу призывали на помощь в последнем «крестном пути» – посмертном шествии души по мытарствам.

Древнерусский «женский календарь»

Средневековый народно-церковный календарь сохранил следы существования в дохристианские времена строгих правил брачных отношений, сложившихся за многие века жизни в крайне суровых условиях. Сугубое почитание женщинами некоторых святых и церковных праздников, дни памяти которых следовали в определённом порядке, складывалось в особый «женский календарь».[429] Всё годовое время делилось на благоприятное и неблагоприятное для зачатия и сохранения потомства. Жизнь людей определялась сменой тёплых и холодных времён года, зависела от запасов пищи и корма для скота, бережливости и строгих самоограничений.[430]

Св. Параскева, наречённая Пятница. Икона. XVI в.

Наиболее трудное время приходилось на сорокадневный срок от весеннего равноденствия до Радоницы, получивший выразительные название березозол, бережень, пост – от слова «пустой», (от него произошли церковные названия «мясопуст», «жиропуст», «маслопуст», «сыропуст»).[431] Великий пост в Средневековье по старинке называли Великое говеино. Это время посвящали всеобщему покаянию. Глагол каятися, родственный авестийскому kāy «платить, каяться», происходит от индоевропейской основы *kaj «один, одинокий». Однако в древности даже самое строгое покаяние вряд ли вело к уходу из общины. Отшельниками поневоле становились лишь изгои, осуждённые на временное наказание, в любом случае оно означало неминуемую гибель от зверей, холода и голода.

Пора предбрачных «игрищ»

О целомудрии древнерусских брачных отношений свидетельствуют летописи. В «Повести временных лет» отмечалось: закон «въстави единому мужю едину жену имѣти и женѣ за одинъ мужь посагати /…/. Сего ради прозваше и́богъСварогъ».[432] Возможно, под влиянием соседних языческих народов строгость этого правила со временем слабела, и в последние века перед крещением Руси у радимичей, вятичей, северян, древлян возникло многоженство.

В дохристианский период игрища и гулянья, помолвки и сговоры молодых сопровождали каждое из трёх «новогодних» празднеств: Зимние святы, Масленицу и Купалу. После зимнего солнцеворота предбрачные обряды длились до закличек на св. Авдотью-весновку (1 марта), до Сороков (день свв. Сорока мучеников, 9 марта) либо до дня св. Марьи-за-жги-снега (1 апреля). Они прерывались на весеннее говение, возобновлялись в Радоницу, затем шли всё лето до осеннего равноденствия и Покровов, после которых прекращались почти на четверть года – до новых Зимних свят.

В Средневековье, молодёжные игрища начинались на Рождество, продолжались на Масленицу, но прерывались Великим постом. Если позволял церковный календарь, они возобновлялись в древнюю Радоницу, приуроченную ко дню св. Еремея-запрягальника (1 мая). Череду майских гуляний, называемых «маёвками», народно-церковный календарь вёл до самой ранней даты начала Петрова поста (18 мая). Со «середнего Спаса» (на Преображение, 6 августа), почти совпадавшего с праздником Зари (5 августа), вновь начинались предбрачные призаривания «ухаживания». Хороводы и молодёжные гуляния прекращались после Покрова и разрешались лишь в двухнедельные Рождественские святки.

Всего на всевозможные молодёжные игрища и хороводы в солнечном коло приходилось около 140 дней. В христианскую эпоху их число сократилось до 80–90 дней, остальные были заменены «неплотскими» церковными праздниками. За полугодие от Покрова до Благовещения с учётом двухнедельных Рождественских святок насчитывалось 35 дней с гуляниями. От Благовещения и разгульной Масленицы до первых «маёвок» отмечался лишь один день игрищ на св. Егория-вешнего (23 апреля), в мае они допускались на Пасхальной седмице (но сопровождались запретом на супружеские отношения), на Вознесение, в Троицкую неделю и на Петровки – неделю после дня свв. Петра и Павла (29 июня). Осенью, со дня св. Семена-летопроводца и до Покрова, отмечали 5 праздников с гуляниями и девять свадебных дней Бабьего лета. Всего же второе полугодие насчитывало около 50 дней с предбрачными обрядами.

Брачное время

В предхристианские времена весенние игрища завершались в праздник Купалы. Молодые прилюдно обручались у костра, их вступление в честно́й «законный» брак отмечали общинным пиром. Пора свадебных веселий длилась всё время летнего солнцестояния и Русальницы до Ярилина дня (4 июля). После этого до окончания сельских работ браки сменялись призариваниями и возобновлялись после завершения сорокадневного зарева, которое приходилось на Сдвиженье, Воздвиженье (14 сентября). В Средние века после православной Радоницы, вопреки благочестивой поговорке «кто в мае женится, век будет маяться», вновь принимались «играть свадьбы». Несмотря на противодействие священства, обручения и свадьбы начинались по старинке на Купалу – в дни св. Аграфены-купальницы (23 июня) или св. Ивана-купальника (24 июня). Подобное упорство свидетельствовало о стойкости древних брачных обрядов, совершавшихся даже вопреки летнему Петровскому посту. Пору свадеб в Средневековье завершали даже позже Ярилина дня, в праздник свв. Петра и Февронии Муромских (8 июля). Месяц со дня св. Семёна-летопроводца до Покрова считался «медовым» для тех, кто бабился, то есть женился, и потому сентябрь именовали «свадебником». Завершала годовой круг браков девятина Зимних святок после солнцеворота – с 22 по 31 декабря.

Обережные дни

В течение года совершалось около сорока женских обережных обрядов и молебнов. Все они делились на помогающие беременным, роженицам и болящим, и «девичьи», предбрачные. При этом ни один из них не приходился на Великий пост и пасхальные празднества (между 3 февраля и 25 апреля), Петровский пост (между 18 мая и 29 июня) и Успенский пост (между 1 и 18 августа).

На зимнюю четверть года, с 23 декабря по 21 марта, приходилось десять нарочитых дней. В праздник Сретения 2 февраля молились о выздоровлении и церковном «очищении» рожениц, 3 февраля поминали св. Анну Сретенскую, покровительницу замужних. В эти холодные месяцы ограждались от «лихорадок-трясавиц», злых духов и «коровьей смерти» окуриванием, огнём костров и свечей (факелов), «опахиванием» сёл.

После Масленицы, в месяц березозол, когда нужно было оберегаться от такого зла, как неурочное зачатие младенца, и далее – до Купалы вводился строгий запрет на брачные отношения. В Средневековье таких запретов стало больше: 13 февраля чтили св. Мартемьяна, а 13 апреля св. Фомаиду – избавителей от «блудной страсти». Строжайшее воздержание предписывалось и день св. Марии Египетской (1 апреля), называемый «пустые-щи». Весенняя годовая четверть, от равноденствия до окончания Великдня 26–27 июня, содержала около десяти иных обережных дней: от внезапной смерти, укусов змей, зубной боли. Молодые совершали целительные обряды – купались в талой и речной воде, окроплялись вешними росами.

В летнюю четверть, длившуюся до 22 сентября, продолжалась череда искупительных омовений в реках и озёрах, особо заботились об «очном исцелении» – лечении глазных болезней, но более всего – о здоровье беременных. Праздник Ризоположения Богородицы (2 июля) и день свв. Кирика и Улиты (15 июля) считали днями особого покровительства матерям и жёнам. День 16 августа, следующий после Успения Богородицы, считался общим женским празднеством. В Рождество Богородицы (8 сентября) вновь просили о помощи «в женских недугах».

Число особых «женских» дней резко увеличивалось с наступлением осени. На Зачатие Иоанна Крестителя (23 сентября) молились о разрешении «от бесчадия». В день Покрова к заступничеству Богородицы вместе с девицами и невестами прибегали новобрачные и замужние.[433] Вскоре после этого чествовали св. Прасковью-мучельницу, помощницу «в женских тягостях» (14 октября), затем св. Ульяна «покровителя дето-родия» (18 октября), икону Казанской Богоматери, «женской заступницы» (22 октября) и св. Катерину «жениховницу» (24 октября). Сообща просили о помощи в женский «обетный день» (28 октября), вновь призывая св. Прасковью-Пятницу, бабам «скорую послушницу», покровительницу семьи и девичества. Собирались для советов и взаимной поддержки в дни женских посиделок на «Кузьминки» (1 ноября), «Филипповы вечёрки» (14 ноября) и «Мирские каши» (22 ноября). В дни св. Гурия «покровителя супругов» (15 ноября), св. Егория-осеннего (26 ноября) и в праздник иконы Знамения Богоматери (27 ноября) возносили мольбы о «разрешении от бесчадия». В эту четверть года, завершавшуюся 22 декабря, небесных покровителей просили оградить от нечистых духов, грыжи, внезапной смерти, глазных и зубных болей, но особенно истово молились о роженицах и грудных младенцах.

Сроки родин

Пора, благоприятная для родин, в северных краях длилась лишь три четверти года: от Масленицы до Коляды. К этому времени съедалась половина запасов еды и корма для скота. Словно в напоминание дни 16 и 24 января в Средние века получили красноречивые названия «Пётр-полукорм» и «Аксинья-полухлебница». После них наступали самые суровые месяцы зимы и ранней весны, наиболее опасные для грудных младенцев. Суровость весеннего поста определялась крайне высокой смертностью зачатых в это время детей. Слово чадо «дитя, младенец» произошло от глагола зачать,[434] его чаяли родить не в лютое зимнее время, а в тёплый и дающий новую пищу год. Весеннее новолетие открывало пору всеобщего обновления и омоложения. Многодневным масленичным весельем чествовали рождение мира, природы и людского рода – нового поколения детей. На первые проталины и свежую траву выгоняли скот и домашнюю птицу. День первого выпаса скота на св. Егория-вешнего (23 апреля) считался завершением почти семимесячной, тянувшейся от Покрова, жизни за счёт летних и осенних запасов. С каждым днём отступали голод и болезни, становилось легче выхаживать новорожденных. В народно-церковном календаре конец Великого поста по старинке отмечали в день св. Иакова (30 апреля) – в канун древней Радоницы, но следуя церковному календарю, брачный пост отменяли лишь по завершении пасхальной седмицы.

Отступая от начала родин на три четверти года назад, отсчитывали по солнечному коло, установленные для зачатий сроки. Это время длилось от летнего солнцестояния до весеннего равноденствия. После Масленицы браки строго запрещались и возобновлялись лишь на Купалу. Этот особый срок жизни не случайно называли постом «пустым» временем, его посвящали воздержанию, покаянию и телесному очищению. В течение года время родин отмечала вереница «наступных» дней. В народном месяцеслове она начиналась 31 марта, в день св. Ипатия, «разрешителя от не-плодства», 22 июля чествовали св. Марии Магдалину, «помощницу в родах», 1 августа, молились св. Соломонии, помогавшей «детным и бережим (беременным) бабам», 26 августа почитали свв. Адриана и Наталью, помощников в браках, 9 сентября, сразу после Рождества Богородицы, «роженицы и бездетные» чтили свв. Иоакима и Анну. Молитвы на Семён день (св. Симеона-летопроводца) сулили благополучие семейным женщинам.

Особое место в «женском календаре» занимала пора последних в году родов. Она приходилась на сорокадневный корочун и впоследствии совпадала с Рождественским постом, в чём усматривался важный смысл. На срок, завершающий солнечный круг, выпадали самые тяжёлые предродовые недели. В эти дни всех почитаемых святых и все святыни связывали с «поможением в трудных родах» и болезнях «неплодства»: св. Екатерину-мучельницу, «помощницу в родах» (24 ноября), праздник иконы Знамения Богородицы (27 ноября), св. Варвару-мучельницу (4 декабря), праздник Зачатия св. Анны (9 декабря) и св. Анастасию-узорешительницу (22 декабря).[435]

Первый день после зимнего солнцеворота в древности посвящался роженицам и назывался «рожаничная трапеза» или «бабьи каши». Сразу после Коляды женщины устраивали своё особое пиршество и совместно угощали повитух. С этого дня и до Масленицы, на всё время суровой зимы должен был прерваться круг рождения детей. Позже день зимнего солнцеворота был соотнесён с Рождеством Христовым, а «день рожениц» совмещён с церковным праздником Собора Пресвятой Богородицы (26 декабря). Наутро, в Степанов день (св. Стефана Первомученика, 27 декабря), вновь творили молитву «при трудных родах». На этом древний период родин завершался.[436]

Брачные запреты и православие

Христианство не могло не учитывать естественных основ бытия. Эпоха, когда люди следовали за жизнью животного мира и рождали потомство неизменно в одну и ту же пору, завершилась с принятием христианства. Законы природы уступили место церковным законам. Наложение православного календаря на обрядовую основу солнечного коло привело к многочисленным неточностям и допущениям, однако в целом народно-церковный месяцеслов сохранил и древний запрет на рождение детей в самое неблагоприятное время года, и правила супружеского сожительства, и дни оберегов рожениц и младенцев.

С учётом пасхальной седмицы срок великопостного запрета на брачные отношения возрос до 49 дней (семи недель), стал подвижным: самая ранняя дата его начала падала на 2 февраля, а самая поздняя дата завершения – на 25 апреля. Строгое воздержание предписывалось в праздник Благовещения (25 марта). Самый ранний день Пасхи отмечался именно на Благовещение, и потому супружеское воздержание в некоторые годы отменялось уже с 1 апреля, по завершении попразднества Благовещения и окончании пасхальной седмицы – на 80 дней раньше начала дохристианских браков на Купалу. В отдельные годы младенцы рождались не после весеннего равноденствия, как прежде, а в январские, февральские и мартовские холода.

Греческие миссионеры настойчиво пытались приспособить церковный устав, созданный в ином месте и ином климате, к русской жизни. Петровский пост, первоначально введённый византийцами для славян,[437]начинался через неделю после праздника св. Троицы. В соответствии с лунно-солнечной пасхалией он длился от одной до шести недель (с 18 мая по 29 июня) и завершался в день свв. Петра и Павла, «по молитвам которых предотвращалось зачатие».[438] Таким образом налагался запрет на брачные обряды Купалы и частично Русальницы. Успенский двухнедельный пост, учреждённый в Византии вскоре после крещения Руси, неизменно начинался 1 августа, накануне праздника Зари и новой поры молодёжных призариваний. В XII веке, в память св. Ивана-Многострадального (18 июля), «борца с блудной страстью», был установлен день строгого воздержания, который приходился на самый разгар летнего времени ярей.[439] Монашество клеймило древние обряды, связанные с продлением рода, но ввести естественную жизнь в рамки строгой церковности и юлианского календаря вряд ли было возможно. Насилие встречало внутреннее отторжение, вело к отдалению «народного» православия от «книжно-монашеского».[440]

По уставу Православной церкви небрачными днями считались среда и пятница, воскресенье и главные церковные праздники, включая пасхальную неделю. Сверх того, обязательными для супружеского воздержания являлись три однодневных строгих поста: на Усекновение главы Иоанна Предтечи (29 августа), Воздвиженье (14 сентября) и Крещенский сочельник (5 января). Церковные посты и постные дни, равносильные запретам на брачные отношения, привели к тому, что время зачатия детей сократилось, приблизительно, на 130–150 дней в году (в зависимости от длительности Петровского поста). В течение года дни церковных запретов и разрешений на брачные отношения распределялись значительно равномернее, чем ранее, и новорожденные появлялись на свет на протяжении всех двенадцати месяцев. Однако жизнь на Руси была куда суровее, чем в Византии. Выживаемость детей постепенно увеличивалась в течение столетий, но даже в начале XX века их смертность в России была крайне высока: от болезней и слабости умирал в среднем каждый третий новорожденный.

Со временем народные правила семейной жизни сблизились с церковными. «Великий миротворный круг» русского. «Великий миротворный круг» русского Средневековья сохранил обрядовую основу солнечного коло, вобрал в себя основные брачные обычаи дохристианских времён, соединил их с нравственными устоями и календарной символикой православия. Отныне завершающее время для родин приходилось не на Зимние святки, а на праздник Рождества Христова, последний срок для зачатий определяла не Масленица, а Благовещение Богородицы.

Древние посвящения и церковные праздники

Обряды очищения перед каждым солнечным празднеством являлись телесной жертвой божеству, вели к освящению и искуплению человека – избавлению от грехов. Без очищения и благодарственных молитв после обряда участие в нём грозило опасностью и человеку, и всему роду. Древнерусские очищения-посвящения длились одну девятину, как и у других европейских народов: 9 дней продолжались обряды посвящения в элевсинских мистериях и поминовения римлянами душ предков (манов), среди французских католиков до наших дней существует традиция совершения по обету neuvains «девятин поста и молитв».

Древний обычай «посвящений» вошёл и в обрядовую жизнь православия. Возможно, слово святы (святки) некогда означало не только сам праздник, но и обряды приготовления к нему. «Посвятительный» смысл сохранился в обычае свячения перед церковными таинствами и праздниками воды, масла, свечей, яиц, куличей, пасх, икон и др. Начала свят сами могли стать почитаемыми днями и впоследствии вызвать появление предпразднеств и попразднеств (отданий праздника), словно отделявших в православном календаре праздники от остального времени.

В Средневековье наиболее стойкие следы девятидневных посвящений сохранились лишь перед двумя важнейшими народными празднествами: Купалой (Зеленые святы) и Колядой (Зимние святы). Вероятно, посвятительные обряды совершались не только перед солнцеворотами, но и перед равноденствиями. Некогда праздник Масленицы предваряли девятидневные бережи – обряды молитв и оберегов от зла перед вступлением в «новый год», в христианское время срок их начала по старинке называли Сороки, но приурочили ко дню свв. Сорока Мучеников и перенесли с 12-го на 9-е марта. Девятина перед осенним Вересенем, по всей видимости, рано утеряла «посвятительный» смысл и в Средние века слилась со свадебными днями Бабьего лета.

Предположительно, существовали обереги и благодарения перед четырьмя «промежуточными» солнечными праздниками. В таком случае, каждый из восьми годовых сроков должен был завершаться девятинами очищения, сопоставимыми с предпразднествами в православном календаре. Одним из таковых являлись девятидневные Оклички родителей перед Радоницей, начинавшиеся с 21 апреля и сопровождавшиеся особенно строгим говением.

Доказательством существования в Древней Руси очистительных девятин может служить довольно точное совпадение их крайних дат по солнечному коло с днями ряда православных праздников. Расхождения при этом не превышают 2–3 дней. Предпразднества имеют не все главные праздники, чин их отдания также совершается по-разному: в Благовещенье – на следующий день, в Рождество Богородицы и Введение – на четвёртый день. Попразднества после Сретения, Преполовения Пятидесятницы, Воздвижения, Троицы, Преображения и Рождества продолжаются в течение седмицы, а после Богоявления, Вознесения и Успения – в течение девятины. Исключением является празднование Пасхи, отдание которой совершается накануне сорокового дня – Вознесения. Если же в длительность праздничного служения включать пред-празднество и попразднество, то в ряде случаев она составит ровно девять дней: в Сретение, Вознесение, Троицу, Преображение, Воздвиженье. Разная общая длительность праздников свидетельствует об отходе в Средневековье от строгих ритмов древнего календаря: богослужения на праздник Благовещения идут в течение трёх дней, на Рождество Богородицы и Введение – шести, на Успение – десяти, на Рождество – двенадцати, на Богоявление – тринадцати дней.

Часть пятая

Возникновение государства

Славяне, русы и норманны

Появление готов в Северном Причерноморье в середине III века н. э., нашествие гуннов в конце IV века, аваров в VI веке, а столетием позже хазар разделило праславянскую общность. Эпоха переселения народов совпала с вековым похолоданием. Предки южных славян устремились с древней родины около Карпат на берега Дуная, Балканы и Пелопоннес, предки западных – в Центральную Европу, к Балтийскому Поморью, низовьям Одера и Эльбы.

Предки восточных славян в III–IV веках двинулись к Среднему Днепру, Дону и Приазовью. Возник южный очаг древнерусской цивилизации, в котором со славянами смешивались готы, даки, скифо-сарматы, тюрки. Затем часть славян покинула эти земли и переместилась на Среднюю Волгу и берега Камы, где в III–VII веках создали мощную многоэтничную именьковскую археологическую культуру – всё ещё мало изученный восточный очаг древнерусской цивилизации. Наконец, выходцы с берегов Припяти и Днепра переселились (предположительно, вместе с потомками венетов и славенов из Померании) на Северо-Восток, в область Чудского, Ильменского и Ладожского озёр. На основе археологических культур «псковских длинных курганов» (V–X вв.) и «новгородских сопок» (VIII–X вв.) возник северный очаг древнерусской цивилизации, частично вобравший в себя балтские и угро-финские племена.

На новых землях славяне вернулись к оседлому земледелию – к трёхполью и многополью. Об этом свидетельствует праславянское *selo «пашня», родственное латинскому solum «почва», и древнерусское село «жилище, дом, поле», производное сели глагола сесть – сели. «Ско-родом» походной жизни сменили рубленые избы, начали возрождаться ремесла, вокруг сёл возникли круговые укрепления – города. По всей видимости, в это время окончательно сложились обычаи почитания Мать-сырой-земли.

Первые греческие, латинские и арабские экзонимы, относимые к восточным славянам (анты, склавины, сколоты, сакалиба, венеды и др.), появились в период распада праславянского единства и дальнейшего раздробления славян на востоке Европы. Их общее самоназвание, восходившее к древнеевропейской эпохе, забылось среди имён-прозвищ десятков племён, но все они понимали друг друга и потому называли себя собирательным именем словяне «знающие слово (язык)». Арабские географы начала IX века аль-Балхи, аль-Истахри, Ибн Хаукаль упоминали три области проживания восточных славян: Куйяба (Kūyāba), отождествляемая с Киевским княжеством, Славия (Ṣ(a)lāwiya), под которой понимают земли ильменских словен, и Арсания, Артания (’Arṯāniya), о местоположении которой точных сведений нет.

Вопрос о самоназвании создателей древнерусской цивилизации впервые был поставлен Ломоносовым и до сих пор не нашёл окончательного разрешения. Античные историки называли русов «народ рос», «тавроскифы», «скифы», ошибочно относили к ним имена разноязыких племён, населявших Северное Причерноморье. Византийский хронист Иордан в VI веке упоминал росомонов, которых сближают либо с готами (и объясняют этот этноним с помощью древнегерманских основ ros- «рыжий, красный» и mana- «люди»), либо с ираноязычными кочевниками (и возводят его к ирано-осетинским rohs- «светлый» и mojnx «люди»). В обоих случаях слово росомоны означало «рыжих, светлых людей» неславянского происхождения.

Неправдоподобно предположение о смешении скандинавского названия военных дружин rofrsmen «гребцы» и финского ruotsi «шведы», в результате которого возникло «восприятие северными пришельцами земли на юге Восточной Европы как своей, а местным населением – дружинников норманнского происхождения как отчасти «своих», и якобы вследствие этого восточные словяне приняли в качестве самоназвания варяжский этноним русь.[441]

Отождествление варягов и руси IX–X веков со скандинавами приводит к закономерным вопросам. Почему норманны, основавшие в русских землях лишь несколько поселений, а в Западной Европе – ряд государств, оставили приписываемый им этноним только на Руси, где, по свидетельству «Повести временных лет», норманны-русы являлись славяноязычными? Как скандинавы могли на судах с ограниченным запасом пищи проделать путь более двух тысяч вёрст от стоянок в Старой Ладоге, Рюриковом городище у Новгорода или Гнёздово под Смоленском до устья Славутича (Днепра), а затем плыть до Константинополя и вступать в войну с могущественными греками? Как эти сравнительно небольшие отряды пеших воинов с тяжёлым вооружением (в среднем, по пятьдесят человек на судне) могли противостоять на Днепре живущим по его побережьям кривичам, радимичам, дреговичам, северянам, древлянам, а на волоках около днепровских порогов – коннице многочисленных и прекрасно вооружённых кочевников? Одна лишь попутная торговля вряд ли позволяла скандинавам совершать такие походы. Суровая зима почти на полгода сковывала реки льдом, их драккары нужно было вытаскивать на берег, где их легко можно было уничтожить…

Норманская теория возникновения этнонима русь рождает больше вопросов, чем ответов.[442] C ней можно сопоставить гипотезу О.Н. Трубачёва о происхождении реконструируемого им самоназвания *russi– на языке синдов, потомков древних индо-иранцев в Северном Причерноморье (от древнеиндийского ruksą «блестящий, светлый»).[443] Созвучным с именем русь являлся этноним ираноязычных предков алан – роксоланы (Ῥοξολάνοι, Rhoxolani), образованный от иранской основы rūxs-/roxs– «светлый» и родственной персидскому ruxs «сияние». В последние века I тысячелетия так называли себя ираноязычные рухс-асы «светлые асы» – предки осетинских асов, упоминаемых в русских летописях под именем ясы. В.И. Абаев производит имя «роксоланы» от roxs-alan «светлые аланы», где roxs связан с древнеиранским rauxšna «светлый», а этноним alan восходит к aryana «арийский, ариец».[444] Существовали и другие самоназвания ираноязычных народов Северного Кавказа и Приморья со значением «светлый»: rusan, rus, ruxn.[445]

Обе гипотезы не отвечают на важнейшие вопросы: под действием какой силы был объединён огромный, разноплемённый восточнославянский мир: от запада (Правобережье Среднего Днепра) и юга (Азово-Черноморские побережья), до севера (Новгородский край и Балтийское побережье) и востока (Средняя Волга)? Как собирание этих земель могло произойти под «иноземным» именем руси, носителями которого являлись либо немногочисленные отряды норманнов, либо кочевые народности Причерноморья и предгорий Кавказа? Убедительно объяснить происхождение самоназвания рус с помощью заимствований от других народов вряд ли возможно.[446]

Выйти из языкового и смыслового тупика позволяет предположение о существовании коренных славянских носителей этого этнонима – наследников киевской культуры, отдалившихся от соплеменников на полторы тысячи километров. С III–IV по VII век они обитали на обоих берегах Волги, от обширной Самарской Луки (60 на 30 км), соединённой узким перешейком лишь с восточным берегом реки, до её слияния с Камой. При прямом участии «поволжских прарусов», распространившихся вверх по течению и вглубь побережий обеих рек, сложилась многоплемённая именьковская культура.[447]

В 1992 году О.Н. Трубачев, говоря об славянских гидронимах Днепро-Донского региона, установил «диалектность именьковско-волынцевской группы славян» и высказал предположение, что «именно здесь начал шириться этноним Рус, Русь».[448] В.В. Седов, основываясь на обширном археологическом материале, пришёл к выводу: «левобережно-днепровско-донская группа славян, сложившаяся в результате переселения носителей именьковской культуры, стала ядром последующего формирования южновеликорусов».[449] Впоследствии он высказался ещё более определённо: «В период гуннского нашествия носители этнонима русь мигрировали в Среднее Поволжье, где создали именьковскую культуру. Через три столетия они вынуждены были переселиться в левобережно-днепровско-донской регион, где представлены волынцевской культурой. Место их проживания здесь фиксируется в летописях как Русская земля (в узком значении)».[450]

Эта гипотеза, требующая дальнейшего археологического и языкового подтверждения, достаточно убедительно объясняет, почему самоназвание русы «русые, светлокожие» столь внезапно всплыло в недрах возникающего государства, именуемого Руськая земля, и столь широко (вплоть до закарпатской Руси) распространилось среди восточных славян. После появления новых данных, изменивших представления о внутренне неоднородной именьковской культуре и её связях с поселениями «поволжских прарусов», взгляды В.В. Седова стали подвергаться критике, усиленной недостатком археологического материала. Однако иной, столь же убедительной концепции до сих пор никем не предложено.

Причина, по которой носители киевской культуры ушли с Поднепровья так далеко на восток неизвестна. Быть может, в отличие от соплеменников, укрывшихся от гуннов на севере, они двигались строго на восход солнца, навстречу обожествлённому свету. Следуя чутью земледельцев, они искали плодородные лесостепи, сходные с покинутыми, и нашли их в Среднем Поволжье. Южнее, где простирались богатые чернозёмы, начиналась смертельно опасная Степь. Не исключено, что пра-русы пришли на Волгу вместе с готами, носителями во многом общей для них черняховской культуры. На Старомайнинском городище (Ульяновская область) со славянскими постройками соседствовали «длинные дома» германцев, а также земляные могилы кочевников.

В Поволжье прарусы вступили в тесное взаимодействие с позднескифскими, угро-финскими, балтскими и тюркскими народностями, позаимствовали от них многие черты быта и материальной культуры. При этом они сохранили родной язык, верования и обряды: почитание свето-огненного божества, сожжение умерших, захоронение их праха на окрестных нивах. Славяне приобщили местные племена к пашенному земледелию, выплавке железа, ремёслам и, по всей вероятности, к своему богатому, гибкому языку. За три столетия непрерывных внутренних перемещений и смешений многоплеменную по происхождению именьковскую археологическую культуру сплавили невещественные начала: язык и воля. В совместной защите от врагов возникла внутренне единая народность, принявшая праславянское самоназвание русы,[451] в недрах которой зародилось особое сословие потомственных воинов – прообраз средневекового казачества.

Более шести сотен уже найденных археологами селищ именьковцев располагались, в основном, на границах лесов, родовыми гнёздами, нередко с городищем на речном мысу. Подобно жителям Поднепровья, именьковцы обитали преимущественно в срубных квадратных или прямоугольных полуземлянках с серединным столбом, четырёхскатной кровлей и открытым очагом. Они охотились на лося, зайца, бобра и медведя, разводили лошадей, крупный и мелкий скот, возделывали просо, ячмень, полбу, использовали серпы и косы, а в земледелии – плуги с наральником «приднепровского типа». Изделия именьковцев из железа, меди, бронзы, оружие (топоры, мечи, наконечники копий и стрел) и глиняная посуда были почти лишены украшений, но отличались высоким качеством. Их археологическое наследие III–VII веков выделяется на фоне восточнославянского ярко выраженным смешанным типом, богатством и признаками более зрелой культуры. Об этом свидетельствуют находки в ареале Сиделькино-Тимяшево, на городищах Кондурча, Лбище, Переволоки, Старая Майна, Ош-Пандо-Нерь, Новая Беденьга и др.

Гидронимы славяноязычных именьковцев неизвестны, но, можно утверждать, что Волгу они считали священной и использовали в её названии слово с корнем ros-, подобно тому, как именовали родные реки их предки с Поднепровья (Рось, Роса, Росава и пр). В греческом трактате IV века, авторство которого приписывается Агафемеру, упоминается река ’Рως, которую скифы называли Ρᾶ и отождествляли с Волгой. Праславянское *Vъlъga со значением «вóлога, влага» является попросту переводом санскритского rasā «роса, влага, сок». Тождественны по смыслу и производные от обеих основ: волгскыи «волглый, влажный» и росистый.[452]

В персидском сочинении 982 года «Худуд ал-Алам» упоминается «река Рус, которая вытекает из глубины страны славян и течет на восток, пока не достигнет границ русов»; далее перечисляются три главные очага расселения восточных славян, называемые «городами русов», – «Уртаб, Слаб и Куйафа» (в которых следует видеть Арту, Славию и Куябу) – и уточняется, что «река Рус» «меняет направление и течет на юг, к пределам печенегов и впадает в Аттил».[453] Арабское название «Арса», очевидно, представляло собой искажённое Раса (древнерусское название Волги), однако нельзя исключить, что оно точно передавало праславянский гидроним *Арса – так русы-именьковцы могли называть Каму, «сестру» Расы, которую в древности сопоставляли с Волгой и подчас считали её истоком.

Несомненно, за три столетия жизни на берегах Волги и Камы русы-именьковцы прекрасно освоили судоходство, изучили русла важнейших восточнославянских рек и их притоков. К ним, а не к скандинавам следует отнести (неподтверждённое другими источниками) свидетельство арабского историка ат-Табари о походе русов на Каспий в 644 году.[454] Викинги начали морские набеги в Европу, лишь в последних десятилетиях VIII века. Вряд ли их драккары могли преодолеть неведомый путь по мелким рекам и волокам до Волги, а затем до Каспия, находящегося от Скандинавии на расстоянии в два раза большем нежели Нормандия или Англия. Нет никаких сведений об их столкновениях или союзах с хазарами, которые в VII–X веках владели низовьями Волги. В то же время поволжские русы могли легко добраться вверх по Волге до земель северных славян, по её притокам Суре и Оке достичь верховьев Днепра, а по суше – Волго-Донского междуречья. Константин Багрянородный замечал, что ещё в X веке, совершая привычные походы в Поволжье и обратно, «росы продвигались» от Днепра до Волги,[455] в земли «чёрных булгар» и в Хазарию.

Впервые «народ ерос, мужчины с огромными конечностями, у которых нет оружия и которых не могут носить кони из-за их конечностей», был упомянут под 518 годом в «Церковной хронике» Псевдо-Захарии Митиленского.[456] Речь могла идти лишь о поволжских русах, живущих где-то «рядом с амазонками», поскольку славянских племён с таким самоназванием не существовало, либо об ираноязычных причерноморских кочевниках, что противоречит свидетельству о людях, неспособных к верховой езде. В середине VII века под натиском кочевых булгар основная часть именьковцев вернулась в междуречье Дона и Днепра, приняв участие в создании волынцевской археологической культуры VII–IX веков. По всей видимости, именно они стали впоследствии известны под именем русов. Лишь после их возвращения к сородичам завершилась растянувшаяся на полтысячелетия эпоха Великого переселения восточных славян.

С большой вероятностью можно утверждать, что страна «Артания», «Арсания» существовала задолго до её упоминания в арабских источниках Х-XI веков, была высоко развита и населена русами-именьковцами. Путешественник аль-Истахри помещал её между Хазарами и волжскими булгарами. Основа арабского *artn- через метатезу *urtn-/*rutn восходит к латинскому rutheni «рутены» (искажённому самоназванию пра-славян *ruseni «русины») и реконструируемому праэтнониму *rus, с которым связывалось древнеевропейское почитание медведя *urs – эта праформа у разных народностей видоизменялась в *ars, *ors, *ors, *ort и пр. Судя по свидетельствам о торговле жителей «Арсы» с «Куябой», арабы не отделяли поволжских русов от славян Приднепровья. Название «Арса» было созвучно и с этнонимом близкого русам-именьковцам восточносарматского племени аорсов – на осетинском ors, uors, urs означает «белый».

Географ аль-Истахри в конце Х века ставил описание этой поволжской страны: «Что же касается Арсы, то неизвестно, чтобы кто-нибудь из чужеземцев достигал её, так как там они (жители) убивают всякого чужеземца, приходящего в их землю. Лишь сами они спускаются по воде и торгуют, но не сообщают никому ничего о делах своих и своих товарах и не позволяют никому сопровождать их и входить в их страну. И вывозятся из Арсы черные соболя и свинец. И русы – народ, сжигающий тела своих /мертвых/…И некоторые из них бреют бороды, а некоторые их завивают /…/ и одежда их короткие куртки /…/. И эти русы торгуют с Хазарами, Румом и Булгаром Великим, и они граничат с северными пределами Рума, их так много и они столь сильны, что наложили дань на пограничные им районы Рума /…/».[457]

Упоминания о торговле жителей Арсы металлами, а также «чёрными соболями» и «чёрными лисицами», которые обитают лишь в уральской тайге (и Сибири), подтверждают её волжско-камское местоположение. Автор «Худуд ал-Алам» уточнял: из Уртаба (Арсы) «вывозят очень ценные клинки для мечей и мечи, которые можно согнуть вдвое, но, как только отводится рука, они принимают прежнюю форму».[458] Несомненно, он имел в виду грозное оружие всадников похожее на стальные сабли. О прекрасно вооружённых и воинственных русах упоминали многие мусульманские рукописи той эпохи. Аль-Балхи писал: «Они – народ многочисленный и столь сильны, что налагают дань на соседние с ними провинции…».[459] Аль-Масуди замечал: «Руссы состоят из многих народностей разного рода».[460] Эти свидетельства невозможно отнести к небольшим отрядам норманнов единой национальности.

Поволжским русам удалось соединить трудолюбие пахарей и ремесленников с бесстрашием и сплочённостью кочевых воинов. Они первыми столкнулись с жестокой силой Степи и, уходя от кровавых сражений с булгарами, двинулись на запад, на некогда родные земли. Для противостояния бесчисленным врагам требовалось во что бы то ни стало объединить разрозненные племена восточных славян.

Часть русов осталась в Поволжье, где они в союзе с булгарами и татарами несколько столетий оборонялись от пришельцев, постепенно сливаясь с местными народами. Видимо, об этих «враждебных к чужеземцам» русах упоминал аль-Истахри, к ним же следует отнести сообщения Ибн Фадлана в «Записке» о путешествии на Волгу (начало Х века) и аль-Бакри (XI век) о Волге и Хазарии: «Это – река, которая к ним течёт от Русов и впадает в море Хазарское».[461]

Большинство именьковцев вернулось в Днепро-Донское междуречье, где создали Волынцевскую археологическую культуру. Другая часть по Оке достигла вятичей и смешалась с ними. Третьи поднялись к верховьям Волги, по волокам и рекам добрались до озера Ильмень и далее по Волхову до Ладоги. Вероятно, именно русы основали на реке, названной их родовым именем Русь (впоследствии Порусья), поселение Русь (после XVI века – Руса, Старая Русса), а также крупное селище VII века на речке Прость, рядом с которым два века спустя возникло Перынское святилище. Названия Волхов, Волховец и Волга (при озвончении корневого – х-) вполне сопоставимы. Древнерусское представление о единых по сути благе и влаге объясняет родство слов белого и волога: река Волга почиталась «благой», как и озеро Бологое у Валдайской возвышенности – один из истоков волжской влаги. Здесь, в Приильменье начали собираться с силами северные славяне. Вероятно, поэтому в столь чтимой народом «Глубинной (Голубиной) книге» век за веком воспевали «Ильмень-озеро всем озёрам мати…».

Данные археологии свидетельствуют о том, что поволжские русы свободно поселялись в Приладожье среди словен. Предположительно, именно они около 700 года основали в низовье Волхова древнейшую (из ныне известных) славянскую каменно-земляную крепость – Любшанское городище. При её раскопках были найдены литейные формы, следы кузнечного производства, многочисленные изделия из железа, слитки цветных металлов, а также части наборного пояса, характерного для Прикамья VI–VII веков.[462] В начале VIII столетия у Ладожского озера, куда с Балтики было легко добраться на морских судах, стали появляться воинственные скандинавы. Около 750 года они основали на другом берегу Волхова, в двух километрах от Любшанской крепости поселение Aldeigja (впоследствии Ладога), но спустя десятилетие были изгнаны славянами, которые застроили город срубными деревянными домами. Найденные в раскопах Старой Ладоги VIII века зёрна полбы, неизвестной скандинавам и «резко отличной от западноевропейской», были также, «по всей вероятности, привезены из района Камы и Волги».[463]

«Азово-черноморская Русь» и «русский каганат»

С.А. Гедеонов, Д.И. Иловайский, О.Н. Трубачев и ряд других учёных допускали создание восточными славянами в VI–VII веках крупной общности на Таманском полуострове и в Северном Причерноморье.[464]Гипотеза о существовании «Азово-Черноморской Руси» основана на топонимике и письменных источниках (византийских, западноевропейских, арабских, хазарских), содержащих этнонимы и гидронимы с корнем *ros-.

Д.И. Иловайский утверждал: «/…/ только существование Азовско-Черноморской Руси объяснит нам, почему вообще Русь в начале нашей истории является народом преимущественно мореходным. /…/ Существование Азовской или Таманской Руси позволяет объяснить упоминаемые Арабами походы Руссов на Волгу и в Каспийское море в 913 и 944 гг.».[465] Его предположение сводилось к следующему: «По всей вероятности, до прихода Печенегов и Половцев пределы Тмутраканского княжества на севере почти сходились с пределами Чернигово-Север-ской земли, и тогда понятны будут их связи, о которых еще живо помнит автор «Слова о Полку Игореве», «понятными для нас сделаются морские предприятия Руссов против Византии».[466]

По свидетельствам византийцев, «народ рос», часто вторгавшийся во владения империи, соперничал с Хазарским каганатом, то теряя, то отвоёвывая торговые пути на пространстве от Таны (Танаиса) и Дона («Русской реки») до Волги. Об этом народе сообщали жития св. Стефана Сурожского и св. Георгия Амастридского первой половины IX века. В них говорилось о нападении на рубеже VIII–IX столетий русов во главе с князем Бравлином на город Сугдею (Сурож). Никоновская летопись XVI века рассказывала о четырёх походах русов на Константинополь: при императоре Михаиле (до 856 года), при патриархе Фотии в 860 году, в правление императоров Михаила (в 866–867 гг.) и Василия (в 876 году). Патриарх Фотий утверждал: «народ рос», прежде чем пойти на Византию, «поработил народы вокруг себя».[467]

С.А. Гедеонов для обозначения протогосударственного объединения славян, существовавшего на границе с Хазарским каганатом в VIIIIX веках, предложил другое название: «Русский хаганат в 839–871 годах вернее призвания варягов, договоров Олега, Игоря, Святослава, летописи Нестора. Существование русского хаганата в IX веке (839–871 гг.) неопровержимый исторический факт».[468] Предположение С.А. Гедеонова основывается на нескольких письменных источниках. Ибн Русте в «Книге дорогих ценностей» (начало Х века) сообщает: у них «есть царь, называемый хакан русов».[469] Автор сочинения «Маджму ат-таварих» уточнял на свой лад: «и падишаха русов зовут хакан»,[470] посольство «кагана русов» под 839 годом упоминал в «Вертинских анналах» Пруденций, капеллан Сен-Бертенского монастыря в Западно-Франкском королевстве. Вслед за греками, писавшими о «народе ерос», послов из восточнославянских земель, назвали Hros, Rhos. Византийский император Василий I был уверен, что «каган» – это предводитель норманнов, франкский император Людовик II в 871 году объяснял ему в письме: «Каганом же мы называем государя авар, а не хазар или норманнов».[471]

Г.В. Вернадский полагал, что основателями «Русского каганата» в первой половине IX века явились неславянские «русы», потомки местного аланского населения и скандинавы, появившиеся в Причерноморье, по его мнению, уже в середине VIII века.[472] Однако В.В. Седов с археологической точки зрения обосновал существование с VII по начало IX века «Русского каганата» на землях волынцевской археологической культуры.[473] Он считал, что объединение славян с хазарами, аланами и тюрками возглавлялось выборным военным предводителем, которого называли по-хазарски «каганом», и носило признаки государственности. На землях «Русского каганата» развивались пашенное земледелие, торговля и ремесла, изготавливалось оружие из кричного железа, сырцовой и даже высокоуглеродистой стали. Основным товаром являлась пушнина. Здесь же оказалось сосредоточено «абсолютное большинство кладов куфических монет» IX века, найденных во всех областях расселения восточных славян. На окраинах «Русского каганата» происходила славянизация алан, хазар и мелких тюркских племён (берендеи, торки), ускорившаяся после разгрома Хазарского каганата в 965 году.[474] Столицу этого протогосударства В.В. Седов с оговорками помещал на левобережье Днепра: «невозможно достаточно определенно сказать, где находился административный центр Русского каганата. Не исключено, что это раннегосударственное образование не имело такового, подобно тому, как не было стольных пунктов в раннем Франкском государстве, где резиденции властителей были разбросаны по всей территории»[475].

Древнерусский воин.

Этнографическая реконструкция

Хазарский воин.

Этнографическая реконструкция

Аланский воин.

Этнографическая реконструкция

Вяряги.

Этнографическая реконструкция

Кочевник из Причерноморья.

Этнографическая реконструкция

В объединение, созданное потомками поволжских русов, десятилетие за десятилетием вливались теснимые пришлыми кочевниками народы Причерноморья и Северного Кавказа. Немало готов после переселения основной их части в конце IV века на Балканы осталось около устья Днепра, в Крыму и на побережьях Азовского моря. Аланы, устремившиеся из Причерноморья на запад, создали вместе с вандалами в V–VI веках государства в Галлии, Испании, Северной Африке. Однако множество аланских племён укрылось на склонах Кавказских гор, в лесостепях Подонья, Приазовья и Нижнего Повольжья. На землях волынцевской культуры существовал развитой обмен с аланами, перенявшими от русов устройство домов-полуземлянок с двухскатной крышей и, в свою очередь, повлиявшими на их керамику.

Жители «Русского каганата» свободно смешивались с аланами, ясами, касогами и адыгами, жившими на Кубани, по соседству с Тмутарханским княжеством. Их кровные связи укрепляла общая опасность от тюрков-кочевников, а затем христианская вера. В ту эпоху греки уже обратили в христианство готов и ираноязычные народы Причерноморья, в родстве с которыми находились аланы. Византийские источники отмечали: «Властитель Алании Григорий богобоязнен, христолюбив и носит христианское имя /…/». Во второй половине VII века Григорий крестил своих приближённых в монастыре св. Иоанна Крестителя, крещение всей Алании состоялось в 916 году.[476]

Конец существования «Русского каганата», который точнее было бы назвать «Днепро-Донская Русь»,[477] В.В. Седов связывал с объединением при князе Олеге в последние десятилетия IX века его земель с землями остальной Руси, вскоре покорившей Хазарский каганат. Именование «каган» использовалось не столько в государственных документах Руси, сколько в возвышенно-поэтической речи.[478] Его употреблял в проповедях Митрополит Иларион, оно сохранилось в молитве о киевском князе, начертанной в XI веке на стене Софийского собора: «Спаси Господи кагана нашего…». Спустя век в «Слове о полку Игореви» всё ещё восхвалялись «песнотворцы старого времени Ярославова, Олега кагана любимцы».

Сплав народов

В малонаселённых лесах Восточной Европы границы племён были условными, а в степях ещё более зыбкими. Из-за набегов кочевников славяне то уходили на север, то возвращались к старым пашням, аланы попеременно скрывались в горах и спускались в плодородные долины. Пришлые степняки жили родовыми замкнутыми кланами. Они либо уничтожали местные народы, либо превращали в рабов и данников. Русы называли кочевых тюрков «половцами» (от по́ловый «светложёлтый»). Самоназвания «кипчаки» происходило от тюркского qïfçaq «злосчастный», «печенеги» от bačanak «свояк, свой, родич», имя «торки» (огузы) можно понять, как «люди-стрелы».

Перед лицом жестоких иноземцев причерноморским народам проще всего было сплотиться вокруг древнерусских, открытых иноплеменникам общин. Смешение соседних, во многом сходных славян, готов, алан, аорсов, ясов, касогов и др. было вполне естественным. Эти по преимуществу светловолосые и светлокожие народы были веками знакомы друг с другом, являлись солнцепоклонниками, отличались воинственностью. Совпадали и слова для описания их внешности, которые можно возвести к праэтнониму *rus «русые, светлые». Так называли себя славяне-русы и германоязычные (или ираноязычные) росомоны «рыжие люди, светлые люди», готы слово ros относили к «рыжим» людям, в языках ираноязычных племён самоназвания rus, rusan, roxs значили «светлый, русый».[479] Входя в состав конных отрядов, союзники русов принимали их язык, верования и обычаи, подобно тому, как в недрах именьковской культуры образовалось разноплемённое военное сословие с именем русы. Поддерживаемые вятичами, полянами и северянами, эти полукочевые дружины в IX–X веках ограждали огромное пространство древнерусского мира.

Язык раскрывает понимание дружбы, связанное с открытостью русов близким народам. М.Фасмер считает слово товарищ заимствованием из тюркского (среднеазиатского) tavar «имущество, скот», что неправдоподобно и в смысловом, и в географическом отношениях. Вероятнее всего, оно являлось производным от основы *твор- «создание, изделие», товарищем называли напарника, с кем вместе творят, изготавливают что-либо или продают полученный товар.[480] Другого «чужого, пришельца» русы воспринимали как друга, хотя можно предположить, что первоначально так называли тень человека, идущую рядом, двойника-предка в виде духа.[481] Римляне именовали иностранца hostis «чужеземец, враг». Русы принимали его, как вестника свыше, гость становился приятелем, приятным. При этом ворогом «врагом» считали того, кто отвращался от дружбы и потому становился «отвратным», «неприятным», неприятелем. Сходный смысл носило слово гордый, родственное с город и ограда: «гордыми» называли тех, кто отгораживался от общины-задруги. Опасались людей вероломных — нарушавших веру «присягу, клятву».

Русы не вели религиозных войн. Они отстаивали свою независимость и защищали соплеменников в столкновениях с пришельцами, сражались с соседями за торговые пути. Ибн Фадлан в писаниях первой половины X века упомянул важную подробность: обоюдоострые «мечи русов», она разительно отличала их от плохо вооружённых славян-земледельцев. Некогда подобное различие существовало между «скифами-пахарями» Западного Причерноморья и «скифами-кочевниками» его восточной части.

На северной границе лесостепей русы создавали военные укрепления – города. Об их одежде, похожей на шаровары упоминал Ибн Даста: «/…/ шалвары носят они широкие: сто локтей идет на каждые. Надевая такие шальвары, собирают они их в сборки у колен, к которым затем и привязывают».[482] Бритые наголо, древнерусские воины оставляли на темени или чуть сбоку локон волос в знак посвящения. На ветру этот древний гостец взымался подобно языку пламени – Гостю, сошедшему свыше на почитателей Сварога. Такой локон (оселедец – от искажённого осередец) византийский историк Лев Диакон увидел у князя Святослава Игоревича: «голова у него была совершенно голая, но с одной стороны её свисал клок волос – признак знатности рода».[483] Похожая причёска (айдар) у хазар, печенегов и половцев представляла собою длинную косицу, заплетённую на затылке бритой головы.

«Повесть временных лет» под 964 годом писала о Святославе, под водительством которого русы вновь стали властителями Дона, Восточного Причерноморья и низовьев Волги: «Князю Святославу взрастшю и взмужавшю, нача вон совокупляти многи и храбры, и легко ходя аки пардус, войны многи творяше. Ходя воз по собе не возяше, ни котьла, ни мяс варя, по по-тонку изрезав конину ли, зверину ли, или говядину, на углях испек ядяше, ни шатра имяше, но подклад постлав и седло в головах; такоже и прочий вои его вси бяху. Посылаше к странам глоголя: “хочу на вы ити”».[484] В героическом эпосе Средневековой Европы русским степным витязям соответствовали бродячие рыцари, защитники христиан от иноверных.

Слабые народы погибают в сражениях, сильные в них рождаются. Откупаясь от хазар и защищая свои степные рубежи от пришлых кочевников, потомки поволжских русов начали объединение восточнославянского мира. Они подчинили славян роменской, боршевской и окской археологических культур и двинулись к верховьям Днепра, в земли северян. На рубеже VII и VIII веков под их натиском к возникающему протогосударству присоединились «поляне, яже нынѣ зовомая русь»,[485] на юго-востоке это объединение граничило с Хазарским каганатом, на юге – с тюрками Причерноморья.[486]

Собирателями восточнославянских земель могли стать лишь воинственные, властные и безжалостные даже к соплеменникам потомственные воины-русы. Об их жизненном укладе и обычаях свидетельствовал в конце IX – начале X веков арабский путешественник Ибн Даста: «Русы не имеют ни недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен; единственный промысел их – торговля собольими, беличьими и другими мехами…».[487] При этом он добавлял, что «городов у них большое число, и живут в довольстве».[488] Это означало, что в перерывах между походами, русы укрывались в крепостях. Они легко перемещались по рекам, вели торговлю, воевали с кочевниками и вступали с ними в союзы, покровительствовали славянам, признавшим их власть, и жестоко карали непокорных сородичей.

На основе «Анонимной географической записки» (не позднее 890-х годов), Ибн Русте, Гардизи, ал-Марвази и автор сочинения «Худуд альАлам» утверждали: «Что же касается русов (ар-русийа), то они /живут/ на острове, окружённом озером. /…/ Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булгар и там продают. У них нет пашен, а живут они лишь тем, что привозят из земли славян».[489] Русы покоряли сопротивлявшихся соплеменников, не лишая жизни. Их неумолимая власть вызывала не только страх, но и уважение, поскольку обеспечивала защиту от поистине смертельных степных врагов.

Дольше других в восточнославянском мире русы сохраняли особое, воинское почитание первого сварожича, могучего Барина – умирающего и воскресающего человеко-медведя. Презирающие смерть и потому непобедимые, они объединили к середине IX века своих собратьев в государстве, которое назвали Земля руси, Земля руськая. В нём возродилась великая народность, разрозненная на много столетий, но сохранившая единый язык, верования и память о древней общности.[490]

Отряды русов сражались с кочевниками их же оружием, были столь же стремительны, искусны в бою, неуловимы и беспощадны. Так защищались от степных пожаров, посылая огонь навстречу пламени. Эта война с пришельцами длилась более тысячелетия, с конца VII по конец XVIII века. Начиная с дохристианских времен, сила Руси, основывалась на взаимодействии дозорной конницы с княжескими дружинами и народным ополчением. Знаменательно, что в 890-х годах мимо нововозникшей мощной державы прошли, ненадолго осадив Киев, теснимые турками-огузами мадьяры, которые затем легко опустошили Юго-Восточную Европу и заняли Паннонию.

Воины, выходившие в дозоры и сражавшиеся в дикой степи на границах земли руськой, воспевались в средневековых былинах о богатырях («буй-турах», «бога-турах») и в исторических песнях Нового времени. С. А.Плетнёва видит в них «отряды вольных русских степных поселенцев, аналогичных казачеству, возникшему в степях на 500 лет позднее».[491]

По замечанию О.Н. Трубачёва, этноним русь являлся собирательным, подобным летописным именам соседних народов: чудь, весь, пермь, ямь, корсь… Он означал и род, и призвание: «светлый, сияющий, белый», противостоящий мраку и тьме врагов – их «бесчисленному множеству». Способность терпеть поражения и отступать, не теряя духа, перенимать лучшее у врагов, выискивать их слабые места, мирно с ними уживаться помогла Руси выдержать натиск несметных половецких орд, а затем обратить их в соратников. Союзниками возникшего государства стали кочевые торки, берендеи и печенеги, в XI–XII веках поселенные киевскими князьями в Поросье у Днепра, на границе со степью.

Несмотря на частые войны в X – начале XIII веков с кочевниками Северного Причерноморья, сохранялись связи между «Русской землёй» и русами Приазовья, восточной Таврии и Тамани (Тмутарханского княжества), которых греки именовали «понтийскими росами». В конце I тысячелетия Тмутархань была на время отрезана степняками от восточнославянских земель, отвоёвана в X–XI веках, но впоследствии канула в небытие.

Нашествие монголов в 1220-1240-х годах непоправимо изменило жизнь русов Причерноморья и Придонья. Историк Ибн аль-Асира в те годы писал, что многие русские купцы бежали из Таврии и Тмутархани.[492]Монголы разгромили и покорили булгар и половцев, стремительно завоёвывали Русь, жгли сёла и опустошали города. С 1237 по 1241 год вся страна за исключением Новгородских и Псковских земель, была разорена и покорена.

Общей участи, вероятно, избежала и часть населения Приазовья, Причерноморья и Северного Кавказа. Выходцы из разных народов укрылись в лесостепях высокого Правобережного Дона и в который раз объединились с русами в конных дружинах. На несколько веков их родной землёй стали рубежи Руси. В XII–XIII веках летописцы называли их бродниками. Они жили в поле по нескольку лет, возвращались к родственникам, чтобы завести семью, и вновь уходили сражаться. В XV–XVI веках за ними утвердились названия черкасы (от черкесов-адыгов) и казаки (от тюркского каз «кочевать»).[493] Л.Н. Гумилев без достаточных оснований полагал, что они являлись особым народом «русско-хазарского происхождения, наследниками древних хазар».[494] По мнению Г.В. Вернадского, казачество приняло «имя хазар», но являлось военным сообществом, объединившим «свободных людей».[495] Прозвище никому не подвластных степных всадников каза́ки существовало у мингрелов (kasak) и осетин (kasakh). Так возникло не покорившееся монголам, неуловимое православное войско.

Общеизвестно, что кочевники «никогда не зарывают кладов».[496] Русы вели походный образ жизни и «всё своё носили с собой». От их пребывания в Причерноморье осталась лишь горсть названий с корнем ros-/rus- и свидетельства греков или арабов о народе ерос, ар-русийа, о «Русской реке» (Кубань или Дон) и о «русском острове» (Таврия, острова низовий Днепра, Кубанские плавни).

Русские летописи о варягах и руси

Под 859 годом «Повесть временных лет» сообщала: «Имаху дань варязи изъ заморья на чюди и на словѣнех, на мери, на вьсѣхъ и кривичѣхъ. А козари имаху на полянѣх и на сѣверѣх, и на вятичѣхъ»; через три года летописец добавил: «Изъгнаша варяги за море, и не даша имъ дани, и почаша сами в собѣ володѣти, и не бѣ в нихъ правды, и въста родъ на родъ, и /…/ рѣша сами в себѣ: “Поищемъ собѣ князя, иже бы володѣлъ нами и судилъ по праву”. И идоша за море къ варягомъ, к руси. Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зовутся свие, друзии же урмане, анъгляне, друзии готе, тако и си».[497] «Повесть» никак не объясняет, почему славяне изгнали варягов-норманнов «из заморья», требовавших дани, и затем вместо них призвали других варягов, по имени русь, чтобы те установили справедливую власть. При этом варягов-русь призвали только новгородцы.

С.Ф. Платонов заметил по поводу этих сообщений: «сильное племя русь воевало с греками на 20 лет раньше», а значит «год основания княжества в Новгороде летописью указан неточно»; более того, «греки не смешивали знакомое им племя русь с варягами; также и арабы, торговавшие на Каспийском побережье, знали племя русь и отличали его от варягов, которых они звали “варангами”. Стало быть, летописное предание, признав русь за одно из варяжских племён, сделало какую-то ошибку /…/».[498] Далее он указал на противоречие в летописных сведениях: «Среди Днепровских славян русь появилась в первой половине IX века, ещё раньше, чем потомство Рюрика перешло княжить из Новгорода в Киев /…/».[499]

Это сказание уже три столетия вызывает споры. Нет оснований принимать династическую легенду о трёх братьях, основавших древнерусское государство, за историческое событие. Д.И. Иловайский отметил сходство: «между нашею летописною легендою о призвании трех Варягов и Видукиндовым сказанием о призвании в Британию двух воевод, Генгиста и Грозы, основателей Англо-саксонского государства. Послы Бриттов держали почти такую же речь предводителям Саксов, какую славянские послы говорили варяжским князьям. Даже повторяется то же выражение: наша земля велика и обильна (terra lata et spatiosa et omnium rerum copia referta)».[500] Под 898 годом (ошибочно, вместо 863 года) «Повесть временных лет» сообщала о просьбе трёх западнославянских князей к императору Михаилу прислать греческих учителей (посольство в Византию отправил лишь великоморавский князь Ростислав): «Земля наша крѣщена, и нѣсть в нас учитель». Эти слова будто повторяли просьбу о «призвании варягов»: «Земля наша велика и обилна, а наряда в ней нѣтъ».[501]

Киевский летописец вовсе не стремился с исторической точностью передать события, происшедшие два века назад в далёких Новгородских землях и весьма условно воссоздавал их канву. Сказание о «призвании варягов» сходно с легендами о Кие, Щеке и Хориве, о Чехе, Лехе и Русе, о польских Пясте и Попеле. Особенной фантастичностью от них отличалось лишь история о рождённом от морского чудища основателе меровингской династии во Франции.

Вопреки греческим источникам русь в «Повести» отождествляется не с «народом рос», а с «варягами», при этом под 898 годом летописец добавляет: «А словѣнескъ языкъ и рускый одинъ. От варягъ бо прозвашася русью, а пѣрвѣе бѣша словѣне; аще и поляне звахуся, но словѣньская рѣчь бѣ».[502] Эти слова в сочетании с предыдущими кажутся нагромождением бессмыслицы: «/…/ от тех варягъ прозвашася руская земля, новугородьци, ти суть людье от рода варяжьска, прѣжде бо бѣша словѣне».[503] Происхождение новгородских словен «от рода варяжска» получает объяснение лишь в том случае, если и варяги, и русь являлись славянами по происхождению.

Основываясь на совокупности исторических событий и на косвенных доказательствах, можно выдвинуть несколько предположений. В середине VIII века норманны начали вторгаться в северорусские земли, как и на другие побережья Балтики. Они основали Ладогу и начали взимать дань с окрестных словен. Почти безоружные земледельцы призвали на помощь отряды волжских русов и превратили свои селения в города «крепости». Видимо, потому шведы впоследствии стали называть Русь Gardarike «страна городов». После осад и столкновений, длившихся столетие, русам удалось заключить мир с норманнами, осевшими в Прила-дожье. Они предложили им объединиться в смешанных военных дружинах, возглавить их, выбрать своих вождей для управления пограничными городами-крепостями и стать защитниками славян от пришлых скандинавов. Вместо поборов с местного населения русы призвали соседей-норманнов начать совместные походы в Византию и Персию.

Следуя «Повести временных лет», можно предположить, что в 859 году новгородцы изгнали пришлых варягов, которые попытались взимать дань «с чуди, словен, мери, веси и кривичей» и призвали на помощь отряды варягов, уже давно живших у Ладожского озера и объединившихся с военными дружинами русов. Для этого не нужно было плыть в Швецию. Послы словен отправились «к варягам, к руси» не «за море», а «на море» – к Ладоге, превышающей размерами Финский залив. Переговоры оказались весьма успешны.

Предположительно, именно русы показали варягам волоки и речные пути до Днепра и Волги, помогли устроить стоянки в их верховьях. В конце IX века они совместно основали Рюриково городище на Волхове и Тимирёво на Волге, в начале Х века Гнёздово на Днепре. Драккары плыли к югу и обратно сопровождаемые русскими ладьями. Русы являлись проводниками и переводчиками, снабжали скандинавов пропитанием в славянских землях и защищали от степных кочевников. Так возникли волжский торговый путь через Булгарию и Хазарию до Арабского халифата и путь «из варяг в греки».

Неукротимые скандинавы, местные, а затем и пришлые, превратились в союзников русов и словен. Не сохранилось никаких сведений о войнах и завоеваниях норманнов на Руси. Более того, археологические раскопки показывают, что в IX–XI веках они жили бок о бок со славянами, принимали их язык и легко с ними роднились. В древнерусских землях не было ни одного чисто скандинавского поселения. Для изначально многонациональной Руси, жители которой говорили на одном языке, происхождение варягов, не имело значения. В письменных источниках той поры этноним русь легко соединяли со словами варяг и хакан. Именно так Ибн Даста передаёт имя правителя русов-волынцев из Днепро-Донского междуречья: «Русь имеет царя, который зовется Хакан-русь».[504]Д.И. Иловайский предположил, что своим «именем Русь /…/ отличала себя /…/ от прочих Славян, и как бы придавала себе значение высшего, благородного сословия. По крайней мере, этот оттенок особенно заметен в X и XI вв.».[505] Русы славянских пограничий являлись потомственными воинами и разительно отличались от мирных землепашцев.

С.Ф. Платонов развил эту мысль: русью назывались славяно-варяжские военные отряды, и само это понятие обозначало «войско, дружина». Он заметил, что в таком значении слово русин встречалось еще в XI веке в краткой редакции «Русской правды» и обозначало дружинника, представителя князя, а названием государства стало лишь к началу XII века. Но ещё раньше в этом качестве имя русь «закрепилось за славянским Поднепровьем».[506] Его предположение упускает из вида самоназвание «Русская земля», распространившееся в междуречье Дона и Днепра уже в VIII веке, не отвечает оно и на ключевое замечание Д.И. Иловайского о «варягах, называемых русью»: «Если это были князья только с своим родом, с своею дружиною, в несколько сот, даже в несколько тысяч человек, то как могли они в несколько лет распространить имя Руси от Финского залива до Черного моря и до нижней Волги? /…/ Как могли они так быстро и так основательно обратиться в Славян, не оставив следов ни в языке, ни в каких-либо памятниках?».[507]

Важно понять, как слово варяги вошло в древнерусский язык. Его считают заимствованием из древнесеверогерманского vaeringi (от var «верность, обет, клятва») или из латинского varangus «телохранитель, наемный стражник». Однако прозвище варяги не содержит в своей основе звука – н-. Фонетически к нему ближе βαράγγοι византийских рукописей, похожее на передачу греческими буквами исходной древнерусской, а не западноевропейских форм. Вероятно, на Руси скандинавское вэринги отождествили с древнерусским варяги, производным от глагола варя́ти «предварять, предупреждать» и родственного диалектному варáчъ «хранитель».[508] Русы прозвали норманнов варягами «предваряющими», поскольку избрали их предводителями в совместных военно-торговых походах: они первыми вступали в сражения и получали основную добычу от пошлин с иностранцев, торговли и грабежей. Это предположение объясняет путаницу, возникшую в «Повести», где варяги сопоставлялись с русью и со свеями (а также, с урманами, аньглянами, готами и др.), что явно отделяло их от шведов. Летописец называл народом русь потомков именьковцев, расселившихся среди восточных славян и объединивших их под своим именем, а варягами – военные отряды обрусевших скандинавов, вместе с русами защищавших от пришлых норманнов окраины славянских земель.

В VIII–IX веках норманны и русы нередко враждовали, смешанные варяго-русские отряды распадались, пополнялись то скандинавами, то русами. В летописях воины-русы не раз противопоставлялись воинам-варягам, различие названий «русского» (Чёрного) и «варяжского» (Балтийского) морей сохранялось даже в средневековой письменности. Несомненно, первые киевские князья умело пользовались соперничеством разных по происхождению дружин, попеременно приближали к себе то тех, то других и уравновешивая их притязания.

Под 882 годом летописец сообщал: новгородский князь Олег пришёл в Поднепровье с войском, в котором «поимъ воя многи, варяги, чюдь, словѣни, мерю, весь, кривичи».[509] В их числе русы не назывались, поскольку именно они к тому времени являлись объединяющей силой войска и всего государства. Захватив Киев, Олег по прозванию «Вещий» (которое являлось переводом его скандинавского имени Hailaga «святой, сведущий»), сумел окончательно объединить варяжские дружины с войском русов из разных краёв и так собрать под своей властью основную часть восточнославянских земель. В том же году бывшие в подчинении у Олега «варязи и словѣни и прочи прозвашася русью».[510]

Вскоре этноним русь, русы в латинизированной форме ruzzi появился в «Баварском географе» (IX в.).[511] Византийское название страны «Великая Скифь» времён князя Олега уступило место славянскому Руськая земля. Договоры князей Олега в 911 году и Игоря в 944 году с греками именовали русью всех жителей страны, в них не упоминались ни восточнославянские племена, ни варяги. Сторонами договоров выступали «все люди русские» и «все люди греческие» – жители Византии.[512] Это означает, что в течение жизни одного-двух поколений пришедшие вместе с Рюриком норманны без следа растворились в недрах созданного не без их помощи государства. Языком его являлся древнерусский, вобравший в себя множество говоров и важнейшие наречия: северное, западное и южное, испытавшее, по мнению О.Н. Трубачёва, влияние русов «именьковско-волынцевского» происхождения. Общей верой оставалась предхристианская религия Перуна и его земного воплощения – огневидного воскресающего Парены. «Начальная русская летопись» под 907, 945 и 971 годами сообщает, что русы, заключая государственные договоры от имени Великого князя, клялись Перуном и Волосом. Это означало, что верховная власть и военная дружина не желали признавать христианство и вместе с ним зависимость от Византии.

Часть шестая

Крещение Руси

Древнерусские христиане

Узнать о христианстве праславяне могли уже в начале нашей эры в Подунавье, на границах античного мира. А после того, как в IV веке новая религия была утверждена в Византии императором Константином, связи с христианами стали постоянными. Древнерусское единобожие испытывало влияния греческих и сирийских проповедников, бродячих кельтских монахов, готов-ариан, караимов, иудейских общин Таврии и Причерноморья, мусульманских купцов, византийских иконоборцев VIII–IX веков. Известия о разных народах и их верованиях вместе с чужеземными товарами приносили домой восточнославянские купцы, которых называли гостями «вестниками». За несколько столетий до Владимирова крещения на Руси началось сложное взаимодействие древнерусского язычества и христианства. Торговый путь «из варяг в греки», упоминаемый с IX века, несомненно, существовал раньше, он явился важнейшей, но не единственной дорогой новой веры.

Историк и этнограф начала XX столетия Евгений Аничков отмечал в недрах русского православия «какое-то соглашение старого с новым, какой-то перенос древних верований в новые формы, то есть, известного рода религиозное творчество».[513] Он видел в этом явлении стихийное смешение религий, которое привело к народному «двоеверию». Между тем «соглашение старого с новым» длилось в течение столетий. Всенародному принятию христианства предшествовало многократное «испытание вер», хотя в «Повести временных лет» оно упоминалось лишь однажды. Праотеческое единобожие стремились соединить с откровениями Евангелия, вместе с которыми усваивались новые понятия, священные обряды и символы.

Путь к «воскресшему Богу» начался в русле древнерусского предхристианства.[514] Православие поначалу воспринималось как истолкование религии предков. На Руси, как и повсюду, новообращённые христиане выбирали «те идеи, представления, образы новой веры, которые были так или иначе близки, соотносимы с их старой верой, верой их отцов, /…/ хотя бы отчасти напоминали её».[515] У древних единобожников не могло не найти отклика церковное учение о Боге-Свете, Боге-Слове и воскресении из мёртвых.

Греки-византийцы. Этнографическая реконструкция

Летописное сказание об апостоле Андрее Первозванном, который «получил в жребий Скифию», носит легендарный характер. Исторически достоверными можно считать лишь сведения византийцев о распространении христианства в «Тавроскифии». Жителей полуострова и прилегающих побережий греки называли «скифами», добавляя, что сами себя они именуют «россами». В III веке византийцами была учреждена Скифская, или Томитанская архиепископия, находившаяся во фракийском городе Томи. На Первом Вселенском соборе в 325 году присутствовали святители Кадм Боспорский и Филипп Херсонесский. Впоследствии в «Тавроскифии» было основано пять епархий с двенадцатью епископами: Херсонская, Готская, Сроская, Фульская и Боспорская.

В VI веке произошло массовое крещение «тавроскифов». Вероятно, с этого времени русы стали узнавать о христианстве напрямую от единоплеменников из Таврии. Во второй половине VIII века там подвизался проповедник христианства св. Иоанн Готфский, «тавроскиф» по происхождению. В VII Вселенском соборе в 787 году принимал участие св. Стефан Сурожский, а в начале IX века у раки с его мощами в Суроже тамошний архиепископ Филарет крестил неких «знатных русов». В «Житии» св. Стефана сообщается о крещении князя русов Бравлина, который в 787 году напал с дружиной на Сурож, разграбил его, но был остановлен чудесной силой и обратился к православной вере. Арабский географ IX века Ибн Хордадбех в 846 году в «Книге путей и государств» упоминал русских купцов, которые «называют себя христианами». Д.И. Иловайский не без основания утверждал: «восточный обряд еще прежде Киева мог утвердиться между Азовско-Черноморскими Руссами, в особенности по соседству с Корсунем».[516]

В близкой восточным славянам Черняховской археологической культуре следы приобщения к христианству встречаются уже в VI–VII веках. При исследовании Боршевских курганов днепро-донского междуречья в деревянных погребальных камерах VIII века было обнаружено «полное отсутствие инвентаря, не считая сосудов», кремированные останки «помещались внутри камер или в глиняных сосудах, или на полу в виде небольших скоплений», вход в камеры «располагался с северо-востока, лепная керамика являлась на девять десятых славянской».[517] Подчёркнутая аскетичность погребального обряда вполне соответствовала обычаям древнерусского предхристианства.

Княгиня Ольга в Константинополе.

Византийская миниатюра. Х в.

В конце 850-х годов при поддержке днепро-донских русов власть в Киеве захватил Аскольд (Оскольд), знатный скандинав не из рюриковичей. Летописные имена «Аскольд и Дир» являются неправильно понятым древнескандинавским именем Haskuldr, Höskuldr. В 860 году, в его правление был совершён первый поход русов на Константинополь. Вряд ли случайно сразу после этого Патриарх Фотий отправил в Киев священников, крестивших Аскольда под именем Николай, а также его «боляр», часть дружины и горожан. Это так называемое «первое крещение Руси» в общих чертах предвосхитило Владимирово крещение, когда Великий князь сначала захватил греческий Херсонес (Корсунь) и крестился сам, а год спустя в Киеве приняли крещение его придворные, дружинники и народ. Под 861 годом «Житие святого Кирилла (Константина Философа)» повествовало о его встрече в Корсуни с уже крещёным русом, который показал ему церковные книги, написанные «руськыми письмены», а также о крещении после его проповеди в 860 году небольшой части хазар, вероятнее всего, славяноязычных.

По мнению В.И. Ламанского и А.В. Карташева, в 862 году, под которым в летописях значилось основание древнерусского государства, в действительности была учреждена Русская епархия, которая заняла 60-е или 61-е место в списке православных кафедр Константинопольского патриархата.[518] Вполне правдоподобно предположение Н.М. Карамзина о том, что при князе Аскольде на Русь дважды посылали церковных иерархов, во времена патриарха Фотия в 860 году и во времена патриарха Игнатия в 867 году.[519]

В 882 году князь Олег во главе отряда варягов пришёл из Новгорода под Киев. Хитростью убив провизантийски настроенного Аскольда, он воссел на престол, провозгласил город «матерью городов» Руси (перевод греческого μητρóπολις «материнский город») и отверг православие вместе с властными притязаниями Константинополя. Однако для его преемников на великокняжеском престоле христианское учение постепенно превращалось в жизненную необходимость. В 945 году киевский престол заняла княгиня Ольга (от скандинавского Helga). Спустя десять лет она приняла в Константинополе от патриарха Фотия крещение под именем Елена. В договоре 945 года между русами и Византией, упоминалась церковь св. Илии Пророка в Киеве на Подоле. «Повесть временных лет» сообщала, что она была построена повелением Аскольда, а спустя несколько лет Дир (в крещении Илия) и Аскольд (в крещении Николай) приняли мученическую кончину от варягов из дружины князя Олега. Эти сведения, как и сообщение об умерщвлении скандинавами в Киеве, в 983 году за измену язычеству двух варягов-христиан, Фёдора и его сына Иоанна, трудно считать неоспоримыми. Вместе с тем о существовании христианских церквей в Киеве до Владимирова крещения говорят раскопки археологов. Они подтверждают слова летописи о постройке в 959 году княгиней Ольгой церкви св. Николая над могилой Аскольда, более того, показывают, что святилище на Киевском холме было вымощено плинфой со следами фресок храма, разрушенного до 980 года, вероятно, по повелению Святослава.[520] В Ипатьевской летописи под 982 годом упоминаются две сгоревшие рубленые киевские церкви: «божница святого Николы» и «святая Орина».

Попытки Ольги приобщить к «греческому» православию сына и придворных оказались неуспешны: «Живяше же Ольга съ сыномъ своимъ Святославомъ, и учашеть й мати креститися, и не брежаше того ни во уши приимати; но аще кто хотяше креститися, не браняху, но ругахуся тому /…/ глаголя: “Како азъ хочю инъ законъ прияти единъ? А дружина моа сему смѣятися начнуть”».[521] Судя по разным свидетельствам, Святослав не был убеждённым противником христианства и не препятствовал креститься тем, кто пожелает. Он, как и его дружина, отвергал крещение из нежелания попасть в зависимость от властолюбивых греков. По сходным причинам упорно сопротивлялись влиянию Арабского халифата и Византии хазары, которые, отвергнув ислам и христианство, около 740 года приняли иудаизм.

Ольга разделяла опасения сына и своих дружинников. В 959 году она отказалась послать русов воевать по приказу Византии и попросила помощи в учреждении на Руси церкви у германского императора Оттона I. В ответ тот прислал епископа Адальберта и священников. Не без влияния Константинополя это крещение не состоялось, однако Ольга вынудила Византию уменьшить давление на Русь и согласиться на более скромное участие её воинов в военных походах империи. У болгарского царя Бориса таких сил не оказалось, и в 863 году Византия с помощью войск принудила Болгарию принять христианство и свою власть.

Существует предположение о крещении (вероятно, в середине 970-х годов) Ярополка Святославича, внука княгини Ольги, латинскими миссионерами. В то время от них исходила меньшая опасность, чем от византийцев. Ещё до принятия православия он взял в жёны монахиню-гречанку, которую князь Святослав привез в подарок сыну «красоты ради лица ея».[522] По сведениям Иоакимовской летописи, приведённым В.Н. Татищевым, «Ярополк же был муж кроткий и милостивый ко всем, любящий христиан, и хотя сам не крестился народа ради, но никому не запрещал…».[523]

Арабский путешественник Ибн Даста так писал в X веке о верованиях славян: «Все славяне – огнепоклонники. /…/ Хлеб, наиболее ими возделываемый, – просо. В пору жатвы кладут они просяные зерна в ковш, поднимают его к небу и говорят: «Господи, ты, который даешь нам пищу, снабди теперь нас ею в полной мере!»».[524] Последние слова напоминают пересказ чужеземцем-мусульманином слов молитвы «Отче наш»: «Хлеб наш насущный дождь нам днесь».

Неизвестный византийский летописец, так называемый «Продолжатель Феофана» написал об испытании веры русами «в огне» около 950 года, при патриаршестве Игнатия: «На это росы тут же ответили: «Если сами не узрим подобного, а особенно того, что рассказываешь ты о трех отроках в печи, не поверим тебе и не откроем ушей речам твоим». /Он/ тут же метнул в пламя костра книгу святого Евангелия. Прошло немало времени, и когда погасло пламя, нашли святой том невредимым и нетронутым, никакого зла и ущерба от огня не потерпевшим, так что даже кисти запоров книги не попортились и не изменились. Увидели это варвары, поразились величию чуда и уже без сомнений приступили к крещению».[525]

В Х веке на Руси проживало немало христиан, ещё больше русов были готовы принять крещение. Известно, что киевляне добровольно крестились, начиная со второй половины IX века. Нагрудные крестики середины Х века, выпиленные из монет, были обнаружены в Тимирёвских могильных курганах под Ярославлем. Находка в Новгороде крестика, датируемого 972–989 годами, доказывает правдивость Иоакимовской летописи, утверждавшей, что христианская община была известна в этом городе ещё до принятия Русью крещения.

Первые подвижники русского православия являлись жителями «Азово-Таврической Руси» или выходцами из этих земель. В 1037 году в Киеве подвизался прибывший из Тмутарханской епархии выдающийся церковный писатель и богослов Иларион, автор «Слова о законе и благодати» (ок. 1051 года) и первый русский митрополит. В 1054 году он принял схиму в Киево-Печерском монастыре под именем Никона, прозванного Великим, затем вернулся в Тмутархань и после окончательного переезда в киевский монастырь стал вероятным автором первого летописного свода, родоначальником русского летописания и богословия.[526]

«Боги» князя Владимира

При рюриковичах начался упадок свето-солнечной религии. На Русь стало проникать иноземное многобожие. Вероятно, уже в IX веке среди великокняжеских придворных был принят обычай изготовления «болванов». Древнерусское бълъванъ, блъванъ, вероятнее всего, произошло от шведского bulván «соломенное чучело».[527] Устрашающая мощь и примитивное человекоподобие скандинавских богов было несовместимо с верованиями древних русов.

Язычники-скандинавы помогли Владимиру в 978 году свергнуть родного брата Ярополка, сочувствовавшего христианам, и захватить Киевский престол. Спустя два года князь Владимир попытался создать «русско-варяжскую» религию по скандинавскому образцу, с болванами и жертвами. Под 980 годом в «Повести временных лет» было записано: «И нача княжити Володимер в Киеве един, и постави кумиры на холму вне двора теремнаго: Перуна древяна, а главу его сребряну, а ус злат, и Хърса, Дажбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь». Несомненно, сказание о крещении Руси в «Повести» было приведено в соответствие с потребностями тогдашнего государства. Принятие православия объяснялось отказом от язычества в пользу монотеизма, древнерусскую веру вслед за византийцами осудительно называли «поганым многобожием», подобным эллинскому.

Число Владимировых «богов» не соответствовало ни священной для русов девятерице, ни восьмичастному устройству солнечного святилища, что говорит об искусственности Владимирова «пантеона». Древнерусская вера киевскому князю была известна, но чужда. Сонм варяжских человекоподобных богов он с умыслом назвал славянскими именами и был уверен, что народ подчинится его воле. Однако русы не приняли ненавистных деревянных болванов, упорно отвергая любые изображения божества. Заветы единобожия оказались неизмеримо важнее воли великого князя.

Вовсе не случайно «Повесть» ничего не говорит о Свароге. Под влиянием ветхозаветной заповеди, возможно, усвоенной от еврейских купцов-радонитов, крымских караимов или хазар, древние русы ввели запрет на произнесение его имени, заменив величальным прозвищем Перун. Эту главную ипостась свето-огненного божества почитали в виде солнца, луны, звезд, зарниц и, особенно, в образе сверкающей и грохочущей молнии. Представление о том, что «Перун есть мног», сохранили древнерусские тексты. Прокопий Кесарийский писал в VI веке о восточных славянах: «…они считают, что один из богов, создатель молнии, именно он есть единый владыка всего».[528] Древнерусское Перунъ родственно литовскому Perkūnas, древнепрусскому Percunis «гром», санскритскому parjánya и древнегреческому κεραυνóς «молния». Глагол перáти «лететь, парить» неотделим от слов перо и пырь «огонь костра, искры» и мог относиться к существу, «летающему на огненных крыльях».

Индоевропейская основа *per– «производить на свет, рождать» позволяет видеть в Перуне олицетворение порождающей силы Сварога, которого в этом качестве именовали Род «рождающий, родной». Упоминание в «Слове об идолах» (XII в.) «жертв», якобы приносимых русами «Роду и рожаницамъ перѣже Перуна, бога их» подтверждает связь этих имен.[529] Существует предположение, что рожаницами в Средневековой Руси называли планеты, влияющие на судьбы людей, и связывали их с Родом.[530]

Строгий центризм святилища в Перыни под Новгородом указывает на почитание Перуна как проявление божественного первоначала. Возможно, мастера, которые изготавливали для князя Владимира болвана «с серебряной главой», позаимствовали его внешний вид у балтийских славян-язычников: в святилище Кореница на острове Рюген бог побед Черноглав изображался с серебряными усами, а идол Триглава в Волине был покрыт золотом.[531] Спустя восемь лет великокняжеское святилище было разрушено. Вслед уплывавшему вниз по Днепру идолу Перуна киевляне со смехом кричали: «Выдыбай!», что значило «выплывай, вставай!».

Об истинных верованиях русов отчасти говорили другие величальные прозвища единого божества, волею князя перенесённые на варяжских болванов. Ещё одной ипостасью Сварога являлся «стремительный» Стрибогъ – олицетворение скорости и ветра, властитель небесных стихий и надземного пространства. Слово бы-стрый сохранило связь с санскритским stri- «распространять, покрывать» и производными от него prastri «простирать», prastaras «плоскость, равнина», почти неотличимыми от слов простирать, простор. В «Слове о полку Игореве» ветры назывались «стрибожьими внуками».

Другим олицетворением Сварога являлся Даждьбогъ, Дажьбогъ. Его имя – краткая молитва о насущном: «Дай, Дарующий!». На такое истолкование указывает значение слова бог, родственного с древнеиндийским bhága «одаряющий, господин», авестийским baγa «господь, бог» и с древнерусским багáтье «хранящийся под золою огонь» – этим главным богатством общины в древнейшие времена. Даждь-бог считался подателем и другого высшего блага – живительной небесной влаги. Спустя полтора тысячелетия благодатью в народе продолжали называть тёплый летний дождь, пронизанный солнечным светом. В христианскую эпоху, но с иным значением, это слово вошло в церковный обиход.

Имя Хóрс (Хърсъ, Хръсъ, Хрьсъ) относилось к наиболее зримому воплощению Сварога в виде круглого солнца. Слово хърсъ, в древнерусском произнесении хоршь,[532] родственно новоперсидскому xuršēt/xōršеt «сияющее солнце». У праславян основа *хор– носила значение «круг», схранившееся в слове хоровод (от вести хóро – подражать в круговом движении вращению солнца), для греков созвучное χορóϛ означало «хороводный танец с пением». С именем Хорс/Хорш можно сблизить прилагательное хорош, хороший, которому в осетинском соответствует xorz «хороший», в авестийском – hvarəz «благодетельный».[533]

После перехода предков русов к единобожию, свето-солнечная религия вобрала в себя хтонический по происхождению культ «волосатого» медведя – Велеса (Велесъ, Волосъ). Его образ превратился в лунное воплощение Сварога, в первого сварожича, или Барина. Народ именовал Луну «медвежье солнышко».[534] Её холодный властный свет завораживал, отражался в воде (позже – в зеркале), лучи тонули в толще вод, светили русалкам и утопленникам, проникали в души живых, вызывая сонные, «несусветные» видения. В народе полагали, что Месяц, ежедневно умирая, спускается под землю, словно медведь, и, воскресая, возвращается на небо. Велес властвовал над подземно-подводным миром. С этим именем связывались слова велий «великий» и велпти «повелевать, говорить», которое относили к ветиям «поэтам, предсказателям». «Велесовым внуком» величало певца Бояна «Слове о полку Игореве». Почитание медведя-воскресителя стойко сохранялись у воинов, а медведя-покровителя у волохов «пастухов». Волхование означало поклонение «волохатому» Велесу, покровителю лесных зверей и домашних животных. Вероятно, поэтому князь Владимир не включил его в свой сонм «богов», а средневековые летописцы пренебрежительно называли «скотьим богом».

Мокошь (Макошь) олицетворяла небесно-земную жизненную силу – влажную и тёплую мощь, с солнцем и дождями исходящую от Сварога к Мать-сырой-земле. «Могучая» Мокошь впоследствии перевоплотилась в святую Пятну, Пятницу. Упоминаемый во Владимировом святилище Семаргл (Спмарьгл, Симаргл, Симъ и Реглъ), имя которого восстанавливается как *Семероглав, вероятно, представлял собою лишь внушающее страх существо, быть может, связанное с подземно-подводной силой, враждебной человеку и сравнимой с многоголовым пещерным Змеем русских сказок или водяной Гидрой древнегреческих мифов.[535]

В первые века нашей эры религия обожествлённого света, составлявшая суть прарусского единобожия, нашла своё утверждение и одновременно отрицание в евангельской проповеди. Для древних светопоклон-ников слова Христа «Азъ есмь свѣт міру, ходяй по мнѣ не имать ходити во тмѣ, но имать свѣтъ животный» (Ин. 8:12) стали величайшим откровением. Обращение апостола Павла к Солунянам «вси бо вы сынове свѣта есте» (1 Фесс. 5:5) не могло не поразить и было воспринято, едва ли не как призыв свыше. Понадобилось несколько столетий, чтобы Богом, сотворившим мир словами «да будетъ свѣтъ!» (Быт. 1:3), русы признали не светодавца Сварога, а библейского Творца.

Таинство «оглашения» народа происходило в языке и сознании. Семена христианства прорастали сквозь толщу праотеческой веры. Старое превращалось в новое. Это движение навстречу православию, составлявшее суть древнерусского предхристианства, завершилось крещением Руси при князе Владимире.

Византия и независимость Руси

После многолетних колебаний Владимир принял «греческую веру» в Корсуни, в 987 году. Вслед за ним обратились в православие придворная знать и великокняжеское войско. Киевляне без сожаления сокрушили идолов. Однако в Новгороде начались протесты варяго-русской дружины и горожан. Направлены они были не столько против крещения, сколько против киевского Великого князя, по их мнению, попавшего под слишком сильное влияние Константинополя. В 990 году Владимир, видимо, по наущению греков, отправил в Новгород отряд во главе с воеводой Добрыней и тысяцким Путятой, которые, по словам летописца, крестили город «огнем и мечом». Сведения об антихристианском восстании новгородцев под главенством языческого жреца Богомила по прозвищу Соловей, оказались поздней вставкой в Иоакимову летопись.[536]Предвзятыми оказались и летописные сведения о «восстаниях волхвов» в Суздале (1024) и в Новгороде (1071).[537]

Для Владимира крещение «от греков» явилось духовным, а не политическим выбором. Народ, отвергший варяжское многобожие, нуждался в вере, отвечавшей его давним устремлениям. Церковное учение о связи Бога и Церкви, князя и народа укрепляло устои государства, но сближение с самой могущественной империей того времени вело к неминуемой зависимости. Князь Владимир напрасно рассчитывал на родственные связи с Константинополем своей жены Анны, единственной сестры правящих императоров Василия II и Константина VIII, дочери Романа II.

Византия проповедовала христианство и крестила народы отнюдь не бескорыстно. За патриархами неизменно высились константинопольские базилевсы, власть церкви сливалась с властью империи. Сын Владимира Ярослав был явно разочарован лицемерием и властолюбием греков, которые не оставляли попыток превратить новокрещёную Русь в вассальную союзницу. Она платила Византии «дань кровью», посылая войска для защиты обширных владений в Сирии, Армении, на Сицилии и др. Множество «россов» находилось среди личной охраны императора, варяго-русская дружина являлась самой многочисленной среди чужеземных. Её опасались, любые недовольства считались мятежом и жестоко подавлялись. Русам, издревле считавшим все общины верующих равными перед божеством, трудно было принять византийскую церковную иерархию и подчинение неведомому иноземному Патриарху.

Ещё на новгородском престоле, незадолго до кончины Владимира, Ярослав, женатый на шведской княжне Ингегерде, попытался изменить провизантийскую политику отца и в 1015 году призвал себе на помощь варягов. Они повели себя в Новгороде вызывающе, чем вызвали бунт горожан. Варяги – «вороги» в глазах народа – были убиты. Однако расправился Ярослав и с «нарочитыми мужами» из новгородцев. Желая упорядочить отношения с ними, в 1016 году князь создал свод законов, получивший название «Правда Ярослава». В сражении под Любечем он с тысячью скандинавов и тремя тысячами новгородцев разбил войско своего старшего брата Святополка Окаянного, опиравшегося на печенегов, и занял Киев.

Возглавив страну, Ярослав, прозванный «Мудрым», продолжил укреплять великокняжескую власть и отстаивать её независимость от Византии, обращаясь за помощью к скандинавам. Для поддержания мира на северных границах он ежегодно отправлял им в дар по 300 гривен серебра. Но постоянно делать ставку на иноземцев было опасно. В 1024 году в битве при Листвене Ярославу противостоял князь Тмутархани Мстислав Удалой, в крещении Константин, которому помогали черниговцы, ясы и касоги, а в засаде у него оставалась тмутарханская дружина, решившая ход сражения. Войско Ярослава было разбито, возглавлявшие его варяги-наёмники бежали. На этом вражда родных братьев закончилась разделом Руси по Днепру. Необходимость создания сильного великокняжеского войска стала очевидна.

В том же году в Константинополь наниматься на службу к императору прибыл смешанный отряд из 800 варягов и русов. Греки заподозрили их в злом умысле и, после отказа разоружиться, безжалостно уничтожили в сражении. Слух об этом дошёл до Киева. Потеря военной значимости страны означала её неминуемое порабощение византийцами. Ярослав решил сопротивляться всеми силами. Главным проповедником независимости стал знаменитый среди киевлян священник Иларион из пригородного княжеского села Берестово. Как предполагают историки, ещё до поставления в митрополиты, на праздник Благовещения 25 марта 1038 года в киевском Софийском соборе он произнёс знаменитое «Слово о Законе и благодати». В нём во всеуслышание прозвучали слова «руськая земля», похвалы «народу руському» и князю Владимиру. Величая его «великим каганом земли нашей», Иларион поминал и его сына, «благоверного кагана Ярослава». Тем самым он, не скрывая, противопоставлял титулы, перешедшие к русам от разгромленных хазарских самодержцев, византийскому императорскому. Высказанная Иларионом мысль о равенстве народов перед Богом, означала отказ от признания за греками богоизбранности и права главенствовать над другими. Этот вызов от лица «скифов» Византия не могла не заметить.

Присланный на Русь в 1039 году греческий митрополит Феопемпт заново освятил выстроенную Владимиром Десятинную церковь, в которой до него служило русское духовенство из Корсуни. Киевляне негодовали. Действия греков походили на подозрения в невежестве или еретичестве. Ярослав изгнал Феопемпта, понимая, что такой поступок вызовет ярость Константинополя. С воцарением Константина IX Мономаха, неприязнь византийцев к выходцам из Руси ещё более возросла. Летом 1042 года на константинопольском рынке во время ссоры русских и греческих купцов, был убит знатный русич, учинён погром русской колонии, а на Афоне разгромлены склады и пристань недавно возникшего русского монастыря. Посольство, отправленное в Константинополь для переговоров с новым императором, вернулось ни с чем.

Непокорную Русь пытались унизить и запугать. В ответ Ярослав послал на Царьград старшего сына Владимира с войском на четырёхстах ладьях. Их встретили быстроходными триерами и «греческим огнём». Внезапная буря разметала корабли русов, спасшихся прикончили на берегу войска императора. Знаменитый историк и монах-царедворец Михаил Пселл с упоением описал эту победу: греки «устроили тогда варварам истинное кровопускание, казалось, будто излившийся из рек поток крови окрасил море».[538] Попавшие в плен воины были ослеплены, вернулся домой лишь княжич Владимир с остатками дружины.

Независимость от империи, на которой неизменно настаивал Новгород, была настолько важна, что в 1044 году новгородцы и варяги во главе с Владимиром Ярославичем в отместку захватили Корсунь и вывезли богатые трофеи. Вскоре был заложен новгородский Софийский собор, как полагают, для размещения захваченных церковных ценностей – «корсунских древностей». Поход русов на Корсунь был достаточно красноречив. В 1046 году с Византией был заключён мир и скреплён браком Всеволода Ярославича с дочерью императора Константина. Но после того, как в 1051 году Ярослав Мудрый, не спрашивая позволения Патриарха, возвел на митрополичий престол епископа Илариона, возникли новые распри. Около 1055 года присланный из Константинополя митрополит Ефрем заново освятил киевский Софийский собор, приравняв «самоволие» русов к церковной ереси. В Никоновской летописи сохранилось упоминание о напряжённых отношениях Руси с греками в середине XI века, когда Русская церковь претерпела от них много «вражды и лукавства».

После кончины Ярослава Русь пошла на некоторые уступки и отказалась от союза с ненавистными для Византии норманнами. К тому времени они завоевали уже несколько стран Западной Европы, и враждебность к ним греков была понятна. Константинополь с подозрением смотрел и на Киев, а жителей Новгорода считал «варягами». Греков куда более привлекали теплые земли Галицкой Руси и Тмутархани, которую Византия хитростью присвоила в 1094 году. Видимо, в ответ на это в 1116 году войска Владимира Мономаха, сына Ярослава, выступили против Константинополя и захватили на Дунае несколько византийских городов.[539] В то время ещё живы были воспоминания о «дунайской прародине» славян и желании Святослава перенести столицу Руси в Переяславль (болгарский Преслав), «яко то есть среда земли моей, яко ту вся благая сходяться». Православных болгар, которых Византия лишила независимости в 858 году, продолжали считать единоверными, близкими родичами.

Греческий огонь. Поход русов на Царьград 1043 года. Византийская миниатюра. XI в.

Высокомерно-враждебное отношение Византии к Руси отразила «Повесть временных лет». Её слоистый, много раз исправленный текст начал создаваться в 1030-е годы при Киевской митрополичьей кафедре повелением Ярослава Мудрого. В 1073 году летописание продолжил монах Никон. Спустя 20 лет игумен Иоанн завершил на его основе «Начальный свод», а в 1110–1112 годах черноризец Нестор – всю «Повесть». Вряд ли случайно в 1116 году, вскоре после похода Владимира Мономаха против Византии, игумен Сильвестр внёс в неё изменения, а в 1118 году по настоянию новгородского князя Мстислава Владимировича летопись переписали в третий раз.

«Повесть» скроена из противоречий. Она была предназначена для великокняжеской и церковной власти и должна была дать ответы на два важнейших для тогдашней Руси вопроса: «Откуду есть пошла руская земля /…/ и хто в ней почалъ пѣрвѣе княжити /…/»? Необходимость в них была вызвана не только желанием утвердить права рюриковичей на верховную власть. Летописцы всячески подчёркивали независимое от Византии происхождение русского государства. Негласный вызов империи заключался даже в названии Русская земля: для множества греков родиной являлось «рассеяние», границы Византии проходили по землям разных народов, власть над которыми поддерживалась военной силой.[540]

При написании введения летописцы пользовались «Хроникой» Григория Амартола, который доводил мировую историю до 842 года. «Повесть» начинала историю Руси с 852 года: когда «наченшю Михаилу цесарьствовати, нача ся прозывати Руская земля». Летописец смиренно отдавал византийцам, крестившим Русь, право «прозвать» её, иначе говоря, признать существование нового государства. Но почему его возникновение было отнесено к 852 году? Несомненно, греки знали, что о «народе ерос» ещё под 518 годом упоминал Псевдо-Захария в написанной по-гречески «Церковной истории». Разумеется, им было известно и про приезд в государство франков в 839 году посольства от византийского императора Феофила, запись о котором сохранилась в Вертинских анналах: «С ними [послами] он прислал ещё неких [людей], утверждавших, что они, то есть народ их, называются рос (Rhos) и что их король (rex), именуемый хаканом (chacanus), направил их к нему, как они уверяли, ради дружбы».[541]

Представители Патриархата при Киевской митрополии, видимо, настояли на том, что начинать историю Руси не следует ни с сообщения Псевдо-Захарии, ибо греки не признавали «варварский», догосударственный период существования народов, ни с упоминания «росов» в Вертинских анналах, поскольку его автор ссылался на императора Феофила – последнего из императоров-иконоборцев, скончавшегося в 842 году. При воцарившемся после него двухлетнем Михаиле III (и регентстве матери Феодоры) было возвращено иконопочитание и по этому случаю установлен общецерковный праздник – Торжество православия. Греки отсчитали десять лет до отрочества императора и установили началом исторического существования Русской земли 852 год.

Для рассказа о первых событиях отечественной истории киевские летописцы изучили немало византийских источников и были неприятно поражены. «Первому крещению Руси» в 860 году предшествовал поход русов на Царьград, на который патриарх Фотий откликнулся в «Окружном послании». Он с презрением обрушился на «народ, причисляемый к рабам, безвестный – но получивший имя от похода на нас, неприметный – но ставший значительным, низменный и беспомощный – но взошедший на вершину блеска и богатства; народ, поселившийся где-то далеко от нас, варварский, кочующий /…/, неуправляемый, без военачальника А../».[542] Спустя семь лет, в «Окружном послании» 867 года, Фотий с тем же красноречием писал про «народ рос» – людей, переменивших «языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан, сами себя охотно поставив в ряд подданных и гостеприимцев вместо недавнего разбоя и великого дерзновения против нас. И при этом столь воспламенило их страстное влечение и рвение к вере, /…/ что приняли они у себя епископа и пастыря и с великим усердием и старанием предаются христианским обрядам».[543] Для Патриарха Фотия христианское доброчестие новокрещёного народа было неразрывно связано с «подданством» Византии, с безропотным подчинением её власти.

Оба оскорбительных для русов патриарших послания полуторавековой давности стали известны духовным и светским властям Киева. И ответ на них был дан уже во вступлении к «Повести временных лет». В сказании об апостоле Андрее утверждалось, что он отправился на Русь, одновременно с другими апостолами, пошедшими с проповедью к грекам и римлянам. Далее рассказывалось, что св. Андрей приплыл в Корсунь по «Понтейскому морю», после чего добавлялось «иже море словеть руское», и поднялся по Днепру до гор. Пророчество о будущем крещении Руси излагалось в стиле писаний Нового Завета: «И заутра, въставъ, рече к сущимъ с нимъ ученикомъ: “Видите горы сия? Яко на сихъ горахъ въсияеть благодать Божия: имать и городъ великъ быти и церкви мьногы имат Богъ въздвигнути”. И въшедъ на горы сиа, и благослови я, и постави крестъ, и помолився Богу, и слѣзе съ горы сея, идеже послѣже бысть Киевъ, и поиде по Днѣпру горѣ. И приде въ словены, идеже нынѣ Новъгород /…/».[544] Сказание давало понять, что Киев и Новгород возникли по благословению апостола Андрея, именуемого «Первозванным», – призванным Христом прежде всех других учеников. Особенно знаменательным на Руси считали церковное предание о распятии св. Андрея на косом кресте.

В начало «Повести» было введено и сказание о Кие, легендарном основателе столицы Руси. Чтобы утвердить величие и значимость города, отвергалась народная молва: «Аще бо бы перевозникъ Кий, то не бы ходилъ Царюгороду, но се Кий княжаше в родѣ своемь /…/.»[545]. В дальнейшем, погодном летописании под 858 годом сообщалось о крещении болгар силой, что означало их «покорение» Византией: «Михаилъ цесарь изыде с вои берегом и моремъ на болъгары. Болгар(е) же увидѣвьше, не могоша стати противу, креститися просиша, покорятися грѣком».[546] В летописи добровольное крещение свободных русов многозначительно противопоставлялось насильственному крещению болгар.

Враждебные отношения Руси и Константинополя, лишь осложнившиеся после Владимирова крещения, лучше всего объясняют появление в «Повести» сказания о «призвании варягов» в 862 году. Предположительно, оно сменило начальный рассказ летописи об основании русского государства с помощью Византии, после крещения Аскольда в Киеве в 867 году. Признание за Константинополем такой заслуги ставило Русь в крайнюю зависимость от греков. В течение пятнадцати лет, до низвержения Аскольда в 882 году, они могли считать её своей провинцией. Добровольному «призванию греков» в 867 году было явно противопоставлено «призвание варягов» на пять лет раньше. В летописном сказании их образ резко отличался от рассказов о свирепости викингов-завоевателей, силой поработивших множество стран Западной Европы: «И изъбрашася трие брата с роды своими, и пояша по собѣ всю русь, и придоша къ словѣномъ пѣрвѣе. /…/ И от тѣхъ варягъ прозвася руская земля».[547] Возможно, летописец чуть позже сознательно повторил враждебное мнение греков о том, что все новгородцы «от рода варяжьска», чтобы ещё больше противопоставить византийцам истоки русской государственности.

Великокняжеские летописцы настаивали на отнюдь не почётном для христианской державы происхождении: её народ принял самоназвание русь от скандинавов, наводивших страх на всю Европу, Русская земля получила государственность не от православной Византии, а от ненавистных ей норманнов-язычников и не в столичном Киеве, а в «варяжском» Новгороде. Летописцы с явным умыслом объединяли «заморских» варягов и славяноязычную русь. Тем самым подчёркивалось единство страны, военная мощь государства, возникшего без участия греков, и полная независимость от них правящей династии рюриковичей.

«Повесть временных лет» умалчивала о провизантийски настроенных русах Таврии и азовско-черноморских побережий, приобщённых к христианству уже в середине тысячелетия, и о днепро-донских русах, среди которых в VIII–IX веках было столь ощутимо стремление к православию. У создателей первой русской летописи были иные цели: дать великокняжеской власти ответы на притязания властолюбивой империи. Лицемерию и гордыне греков-проповедников в «Повести» противостояло сказание о пришествии задолго до них на Русь «истинного христианина», апостола Андрея Первозванного. Писаниям византийцев о диких и непокорных «россах» отвечал рассказ о добровольном призвании Русью справедливых варягов, с которыми русы сразу установили ряд «договор», а утверждениям о «варварах», которых крестили просвещённые греки, – повествование о князе Владимире, который «пришёл с вои на Корсунь» и сам заставил крестить себя, а затем всю Русь. И «людье с радостию идяху» на крещение.

Русы издревле чтили богослужение, считали себя сынами и служителями небесного божества, сварожичами. Русь не знала рабства, и потому исконно русское робъ «ребёнок, слуга, работник»[548] понималось как «чадо, служащее отцу». Новокрещёные русы представали перед Христом в чине «рабов», поскольку считали себя «работниками» Бога-Отца. Однако в Византии рабство и невольничьи рынки существовали до конца XII века. При переводах церковных книг с греческого, слово δοῦλος «раб, слуга, невольник», не имевшее прямого соответствия в древнерусском, было отождествлено с рабъ «слуга, работник», а евангельское выражение Ἰδοὺ ἡ δούλη κυρίου (Лк. 1:38) преподносилось как «се раба Господня» вместо «се служительница Господня»;[549] на латинский те же слова были переведены «Ecce ancilla Domini» («Я служанка Господня»), а не «Ecce serva Domini» («Я рабыня Господня»).

Часть седьмая

Истоки православного искусства

Предхристианская старина

Этнографические описания позволяют представить внешний вид древних обрядовых образов (от глагола резать) и изваяний (от вить «плести» из вай «веток»). К первоистокам русского искусства относились не только съедобные священные символы, «творимые» в Масленицу. Самые ранние украшения представляли собою родовые и семейные обереги: звериные клыки и когти, височные кольца, змеевики, лунницы, ложечки, гребешки… В их образности остались следы древнейшего, мифопоэтического мышления. Прарусы верили в силу священных знаков (креса, сияющего неба, солнца, купальского святогня), их помещали на одежде, жилищах, святилищах, могилах – в местах соприкосновения видимого и невидимого начал.

Крест, прямой и косой (крес), известен с эпохи освоения огня в верхнем палеолите. В искусстве древних русов он означал зарождение жизни и возрождение солнца, а также защиту людей и святынь от зла. Узор из «крестиков» ограждал края одежды – опоясывал, часто в несколько рядов, вороты и рукава рубах, запястья и пояса, полы и подолы, украшал рушники, скатерти и подзоры. Косые кресты вышивали на свадебных убрусах, вырезали на челе избы и наличниках окон, воротах и домашней утвари, детских колыбелях и посуде, изображали на колтах и поручах, оплечьях и ожерельях, пряжках и застежках, посохах, воинских щитах, боевых топорах и пр. Крестцами, крестообразно, перепоясывали «дружек» во время свадьбы. Крестовидную прорубь во льду на Водокрещи (а затем Крещение) называли крес, а красный угол в избе – крёсты. Все самое ценное было украшено и «защищено» знаками кресения. Даже ограду вокруг древнейших святилищ, изб, загонов для скота и огородов изготовляли в виде воткнутых в землю «крест-накрест» жердей, она считалась, в первую очередь, священной и лишь потом обычной изгородью. Упрощенный крестовидный орнамент иногда превращался в зубчатый, треугольные острые «зубья» которого также являлись оберегами, отвращали нечистую силу.

Праздничное женское платье и мужская косоворотка. Южные губернии России. Конец XIX в.

В основе вышивок мотив обережного косого креста и крестовидной решётки.

Сосуд. Глина. Рязанская область. IX–X вв.

Стенки сверху и снизу опоясывает обережная плетёнка из косых крестов, усеянная точками плодоносной росы, посередине зигзагообразные линии изображают круговую «небесную реку».

Солонка. Дерево, резьба. Русский Север. Конец XIX в.

Обережный узор из косых крестов, головы коней – символ восходящего и нисходящего солнца.

Зооморфные пальчатые фибулы-обереги. Курская область. VI–VII вв.

Фалловидные или маскообразные пальчатые выступы, птичьи клювы изображают «пращуров, ящеров и щуров» – покровителей человека в воздухе, на земле и в подземно-подводном мире. Круговые и спиралевидные знаки дождя, росы, водной глуби являются символами плодородия.

К предхристианским обычаям восходит благоговейное скрещивание рук на груди перед причастием и у покойных, «представших пред Богом», а также во время молитв (сохранилось лишь у старообрядцев). Те же священные знаки различимы в перстосложении священника для крестного знамения: указательный и подогнутый средний пальцы складываются в виде креса, а три других соединяются во имя Святой Троицы, образуя «кольцо вечности».

Браными узорами оберегали всё самое значимое. Решётка из множества соединенных кресов означала небесно-огненную защиту. Ей «обороняли» Мать-сыру-землю и «засеянную ниву», её изображали на праздничных пирогах, украшенных плетёнкой из теста, вырезали на прялках и деревянной посуде, вышивали на женских передниках, мужских косоворотках и свадебных рушниках. Косые кресты просвечивали сквозь слюдяные оконца теремов и зарешеченные церковные окна. С глубокой древности непременно боронили пашню, «крест-накрест» ведя по ней бороной: вспаханная земля не только рыхлилась, освобождалась от сорняков, но и магически ограждалась перед севом. Слово борона происходит от праславянской основы *bor-, как и бо́ронь «оборона». Во время моровых поветрий крестьяне составляли в цепь зубчатые бороны и так «обороняли» сёла.

Распространенными древнерусскими украшениями являлись металлические застежки для одежды – пальчатые фибулы V–VII веков. На них изображали круговые и спиралевидные знаки водной глуби, сплошной «глазковый» орнамент и мелкие точки означали плодоносную росу. Число пальчатых оконечностей менялось: соотносилось с пятеричным счётом, с девяти– и семидневными неделями солнечного и лунного календарей. У наиболее сложных фибул на фаллических по виду оконечностях различимы личины умерших предков – небесных пращуров, посередине фибулы изображались клювы щуров «птиц» – посредников между небом и землей, а на её противоположном конце – морды подземных ящеров. Именами и видом эти обитатели райского, небесного и подводно-подземного миров магически защищали человека, объединяли пространство и время древнерусского мира.

Антропозооморфная фибула. Серебро. Мартыновский клад. Среднее Поднепровье. VI–VII вв.

В композиции соединены образы «воскресающего Парены» и медведя, восстающего от смертного сна, на их телах видны костровидные «кресильные» знаки, стилизованные клубы огня и дыма. Руки «Парены» и лапы медведя выполнены в виде голов птиц – посредниц между небесным и земным мирами.

На застёжке из Мартыновского клада VI–VII веков сохранились следы хтонического культа медведя и почитания «перунова сына», словно воскресающего среди огня и дыма. На груди у него изображён костровидный знак, лапы медведя и руки Парены и выполнены в виде голов птиц с клювами-крючками для удержания краев одежды. Нижняя часть застёжки завершается мордой медведя, на спине которого также изображён костровидный «знак кресения». «Небесные кони» из того же клада в виде парных накладок на одежду передают движение солнца по небосводу. Жрец в позе седока, с крестовидной обережной насечкой на груди и маске, увенчанной световым ореолом, предположительно, знаменует «встающее и садящееся» светило.

Символика самых древних женских украшений восходит к ночным и лунным обрядам: месяцевидные подвески, змеевидные витые ожерелья, звездчатые серьги и др. На лунницах IX–XIII веков зигзагообразный рисунок, исполненный в технике зерни, создаёт образ струящейся с неба благодатной росы, а кресы внутри пламевидных контуров являют символы возрождения души в священном огне. Костровидные знаки на подвесках, накладках, наручах, пряжках и других украшениях оберегали от гибели, пожара и нечистой силы.

Изображение шести– и восьмилучевой звезды в круге означало «сияющее небо» и «свет», древние русы отождествляли его со снежинками (летающей росой), называли спасом, наделяли обережной силой, сулившей благоденствие и плодородие. Восьмилучевой, «светоносный» серебряный колт середины XII века усыпан каплями небесной, «сияющей» росы. На прялке XIX века из Вологодской губернии тот же знак огражден зубчатым узором, круг неба соединен с квадратом земли, по углам разнесены четверти круга, знаменующие главные вехи годового движения солнца.

Парные накладки на одежду. Серебро, позолота. Мартыновский клад. Среднее Поднепровье. VI–VII вв.

«Небесные кони» – символы восхождения к полуденному солнцу. Фигурка жреца в маске со световым ареолом и крестовидной обережной насечкой на груди предположительно изображает «встающее» и «садящееся» солнце.

Подвеска-лунница. Серебро, зернь. X–XI вв.

Женское украшение-оберег. Зигзагообразный рисунок, выполненный в технике зерни, создаёт стилизованный образ дождевых струй и падающей с неба росы – символов плодородия.

Лопасть прялки. Вологодская губерния. Середина XIX в.

В центре изображено «сияющее небо», ограждённое зубчатым поясом. Над ним покоится Луна на ленте звёзд в виде сдвоенных крестов. В верхних углах доски вырезаны лучи восходящего и заходящего Солнца. Нижнюю часть занимает образ «засеянной нивы», ограждённой решёткой из крестов, над землёй встают лучи утренней и вечерней зари. На ножке прялки помещено ещё одно изображение Луны – «ночного солнца».

Подвески-обереги. Медь, бронза, серебро, зернь. Клады и захоронения из разных областей России. IX–XIII вв.

Лунницы костровидных форм с изображением капель росы, дождя и крестов в виде процветших «кринов».

Лопасть прялки. Дерево, резьба. Заонежье. XIX в.

В узоре использован восьмилучевой солярный знак «громовик», двойной крест в небесном круге ограждён зубчатым узором-оберегом. Изображённый над солнцем пояс из шестилучевых звёзд, предположительно, знаменует «тринебесный» райский мир.

Прялка теремковая. Дерево, резьба. Ярославская губерния. Конец XIX в.

Прорезной узор состоит из сочетания костровидных знаков с процветающими «кринами». Прялка увенчана тройным изображением солнца: на восходе, в полдень и на закате.

Рубель (применялся для каталки белья). Дерево, выемчатая резьба. XIX в.

Архаический образ мироздания. Вверху «перунов крес», от которого исходят тройные лучи света, ниже – небесное «поле сиянское», усыпанное звёздами-семенами, под ним «засеянная нива», четыре косые креста соответствуют годовым фазам солнца, ещё ниже изображены восходящее под небосводом светило и обильные росы, в самом низу – «громовик».

Резной узор на лопасти прялки середины XIX века из Вологодской губернии, насыщен символикой света. В центре помещено «сияющее небо», ограждённое зубчатым поясом. Над ним покоится круглая Луна на ленте звёзд в виде сдвоенных кресов. В верхних углах доски вырезаны лучи восходящего и заходящего Солнца. На прялке XIX века из Заонежья восьмилучевой солнечный спас в середине круговых небес окружён зубчатым узором, а изображенный над солнцем пояс из шестилучевых звезд, возможно, означает «тринебесный» райский мир. На теремковой прялке конца XIX века из Ярославской губернии прорезной узор состоит из костровидных знаков с крестиками-цветками внутри, городки в навершии изображают солнце на восходе, в полдень и на закате.

Удивительный по смысловому богатству древнерусский образ мироздания запечатлён на деревянном рубеле конца XIX – начала XX веков из Архангельской губернии. Вверху изображен «перунов крес» – косой крест, пронзенный молнией. От этого знака, который можно истолковать и как архаический символ брачного соединения, и как разновидность шестилучевого громовика, исходят тройные лучи света. Ниже вырезано небесное «поле сиянское», усыпанное звездами-семенами, под ним – «засеянная нива», огражденная зубчатой каймой, и четыре сомкнутых креса, отмечающие главные вехи солнца. Ещё ниже видны солнечные лучи под небосводом, капли росы и спас (громовик).

Передок саней. Фрагмент. Дерево, плоская резьба. Новгород. Середина XI в.

Изображены «прикованные» к саням огнедышащие небесные кони с птичьими хвостами. Развевающиеся гривы выполнены в виде обережной косой плетёнки, хомуты на шеях покрыты защитными «кресами».

Произведения древнерусского искусства IV–X веков сохраняли родство с памятниками евразийского «звериного стиля» предыдущего тысячелетия. Знаменитая позолоченная оковка турьих рогов IX–X веков из кургана Чёрная Могила под Черниговом покрыта сложным узором – плетёнкой из прорастающих кринов в костровидной ограде. Необычайно выразительна четвёрка несущихся вскачь коне-птиц на резной доске саней середины XI века, найденной в Новгороде. Огнедышащие кони с раздвоенными птичьими хвостами несут за собой «летящие» сани. Развевающиеся гривы собраны в обережные косые плетёнки, хомуты усеяны защитными кресами.

Устойчивость религиозных преданий, хранившихся в памяти поколений, основывалась на единстве языка, священнодействий и мироощущения. Архаический образ вселенной сохранился в обряде встречи гостя или одаривания новобрачных «хлебом-солью». Язык помогает понять его всеохватный смысл. Слово хлеб, вероятно, было заимствовано из готского hlaifs «хлеб», однако в мифопоэтическом сознании русов оно сопоставлялось с колоб «круглый хлеб, каравай, шар».[550] Слово соль сохранило индоевропейскую праформу *sl-, ставшую в ряде родственных языков основой для наименования солнца. Быть может, от искрящегося белого цвета и важности для жизни соль в солонке стала символом небесного светила, а круглый хлеб-ко́лоб – образом земли. Передаваемая из рук в руки на ленте усыпанного вышитыми крестиками рушника, словно на водах небесной реки, «хлеб-соль» становилась образом мироздания и общинного мира, вручалась для счастливой жизни гостям и новобрачным.[551] Во время свадьбы вышитый убрус клали молодым под ноги, будто вознося их в поднебесье.

Древнерусский язык, обряды, остатки святилищ, древние украшения следует воспринимать как части единого культурного текста – следы праотеческой веры, со временем растворившейся в христианской культуре. Словесное и художественное осмысление мира происходило по-разному, в древнем искусстве образ являлся самодостаточным, предельно ёмким и «не изображал» религиозных верований. В иконописи, тесно связанной с библейскими сюжетами, аллегорические представления отвлечённых понятий появились ближе к концу Средневековья. Иллюстративность, вторичность по отношению к слову в русском искусстве возникла лишь с наступлением Нового Времени.

Ветхая и новая вера

Незабываемы слова безвестного писателя XIII века: «О, светло светлая и украсно украшеная земля руськая!». Столь возвышенное восприятие родной земли сохранялось с дохристианских времен. Древние русы называли белым светом весь видимый мир. Края земли омывала небесная река. В догомеровские времена эллины называли её ^Keavoq, по ней в золотой лодке проплывал солнечный Гелиос. Спустя века в русских духовных стихах возникал тот же образ кругосветной реки: «Окиян-море всем морям мати: окинуло то море весь белый свет, обошло то море окол всей земли, всей подвселенныя».[552] По небу проплывали светила, но в глубине оно казалось неподвижным и потому называлось твердью. Выше облаков и ветров парил скрытый солнечным светом и небесной синью «осиянный» ирий. Там обитали души умерших, туда возносились дымы священных костров и на зиму улетали птицы. На вершине мира, в небесной темени скрывался ослепительно-незримый Сварог.

В языке отразилась связь между образом неба и привычного для русов облика: солнечно-русых «светлых» волос, облачно-белой «светящейся» кожи, небесно-синих «сияющих» глаз и щёк, «пылающих» словно заря. Лица соплеменников воспринимались как подобия Сварога в облике его потомков, сварожичей. Быть может, потому призыв Евангелия: «вѣруйте во свѣтъ, да сынове свѣта будете» (Ин.12:36) прозвучал для русов как откровение – признание их веры путеводительницей ко Христу. Слова «Богъ свѣтъ есть, и тмы въ немъ нѣсть ни единыя» (Ин.1:5) по-новому истолковывали древнерусские верования: божественный свет облекся в человеческую плоть и сошёл на землю, «светодавец» Христос затмил «светоподателя» Сварога.

Переход от праотеческого «ветхого завета» к христианству начался задолго до Владимирова крещения. Такой путь, а не насильственное насаждение «иноземной веры», был единственно правильным. Крещение Руси в 988 году завершило многовековое развитие древнего единобожия. «Соглашене» праотеческой веры с христианством было равнозначно «оглашению» народа перед крещением. Солнечная символика Библии и православного богослужения немало тому способствовали. В песнопениях праздника Сретения Христа величали «Солнцем правды» и «Трисиятельным Божеством», Богоматерь в Новом Завете называли «Женой, облечённой в солнце» (Откр. 12:1).

Русов не могли не привлечь слова Евангелия, в которых по-новому открывались их религиозные представления, соединялось почитание божественного света и чудотворной силы, под действием которых человеческое тело преображалось в новое: «взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую одних, и преобразился пред ними: и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет» (Мф 17:1–2).

Ещё не ведая имя Иисуса, русы почитали крест «Помазанника». Христос явился тем Спасом, Богом воскрешающим, в которого они бессознательно верили под другим именем. Нельзя не признать, что «/…/ то христианство, которое утвердилось на Руси и продолжало существовать как “народное” вероисповедание, несомненно, представляло собою оригинальный синтетический опыт», что некий «неделимый фонд» дохристианской веры был включён в недра русского православия.[553]

На Руси символика храма, икон, священных знаков, церковной утвари и облачений соединилась со стихией родной речи, получила в ней истолкование. Уже не под куполом небес, а под сводами храма, в сонме «умных художеств» в православную культуру Руси вошло её предхристианское прошлое. Церковную проповедь сопровождали возвышенные поэтические образы древности. Прежние верования растворялись в былинах, сказках, погребальных плачах, обрядах и сельских празднествах годового круга.

Созданная в XI–XII веках былина «Илья Муромец и Святогор» – мудрая притча о «братании» старой веры с новой и об их величественном расставании. Несмотря на поздние наслоения, смысл былины очевиден. Имя Святогор отсылает к образу святой горы – родового святилища и знаменует праотеческую веру. Имя Илья говорит о его христианстве. Между богатырями нет вражды, Илья обращается к Святогору:

…вижу силушку твою великую,

Не хочу я с тобой сражатися,

Я желаю с тобой побрататися.

Они меняются «золотыми крестами», что для средневековых создателей былины означало равночестность вер, «обнимаются и целуются» со словами:

Святогор-богатырь да будет больший брат,

Илья Муромец да будет меньший брат.

Дубовый гроб, который они находят по дороге, оказывается велик Илье и впору Святогору, который ложится в него и просит закрыть крышку. В иносказательном смысле древнерусская вера смиренно уступает христианству место на русской земле. При этом Святогор просит Илью сохранять старину живой, слышать её «дыхание»:

Ты открой-ка крышечку дубовую,

Ты подай-ка мне да свежа воздуху.

Но открыть гроб Илья не в силах, ибо древняя вера не может вернуться. Святогор прощается с православным богатырём, желая передать ему свою жизненную силу:

Наклонись-ка ты ко гробу ко дубовому,

Я здохну тебе да в личко белое,

У тя силушки да поприбавится…

Напоследок он отдаёт Илье свой меч-кладенец, воплощение богатырской мощи пращуров.[554]

Принятие письменности

Русы, почитатели «живого слова», упорно отвергали запись священных текстов. С первых веков новой эры они использовали календарные знаки и, возможно, хозяйственные заметки. У знатных семей, вероятно, существовали родовые идеограммы, подобные тамгам причерноморских кочевников. Некоторые исследователи относят нерасшифрованные знаки, найденные в «древнерусских колониях Северного Причерноморья» к «протописьму русов».[555]

Действительно, в древнерусском языке имелись слова боуки, боукъва, заимствованные из готского bōka ещё в первые века н. э., и кънига – от древнескандинавского обозначения рун kenning «знак, мета».[556] Руны издавна существовали у норманнов, с которыми русы начали тесно общаться уже в VIII веке, перенимая некоторые из их обычаев. Историк Ибн Фадлан во время путешествия в Волжскую Булгарию в первой половине Х века встретил потомков «поволжских русов», которые перед сожжением умершего в корабле написали его имя вместе с «именем царя русов».[557]

Полному признанию восточными славянами письменности препятствовала их вера, но и она в русле предхристианства всё больше открывалась новым веяниям. В 864 году приняла крещение Болгария, спустя десять лет Сербия. О появлении у древних русов бытовой письменности говорят найденные в Новгородских землях костяные писала X–XI веков. В их резных четвероликих и восьмиликих навершиях запечатлелись представления о «многоликости» единого, многоимённого Бога. Распространение грамотности на Руси ещё до Владимирова крещения вполне объяснимо. К тому времени существовали славянские переводы Нового Завета и многих церковных книг, созданные свв. Кириллом и Мефодием, а также их учениками, писателями болгарских Охридской и Преславской книжных школ: Климентом и Наумом Охридскими, Константином Преславским, Черноризцем Храбром, Иоанном Экзархом и др.

Азбука первоучителя

«Апостол славян» св. Кирилл являлся выдающимся христианским миссионером. В 860 или 861 году он прибыл в Корсунь, где провёл с перерывами около двух лет. В Таврии Кирилл углубил свои знания арамейского и древнееврейского языков, а также, несомненно, познакомился с письменностью готов-несториан. Готский алфавит, созданный епископом Вульфилой в IV веке на основе греческого с включением четырёх латинских букв и трёх рунических знаков, мог стать образцом для создания кириллицы.

Если судить по числовым соответствиям, в кириллице было 27 греческих букв, впоследствии слегка изменённых в начертании и порядке следования. Общее правило «один звук – одна буква» отличало азбуку от греческого алфавита со множеством надстрочных знаков и сближало с готским. Для звуков, отсутствующих в греческом, Кирилл заимствовал из древнееврейского алефбета буквы «Ц» (צ – цаде), «Ш» и «Щ» (ש – шин, син). Букву «Б» с важнейшим для русов названием буки «буквы, письменность» он взял из архаического самаритянского письма (– бит) и ввёл в азбуку в перевёрнутом виде. Пространная редакция «Жития святого Кирилла (Константина Философа)», написанного в 873–879 годах его учениками при участии Мефодия, подтверждает, что в Корсуни Кирилл нашёл человека, исповедовавшего иудаизм самарянского толка, который «принесе книгы самарѣискы и показа ему. /…/ И от Бога разумъ приимъ, чести нача книгы бес порока».[558]

Кирилл замышлял азбуку для проповеди христианства среди славян. Она знаменовала новую веру и содержала «послание» к новообращённым, основной смысл которого, несомненно, был сразу усвоен. Для названий букв были использованы не только существительные, но и глаголы, наречие, местоимение, союз: «Аз буквы ведаю (знаю, изучаю); глагол (слово) добро есть; живите зело (усердно); земля/ю/ иже (которая) /есть, / како люди мыслите /?/; наш Он /есть/ покой; рцыте слово твёрдо; ук /!/». Восклицательное междометие в конце «послания» родственно словенскому uk «крик ликования».

Названиям оставшихся букв не придавали особого значения: «Ч» червь повторяло перевёрнутую «Ђ» гѥрв (добавленную позже и потому не имеющую числового значения), «Ѡ» омега и «Ѳ» фита были заимствованы из греческого, «Ѧ» и «Ѫ» юс малый и большой, вероятно, связывались со словом усъ, а «Ѵ» ижица – с уменьшительным от иго, поскольку напоминала маленькое ярмо.[559]

Писала. Кость. Новгород. Х-XI вв.

В навершиях изображены дохристианские обереги славянского и скандинавского типов.

Исключением являлись крайне важные и вовсе не случайно введённые в азбуку названия буквы «О» (в котором славянское местоимение онъ уподоблялось греческому ὁ ὤν «Сущий», библейскому имени Бога) и двух букв, замыкавших «послание». Вероятно, оно предполагало истолкование этих загадочных названий не столько перед будущими учениками, сколько перед их учителями. Слова фрьтъ и хѣръ пытались сблизить с греческими φόρτος«груз, бремя» и χείρ «рука, кисть», что не соответствует смыслу «азбучного послания», в то время, как названия именно этих букв должны были бы его подчеркнуть.

Предположительно, название фрьтъ «ферт» для «Ф» является древнееврейским сефирóт (sphiroth) с усечённым началом. Этим словом обозначают творящие божественные энергии и связывают с сефер «книга». От основы *sfr– происходит греческое σφαῖρα «шар, ядро, сфера» – образ совершенства, средоточия и полноты. В христианском платонизме сфера являла область проявления Божества. Кириллическая «Ф» повторяла сферообразное очертание буквы «О» (Он) и знаменовала благодатную полноту «воцерковлённого» языка, способного отразить всю вселенную.

Буква «Х» внутренне связана с предыдущей. Она соответствовала греческой «Х» χῖ и получила название хѣръ, которое обычно производят от древнерусского херувúмъ (из древнееврейского kerūb через греческое χερουβίμ). Однако вряд ли вероучитель Кирилл имел в виду необъяснимое сокращение священного слова. Создатель азбуки, несомненно, знал, что «Х» была внешне сходна вовсе не с обликом четырёхликого и четырёхкрылого херувима, а с «языческим крестом», священным для русов, но отвергаемым иудеями и христианами. Вероятнее всего, название хѣръ является древнееврейским словом хéрем «запрет», но усечённым с конца. В иудаизме херем относился к «прóклятому» и к «священному», но в равной мере «неприкасаемому». Кирилл вводил в церковно-славянскую письменность букву «Х», как полузапретный-полусвященный, наполовину подверженный херему древнерусский «знак воскресения». Впоследствии в язык семинаристов и чиновников вошло слово похерить в значении «перечеркнуть крест-накрест», отвергая и, в переносном смысле, подвергая херему.

Буквица Ж

Знак «перунов крест» в костровидной «живой» ограде из цветущих кринов представляет собой стилизованный косой крест, пронзённый молнией.

При создании азбуки Кирилл руководствовался евангельским напутствием проповеднику: «Всѣмъ быхъ вся, да всяко нѣкiя спасу» (1 Кор.9:22). Он окружил себя помощниками-славянами, о чём свидетельствует его «Житие». После рассказа о встрече в Корсуни с «самарянином» следует продолжение: «Обрѣте же ту Еваньгѣлье и Псалтырь, русьскы писмены писано, и чьловека обрѣтъ, глаголюща тою бесѣдою. И бесѣдовавъ с нимь и силу рѣчи приимъ, своеи бесѣдѣ прикладая различно писмена гласьная и съгласная. И къ Богу молитву держа, въскорѣ начатъ чисти и сказати».[560] Под «Евангелием и Псалтырью», предположительно, следует понимать перевод их отрывков на протоглаголицу. В то же время слова «русьскы писмена» невозможно объяснить ошибкой переписчика «Жития», перевернувшего исходное «сурьскы писмена», и относить к сирийцам. Древнерусское си́ринъ «сириец» писалось через – и– (в отличие от греческого Σύρος), и при переворачивании прилагательное «сирьскы» дало бы бессмысленное «рисьскы».

Видимо, после бесед с корсунским «русом», Кирилл в качестве буквы «Ж» (живéте «живите») включил в азбуку древнерусский знак зарождения жизни  «перунов крес» – косой крест, пронзённый молнией. Его возведение к одной из староболгарских рун, смысловое значение и звучание которых неизвестно, является бездоказательным. Кирилл, владевший важнейшими языками своего времени, основывал славянскую азбуку на греческой и древнееврейской письменности, избегая латинского письма. В противном случае он мог бы позаимствовать для буквы живете латинскую «G», как это сделал Ульфила в готском алфавите.

Барельеф Дмитриевского собора. Владимир. XII в.

Мотив процветшего крина в виде древнерусского знака Ж «живете».

Все пять добавленных в азбуку букв не имели числовых соответствий (число 900 обозначалось не с помощью «Ц», а малым юсом «А»). Азбука по сути являлась греческим алфавитом, который Кирилл достаточно быстро приспособил к славянскому языку. Это подтверждается свидетельством Черноризца Храбра в сочинении «О письменах», написанном в начале Х века на глаголице: «Прѣжде ѹбо словѣне не имѣхѫ писменъ, нѫ чрътами и рѣзами чьтѣхѫ и гатаахѫ погани сѫще. Кръстивше же сѧ, римьсками и гръчьскыми писмены нѫждаахѫ с ѧ /пытались/ словѣнскы рѣчь безъ устроениа» записывать; после этого Константин Философ, нарицаемый Кирилл, создал им «тридесѦть писмена и осмь»; далее следовало добавление: он сотворил письмена и перевел книги «в малѣ годѣ».[561] Впоследствии в написание отдельных букв вносились незначительные изменения. Греческая «Δ» дельта была превращена в славянскую идеограмму «Д» добро (в расширительном смысле «дом, гостеприимство»), исключены некоторые буквы, но основы кириллицы сохранились. В мае 863 года просветитель славян прибыл с готовой азбукой в Моравию.

Равноапостольного Кирилла, блестяще образованного богослова, не случайно называли Философом. В славянской азбуке он умудряли, указывали на величие предстоящего пути познания, символически соединяли Ветхий и Новый Завет, древнюю греческую письменность с новой славянской, предхристианские верования славян с православием. Умозрительные предположения о создании Кириллом письменной глаголицы не учитывают замысла азбуки, её проповеднических целей и глубинных, смысловых связей всех её букв. Вероятно, создавая кириллицу, он внимательно изучил письмена корсунского «руса», но не принял протоглаголицу, не имевшую «устроения». Поиск докириллических истоков глаголицы оправдан, но уводит к эпохе возникновения южнославянских «черт и резов», к сложнейшему вопросу о влиянии на протоглаголицу древнеболгарских и германских рун, эфиопского, коптского и других древних алфавитов.

В законченном виде глаголица появилась под несомненным влиянием кириллицы. В ней было столько же букв, и они следовали в том же порядке. При этом азбуке Кирилла соответствовали греческие, еврейские, самарийская и славянская буквы с ясной фонетикой. Глаголические знаки являлись «немыми», книжными, за исключением «Ш» ша, заимствованного из кириллицы. Числовые значения букв в обеих азбуках не совпадали, поскольку пять кириллических букв таковых не имели вовсе. Глаголица была тщательнее разработана, освобождена от «языческой» буквы «Х» и нескольких лишних знаков (Ѯ,Ѱ,Ѵ и др.), но осталась сложной в написании, неудобной для скорописи и плохо приспособленной для проповеди. По всей видимости, её создание завершили последователи Кирилла, столкнувшиеся с преследованиями кириллицы в Моравии. Одним из них называют св. Климента (840–916), основателя глаголической книжной школы в Охридском монастыре на севере Древней Болгарии.

Письменную глаголицу, названия первых двадцати знаков которой почти точно соответствовали буквам азбучного «послания» Кирилла, можно назвать «скрытой кириллицей». Она походила на тайнопись православных монахов, которым приходилось уберегать от латинян славянские переводы Священного писания. В 885 году глаголица была повсюду запрещена Римом, но тайно прижилась на севере Балкан, где кириллические памятники были старше первых глаголических на 120 лет.[562]В эпоху гонений глаголица подпольно распространялась в среде богомилов и патаренов, негласно сохранялась в православных монастырях Хорватии. Особенно приверженные к ней хорваты получили разрешение пользоваться глаголицей лишь после унии с Римом. В других странах она почти исчезла в XII веке, хотя временами проникала от хорватов к чехам и полякам. Еще большим гонениям на Балканах подверглась кириллица, но уже от православных греков. Константинополь не поддержал усилия Кирилла и Мефодия по созданию Моравской церкви со славянским богослужением, а в 972 году византийцы варварски уничтожили крупнейший очаг кириллической образованности – Преславскую книжную школу, основанную в 886 году Наумом Охридским, учеником Кирилла и Мефодия. Все её рукописи были сожжены.

Утверждения об первичности письменной глаголицы основываются, главным образом, на датировках глаголических текстов. Они более уцелели при гонениях, и потому их сравнения с сохранившимися кириллическими не являются доказательными. К самым ранним из глаголических памятников относятся «Киевские листки» (конец Х века), Зографское Евангелие (конец Х – начало XI века) и Ассеманиево Евангелие (начало XI века). К ним добавляют глаголическую надпись 893 (?) года на стене церкви св. Иоанна в Велико Преславе. Однако там же были найдены и надписи на кириллице, самую древнюю из которых относят к 907 (?) году. Точная датировка этих текстов до сих пор не установлена. Следует учесть надгробную «Надпись Самуила» 993 года из Македонии, древнерусские надписи середины Х века на глиняном сосуде из Гнёздово (горухща «горчица»), на мече из-под Киева (Слав… «начало имени владельца»?) и др. На кириллице были написаны Новгородский псалтырь, датируемый 999 годом (1015 годом с погрешностью в 35 лет при радиоуглеродном анализе), Саввина книга и Супрасльская рукопись из Болгарии (обе начала XI века).

Главной причиной жизнестойкости кириллицы по сравнению с глаголицей явилась её укоренённость в библейской культуре и христианской образованности, а также простота, благодаря которой православная письменность вышла за пределы церковной книжности и широко распространилась среди восточных славян.

Русское слово и православие

Кириллица достигла Руси, вероятно, уже через несколько десятилетий после крещения Болгарии и Сербии. Принесшие её славяне-христиане вызывали больше доверия, нежели византийцы, с которыми русы не раз воевали. Азбука и священные книги, написанные на почти родном языке, явились самой действенной проповедью православия. Предхристианское «оглашение» Руси завершилось. Вера древних словопоклон-ников преодолела многовековой запрет, и божественная речь стала видимой. Прежде её можно было лишь угадывать в громовом рокоте небес и слышать от «святителей слова» – священников. Отныне евангельскую «Благую весть» стало возможно честь «читать», воздавая честь Богу. Священное слово превратилось в «священные книги».

Истины православия постигались внутри родного языка, веры и обрядов. О стремительном развитии письменности на Руси после Владимирова крещения говорят вырезанный на дощечках «Новгородский псалтырь», сотни надписей-граффити XI–XIII столетий на стенах церквей Киева, Новгорода, Полоцка и более тысячи берестяных грамот начала XI–XV веков из Новгорода, окрестных сел и десятка городов, разбросанных от Старой Руссы до Смоленска, от Витебска до Галицких земель, от Вологды до Москвы.

Новгородский псалтырь. Четыре восковые таблички (церы). Новгород. Около 999 года

На внешней стороне обложки-ковчега решётка из девяти косых крестов и несколько отдельных крестов.

Важнейшее значение имел богатый и яркий церковнославянский (старославянский) язык, почти не имевший греческих заимствований. Из греческого (отчасти из латинского и немецкого) в церковный обиход были введены лишь слова, касающиеся внутрихрамового устройства, богослужения, церковной иерархии и некоторых догматов: алтарь, апсида, солея, клирос, икона; литургия, евхаристия, стихира, хор, канон; апостол, патриарх, митрополит, епархия, (архи)епископ, (прото)поп, (прото)дьякон, пономарь, орарь, монастырь, монах, игумен, скит, инок; церковь, крест, (арх)ангел, ад, геенна…

В русское православие вошли десятки славянских ключевых слов и понятий, уже осмысленных в предхристианстве: Бог, Господь, Спаситель), пророк, предтеча, творение, (вос)кресение, купель, искупление, мытарства, суд, преисподняя, чистилище, рай, храм, престол, свеча, жертва, чаша, плащаница, сень, дарохранительница, пелена, придел, притвор, образ, хоругвь, священник, настоятель, духовник, чтец, возглас, молитва, молебен, треба, пение, глас, кадило, риза, облачение, колокол, служба (заутреня, утреня, обедня, полуденница, вечерня, повечерие, полунощница, часы), оглашение, крещение, исповедь, причастие, венчание, соборование, отпевание, грешник, покаяние, говение, пост, угодник, мощи, праздник, Рождество, Сретение, Благовещение, Вознесение, Троица, Пятидесятница, Преображение, Успение, Воздвижение, Покров, Введение, неделя, а также все слова с корнем свет-/свят- и многие иные.

Названиям важнейших церковных книг соответствовали Священное Писание, Ветхий и Новый Завет, Благовестие, Откровение, молитвенник, осмогласие, требник. В языке Древней Руси существовали слова, необходимые для усвоения основ византийской образованности: учитель, учение, чтение, письмо, писарь, писало, перо, чернила, строка, страница, свиток, чертеж, зодчество, творчество, краска, кисть, искусство, ваяние, ремесло (ремьство) и др.

Византийцы, опытные миссионеры, признали многие обрядовые особенности русского православия, и до гонений патриарха Никона они оставались весьма ощутимыми. Крестные ходы и каждения внутри храма совершались посолонь, в отличие от греческого движения против солнца. В церковный обиход частично вошла древняя праздничная обрядность (неугасимая лампада на престоле, приношение в храм и возжигание верующими свечей). Крестильная купель, с которой начиналась новая жизнь бывшего язычника, напоминала о водном искуплении – омовении купальском, наперстный крест походил на священный крес. В искусстве и архитектуре была сохранена дохристианская символика.

Через два-три столетия после крещения Руси в образованных придворных кругах религию предков воспринимали как поэтическую старину. Этим отношением были проникнуты «Слово о полку Игореве» и «Моление Даниила Заточника». В «Слове» русичи назывались потомками Велеса и Даждьбога, в нём мирно соседствовали упоминания великого Хорса, вестниц скорби Карны и Жели, церквей Святой Софии и Богородицы. На судьбы людей влиял не только высший промысел, но и стихии мира. Роковым знаком для князя Игоря считалось солнечное затмение: «Солнце ему тъмою путь заступаше, нощь стонущи ему грозою…». Поражало грозным величием описание утра перед битвой с половцами: «…велми рано кровавые зори свет поведают, черные тучи с моря идут, хотят прикрыти четыре солнца, а в них трепещут синие молнии. Быти грому великому! Идти дождю стрелами.». Плачущая по мужу Ярославна, следуя древней традиции, называла небесное светило «владыкой» и умоляла: «Светлое и тресветлое солнце! Всем тепло и красно еси…».

Древние образы и знаки

«Мирообъемлющие» образы, которые предлагала византийская культура – Книга, Храм, Икона – вызывали благоговение, наводили на глубокие размышления. Русы стремились соединить с православием духовные богатства праотеческой веры: священное слово и старинные знаки. Каждый из них говорил о «знании» божественных откровений. Их изображали в храмовых орнаментах, на церковной утвари, облачениях и украшениях, соединяли в священное узорочье: простой крес или пронзённый молнией перунов крест (громовик), косая решетка, шести– и восьмилучевая звезда (спас), трёхлепестковый крестовидный крин и перунов цвет в пламевидной ограде. Эти знаки считались настолько важными, что в XI–XII веках помещались даже на византийские по типу кресты-энколпионы. Древние «солнечные кресты» существовали во всевозможных разновидностях: двойной, с загнутыми посолонь, ломаными под углом, раздвоенными, закругленными и петлевидными концами, вписанные в круг, сплетённые с другими крестами в узлы, ленты и решетки.

Крест-энколпион. Золото, перегородчатая эмаль. Южная Русь. ХИ в.

Над головой святого помещён обережный «крес», в подножии – трёхлепестковый «цветущий крин».

Расколотый кусок плинфы. Южная Русь. Раннее Средневековье

Изображение девятичастного «вавилона».

Особое значение придавали «девяточисленным» знакам, восходившим к дохристианским поминальным девятинам европейцев: восьмилепестковой розетке с круглой сердцевиной и двойному кресту (в круге, ромбе или без них) – так называемому «узлу счастья». Некогда он считался символом непорочной чистоты и вышивался на свадебных полотенцах, в Средние века иконописцы помещали его на «убрусах» в нижней части храмовых росписей и в «доличном письме» икон.

К обрядам поминовения относились знаки, в XVII веке получившие название вавилоны. Они не могут быть отнесены ни к «клеймам строителей-зодчих», ни к средневековым строительным чертежам, поскольку слишком однотипны и просты[563]. Вавилоны находят, по преимуществу, в южнорусских землях – на глиняных сосудах, кирпичах и могильных камнях (рядом с именем погребён-вписанных друг в друга прямоугольника (иногда квадрата), соединённых в виде креста линиями, доходящими до пустой сердцевины. Эти знаки, предположительно, указывали на трёхсоставную природу человека: «пустота» знаменовала вознесение души, отделившейся от тела и от «плотского» ума. Возможно, вавилон, соотносимый с архаическим «знаком земли» и с гробом, некогда называли колодой – так впоследствии именовали «сорокоуст, поминальные свечи для сорока обеден, сложенные пирамидкою».[564]

Девятичастными в глазах средневековых зодчих выглядели планы крестовокупольных церквей XII–XIV веков и шатровых соборов XVI–XVII столетий, в которых восемь приделов объединялись вокруг среднего объёма. Яркими примерами поминальных сооружений такого рода являются храм Василия Блаженного в Москве (1560), деревянные церкви св. Пророка Илии в селе Чухчерьма (1657), св. Владимира в селе Подпорожье Архангельской губернии (1743) и др.

Наручи. Серебро, гравировка, ковка, чернь. Киевская область. XII–XIII вв.

«Перунов цвет» внутри стилизованной костровидной формы с «процветающими» листьями папоротника.

Рясны. Золото, перегородчатая эмаль. Киев. ХИ в.

Чередующиеся мотивы двойного и косого креста в окружении четырёх стилизованных «кринов», тауобразного «цветущего креста» с перекладиной «креса» посередине, «крина» в круге, «райской птицы» (или «кукушки-благовестницы»).

От идеограммы кресения в виде «перунова цвета», объединявшей знаки креса и купальского костра, исходит средневековый образ крестовидного цветка крина (от греческого κρίνον «лилия») в пламевидном контуре, напоминающем очертания женского лона, дождевой капли, древесного листа и горящего куста. В средневековой поэзии, в народном и церковном искусстве крин воспринимался как райский цветок и символ весеннего расцвета природы. На серебряных наручах XII века из-под Киева этот знак заключён в костровидную вытянутую кверху ограду, а его ростки выполнены наподобие листьев папоротника, по народным поверьям, расцветающего в купальскую ночь. В знаменитых ряснах XII века из того же клада чередуются мотивы креса в окружении стилизованных кринов, а также «процветшего креста» с четырьмя кринами, ещё одного крина в круге и «птицы жизни» – кукушки-благовестницы.

Золотые колты того же времени, украшенные перегородчатой эмалью, изображают двух райских птиц со знаком крина на крыльях, между ними помещены: слева – знак «перунов цвет», справа – тот же, но сдвоенный знак увенчан цветущим крином внутри округлого огненнокрасного поля, помимо этого костровидные обереги помещены на птичьих хвостах. В подвесках начала XIII века из Старой Рязани соединяются изображения креса, купальского пламени и воскресающих предков. На подвесках к ожерелью XII–XIII веков, найденных там же, «животворящий» крест объят пламенем священного костра, его языки выполнены в виде цветущих стеблей. На одной подвеске крест объединён с двумя кресами и двумя взлетающими птицами, на другой окружён ликами четырёх «воскресающих предков», очертания средней перекладины соответствуют начальной букве глаголицы  «аз», а нижняя выполнена в виде двух кринов.

Колты. Золото, перегородчатая эмаль. Киев. XI–XII вв.

В центре изображены знаки «перунов цвет» в виде «процветшего крина» в костровидной ограде.

Подвеска-оберег к ожерелью. Серебро, травление. Старая Рязань. Начало XIII в.

Изображение «животворящего креста» посреди стилизованных языков пламени с перекладиной в виде двух «кринов», «кресом» и четыремя ликами «воскресших предков». Средняя перекладина креста с подогнутыми концами соответствует начальной букве«аз» глаголического алфавита.

Кресты с кресом внизу и поднимающимися по сторонам пламевидными нитями цветочных ростков являют собой предхристианский образ возрождающейся жизни. Со временем значение этого символа, известного многим народам древней Европы, было забыто, и его стали именовать «крест процветший». Растительная метафора в названии креста вида противоречит сути: «процветает» он не сверху, подобно растениям, а неизменно снизу. При этом его «ростки» не являются и корнями, они высятся с обеих сторон, словно охватывая крест языками огня.

На застежках кафтана Х века из кургана Гульбище под Харьковом таинство кресения изображено четырежды – в виде крестообразно расположенных охваченных пламенем кринов. Знак «перунов цвет» часто встречался на головных уборах с подчёркнутым обережным значением: воинских шлемах и женских кокошниках. В орнаментах пламевидный контур «перунова цветка» нередко скругляли, а крин превращали в крест. Этот знак использовали в домовой резьбе, ювелирных украшениях, на стенах церквей и полях икон. В средневековый период древний образ кресения ничуть не утратил влекущей силы. Его воспроизводили «горящие» купола, пламевидные навершия храмов и жилых хором. Их называли «бочками», поскольку основанием таких покрытий в деревянных церквях с древности служила плотницкая лежачая бочка, в ней точно так же, как в стоячей бочке закрепляли купол. Использование по отдельности, в чередовании и различных сочетаниях трёх священных знаков – креса, разгорающегося пламени (расцветающего крина) и кресильного костра встречается на протяжении полутора тысячелетий во множестве произведений древнерусского, народного и церковного искусства.

Сборник. Золотное шитьё, речной жемчуг, цветное стекло. Вологодская губерния. Середина XIX в.

Костровидный оберег вышит на лицевой части головного убора.

В католической церкви, в частности, у иезуитов, древний символ возрождения души в огне веры был перевёрнут и превращен в образ пылающего «Сердца Иисуса» – Cor ardens. Со временем, потеряв сакральную сущность, он принял вид значков на игральных картах и красных «сердечек» – наивно-сентиментальных свидетельств «пылкой любви».

Черты старой и новой веры соединяет мотив воскресения на золотой диадеме XII века, обычно называемой «Вознесение Александра Македонского». В средневековой Европе императора, взлетающего в небо, изображали сидящим на троне или на колеснице. На Руси этот неведомый образ ощутимо изменился. Русский перевод соответствующего сказания из «Александрии» появился лишь в середине XV века, во второй редакции «Летописца Еллинского и Римского», и потому византийская легенда была переосмыслена в «огненное восхождение» Парены – порождения Перуна. Его древнее имя к XII веку могло быть забыто, но осталось главное: костровидная форма украшения, крес и языки пламени в виде двух взлетающих грифонов под фигурой отрока, защитные кресты на его одежде, молоты-громовержцы в обеих руках, усеянные «купальскими» знаками, и корона, напоминающая три процветших крина.

Навершия полуколонок южного входа Георгиевского собора в Юрьеве-Польском.

Первая треть XIII в.

Крестовидные крины, заключенные в «пламенеющие» контуры, образуют знаки «перунов цвет».

Фрагмент росписи свода южной башни собора св. Софии. Киев. XI в.

Внутри костровидных «знаков святости» помещены изображения многолепесткового «перунова цвета» – символа возрождающейся жизни.

Барельеф южного фасада. Дмитриевский собор. Владимир. 1191 год

Так называемое «Вознесение Александра Македонского» переосмыслено и представляет собой «воскресение Парены» – земного воплощения Перуна.

На барельефе южного фасада Дмитриевского собора во Владимире (XII в.) «Вознесение Александра Македонского» также передаёт, скорее, древнерусские верования в «огненное кресение» перунова сына. Его лицо божественно-бесстрастно, тело возносится в кресильном пламени костра, языки которого намечены взлетающими грифонами и их сплетшимися хвостами. Вместо трона изображён пылающий алатырь-камень древнего святилища. Живот и предплечья Парены словно изъедены огнём, ковчежец (символ святости и нетленности) венчает голову, к которой устремляются небесные птицы-вестницы, однако в руках вместо чудотворных жезлов он держит насаженных на колья кроликов. Эта явно лишняя деталь, снижающая священность образа, свидетельствует о вероятном участии в работе иноземного мастера.

О предхристианском святилищном храме

Предположения о появлении в конце древнерусской эпохи надсвятилищных храмовых сооружений являются лишь гипотетическими, они позволяют отчасти прояснить истоки деревянного зодчества последующей поры. Несомненно, в Древней Руси возводили «сравнительно сложные дохристианские погребальные сооружения – деревянные камеры /…/», а также надмогильные «срубцы» (или «дома мертвых»), столбообразные «надмогильнички», покрытые «голбцами», а впоследствии – столбы на распутиях, называемые «пятницами».[565] Они посвящались Мокоши, затем св. Параскеве-Пятнице и кое-где сохранили свой древний вид до XX столетия. Бревенчатая изба, появившаяся у восточных славян за несколько веков до Владимирова крещения, скорее всего, никак не повлияла на возникновение предхристианских святилищных сооружений, но впоследствии стала прообразом предельно простых «закрытых храмов, имевших в своей основе клеть с двускатной, ступенчатой кровлей, иногда башнеподобной. Развитие последних форм шло, видимо, в сторону наращивания ярусов либо прирубки к основной клети дополнительных, что издавна имело место в церковном народном зодчестве России и Украины».[566]

Клетскому храму соответствовала прямоугольная римская дворцовая базилика, предопределившая начальный облик западноевропейской церковной архитектуры – образ «Божьего дома». Со временем в Византии возникли крестово-купольные храмы, и самые ранние из них были почти квадратными в плане. Иной явилась основа наиболее совершенных и ярких памятников древнерусской протоархитектуры – круговое святилище, средоточие всех обрядов и верований. Ж. Дюме-зиль объяснял различие между круглым очагом-алтарем (у древних славян и эллинов) и прямоугольным (у хеттов, древних индийцев, римлян) символикой небесного и земного огня.[567]

У прарусов священный костёр являлся «иконой» небесного света, а солнечное святилище – символом неба. Предположительно, в его сердцевине, на святилищном столбе укрепляли колесо с четырьмя или восемью спицами, которое уподобляли солнечному коло и называли коловрат. В соответствии с обрядовым счётом, девятой частью святилища считалась ось, направленная в «темень неба», к обители Сварога. Ограда из одного или двух кругов камней, либо земляного валика с крестообразно воткнутыми в него жердями и рвом снаружи, символически воспроизводила обережный кремль.

Внешний вид предхристианских храмов неизвестен. Возможно, им предшествовали временные покрытия над святилищами, которые возводили по праздникам, для совершения обрядов в непогоду и в холода. Срединный столб и восемь столбов меньшей высоты, врытых по окружности между кострами, служили опорой для покатой кровли из тёса. Она защищала от дождей и снегопадов, но не ограждала от ветров и легко воспламенялась.

Не позже IX–X веков русы под влиянием христианского монотеизма перешли от восьмичастного святилища-календаря к круглому храму – хорому. Его внешний вид значительно больше соответствовал строгому единобожию: место срединного столба занял костёр, над ним высился бревенчатый шатёр-восьмерик, поставленный на сруб, восьмиугольное основание храма воспроизводило святилищный круг и солнечное коло. На появление такого надсвятилищного храма могли в равной мере повлиять и защитный шатёр внутри погребального костра над умершим, и кровля древнерусского дома-полуземлянки.[568]

Земляной пол внутри и площадка снаружи храма посыпались плотно утоптанным песком. В середине на алтарном камне горел неугасимый костёр-жертвенник. Дымовое отверстие на вершине шатра, предположительно, представляло собой колесо-коловрат, сквозь ступицы которого поднимался дым от приносимых жертв и благовоний: смолы, берёзовых и дубовых листьев, материнки «душицы», божьей травы «полыни», еловца «можжевельника» и пр. Из-за опасности возгораний пламя костра уменьшали, кострище обкладывали камнями. Через коловрат и волоковые оконца нижнего сруба в храм проникал дневной свет. Возможно, на его внутренних стенах подвешивали полотна со священными знаками, оборонявшими святыню от злых сил, подобно тому, как вышитыми оборами ограждали по краям браные скатерти и полотенца. Простейший обережный узор выполняли в виде каймы из косых крестов. Украшения храма и праздничной одежды русов взаимно уподоблялись.

Центральная часть диадемы. Золото, перегородчатая эмаль, жемчуг. Сахновка, Черкасская область. XII в.

Контуры золотой пластины намечают образ пылающего костра, в его центре изображён «сгорающий» в купальском пламени «Парена». Священные молоты в его руках (атрибут Перуна) отмечены знаками «перунова цвета» – символами возрождающейся жизни.

Оградой святилища, как и в древности, служили камни, медвежьи черепа на кольях, высокие пни, называемые бдынами (от «бдящий», «стерегущий») или стоборие – забор из плотно составленных, заостренных брёвен. Входы в святилище и затем в храм располагались с востока. Резные вереи «столбы» ворот увенчивались шишаками – подобиями священного костра (и будущего церковного купола), на соединённых створках вырезали восьмилучевое солнце: справа серп месяца-новика, слева месяца-ветоха (поскольку растущая луна всегда находится «одесную» от солнца, а убывающая «ошуюю»), вокруг них изображали звёзды поля сиянского. Перечисленные изображения-символы до начала XX века нередко воспроизводились при украшении дворовых ворот. В навершии шатра всегда открытым оставался вход для незримого Сварога, для его воплощений («небесных сил») и для духов предков.

Снаружи храм, над которым поднимался столб дыма, напоминал искупительный костёр и соответствовал лишь алтарю христианской церкви: под шатром у пылающего жертвенника, вероятно, находились только вождь-жрец и ведогонь (древний огнищанин?), имевший при себе кресало.[569] Остальные пребывали в ограде святилища, обряды совершались в хороводном движении, в череде молитвенного предстояния у костра.

Крест в круге. Церковь Нотр-Дам-дю-Френ. Нормандия. XI в.

Солярные косые кресты в круге, восходящие к древнеевропейскому солнечному культу, соотносятся с предполагаемым навершием древнерусского предхристианского храма – знаком «коловрат».

В предхристианскую эпоху при зодческом осмыслении образа византийской церкви на неё легко могли быть перенесены главные черты деревянного надсвятилищного храма. Восьмигранный рубленый остов, увенчанный шатром, поначалу ставился прямо на земле («восьмерик от земли»), затем на квадратный (впоследствии прямоугольный) четверик: «небесная» часть храма словно отделялась от «земной», святилище будто приподнималось к небу. Образ «вознесённости» ярко выявлялся в средневековом многоярусном храме-башне и в церкви на подклете – с круговым гульбищем, будто висящем в воздухе. На Руси шатровый храм вовсе не случайно называли круглым, это плотницкое название некогда вполне могло относиться к надсвятилищному сооружению.

Принятие православия потребовало внести существенные изменения в устройство предхристианского храма. Священный костёр был заменён негасимым масляным светильником и свещником «подсвечником» с песком, в который ставили восковые свечки. Это позволило настелить пол и для тепла устроить под ним подклет. Трапезную и с нею весь храм увеличили в размерах, чтобы все молящиеся помещались внутри. Вход перенесли на запад и соединили с тёплым притвором, а на востоке устроили алтарный придел с престолом.

Предположительно, над закрытым дымоходом в навершии шатра начали ставить на ребро крестовидный коловрат и соединять под прямым углом с таким же кресчатым колесом. Вместе они образовывали шаровое «огнесолнце» – прообраз деревянного купола, обшитого гнутыми дщицами, покрытого лемехом и увенчанного крестом. Такой купол устанавливали на крепкой деревянной бочке, являвшейся завершением шатра – эта часть храма сохранила своё плотницкое название бочка. Его основание, вероятно, украшал пояс обережных зубчатых городков (от слова «ограда»), изображавших острые языки пламени. Над кровлей четверика укрепляли прорезной конёк, «красный тёс» окаймляли копьевидными застрехами и зубчатыми причелинами. Вход в храм украшали резными вереями под дугой, которая знаменовала небесный свод и неземную природу сооружения. Впоследствии к предхристианской храмовой основе добавили боковые прирубы, алтарную преграду, гульбище, высокое крыльцо, оконца с наличниками и многоглавие, означавшее святость храма и небесную защиту всех его частей (хотя, в первую очередь, купола воздвигались над церковными алтарями).

Символика средневекового зодчества

Сохранились летописные сведения о привезённых князем Владимиром из Корсуни в Киев скульптурах и барельефах античного типа, заменивших скандинавских бальванов, но уже в качестве украшения. Для правителя Руси они стали внешним знаком приобщения к эллинско-средиземноморской культуре. Спустя два столетия на белокаменных фризах владимиро-суздальских церквей появились стилизованные кентавры, грифоны и львы, больше похожие на барсов или рысей, не имеющих гривы.

Наряду с книгами и богослужением, важнейшим проповедником христианства на Руси явилась архитектура. Под её воздействием над святилищами стали воздвигать деревянные храмовые шатры. Византия принесла вместе с православием замечательный образ крестовокупольной белокаменной церкви, утонченность иконы и фрески, выразительность мозаики и орнамента. Под сводами первых русских соборов объединялись князья и простолюдины. Нерушимость каменных стен знаменовала незыблемость новой веры. Многоглавие выявляло важнейшую религиозную мысль. Среди куполов-глав неизменно возвышался один, а остальные лишь уподоблялись первообразу. Точно так же к имени Сварога восходили его величальные прозвища.

Успенская церковь. Кондопога (не сохр.).1774 год

Пламенеющие формы куполов и кровли над алтарём сочетаются с изображением пояса огненных языков в виде зубчатых «городков» под шатром.

Раннесредневековые храмы белили как снаружи, подобно русским печам или глиняным мазанкам, так и внутри. Созданные византийцами мозаики и росписи XI века в Софийских соборах Киева, Новгорода и Полоцка (в двух последних они не сохранились) следует считать исключением. Белый или бело-красный цвета стен подчеркивали огненную природу «дома Божия», зрительно отделяли храм от земли и словно приподнимали к небу. Светлым золотом отливали бревенчатые срубы, скобленые стены, полы и потолки церквей, сияли на солнце покрытые свежей медью или «оперённые» деревянным лемехом купола – они пламенели словно горящие перья сказочной Жар-птицы. Образы птичьего пера и языка пламени надолго соединились в художественном сознании. Важное значение придавалось золочению крестов и предметов церковного обихода.

Деревянные храмы и предхристианство

Первые каменные церкви, выстроенные в крупных городах, следовали византийским канонам, однако храмы остальной Руси, почти исключительно деревянные, были иными. Иоакимовская летопись сообщала о деревянной церкви Преображения и дубовой «о тринадцати верхах» церкви св. Софии, срубленных в Новгороде в 989 году.[570] Историки архитектуры полагают, что прототипы «бочек», «шатров», бревенчатые «клети башенной формы», а также многоглавие зарождались во второй половине I тысячелетия нашей эры в древнерусской культовой архитектуре (курганные погребения, святилища).[571] Деревянные храмы, с их костровидными куполами, пламевидными завершениями кровли, приделов и крылец, возводились под влиянием незабываемо ярких предхристианских образов.

Исследователь русского деревянного зодчества М.В. Красовский справедливо отмечал: «если греки /…/ были нашими первыми учителями постройки каменных храмов, то в деле сооружения деревянных церквей они ничем не могли нам помочь…».[572] Нельзя не согласиться с тем, что на Руси «у порога эпохи распространения христианства деревянные церкви имели те же основные типы, что и в веках XV и XVI, для которых они служили образцом»,[573] поскольку «наши плотники, следуя за желанием народа, строго придерживались в своих постройках существовавших тогда образцов – древних храмов и строили “по старине”».[574] И.Е. Забелин приводил свидетельство о настойчивых просьбах в 1490 году жителей Великого Устюга построить соборный храм «по старине», вместо стоявших на его месте древних «круглых» (восьмигранных) церквей шатрового типа, возведенных в 1292 и 1397 годах.[575] По мнению Л.А. Динцеса, «легкость и быстрота, с которой русские плотники тотчас же после принятия христианства стали рубить деревянные церкви, объясняются давними навыками местного языческого храмостроительства, начавшего приспособляться к требованиям христианства еще до Владимира».[576]

На Русском Севере в древности «были выработаны все те совершенные формы деревянного зодчества, которые в течение веков непрерывно влияли на всю совокупность русского искусства».[577] Навыки храмо-строения, сохранявшиеся на Севере и в Заволжье до конца XVIII века, а у карпатских русинов до начала XIX века, подтверждают сказанное. По словам М.В. Красовского, «на протяжении пяти веков (с XI по XVII), вне всякого сомнения, должна была произойти известная эволюция форм, но легче предположить, что сущность этой эволюции заключалась в накоплении новых форм, нежели в отбрасывании старых…».[578] «Высокую стабильность, отработанность стиля» деревянных храмов отмечают и современные исследователи.[579]

Уже в раннем Средневековье существовали шатровые церкви различных видов: «круглый» храм, восьмериковый сруб которого начинался от самой пошвы, «восьмерик на четверике» и считающийся наиболее древним по типу «круглый о двадцати стенах» храм, центральный восьмерик которого окружали четыре прямоугольных прируба.[580] П.Н. Максимов и Н.Н. Воронин приводили примеры изображений шатровых храмов на иконе «Введение Богородицы в храм» (нач. XIV в.) из села Кривое на Северной Двине (ГРМ) и на полях псковского рукописного «Устава».[581] Они поясняли, что под упоминаемыми в летописях «стоянами», следует понимать деревянные шатровые столпообразные церкви[582].По их мнению, шатровыми были несохранившиеся храмы в Вышгороде (1020–1026 годы),[583] Устюге (конец XIII века),[584] на Ледском погосте (1456 год).[585]М.А. Ильин и П.Н. Максимов допускали, что шатровой являлась церковь в Вологде (конец XV века).[586]

Самым древним из достоверно известных науке деревянных шатровых храмов считается церковь в селе Уна Архангельской области (1501, не сохр.), обследование которой в 1880-х годах провел В.В. Суслов.[587]С. В. Заграевский уточняет: застройка Москвы и других крупных городов Средневековья создавала впечатление ««стрельчатости» русских церквей, в том числе и деревянных. Последние благодаря их огромному количеству формировали общий облик древнерусского храмового зодчества не в меньшей (если не в большей) степени, чем немногочисленные каменные храмы».[588]

На Руси переход от дохристианского символизма к византийскому и от круговых святилищ к прямоугольным храмам сопровождался религиозным переосмыслением их внешнего вида. «Знаком неба» становился круг купола над головой, с землей соотносился прямоугольник пола. Весь облик церкви указывал на единство божественного и человеческого, духовного и телесного начал. До конца XV века в русском языке не было слова «квадрат»: эта геометрическая форма воспринималась как «круглообразная». Соединение кубического объема и полусферы знаменовало единство неба и земли. Русские зодчие «перекрывали небом» деревянные храмы, народ называл небом и подкупольный свод церкви, и верхнюю часть свода русской печи. Символ сияющего неба угадывали в нимбах святых.

Введение Богородицы во Храм. Икона. Северная Двина. Начало XIV в.

Одно из ранних изображений церковных шатров.

Входы в храм имели важнейшее символическое значение. На Руси горизонтальные балки (архитравы) византийских церквей заменяли дугообразными сводами. Дужки небольших карнизов над дверьми и окнами воспринимались как древние покровцы-обереги, священные пологи. Вход, увенчанный одной или несколькими арками, опиравшимися на тесно сдвинутые полуколонки, символизировал радугу (диалектное рай-дуга) и врата в рай. Слово дуга и родственные ему литовское dangùs и прусское dangus означало «небо». Прилагательными дугатый, дугнатый называли нечто разноцветно-радужное, пестрое. Именно такими до конца XVII века являлись церковные входы, раскрашенные или покрытые «многохитрой» белокаменной резьбой. На колонках по обеим сторонам изображали «солнце», будто плывущее от восхода до заката по небесной дуге. Его символами являлись округлые утолщения на столбах входа – дыньки (от слов «дуга, дюжий»), которые считались знаками силы, прочности. Иногда их разделяли витые опоясывающие узоры, в память о соломенных жгутах, какими во время народных празднеств обвязывали вереи ворот и столбы домовых строений «для защиты от злых духов». Разукрашенная дуга использовалась и для конской упряжи, напоминала о древнейшей связи коня с движением солнца. Непременно дугообразными стремились сделать проёмы главного входа и обеих дверей в алтарь. Такими же представали семи– и девятислойные «небеса» на русских иконах и в средневековых книжных миниатюрах.

Образ неопалимого огня

В церковной архитектуре храмовые верхи – таково было древнее наименование куполов – имели несколько видов. Византийский полу-сферный купол называли шелом, что означало «шлем» и «холм» одновременно. В умах недавних язычников он соотносился не столько с воинским доспехом, сколько с вершиной предхристианского кресного холма, увенчанного крестом.

Вход церкви св. Николы Надеина. Южная галерея. Ярославль. Середина XVII в.

Дугообразные многокрасочные «небесные своды» с «дыньками» – знаками восходящего и нисходящего Солнца – указывают на неземную природу храма, прообраза рая.

Более высокий купол воспринимали и как пасхальное яйцо, и как чело «главу», при этом родственными словами глава, главня, головня называли тлеющую головешку и горящий факел.[589]

Костровидные купола известны на Руси с XIII века, но, несомненно, появились значительно ранее. Сохранилось плотницкое название такого купола куб, основанное на сходстве с полым округлым сосудом: древнерусское кубъ, куба́ «сосуд для питья», кубок «евхаристическая чаша», кубышка «сосуд, бочка».[590] Вполне оправдано сближение слова купол с ку́па и купина́ «куст, сноп», (церковнославянское – «терновый куст») и с глаголом ку́питься «тлеть (об углях)».[591] Вероятно, при переходе от древнерусских верований к православию в народном сознании произошло соединение образов, связанных с действием божественной огненной силы: похожего на куст златогорящего купальского костра и «несгорающего куста» Купины, уподобленного Богородице.

Георгиевский собор. Северный вход. Юрьев-Польской. 1230–1234 годы

Пламевидное завершение над сводами знаменует вход в священный «храм-костёр».

Название купол привычно производят от итальянского сupola «свод, бочка», полагая, что это слово могло быть заимствовано в эпоху Ивана III у «фряжских» строителей соборов Московского Кремля. Однако чисто внешнее, фонетическое сближение уводит к иному смыслу, связанному с внутренними сводами церкви, а не с её навершием. Предположительно, слово cupola является метатезой «непроизносимого» в церковной среде имени Купало. Оно родственно и со средневековым латинским cupella, и с древнерусским купель, при общем значении «тигель». Купало в древности олицетворял «пламенеющее» в самом разгаре летнее солнце. Купол стремились изобразить в виде шаровидного костра, увенчанного крестом с непременным кресом внизу. Обрядовые по происхождению слова купать «омывать, крестить», купель, купля, купец[592]проясняют и уточняют менявшееся в течение веков значение имени Купало: «огненная груда», шаровая пылающая «купа», «священный костер-куст», а впоследствии – прозвище «искупителя, очищающего водой и огнем» и кресителя предхристианства. Православные зодчие переосмыслили яркую свето-огненную образность купальских таинств.

Царское место. Успенский собор Московского Кремля. Дерево, резьба. 1551 год

Соединение костровидных и шатровых форм в резном навершии.

Образ незримо горящего купола – ключ к пониманию пламевидной символики всего средневекового храма.[593] Бывшие язычники входили в него, словно в божественное очистительное пламя, – умирали для прежней жизни и возрождались для новой. Обилие свечей, лампад, позолоты вызывало ответное «духовное горение». Выявлялась преображающая сила христианского богослужения и церковных таинств. В белых, пурпурных и златотканных церковных ризах новообращённые христиане видели облачения служителей неба, в монашеских черных одеяниях – образ плоти, «сгоревшей» в огне веры. Весь мир представал подобным огромному «костру жизни».

Церковь свв. Жён Мироносиц. Новгород. 1510 год

Лемеховое покрытие купола напоминает языки пламени и уподобляет храм священному костру.

Сияющий купол, увенчанный крестом, знаменовал завет спасения, союз Церкви с Богом, души с Творцом. Этот «куполовидный» образ повторялся в каждой части храма, в облике едва ли не каждой святыни. Видимо, уже в XIII–XIV веках сложился, а через столетие-другое обрёл художественную завершённость образ каменной одноглавой церкви с несколькими ярусами восходящих к подкупольному барабану костровидных закомар (от греческого карара «свод»). Входные арки, наличники окон, ряды заостренных кокошников и купол устремлялись к небу языками невещественного огня.

Образ храма-костра стал важнейшим в русской архитектуре. Используемые для кровли золотящиеся (свежие) или серебрящиеся (высохшие) на солнце деревянные лемехи (а позже медная чешуя) также имели пламевидные очертания, создавали сетку в виде косых крестов, что усиливало общее впечатление от «неопалимого» храма. Огненная символика проникала и внутрь церкви: пламенели алтарные проёмы, навершия царских врат, кивории, иконные киоты и складни, дарохранительницы, дароносицы, кадила, курильницы-кацеи…

Деталь церковного облачения. Бархат, золотное шитьё. Начало XVI в.

Мотив «цветущего крина» в многослойной костровидной ограде, на верхней и нижней канве изображены шестилучевые «знаки света», стилизованные двуглавые орлы свидетельствуют о придворном происхождении облачения.

Пламевидные формы восходили к индоевропейским культам огня и света, в разной степени повлиявшим на многие народы Евразии: кельтов, римлян, балтов, славян, персов, индийцев. Древняя солнечноогненная символика запечатлелась в облике Орифламмы (от латинских aurum «золото» и flamma «огонь, пламя») – церковной хоругви с золотым крестом на красном поле, усыпанном языками пламени; с XI века она стала священным знаменем французских королей. Следы почитания священного костра сохранились в старофранцузском католическом обряде feu pascal, во время которого пасхальной ночью под открытым небом в молчании разводят костер (символ воскресшего Христа), зажигают от него свечу и торжественно вносят в неосвещенный храм с троекратным возгласом на пороге: «Свет Христов!» На мотиве прямых, перевернутых и пересекающихся костровидных арок строился архитектурный ордер готических соборов, получивший наивысшее развитие в эпоху «пламенеющей готики» XIV–XV веков.[594]

Уподобление средневекового храма священному костру оправдано этимологически. В древнерусском языке слово костёр имело несколько значений: «горящая куча дров или веток, сложенные горкой поленья, стог, скирда». Ему соответствуют польское kostra «поленница», латинское castrum и греческое Kdarpov — «крепость». Сложенные башенкой дрова или составленные шатром бревна в погребальном костре стали прообразом наверший древнейших русских храмов. Возможно, в предхристианском сознании произошло сближение слова шаторъ с созвучным древнегреческим Хешу) «покровитель, спаситель». Средневековый храмовый шатер воспроизводил зодческий образ Спаса – божественного покрова над алтарём и евхаристическими жертвами. Он знаменовал единение верующих с Богом – устремление душ к небу и нисхождение Бога к людям.

Замечательные примеры сложившегося в русском зодчестве средневекового канона являют Рождественский собор Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде (1405), Троицкий собор Троице-Сергиевой Лавры (1422); Покровский собор в Суздале (1514), московская церковь Преображения в селе Остров (вторая половина XVI в.). О выдающихся художественных достоинствах деревянной «пламенеющей» архитектуры можно судить по нескольким уцелевшим сооружениям: Вознесенской церкви села Пияла в Карелии (1651), Георгиевской села Вершина Архангельской области (1672), Успенской села Варзуга Мурманской области (1674), Покровской села Анхимово Вологодской области (1708), Преображенской в Кижах (1714).

Светскому средневековому зодчеству были свойственны те же архитектурные образы, за исключением купола. В Коломенском царском дворце (1673, реконструкция) они были сведены в целостный образ обители, хранимой свыше силой огневидных оберегов. Необычайно стойко образ священного костра сохранялся в крестьянской архитектуре. Вплоть до середины XX столетия его изображали на челе (фронтоне) изб под причелинами.

Рождественский собор. Саввино-Сторожевский монастырь. Звенигород. Около 1405 года

Тройной пояс пламевидных закомар, костровидные очертания арки западного портала и золотого купола создают образ пламенеющего храма.

Церковь Преображения. Село Остров.

Москва. Вторая половина XVI в.

Шатёр украшен снизу несколькими ярусами пламевидных закомар, сверху – поясом пламевидных кокошников.

Успенская церковь. Село Варзуга. Мурманская область. 1674 год

Пламевидные закомары с четырёх сторон поднимаются к основанию шатра, увенчанного костровидным куполом.

Покровская церковь. Село Анхимово. Вологодская область. 1708 год

Выразительный образ «храма-костра». Архитектурный объём и устремлённые ввысь пламенеющие формы предстают в замечательном единстве.

Георгиевская церковь. Село Вершина. Архангельская область. 1672 год

Высокое гульбище с повалами создаёт ощущение безвесия храма, парящего над землёй. Лежащие «бочки» с костровидными торцами помещены над крыльцом и притвором в качестве «образов святости» перед входом в храм.

Символика древнерусского предхристианства помогала восприятию византийской метафизики света. В полутьме вечерней службы дрожащие огоньки лампад и свечей казались россыпями звёзд. Утром, мерцая позолотой, церковная чаша плавно, словно солнце, появлялась из алтаря на Великом входе. В храм вели западные, южные и северные входы, а с востока через окно апсиды в него струился утренний свет, знаменуя божественную творящую энергию. Православный храм был осмыслен как новое святилище, в котором совершается ежедневное таинство кресения богоподобного света. Проникая в церковь, он пресуществлялся (менял сущность). Над престолом зримое сияние становилось нетварным, золотом просвечивало через иконостас, заполняло церковь и души верующих. Купольный свод храма оказывался «умным небом», озарённым светом взошедшего солнца – воскресшего Христа. На паперти и лестнице выходящих из храма встречал «свет невечерний», закатный и вместе с тем незаходимый, ибо каждая вечерняя служба становилась прологом утренней литургии, побеждающей тьму. Спускаясь по церковным ступеням, человек погружался в меркнущий, «дольний» мир; восходя к храму, поднимался в мир «горний», шёл навстречу световидному Божеству.

Для приходящих в церковь первая ступенька паперти становилась мысленным началом лестницы духовного восхождения. Высокое гульбище, возводимое вокруг храма на столбах-опорах, а в деревянных церквях на рубленых подклетах с повалами, расширяющимися кверху, казалось невесомым. Искусство средневековых зодчих рождало образ духовного парения над землей и молитвенного «шествия в небесах». Таковы Георгиевская церковь из села Вершина Архангельской области (1672), церкви Рождества Иоанна Предтечи из села Ширково (1697), Преображения (Вознесения) из села Василёво Тверской области (1732), храм Преображения из села Спас-Вежи Костромской области (1713, не сохр.).

В каменной архитектуре ощущение безвесия вызвали и белая, «бесплотная» окраска стен, и высокие, тающие в утреннем мареве или вечернем полумраке храмовые своды, а в позднейшие века – всё более крупные купола, будто висящие в небе. Чувство потери тела во время продолжительных богослужений усиливалось восходящими клубами кадильного дыма и звуками песнопений. Эти духовные воспарения в Средневековье метко называли летасами – полетами ума. Образ взлёта над землёй подчёркивали названия входа в храм. Крыльцо, родственное словам крыло и крыть, иначе именовали паперть «преддверие, передняя», созвучное с папорть «крыло». Слово клирос (от греческого κλῆρος «участок земли») на Руси видоизменили в простонародное крылос, называя так место для поющих, словно закрытое от трапезной крылом ангела.

Светёлка крестьянского дома. Средняя Россия. Середина XX в.

Причелины образуют костровидный образ, в накладной резьбе угловых пилястр воспроизведены знаки «перунов цвет».

Наследие предхристианства в иконописи

На Руси и в Византии существовали сходные художественные традиции, предпочитавшие объему линию и плоскую резьбу. Однако иконное изображение, ограниченное краями доски, плохо сочеталось с пространством древнерусского святилища, раскрытого в беспредельность. Русские по происхождению иконы возникли лишь к концу XI века, на сто лет позднее принятия письменности. К этому времени православие достигло на Руси равновесия между словом, образом и обрядом. Заимствование иконописного искусства сменилось его освоением. Умозрительный образ осмыслялся, становился видимым, мысленный взор предшествовал узору.

Русские изографы благоговейно дополняли иконопись и храмовые украшения древними пламевидными «знаками». Они знаменовали воскресение, святость, «божественное присутствие» и «покровительство».[595]Их обилие в доличной иконописи (поля иконы, «палаты», «горки», облачения святых) объясняется тем, что икону в Средневековье уподобляли особому небесно-земному существу, наделённому божественным духом, и берегли как святыню.

На иконе «Святой Георгий» из новгородского Юрьева монастыря (ок. 1130) золотистые «знаки святости», вписанные друг в друга, усеивают красный плащ святого, словно объятого пламенем мученичества, а косая штриховка «ограждает» его голени. Идеограмма кресильного костра помещена на облачениях архангела Михаила (икона Спасского монастыря в Ярославле, ок. 1300) и архангела Гавриила из деисусного чина кисти Даниила и Андрея Рублева (1408). Процветшие крины в пламевидном кольце и косая решётка осеняют облачения святых на иконе «Святые Борис и Глеб» (втор. пол. XV в.). На иконе «Уверение Фомы» (круг Дионисия, 1500) знаки «божественного присутствия» располагаются на стенах «палат» над фигурами апостолов и вблизи от образа Христа. Узор из таких же знаков образует «священную ограду» вокруг образа Богородицы на иконе «Успение» (ок. 1497). До XV столетия в доличном письме икон и на церковных украшениях встречается множество пламевидных символов. После Раскола они теряют священное значение и со временем превращаются в излюбленные образы светского «русского стиля».

Средневековая иконопись испытывала несомненные предхристианские влияния. На иконе «Огненное восхождение пророка Илии на небо» (XVI в., Псковская школа) библейская огненная колесница, уносящая в вечную жизнь, изображена в снопе «купальского» пламени: святой словно сгорает на священном костре. Вид божественного костра приобретает небесный свод на иконах «Покров», «Успение» и ряде иных. Костровидный сноп неотмирного синего пламени охватывает фигуру Христа, возносящего к небесам душу Богоматери на иконе «Успение Богородицы» (круг Дионисия, кон. XV – нач. XVI вв.).

Образ костра знаменовал мученическое, считавшееся подлинно христианским, исповедание веры и являлся основой нескольких излюбленных на Руси сюжетов. На иконах, украшениях, барельефах владимиросуздальских церквей изображали «Трёх отроков в пещи огненной», неколебимых в вере и потому чудесно хранимых свыше. Иконный образ «Сорок мучеников севастийских» основывался на отрывке из их жития – рассказе о сожженных тираном Лицинием воинах-христианах IV века, чьи кости, брошенные в озеро, «звездами блистали в воде», а души вознеслись в небо. Уже упоминавшийся сюжет с книжным названием «Вознесение Александра Македонского» воспроизводил представления о кресении души в священном костре, восходящие к предхристианству.

Святой Георгий. Икона. Юрьев монастырь. Новгород. Около 1130 года

Костровидные «знаки святости», вписанные друг в друга, усеивают красный плащ святого, словно объятого пламенем мученичества, узор в виде косой решётки «ограждает» его голени.

Архангел Гавриил. Деталь иконы из Праздничного чина. Мастер Даниил, Андрей Рублёв. 1408 год

На красном плаще архангела изображены «знаки святости» в виде «перунова цвета». Двойной «крес» и стилизованный двойной крест в круге знаменуют «поминальную девятину».

Уверение Фомы. Икона. Круг Дионисия. 1500 год

Знаки «божественного присутствия» располагаются на стенах палат – над фигурами апостолов и вблизи от образа Христа.

Огненное восхождение пророка Илии. Икона. Псковская школа. XVI в.

Библейская «огненная колесница» изображена в виде купальского костра.

В многоярусных иконостасах XV–XVI и, особенно, XVII–XVIII веков, сплошь покрытых позолотой, получил зрительную завершенность образ «огненной завесы», отделявшей алтарь от трапезной. Необычайно выразительны высокие иконостасы Архангельского собора Московского Кремля (XVII в.), церкви Ильи Пророка в Спасском монастыре (XVII в., Ярославль), Троицкого собора в Ипатьевском монастыре (XVII в., Кострома), Преображенского собора в Угличе (XVIII в.) и др.[596] Их возведение многократно усиливало символическую связь алтарной преграды и висящей за створками Царских врат катапетасмы (от греч. катапётаора «занавес»), цвет которой менялся вслед за чередой церковных праздников, но чаще всего оставался «светло-огненным»: красным, белым, золотисто-охристым.

На раннесредневековых иконах «Покрова» омофор Богородицы выполнен в виде дуги красного или белого цвета – так же в дохристианские времена русы представляли себе покров небесного божества. Русские иконописцы, в отличие от византийских, уподобляли филактерии на головах апостолов и пророков не ветхозаветным коробочкам-тефилим, а белым или красным яйцам на головах предков, воскресающих со Христом (икона «Воскресение» и др.). Обычай ношения крашеных яиц в головном венке и возлагания их на могилы в знак воскресения души восходил к прарусской архаике. Яйца, окрашенные в цвета жизни (крови, огня), являлись символами кресения душ в Радоницу.

По-своему в иконописи XIV–XVI веков воплощался важнейший сюжет «Воскресение (Сошествие во ад)». На византийских образцах Христос попирает «вереи вечные» в виде разлетевшихся столбов. На русских иконах Спаситель словно возносится над створками разрушенных «врат ада», сложенных в виде креса. Подчёркивая таинство кресения, иконописец поместил их в самый центр композиции «Воскресение – Сошествие во ад» (XIV в.), также представляющей собою косой крест.

Смысловая связь древнерусских слов червь «геенна» и ад «пасть»[597] соответствовала средневековому образу ада в виде подземного змея. Змеиное чрево отождествлялось с потоком пламени, текущем по кругу,[598] и «огненной рекой», выходящей из пасти дракона. Изображение огромного змея на русских иконах и фресках «Страшного суда» являлось перетолкованием дохристианских представлений о мучениях грешников, поглощённых чревом подземного гада. Такое восприятие преисподней разительно отличалось от византийского и католического образа ада, в сердцевине которого помещался Сатана с новорождённым Иудой на руках.[599]

Успение Богородицы. Икона. Дионисий. Около 1500.

Небеса в виде «невещественного костра» над изображениями Христа и Богоматери являют образ Церкви, ограждаемой благодатным огнём веры.

Три отрока в пещи огненной. Фрагмент иконы. Строгановская школа. XVI в.

Святые и ограждающий их ангел объяты огнём печи, но остаются невредимыми.

Иконостас. Архангельский собор. Бронницы. Московская область. 1705 год

Иконостас создаёт образ «огненной завесы», отделяющей алтарь от трапезной храма.

Сорок мучеников Севастийских. Икона. XVII в.

На позднем по времени изображении следы пламени, остались лишь в огненной кайме снизу и стилизованных клубах дыма, уподобленных потокам спасительной «небесной воды».

Воскресение – Сошествие во ад. Икона. Московская школа. XIV в.

Христос возносится над створками разрушенных врат ада, сложенных в виде «креса». На головах воскрешённых по обе стороны от Христа изображены коробочки-тефилим (филактерии) в виде красных яиц – древних радоничных символов воскресения.

Страшный суд. Икона. Новгород. Первая половина XVI в.

Змеиное чрево поглощает грешников и достигает огненного ада.

В средневековую эпоху, как и в древности, «течение времени» продолжали считать отражением неостановимого кругового движения небес. На купольной фреске Андрея Рублева «Звери царств» из Успенского собора во Владимире (1408) представал образ пространственно-временной бездны, «небесной воронки», из которой явятся миру «звери последних времен». Указывая на неисследимую глубину горнего мира, средневековые зодчие выкладывали на подкупольном своде кирпичную спираль – «змеевик», некогда носивший название вир «водоворот, пучина, омут». «Знаки вечности» увенчивали внутренний объем в трёх шатровых приделах храма Василия Блаженного (1555–1561) и подкупольный свод собора Рождественского монастыря (сер. XVI в.) в Москве, однако закручивались они уже не посолонь, а по-византийски, против солнца. Спиралевидные «змеевики» нередко вырезали и на створках Царских врат, знаменуя вход в «небесное пространство» алтаря: таковы Царские врата из собрания Третьяковской галереи (XVI в. Москва), из церкви села Воскресенское Ярославской области (XV в.), из храма св. Иоанна Лествичника Кирилло-Белозерского монастыря (XVI в.), из церкви Воскресения Лазаря в Кижах (XVI в.) и др.[600]

Церковь св. Александра Свирского. Собор Василия Блаженного. Москва. 1561 год

На подкупольном своде изображён змеевик, вращающийся посолонь, – многозначный символ вечности, неостановимого «течения небес» и вознесения душ в рай.

Царские врата. Москва. Вторая половина XVI в.

На створках изображены змеевики – знаки вечности, обозначающие границу на пороге священного пространства алтаря, места «соприкосновения с небом».

Совершенно естественно в русскую иконопись, как и в зодчество, вошла дохристианская символика цвета: белый знаменовал небесный свет, красный – божественный огонь. Ранние письменные свидетельства отразили глубокое понимание сущности света в Средневековой Руси: «…заря бо яко пърти суть свъту, вещь бо есть солнце свъту, осияя всю въселеную».[601]

Белокаменный могильный крест. Звенигород. Московская область. XV в.

В нижней части, внутри ограждающего орнамента из косых крестов изображены три «креса», верхний из которых помещён посреди геометризованного изображения купальского костра.

Древнерусское портъ означало «одеяние, риза», а вещь — «естество, природа».[602] Заря уподоблялась «облачению» света, а солнце являло собой лишь его воплощение: свет сияет по всему мирозданию, вслед за ним светятся небесные светила и звезды, огни костров и домашние светцы. Русы издревле считали обожествлённый свет непознаваемым, невыразимым словами, не имеющим источника и образа: ««Свѣтъ есть свѣтъ неосяжем и неисповѣдим /…/. Никто же не может указати образа свѣту, но токмо видим бываетъ».[603]

О глубоком осмыслении божественного света говорит надпись на обороте белокаменного могильного креста из Звенигорода (XV в.): «Крт [пос]тавленъ [е]сть свѣ[т]ъ».[604] Смысл этих слов («поставленный крест есть свет») нельзя свести к видоизменению церковного восклицания: «Крест Христов просвещает всех!». Могильный крест считался символом воскрешающего Света и потому был огражден каймой из косых крестов.

В его нижней части были высечены ещё два креса и над ними третий – внутри условно намеченного островерхого пламени костра. Убеждение в возможности изобразить «непостижный» свет или небесный огонь лишь в виде священных знаков многое объясняет в искусстве предхристианской и Средневековой Руси.

С полным основанием исследователи говорят об особой светоносности русских икон XIV–XV веков. Под кистью знаменитых или безвестных иконников, которых на Руси уважительно называли «философами», в иконе словно загоралось незаходящее «умное солнце». Можно понять, почему потомки древних светопоклонников, поражённые внутренним излучением икон, почитали их священными существами и, не находя нужных слов, по старинке называли богами – «несущими благо». На некоторых старинных иконах «Вознесения Господня» фигура Христа в сияющей сине-золотой сфере «восходит» над землёй подобно невещественному предвечному Солнцу.

«Грекопоклонство» и раскол смыслов

В течение всего Средневековья художественное наследие предхристианства дополняло византийское влияние, придавая русской культуре редкое своеобразие. Отказ от «праотеческой старины» начался после того, как московские государи вслед за Иваном III осознали себя преемниками Византии. Созидателям «третьего Рима» её великое прошлое казалось единственной надёжной опорой. Облик империи стремились воспроизвести в пышном величии царского двора, в церковном и общественном устройстве. Щедро поддерживали православные Патриаршества, влачившие жалкое существование в недрах Османской империи. Во имя православного единомыслия к «учёным грекам» обращались для решения важнейших духовных вопросов. Однако бывшие византийцы сильно изменились после Флорентийской унии и падения Константинополя. Патриархи назначались и свергались турками, духовенство квартала Фанар погрязало в симонии и торговле поддельными святынями. Очень немногие и лишь на католическом Западе получали богословское образование, которое всецело зависело от Рима. При этом перед народами бывшей Византии греки продолжали настаивать на своей церковной непогрешимости.

В 1547 году, при венчании на царство, Иван IV был провозглашён «царём всея Росии» (написание с удвоенным – с- возникло в середине XVII века). Впервые русское государство приняло иноземное название Prnoia, давно существовавшее в Византии для наименования Руси. Спустя несколько лет в Москве, исходя из «единства с греками», был подвергнут сомнению восходящий к древности и краеугольный для русской духовности отказ от изображения незримого Божества. На соборном обсуждении в январе 1554 года посольский дьяк Иван Висковатый выступил против икон, написанных в 1547 году в кремлёвском Благовещенском соборе с нарушением древних правил: «Не подобает невидимого Божества и бесплотных воображати, /…/ не подобает почитати образа паче истины».[605] Псковские мастера, создавшие росписи, ссылались на «греческие образцы».[606] Митрополит Московский Макарий поддержал иконописцев и одобрил изображение Бога-Отца в виде «Ветхого денми» старца, упомянутого в Книге пророка Даниила: «В нашей земле русьской /…/ живописцы невидимого Божества по существу не описуют, а пишут и воображают по пророческому видению и по древним образцам греческим».[607]

Л.А. Успенский пояснял: «Для митрополита изображение Бога по пророческим видениям имеет ту же силу свидетельства, что и образ воплощения; он не делает между ними разницы».[608] Это было верно лишь отчасти. Вряд ли глава Русской церкви не видел различия между строго словесным описанием видения, на котором настаивал Висковатый, и иконным изображением Бога-Отца. В подтверждение своей правоты первоиерарх приводил лишь «древние образцы греческие». Высокопоставленный дьяк, посмевший усомниться в приемлемости таких образцов и ссылавшийся только на первоисточники («Деяния Вселенских соборов») был осуждён, по сути, за непослушание и, возможно, по подозрению в сочувствии ереси жидовствующих, отвергавших иконы.[609] Перенятое от греков безграничное иконотворение было утверждено на Руси силой. И это насилие предвещало глубокие духовные нестроения.[610] Религию Слова начало теснить почитание «овеществлённого в красках» Образа, считавшегося более понятным и «назидательным» для простонародья.

В Средневековой Руси, следуя евангельской истине «в начале бЪ Слово…», Книгу не противопоставляли Иконе. Висковатый, настаивая на первичности «пророческих глаголов», пытался убедить своих противников в том, что лишь Священное писание наполняет зримый образ духовным смыслом, а икона, в свою очередь, придаёт библейскому слову полноту воплощения. В символическом написании «Святой Троицы» Андреем Рублёвым непостижимое, «неслиянно-нераздельное» обрело прекрасный, но условный облик: он требовал благоговейного созерцания и молитвенного постижения.

Впоследствии, под влиянием «греческих образцов» стали появляться изображения Святой Троицы, в которых Святой Дух «в виде голубине» исходил «от Отца к Сыну» – от Бога-Саваофа ко Христу. Основой икон такого рода являлись «латинские» образы Бога-Отца, перенятые у греков, а от них перешедшие в Южную и Западную Русь. Вопреки прещениям Большого Московского собора 1666–1667 годов «Господа Саваофа образ впредь не писати», прежнее, смиренное благоговение перед «неосяжным и неисповедимым» было отвергнуто.

Всё незримое стало зримым. Средневековая иконосфера замкнулась сама в себе. Иконы заслонили недоступный даже умозрению лик Творца мира, вечности и бесконечности. В церковное искусство проникли изображения «нетварных небесных сил»: шестикрылых серафимов и многокрылатых херувимов с античными ликами. В церквях, словно ожившие варяжские болваны, появились столь ненавистные в Древней Руси деревянные, раскрашенные «под иконы» скульптурные изображения: «Христос в темнице», «Святой Никола Можайский», «Святая Параскева» и др. В послепетровские времена к ним добавились иконы с порхающими ангелами в виде розовощёких барочных путти. Иконопись приобрела вид театральных декораций, возвышенное стало вытесняться приземлённым, духовное – чувственным. Смысл таких изображений двоился, подлинное соединялось с искусственным, истинное казалось ложным.

В конце Средневековья надлом веры, оторванной от древних, византийских и русских истоков, привёл к жесточайшим потрясениям. Главными их виновниками явились вовсе не «греческие учителя», а правители Московской Руси. Стоглавый собор 1551 года, Церковный собор 1648 года, царские указы сурово, но тщетно осуждали «нечестивые» обряды крестьян, а затем и «невегласие» духовенства. Властям противостояло неколебимое обрядовое единомыслие, от которого никто не хотел отказываться. Молодой царь Алексей Романов, набожный, плохо образованный и неискушённый в государственных делах, возжелал силой выправить народную жизнь по монашеским образцам, а русское православие по новогреческим прописям. Его усилия поддержал честолюбивый и властный патриарх Никон. После присоединения в 1654 году запорожских казаков и Гетманщины к Московскому государству, царь посчитал, что настало время освобождать от ига иноверцев и собирать православные народы вокруг правоверной Руси. Ради этой цели он решил любой ценой устранить досадное препятствие: отличия Студийского богослужебного устава, принятого при Владимировом крещении, от сменившего его впоследствии в Византии Иерусалимского устава.

Попытки просвещённого церковного дипломата Арсения Суханова, изучившего архивы многих афонских монастырей, защитить равно-честность русских обрядов с новогреческими оказались напрасны. Не убедило московских правителей даже увещание Константинопольского патриарха Паисия: единство православия разрушается не различием обряда, а ересью. Одержимый властью и гордыней Никон, не внял голосу разума, предпочёл действовать жестоко и неумолимо. На Руси силой ввели троеперстие, внесли изменения в Символ веры, богослужебные тексты и молитвы, духовенство переоблачили в широкие греческие рясы и камилавки, перенятые у турок.

От царя и его ближайшего окружения исходили настроения, которые хорватский священник-униат Юрий Крижанич, находившийся в Москве в 1659–1661 годах, определил, как «чужебесие». Этим словом он именовал неистовую «любовь к чужим вещам и народам и чрезмерное /…/ доверие к чужеземцам», при котором «мы собственный образ жизни презираем, уничижаем, отвергаем».[611] «Грекопоклонство» Алексея и Никона объяснялось желанием объединиться с «вселенским православием» и так возглавить половину Европы. Вряд ли они не знали об ответах Ивана Грозного ватиканскому послу Поссевино, предложившему Руси унию с Римом по греческому образцу и власть над православным миром: «/…/ знай, что мы веруем не в греков, а во Христа. Что же до Восточной империи, то Господня есть земля: кому захочет Бог, тому и отдаст ее. С меня довольно и своего государства /…/».[612]

Спустя столетие царь и патриарх прельстились таким же предложением, но прозвучавшим из уст «учёных греков». Заворожённый призывами возродить в составе великой Руси священную Византию, Алексей доверился человеку, о котором ничего не знал, – Паисию Лигариду. В судьбе Русской церкви деятельность этого псевдомитрополита, отлучённого константинопольским патриархом за «папизм», оказалась поистине зловещей. Он посоветовал царю для борьбы со старообрядцами и властолюбивым Никоном созвать церковный Собор и пригласить на него восточных патриархов. Прибывшие в Москву Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский «из корыстного раболепства» и против всех церковных правил низвергли Никона в 1666 году. Затем патриарх Макарий проклял двоеперстие и объявил «еретиками» староверов, посмевших отвергнуть новогреческие обряды.

Наследники византийцев были искренно убеждены, что «получив христианство от греков, русские должны были бы всегда следовать их примеру и не уклоняться от греческих обычаев».[613] Анафемы исправителей древнеправославной веры были приняты в 1667 году на Большом Московском соборе. Старообрядцы ссылались на Стоглав, утверждавший двоеперстие и другие обычаи Русской церкви, но под влиянием царя и негласным – Лигарида, Собор постановил, что эти статьи Стоглава были написаны «нерассудно, простотою и невежеством». Более того, иерархи, напуганные царской «грозой» и жестокими карами староверческого духовенства, призвали к церковным преследованиям «еретиков». Доказать неправо-славность старообрядцев было невозможно, однако в Соборе участвовал «тишайший царь» Алексей. Он и решил судьбу Русской церкви.

С. Д. Милорадович. Черный собор. Восстание Соловецкого монастыря против новопечатных книг в 1666 году. 1885 год

Патриарх Никон при всём своём грекофильстве не допустил бы Раскола.[614] В январе 1657 года он примирился с близким другом Аввакума протопопом Иваном Нероновым, а в конце своего патриаршества, беседуя с ним о старых и новых обрядах, признал: «И те, и другие хорошие; всё равно, по каким хочешь, по тем и служишь».[615] Ослеплённый призраком необъятной власти и монаршим «самопоклонением», царь Алексей был уверен, что расправы, казни и страх позволят сломить яростное сопротивление старообрядцев, подчинить их древнее «правоверие» новогреческой вере. Полубезумный самодержец не мог осмыслить происходящее. Его не останаливали ни потоки крови, ни толпы беженцев, ни костры из старинных икон и книг. Раскол произошёл у царя в голове…

С юности нещадно искоренявший народную безнравственность, а с нею «бесовские» обряды и скоморошьи забавы, самодержец всея Руси стал искать забвения в «потешных комедиях» лютеранского пастора Грегори и в придворных пирах: «В 1674 году 21 октября было у государя вечернее кушанье в потешных хоромах, ели бояре все без мест, думные дьяки и духовник. После кушанья изволил себя тешить всякими играми, играл в органы немчин, и в сурну, и в трубы трубили, и в суренки играли, и по накрам, и по литаврам били; жаловал духовника, бояр и дьяков думных, напоил их всех пьяных, поехали в двенадцатом часу ночи».[616]

Вера в свою монаршую непогрешимость и слепое «грекопоклонство» привели царя к тягчайшим преступлениям. Он стал палачом Русской церкви и народоборцем. Начатая им «духовная опричнина» оказалась неизмеримо страшней злодеяний Ивана Грозного. Были забыты всесословные Земские соборы, объединившие Русь после Смуты. Церковью и страной стал единолично править потерявший голову самодержец. Запуганные русские первоиерархи подчинились воле венценосного «деспота» (от греческого деопотцд). Были забыты грамоты патриарха-мученика Гермогена, разосланные в 1609–1611 годах по стране с обличением изменников и призывом собирать народное ополчение: «/…/ видите, как ваше отечество расхищается, как ругаются над святыми иконами и храмами, как проливают кровь невинную».[617]

Царя-вероотступника осуждали толпы верующих на площадях и проклинали в храмах. От него отшатнулись и были убиты некогда близкие к трону «боголюбцы»: епископ Павел Коломенский, протопопы Аввакум и Логгин, священники Лазарь и Даниил. Бесстрашной обличительницей Алексея стала его дальняя родственница, придворная «верховная боярыня» Феодосия Морозова. В ответ он приказал пытать её на дыбе, а затем уморить голодом. В январе 1678 года, через неделю после убийств и казней пятисот монахов Соловецкого монастыря, восставших против царя, Алексей умер от сердечного приступа, не дожив до 47 лет.

Слепая приверженность всему иностранному передалась его сыну. Она не имела ничего общего ни с увлечением европейской роскошью старообрядки Морозовой, ни с ревностью боярина Фёдора Ртищева в учреждении на Руси современного образования, ни с просвещённым русским западничеством последующих столетий. Фёдор III Романов заставлял придворных говорить и одеваться по-польски, а молодых бояр брить бороды. Он скончался в апреле 1682, через несколько дней после сожжения по его приказу протопопа Аввакума. Приняв правление, царица Софья развязала чудовищную по злодеяниям войну против староверческой Руси, направила на «раскольников» войска, узаконила изуверские пытки и сожжения нераскаявшихся. Проклиная троеперстие и «антихристову власть», старообрядцы предпочитали вместе с жёнами и детьми погибать «святой гарью», но не отрекались от древлеправославия. В их мученической вере будто ожил древний образ храма, охваченного воскрешающим душу пламенем…

Раскол явился для России незаживающей духовной раной. Десятки тысяч людей стали жертвами гонений за веру, сотни тысяч превратились в изгоев и изгнанников. Было на века разрушено церковное и народное единство, основанное на незыблемости богослужебного чина, почитании древних молитв и святых, уничтожены самобытные художественные каноны, сложившиеся в храмовом зодчестве и церковном пении. Были отвергнуты и забыты его восходящие к предхристианству древние основы. Униатское по происхождению барокко изменило строгий облик икон и церквей,[618] «партесные концерты» вытеснили неповторимое знаменное и троестрочное пение. Истинное творчество надолго сменилось подражанием иноземным образцам.

Искалеченная Русская церковь осталось жива, но царствующий дом Романовых поразило нравственное падение и глубочайший раскол смыслов. Петр I, любитель «потешных» кощунств, навсегда отринул и набожную одержимость отца, и мракобесие греческих вероучителей, учинивших на Руси кровавую смуту. Уничтожив русское патриаршество, император отверг все попытки своих и иноземных иерархов властвовать над властью. Средневековое «грекопоклонство» навсегда ушло в прошлое. В 1724 году Петром была учреждена Академия наук. России предстояло подлинное обновление: создание промышленности, армии, флота, науки, современного образования, дипломатии, светских искусств. Неудивительно, что именно старообрядцы, гонимые, но лично свободные, оказались в Новое время более способными к развитию, нежели безмолвный, загнанный в крепостное послушание народ. Оплотом глубинной, несокрушимой народной веры стали женщины.

Лишь к концу XIX столетия художественная культура России, потерявшая себя на окраинах европейского мира, осознала необходимость возврата к истокам. Были заново открыты сокровища каменного и деревянного зодчества, средневековой иконописи, церковного пения, священного узорочья, многообразного народного творчества. Возникло замечательное искусство «русского модерна». Родная старина, преданными хранителями которой оставались старообрядцы, вновь оказалась жизненно необходимой, стала обретать забытое величие и поразительную глубину.

Послесловие

Архаика неисчерпаема. Она граничит с вечностью, касается истоков веры и культуры. Ни одно посвящённое ей исследование не избавлено от неточностей и ошибок. Многие давно устоявшиеся научные положения, по сути, являются лишь предположениями. Путь к познанию постоянно проходит через этап догадок. Данная книга также содержит не всегда бесспорные утверждения, и это неизбежно. Её цель состоит в преодолении застарелых предубеждений в отношении древнерусского язычества, а также современных, наивных и вредоносных, «неоязыческих» мифов. И то, и другое уводит от давно назревшего всестороннего научного изучения истоков древнерусской цивилизации и её многовекового движения к принятию христианства.

Во все времена прошлое предопределяло будущее. Древнейшая история – это эпоха зарождения в народном сознании наиболее стойких культурных архетипов. Их творцы обладали пророческим даром, постигали великие истины, меняли души людей, предопределяли веру и судьбу народов. Значение их духовных озарений позволяют понять слова К-Г.Юнга: «Говорящий праобразами говорит как бы тысячью голосов, он пленяет и покоряет, он поднимает описываемое им из однократности и временности в сферу вечносущего, /…/ и таким путем высвобождает в нас все те спасительные силы, что извечно помогали человечеству избавляться от любых опасностей и превозмогать даже самую долгую ночь».[619]

Всё XX столетие в общественном сознании России преобладало мнение о «мрачном, варварском» Средневековье. Впоследствии столь же предвзятые определения стали относить к древнерусской, дохристианской эпохе. Была произвольно установлена новая точка отсчёта начала русской культуры – с Владимирова крещения. Но беспамятство рождает невежество. До сих пор остаются верны горькие слова А.С. Пушкина, написанные в 1826 году: «Россия слишком мало известна русским».

В этой книге сделана попытка восстановить в общих чертах «символ веры» древних русов и их представления о прекрасном. Реконструкция неизбежно приводит к умозрительному воссозданию «целого», которое в законченном виде не существовало, раздроблялось на частности и «белые пятна». Привести в систему скудные и разрозненные источники, относящиеся к зарождению и развитию древнерусской цивилизации, позволяет лишь её никогда не терявший цельности язык. Он являлся главным «святилищем веры», в течение тысячелетий на огромных пространствах сохранял удивительную стойкость, поддерживая духовное и кровное единство далёких предков русского народа.

Все культуры имеют единую корневую систему – pueritia humanitatis. История современного человечества началась вместе с возникновением мифов о происхождении мира и рождении «первочеловека», с появлением годового круга священных обрядов и «знаков откровения». Переход индоевропейцев от хтонических культов к почитанию солнца ознаменовал величайшую духовную революцию. Вид «сияющего неба» *deiṷo предвосхитил образ и дал первое имя Бога – Deus, Θεóς, Diaus. Прозвище солнцеликого божества неба *Sur вошло в древнеевропейский Первомиф о сотворении из божественного света братьевпервопредков: медведя *urs и человека *rus. Это предположение, как и другое – о сохранившемся у проторусов и их потомков самоназвании древних европейцев, связанном с почитанием «небесного медведя», остаются гипотезами. Их сложно подтвердить или опровергнуть, но слишком легко отвергнуть. Существование этнонима русы у древнейших славян отразилось в дописьменных источниках – в гидронимике и топонимике Центральной и Восточной Европы. Оно объясняет внезапное всплывание и стремительное распространение в VI–VIII веках этого общенародного имени на огромной территории, в эпоху объединения восточнославянских племён и возникновения государства под названием Земля руськая.

Мировоззрение древних русов являлось всецело мифопоэтическим, существовало в «большом времени» (М.Бахтин). Они создавали образы живого мироздания, а не отвлечённые философские или богословские понятия. При этом красота мира оставалась таинственной, тайна бытия – красивой. Суть «свето-огненного божества» была непостижима. «Неосязаемый и неисповедимый» небесный свет проявлялся в зримых и ощутимых ипостасях, но его источник не имел образа. Наполненные глубоким символизмом обряды солнечного коло являли собой средоточие древнерусской религии. Череда праздников год за годом переживалась словно нескончаемая мистерия небесно-земной жизни: рождение света в колядную ночь, сотворение мира в предутренних таинствах Масленицы, вхождение купальского солнца в многодневный годовой полдень, прощание с ним на вечернем закате в праздник Вересеня… Ежегодно в Радоницу души предков (родителей, кумов, русал, сеней) незримо спускались на землю и «одушевляли» новое поколение потомков – в таинстве кресения вновь и вновь воскресал древний род.

В VIII–IX веках языческое единобожие получило строгие, зрелые формы. Имя Сварога было запрещено к произнесению и заменено его величальными прозвищами: Перун «порождающий, разящий», Род «родовой, родной» и др. Вероятно, тогда же русы восприняли идею богосыновства, о чём свидетельствует почитание Парены – огнесветлого существа, ежегодно сходящего к людям в огне купальского костра и вновь возносящегося к Перуну. В сознательном отказе от изображений Сварога проявилась древнерусская религиозная апофатика. Божество постигалось в неостановимом потоке бытия, в даре мысли и слова, в священных знаках и обрядах. Знаменательно, что главным доводом в «испытании вер» князем Владимиром «Повесть временных лет» называет не «хитрые сказания» каждого о своей вере, а богослужебный обряд: «Вѣси, княже, яко своего никтоже не хулить, но хвалить. /…/ испытай когождо ихъ службу, и кто како служить Богу».[620]

Народная вера останется безжизненным «этнографическим наследием», если академическое изучение её частностей не приведёт к изучению целого, если научная интуиция в истолковании её символов не соединится с художественным «вчувствованием». Исследования такого рода следует отнести к «инонаучной форме знания, имеющей свои законы и критерии точности».[621] Этот путь был намечен А.Н. Афанасьевым в трёхтомном труде «Поэтические воззрения славян на природу» (18651869).

Язык и вера древности рождали завораживающе красивую, величественную картину мироздания. Божественный свет творил небесные светила, солнцеподобный огонь и земную жизнь, воскрешал души людей и возносил их к сияющему ирию. Яркая, всеохватывающая образность народных верований увлекла выдающихся русских поэтов. Александр Блок посвятил им статью «Поэзия заговоров и заклинаний», Сергей Есенин – трактат «Ключи Марии», Вячеслав Иванов – неоконченную поэму «Повесть о Светомире царевиче». Велимир Хлебников, поражённый бездонностью русского языка, углубился в поиски его «небесного корнесловия»…

Суть древнерусского предхристианства состояла в сознательном сближении праотеческой «религии кресения» с православием. Древняя родовая вера в крес – освобождение души от тела и её новые воплощения в жизнях потомков – под воздействием христианства сменилась чаянием воскресения неповторимой человеческой личности. Нет сомнения в том, что летописному крещению Руси князем Владимиром предшествовало многовековое «оглашение» народа. Древнерусская религия той поры являлась предчувствием православия, взысканием истинной веры. Языческое многобожие русов – миссионерский миф византийцев. Различные «имена богов» являлись лишь молитвенными величаниями Сварога, как в христианстве к Единому Богу относятся равночестные имена: Иисус, Христос, Господь, Творец, Спаситель, Вседержитель, Судия…

Византийская церковь не стремилась отбросить всё «языческое наследие» греков. Многое из его величайших ценностей она переосмыслила и приняла вместе с архитектурой базилик, священными орнаментами, античной гимнографией и классической философией. Именно на такую проповедь веры, не разрушающую, а развивающую древнюю культуру, надеялись русы, всенародно принимая крещение. Однако распространение «греческой веры» больше походило на имперское подавление «варварского» язычества, чем на его терпеливое воцерковление. Заслуга в бережном и мудром соединении «старого» и «нового» принадлежала не пришлым проповедникам, а русским священникам – бывшим язычникам, их детям и внукам, хорошо понимавшим религиозные устремления народа.

Влияние православия в первые века после принятия Русью крещения едва выходило за пределы городов и монастырей. Требовались многие десятилетия, а в дальних землях века, чтобы на старинных кресных горках были выстроены часовни и церкви. Крестьянство продолжало жить «ветхой» верой, внутри, которой христианство вызревало постепенно. Одни древние обычаи отторгались, другие врастали в православные обряды. В глубинах подсознания нравственность народная и христианская не противоречили друг другу. Их отношения строились не как «прения души и тела», а как союз духовного и душевного начал. Особенности русской веры, которую никак нельзя назвать «двоеверием», запечатлелись в обрядах, обычаях, сказаниях и поверьях «народного православия», в крестьянском искусстве, в глубинах культурной памяти.

В католическом мире непримиримая борьба с язычеством привела к исчезновению едва ли не всех народных обрядов и возникновению вместо них так называемой «смеховой культуры». Очень скоро средневековый карнавал превратился в стихийное отрицание христианства. Очищенное от «суеверного» благочестия, оно потеряло силу убеждения, искренность простодушной веры вытеснили экзальтированный мистицизм и клерикальная схоластика. Русская церковь оказалась куда более осторожной и мягкой. Духовенство давало народу возможность «младенчествовать» во Христе, постепенно укрепляясь в православии. Лишь в середине XVII века под нажимом неистовых самодержцев терпеливое преодоление пережитков язычества сменила невежественная и яростная борьба – со всей народной культурой. Естественное развитие русской цивилизации было прервано кровавым Расколом. Однако «предхристианское» восприятие православия сохранилось в народе даже после лютых гонений на старообрядцев.

Средневековый смех, природу которого глубоко исследовали Д.С. Лихачёв и А.М. Панченко, являлся защитой от любого жизнеотрицания, однако на Руси народное веселье не превращалось в осмеяние веры. Роль средневекового гротеска играло житийное чудо, сказка, лубочная быличка. Скоморошье «смешение» празднующей толпы приводило к смешению низкого и высокого начал, к самоосмеянию, но не отречению от Бога и Церкви. Ругатися означало смеятися, при этом истинными ругателями, обличавшими церковные и мирские язвы, были не шуты, а юродивые.

Несмотря на неоднократную смену парадигм в Х, XVII, XVIII, XX веках, глубинные архетипы народного сознания сохранились, на их основе возникли наиболее самобытные творения русской культуры. О существовании древнерусского предхристианства ярче всего свидетельствуют его неоценимое наследие: огромный пласт «низового» православия, возвышенный символизм календарных обрядов, религиозных преданий и духовных песнопений, неизвестные Византии восьмиконечный «русский крест», многоглавые, незримо «пламенеющие» храмы, шатры, высокие иконостасы, «знаки святости» на иконах, особенности иконографии. Глубоко укоренившийся в народном сознании образ златогорящего купола стал важнейшим религиозным и культурным символом – образом «вечной России».

Древнерусская цивилизация удивляет парадоксами. Она оставила богатейшую устную словесность, но бедное археологическое наследие. Её язык сохранил поразительную цельность в необъятных временах и пространствах. Он сравним по богатству и древности с древнеиндийским, древнеперсидским, древнегреческим, латынью, но в отличие от них до сих пор остаётся вполне понятным. Русское государство создавал народ, но всю его раннюю историю писали иноземцы, плохо знавшие язык, обычаи и верования русов. Предхристианское прошлое, бесспорно, обогатило русское православие, которое в течение столетий огульно отвергало столь ненавистное и столь родное «язычество»…

Русский язык – неумирающее наследие великой культуры. Забытое слово крес осталось в глубинах народного сознания. В нём скрыта тайна необычайной жизнестойкости русской цивилизации, её многократных «воскресений» после смертельных испытаний. В родстве с ним слово краса – ключевое для древнерусской эстетики. Истинная краса в древнем понимании – это красота возрождающая. Прилагательное красный хранит забытую связь с кресением – продолжением жизни, восстанием от смерти. В знаменитых словах Ф.М. Достоевского «красота спасёт мир» проявилась глубочайшая интуиция писателя.

Религия кресения отвергала деление на живых и мёртвых, утверждала родство «живущих» и «воскресших». Философским воплощением древней веры в неумирающее бытие явилось учение Н.Ф. Федорова о «воскрешении умерших».

Поэтические представления и религиозные чаяния народа плохо переводятся на язык строгой науки, но именно они составляют суть его «глубинной веры» – противоречивой и неразрушимой, хранящей волю к жизни и пророчество о бессмертии души.

Приложение

Женщина в русской древности

Начало телесности и истоки духовной жизни заключены в женщине. Молоко матери словно причастие приобщает младенца к бытию раньше всех религиозных таинств. Материнский язык становится родным, её любовь – первой проповедью, а голос, некогда певший у колыбели, всю жизнь отзывается в сознании:

Виноград ты мой, ягодка,

Наливной ты мой яблочек,

Удалой ты будешь молодец,

Уродился ты хорош, пригож,

Будешь счастливый, талантливый,

На работе ты ретивый да заботливый,

Ты с людьми говорливый да приветливый,

У родителей любимый да почётливый,

Красны девицы полюбят тебя /…/.[622]

Эти строки сохранились от далекого прошлого. В них соединились слова молитв, надежды и мудрости. Богатству языка соответствовали произведения древнерусской художественной культуры. Женская одежда и украшения, изящество которых подчас превосходило искусство соседних с Русью народов,[623] свидетельствовали об утонченности древнерусской женщины. Во все эпохи она являлась носительницей начала красоты, красы. Этимология слова жена «женщина» восходит к индоевропейским истокам. Праславянский корень *gen– родствен санскритскому gnā «богиня», авестийскому gǝnā-, γnа «жена», древнегреческому γυνή «жена» и γένος «рождение, род», латинскому geno «порождать, производить».

Весь строй древнерусской жизни определялся взаимоотношениями мужского и женского «чина»: мужчин и женщин. Жених и невеста назывались сужеными. Понятие суда «участи, доли», а затем судьбы, «суда Божия» определяли древнее супружество. Слово брак произошло от выражения «брать (в жёны)». Наиболее архаичным браком являлось умыкание (от «умчать») – кража девушек пришельцами из других общин, которое чаще всего происходило добровольно, после сговора молодых «на игрищах меж селы». Обычно брак происходил в виде символической купли «выкупа» невесты из дома её отца родственниками жениха. Обрядовой «платой» при этом считался плат, означавший приданое невесты и свидетельство её девственности, – подарочный платок, которым после свадьбы непременно должна была покрываться жена. Браки, совершавшиеся без любви, во все времена приносили немало горя, нередко приводили к бегству с возлюбленным до венчания. Однако в свадебном «плаче невесты по косе» нельзя не заметить обережного обряда, мольбы о будущем счастье и суеверно скрываемой радости:

Вон приехал погубитель мой,

Вон приехал разоритель мой,

Вон приехал расплести косу,

Вон приехал потеряй косу.

В девичьих песнях о «суженом» звучало:

Без него мне тошнёхонько,

Без него мне грустнёхонько /…/.[624]

В браке женщина становилась мужатицей «замужней», супругой «сопряжённой, соединённой» с мужем. Её называли жена «рождающая», а затем мать «имеющая детей» (от глагола имати «иметь»).[625] В языке не могли не отразиться любовные и семейные отношения. Беременную женщину называли бережей «бережённой»,[626] хозяйку дома – любой «любимой», другиней «подругой», а также родной, милой, ладой (от слова лад «союз, уклад; созвучие»), усладой и сладимой «сладкой», радой (от «радость»), согревой (от «греть»), утехой (от «утешать»), желью «желанной», хотью «страстно желаемой, вожделенной». Один лишь этот словесный ряд свидетельствует о глубине супружеских отношений в Древней Руси, где жена являлась высоко ценимой, равной с мужем.

Древнерусский брак мог быть расторгнут из-за бесплодия жены, а иногда мужа.[627]Наложницу, взятую «на ложе» для рождения детей, называли суложь или женима. Жена могла по взаимному согласию покинуть мужа, стать отпущенницей или попросту сбежать, превратиться в гулящую, в шлюху (от «шляться») и заблудить «впасть в блуд». Корень последнего слова, видимо, восходил к пастушескому быту, оно породило бранные выражения, в равной степени относимые и к недостойному поведению, и к жизни духовной – к еретикам и богохульникам. В таком значении его употреблял в своём «Житии» знаменитый писатель, протопоп Аввакум.

Важное значение помимо речевого общения придавали «красноречивым» знакам – выражению глаз, лица, телодвижению. Поведение было тесно связано со словом. Отношения между мужчиной и женщиной были внешне сдержанными, резкие речи и движения считались наглыми «внезапными, бесстыдными».[628] От древнерусских стужать «тяготить», студа, стужа «холод, отвращение» происходило слово стыд. В древности со-весть понималась как тихое провещание сердца, посылающего весть, дающего совет. Её нельзя было ослушаться, от стыда у человека стыла кровь, становилась постылой жизнь. Ум и опыт позволяли понять, что людское сердце – ретивое «горячее, неверное». Добрый, сердечный человек мог стать сердитым, осерчать и «в сердцах» сотворить зло. Горячность, вспыльчивость (от слова пыл «огонь, жар») разрушали семейный мир, сжигали супружеские чувства. Неудивительно, что слова гнев и огнь одного корня. Грех вызывал ощущение горя, горечи, от которой всё горело внутри и горестью отражалось на лице. Напротив, улыбка свидетельствовала о приязни не только к любому, но к любому человеку – улыбити, улюбить в древности означало «полюбить». Вражда разделяла, вела к зависти (от древнерусского завидети «смотреть издалека») и ненависти «нежелании видеть», о человеке начинали судить и судачить, оговоры и наветы превращались в клевету – злые языки словно клевали душу…

О существовании общепринятых нравственных запретов говорят слова оголтелый «оголивший тело», позор «выставление напоказ» (от «зреть, смотреть»), издевательство «раздевание», срам «запрет». Глагол изгалятися «насмехаться, глумиться»,[629] вероятно, значил «обнажать тело», а не только «зубоскалить». Слово целовати предполагало прикосновение губами к челу «лбу», в отличие от лобызати «целовать в губы» (от лобъзъ «губа»). Семейную любовь выражала ласка. Глагол ласкати, родствен древнеиндийским lasati «желает» и lasati «сияет, блестит», он одного корня с лоск «блеск, лоснение» и, вероятно, имел второе значение «гладить, нежить». Нежность связывалась не только с негой «телесной лаской», слово нагой первично относилось к «лишенному защиты, мягкому, ранимому», а нежити значило оберегать «младенческое», «слабое» тело и лишь во вторичном понимании – «ласкать, гладить нечто обнажённое».[630]

Летний женский наряд. Торжок. Начало XIX в.

Рисунок академика Ф.Г. Солнцева из альбома «Древности Росийского Государства» (1851).

Одежда восточных славянок была проста по покрою и внешне походила мужскую. В ней использовались те же сочетания белого и красного цветов в вышивках червлёной нитью по белёному холсту, те же прямые, свободные формы, те же ткани. Но женское платье – древняя роба, рубаха – было мягче и длиннее, узор на нем тоньше и богаче. Самым существенным отличием в одежде был обязательный головной убор. Наиболее простые и древние его виды представляли собою обережный покров – полотенчатый кусок ткани (убрус, повойник), закрывавший волосы и спускавшийся на плечи, спину и грудь. Уборы видоизменялись от плата (платка), сороки с позатыльником и крылышками до сложного сборника, состоявшего из начельника с кичкой и кокошником, махров, украшавших косу, височных колец, колтов, серёг, свисавшей на лоб или прикреплённой к косе ряски из ниток речного жемчуга или стеклянного бисера (от арабского buser с тем же значением).

В древности украшения несли двойной ограждающий смысл: их золото, серебро, бронза, самоцветные камни или крашеное стекло привлекали светлые силы и отпугивали духов тьмы. Одежда и головной убор женщины необычайно почитались, поскольку выполняли роль оберегов. Они защищали не только от холода, но и от позора «постыдного вида», от призора «воздействия злых духов» и сглаза «колдовской порчи».

Наряд пожилых горожанок. Торжок. Начало XIX в.

Рисунок академика Ф.Г. Солнцева из альбома «Древности Росийского Государства» (1851).

Зимний женский наряд. Торжок. Начало XIX в.

Рисунок академика Ф.Г. Солнцева из альбома «Древности Росийского Государства» (1851).

Самым священным, хотя и очень простым украшением-оберегом считались нагрудный крест и крестовидный узор. Вышитые косые кресты ограждали все отверстия одежды: опоясывали, часто в несколько рядов, ворот, запястья, полы, нижние кромки. В виде креса плели лапти и кожаные плетешки, завязывали онучи, защищавшие лодыжки, заплетали косы и изготовляли накосники, пеленали новорождённых, укутывали больных детей. Другим оберегом являлись костровидные и опоясывающие узоры в сочетании с подвесками: пояса и перевязи, венцы, налобные повязки, шейные гривны, ожерелья (бусы, мониста, пронизки, цепочки), наручи (поручи или обручи), перстни. К глубокой древности восходил обычай носить под одеждой, не снимая, червлёную и витую нить-поясок, у русских крестьянок он сохранялся до начала XX века. Такой же нитью опоясывали новорождённых, обвязывали им запястья и лодыжки.

Замужество, крепкий брак считались богоугодным делом, но не всем было суждено найти супруга. Девами называли не только молодых, но и тех, которые не вышли замуж. Они посвящали себя небесному божеству и участвовали в религиозных таинствах, о чём может свидетельствовать индоевропейский корень *dev-/div-, родственный древнеиндийскому deva (буквально «небесный», от *div- «сиять»), другой смысловой ряд ведёт от этого корня к словам дивный и дивый («девственный») в значении «нетронутый, неведомый».

Детство, девство, замужество, старчество – четыре главных срока жизни древнерусской женщины – соответствовали подобным срокам жизни мужской. По преимуществу женскими являлись погребальные и поминальные обряды. Обмывание, обряжение и оплакивание умерших, посещение их могил знаменовало верную любовь, прощание-прощение и исполнение «последнего долга». К обычаю помин, поминок (молитвенного воскрешения умершего в памяти) восходят самые древние произведения устной словесности – пронзительные по духовной напряженности мольбы, плачи, причитания:

Со восточной со сторонушки

Подымалися да ветры буйные,

Со громами да со гремучими,

С молоньями да с падучими.

Пала, пала с небеси звезда

Всё на батюшкову на могилушку /…/.

Расшиби-ка ты, громова стрела,

Ещё матушку да мать сыру землю!

Развались-ка ты, мать земля,

Что на все четыре стороны!

Откройся да гробова доска,

Распахнитесь да белы саваны,

Отвалитеся да ручки белые

От ретивого от сердечушка!

Обернись-ка, да мой родимый батюшка,

Перелётным ты, да ясным соколом, /…/

Прилети-ка ты, мой батюшка,

На свой, да на высок терем,

Ты послушай-ка, любимый батюшка,

Горе-горьких наших песенок /…/.[631]

Этот плач по отцу наполнен верой в бессмертие души, способной по молитве близких воскреснуть и в виде «ясна сокола» (ясный «огненный, лучезарный, горящий»), воспарить над родными местами, перед тем как устремиться в небесную обитель. Этнографические записи XIX–XX веков сохранили следы старинных обрядовых плачей и молитв. Дар прощального «отпевания» умерших из поколения в поколение передавали вопленицы, плакальщицы. Свое призвание они видели в непрестанном, до скончания жизни поминовении покойных родственников и близких людей. Молитвы матери, жены, сестры, дочери заставляли отступать зло мира. Их отношение к смерти было чуждо страха, вера не знала суеверных преград, не останавливалась перед «нечистой силой» и земной кончиной. В знак посмертной преданности и «соумирания» с мужем вдовы посыпали головы землёй или пеплом, символически повторяя обряд погребения с мужем в земле[632] или сожжения с ним на погребальном костре ради совместного вознесения с его душой в небо.

Священные заклинания против сил зла, сохранившаяся в виде позднейших заговоров, воспринималась женщинами как духовная брань, происходящая в местах «разгула» нечистых духов – «в диком поле», «среди леса дремучего», ночью. Неколебимая вера в силу слова отразилась в церковной поговорке: «материнская молитва со дна моря достаёт». Молитвенное слово всегда было «со властью». Ему в помощь призывались все стихии мира и все его обитатели: «Разрыдалась я, раба Божия Марья, в высоком тереме родительском с красной утренней зари, во чисто поле глядючи на закат ясна солнышка. Досидела я до поздней вечерней зари, до сырой росы, в тоске, в беде. Придумалось мне заговорить тоску лютую, кручину горькую. Пошла я во чисто поле, взяла свечу обручальную, достала плат венчальный, почерпнула воды из загорного студенца. Стала я среди леса дремучего, очертилась чертою прозорочною («волшебной, заговорённой» – В.Б.) и возговорила громким голосом: “Заговариваю я своего ненаглядного дитятку над свежею водою, над платом венчальным, над свечою обручальною /…/. А будь ты, мое дитятко, моим словом крепким – в ночи и в полуночи, в пути и дороженьке, во сне и наяву – укрыт от силы вражия, от нечистых духов, сбережен от горя, от беды, сохранен на воде от потопления, укрыт в огне от сгорания. А будь мое слово сильнее воды, выше горы, тяжелее золота, крепче горючего камня Алатыря, могучее богатыря /…/”».[633]

Жизнь женщины с малолетства и до старости сопровождал непрестанный труд – в семье, в доме, на земле. Вершинами напряжения сил становились посевная и, особенно, уборочная страда, когда нельзя было терять ни часа времени, ни колоса от урожая. В эти дни крестьяне вставали и ложились затемно. Женщины неутомимостью и дружными «жнивными» песнями умели воодушевить всех, превратить труд «в поте лица своего», считавшийся в Библии проклятием, в праздник жизни и плодородия. На жатву надевали лучшие наряды, женщины варили для односельчан мирское пиво, полевые работы и песни не прерывались, пока не был убран весь урожай:

Жали мы, жали,

Жали, пожинали —

Жнеи молодые,

Серпы золотые,

Нива долговая,

Постать широкая /…/[634]

Окончив жатву, в качестве оберега будущего урожая и хлебной нивы женщины оставляли в поле нескошенный пучок колосьев, завивая их в «бородку» (от слов борода, боронить «оборонять, ограждать»), после чего катались по жниву, чтобы восстановить силы, «которые земля взяла» во время страды:

Жнивка, жнивка,

Возьми себе колос,

Отдай мои силы!

С последними снопами жнеи шли по домам и пели славильные молитвы:

Слава Тебе, Боже /…/,

Что в поле пригоже!

В поле копнами,

На гумне стогами /…/,

В клети закромами /…/,

В печи пирогами! [635]

Священство вершило годовой круг богослужения, а женщины вовлекали всех в круговорот земной, родовой, семейной жизни. В её сердцевине находился не древний жрец, а искусная хороводница, посвятившая себя служению людскому миру. Каждую весну она вводила в жизнь общины молодых, соединяя их руки и судьбы. На Радоницу в позе «Оранты» возносила в руках хлебный каравай и крашеное яйцо, по-женски добавляя к символу воскресения символ жизни, к слову божественной истины – хлеб милости. Парни и мужчины в сельском хороводе играли роль «гостей», женщины и девушки приглашали их вместе возрадоваться в священном круге бытия.

Кокошник. Золотное шитье, жемчуг.

Русский Север. Середина XVIII в.

В середине – обережный костровидный «знак святости», образованный цветочными и ягодными стебельками, уподобленными клубам дыма.

Женщина на Руси неизменно сохраняла высокое семейное и общественное положение. Она самостоятельно вела торговлю, считалась достойной управлять и хозяйством, и государством, как св. Ольга и новгородская посадница Марфа Борецкая, сражаться с врагами, как знаменитая Авдотья-рязаночка из легенды XIV века, просвещать современников, как св. Евфросинья Полоцкая или св. Юлиания Лазаревская и даже превосходить по образованности королей, как дочь Ярослава Мудрого Анна, вышедшая в 1051 году замуж за Генриха I.

Волевая, сочетавшая ум с добротой женщина русской древности была способна на мужское бесстрашие и сердечность, на милость к низшим «нищим» и самоотверженную любовь к детям – своим и иным чадам, кого нужно чаять и щадить. В дни празднеств она сменяла жертвенное отречение от «земных соблазнов» на неудержимое веселье – стихийное проявление силы и здоровья. Победой считала перенесённую беду. Готовая всё выдержать во имя любви и долга, женщина не была рабой ни мужа, ни своих страстей.

Средневековая словесность, весьма скупая на похвалы женщинам, оставила целую вереницу их прекрасных образов: Ярославна из «Слова о полку Игореве», мудрая дева Феврония из «Повести о Петре и Февронии Муромских» или «долготерпящая» Марковна, жена протопопа Аввакума, до самой смерти нёсшая мытарства и гонения за древлеправославие. Особая по духу женская святость сочетала стойкую веру с мудростью, любовью к «Божьему миру» и его красоте. Эти черты народное сознание перенесло на былинно-сказочные образы Елены и Василисы «Премудрых», сверхъестественные способности помогали им вершить справедливость и милосердие, давать «вещие» советы, с помощью «волшебства» врачевать и воскрешать к жизни, властвовать над природой и злыми силами.

В Средние века единая древнерусская культура стала распадаться на письменно-книжную, из которой женщина упорно изгонялась, и устную, народную, где всё меньше оставалось мужчин. Её приверженцы были вынуждены укрываться от неуёмных обличителей «язычества» в бесписьменных, считавшихся «низовыми» областях, в мире женских и детских голосов, праотеческих обычаев, красок природы. Женщины сохраняли древние сказания и колыбельные песни, молитвы и заговоры, игры и загадки, былины и старинные распевы. Под их искусными руками возникали браные скатерти и жемчужные кружева, златошвейные ризы церковной знати, тончайшие пелены и вышитые иконы. Найденные в десятке средневековых поселений берестяные письма говорят о грамотности многих горожанок XI–XV веков. Общее число «женских» посланий составляет около десятой части всех берестяных грамот, и именно они «отличаются повышенной эмоциональностью, особой яркостью языка».[636] В любовном письме на бересте неизвестная новгородка XI века признавалась: «Я посылала к тебе трижды /…/. Что за зло ты против меня имеешь, что в эту неделю ко мне не приходил? А я к тебе относилась как к брату! Неужели я тебя задела тем, что посылала к тебе? А тебе, я вижу, не любо. Если бы тебе было любо, то ты бы вырвался из-под [людских] глаз и пришёл /…/. Буде даже я тебя по своему неразумению задела, если ты начнёшь надо мной насмехаться, то судит [тебя] Бог и моя худость».[637] Эта далекая предшественница пушкинской Татьяны разрушает множество предрассудков в отношении женщины русской древности, свидетельствует о её достоинстве и свободе.

Примечания

1

Иванов Вяч. Вс. Реконструкция дописьменной истории древней славянской культуры // Изучение культур славянских народов. М.: АН СССР, 1987. С. 33.

2

Топоров В.Н. Предыстория литературы у славян. Опыт реконструкции. М.: РГГУ, 1998. С. 9.

3

Топоров В.Н. К реконструкции балто-славянского мифологического образа Земли-Матери // Балто-славянские исследования 1998–1999. Вып. XIV. М.: Индрик, 2000. С. 240.

4

Толстой Н.И. Язык и народная культура: очерк по славянской мифологии и этнолингвистике. М.: Индрик, 1995, С. 56. Характерным примером использования «ненародных, привнесённых слоёв книжной» культуры является исследование: Соболев А.Н., свящ. Загробный мир по древнерусским представлениям: литературно-исторический опыт исследования древнерусского народного миросозерцания. Сергиев Посад: М.С. Елов, 1913.

5

Русанова И.П., Тимощук Б.А. Языческие святилища древних славян. М.: Ладога – 100, 2007. С. 126–129. Ср. свидетельство аль-Масуди (940 г.) о жёнах русов, которые «горячо желают быть сожжёнными, чтобы с душами мужей войти в рай». Аль-Масуди. Россыпи золота, гл. XVII // История Ширвана и Дербенда X–XI веков. М.: Наука, 1963; цит. по [электронный ресурс] URL: http://www.vostlit.info/Texts/rus13/Sirvan_Derbend/pril3.phtml?id=1900).

6

Русанова И.П., Тимощук Б.А. Цит. соч. С. 130–131.

7

Там же. С. 131.

8

Русанова И.П., Тимощук Б.А. Цит. соч. С. 132–140. Некоторые приводимые авторами факты связаны с существованием около Збруча в XI–XIII веках следов местной языческой традиции, возможно, испытавшей кельтское влияние и нехарактерной для всех восточных славян.

9

Там же. С. 233–234, рис. 4, 5.

10

Васильев М.А. Язычество восточных славян накануне крещения Руси. М.: Индрик, 1999. С. 202.

11

Там же. С. 213.

12

Там же. С. 217.

13

Там же. С. 225 и сл.

14

Там же. С. 236–245.

15

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1986. С. 393.

16

Филин Ф.П. О происхождении праславянского языка и восточнославянских языков // Вопросы языкознания. М. 1980. № 4. С. 36–37. Н.Д.Андреев выявил и реконструировал около двухсот корневых основ праиндоевропейского языка в недрах русского. (Там же. С. 37). По мнению О.Н.Трубачева, праславянский язык представлял собой совокупность праславянских диалектов с внутренними сложными взаимосвязями. Трубачев О.Н. Этногенез и культура древнейших славян. Лингвистические исследования. М.: Наука, 2002. С. 5–8, 15–17 и сл.

17

Трубачёв О.Н. В поисках единства. М.: Наука, 1992. С. 150 и сл.

18

Иванов Вяч. Вс. Происхождение древнегреческих эпических формул и метрических схем текстов // Структура текста. М.: Наука, 1980. С. 62.

19

Топоров В.Н. Об иранском элементе в русской духовной культуре // Славянский и балканский фольклор. Реконструкция древней славянской духовной культуры: источники и методы. М.: Наука, 1989. С. 24.

20

Gimbutas Marija. The Slavs. New York-Washington. 1971, Р., 161–169.

21

Фасмер Макс. Этимологический словарь русского языка. В четырёх томах. М.: Прогресс, 1964–1973. С. 181–182; Преображенский А.Г. Этимологический словарь русского языка. В двух томах. М.: Государственное издательство иностранных и национальных словарей. 1959, T.I. С. 33.

22

Их объяснения даются ниже по ходу изложения, а также в главе «Боги князя Владимира».

23

Фасмер Макс. Цит. соч. T.II. С. 375.

24

Топоров В.Н. Знак и текст в пространстве и времени // Slavica Revalensia. Vol. II, Таллин: Издательство Таллиннского университета, 2015. С. 153.

25

Там же.

26

Там же. С. 153–154.

27

О принципах этнолингвистики, впервые сформулированных Н.И.Толстым, см.: Толстые Н.И. и С.М. Принципы, задачи и возможности составления этнолингвистического словаря славянских древностей // Славянское языкознание: IX Международный съезд славистов. М.: Наука, 1983. С. 213–230; Толстой Н.И. Язык и народная культура: очерк по славянской мифологии и этнолингвистике. М.: Индрик, 1995. С. 27, 41–60, 412–413; Толстая С.М. Этнолингвистика в кругу гуманитарных дисциплин // Толстая С. М. Образ мира в тексте и ритуале. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2015. С. 9–17.

28

Толстая С. М. Московская школа этнолингвистики. Цит. по [электронный ресурс] Научная цифровая библиотека portalus.ru (17 октября 2014). URL: http://www.portalus.ru/modules/linguistics; то же; Ethnolinguistica slavica: к 90-летию академика Н.И.Толстого. М.: Индрик, 2013.

29

См., напр.: Трубачев О.Н. Этногенез и культура древнейших славян…; Горнунг Б.В. Из предыстории образования общеславянского языкового единства. М.: Издательство АН СССР, 1963; Барроу Томас. Санскрит. М.: Прогресс, 1976. С. 154; Ригведа. Избранные гимны. М.: Наука, 1972 и др.

30

Трубачев О.Н. Этногенез славян и индоевропейская проблема //Этимология. 1988–1990. М.: Наука, 1992. С. 12 и сл.

31

Седов В.В. Происхождение славян и местонахождение их прародины // Очерки истории культуры славян. М.: Индрик, 1996. С. 27–28; он же. Происхождение и ранняя история славян. М.: Наука, 1979. С. 48–51.

32

Marija Gimbutas. Op. cit., P. 24.

33

Ibid., P.56.

34

Eod. loc.

35

Сопки (родовые могильники сожженных предков) представляли собою крутые насыпи 2–3 метра в высоту и 12–14 метров по ширине, некоторые из них достигали троекратно больших размеров.

36

М. Гимбутас, неправомерно сравнивая восточнославянские культуры с иными по типу, писала по этому поводу: «Невзрачные археологические находки, сохранившиеся от мигрировавших фермеров и скотоводов, которые не строили ни домов, ни храмов из камня или глины и не создали примечательного стиля в искусстве, /…/ не стимулировали национальную гордость». Gimbutas Marija. Op. cit., P.109.

37

Последними, выдающимися русскими сказителями и сказительницами явились Трофим Рябинин (1801–1885) и его сын Иван Рябинин (1844–1910), Василий Щеголёнок (1817–1894), Ирина Федосова (1827–1899), Мария Кривополенова (1843–1924), Аграфена Крюкова (1855–1921) и её дочь Марфа (1876–1954), Настасья Богданова (1861–1937)…

38

Флоренский П.А. Собрание частушек Костромской губернии Нерехтского уезда. Кострома: Губернская типография, 1910. С. 4.

39

Барсов Е.В. Причитания северного края, собранные Е.В. Барсовым. Ч. 1. Плачи похоронные, надгробные и надмогильные. М.: Типография «Современные известия», 1872. С. 185.

40

Ср.: Иванов Вяч. Вс., Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей. М.: Наука, 1974. С. 31–136.

41

Мнение о том, что монотеизм первичен и все другие культы образовались в результате деградации единобожия, восходит к учению Моисея Маймонида. Ему противостоит универсалистская эволюционная концепция развития всех религий от этапа анимизма (Эдвард Тейлор, Джеймс Фрезер), в которой национальное своеобразие отрицается. Сторонники изначального «прамонотеизма» (Вильгельм Шмидт и др.) допускают существование у первобытных народов веры в безымянное высшее начало мира. Идея «инклюзивного монотеизма» предполагает веру в нескольких богов, при условии, что все они, по сути, являются одним и тем же богом.

42

Гельмгольд. Славянская хроника. М.: Издательство АН СССР, 1963. С. 186.

43

Соловьёв С.М. История России с древнейших времён. T.I, Гл.3, 2. Цит по [электронный ресурс] URL: https://azbyka.ru/otechnik/Sergej_Solovev/istorija-rossii-s-drevnejshih-vremen/1_3

44

Там же.

45

Голубинский Е.Е. История Русской церкви. М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1997, стр. 839.

46

Толстой Н.И. Язычество древних славян // Очерки истории культуры славян… С. 146.

47

Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. В трёх томах. М.: Книга, 1989, T.I. Ч. 1. С. 490.

48

Памятники литературы Древней Руси. XII век. М.: Художественная литература, 1980. С. 168.

49

Цит. по [электронный ресурс] URL: http://drevne-rus-lit.niv.ru/drevne-rus-lit/ text/slova-i-poucheniya-turovskogo/slova-i-poucheniya-turovskogo-original.htm

50

М.А.Васильев неубедительно объясняет эту фразу средневековым евгемеризмом. Васильев М.А. Цит. соч. С. 49–54.

51

Сахаров И.П. Сказания русского народа (1885). М.: Художественная литература, 1989. С. 358.

52

Там же. С. 359.

53

Нельзя не согласиться с его категорическими суждениями: «Двоеверия вообще не может быть: либо вера одна, либо ее нет. /…/ Принятие христианства не отменило низшего слоя язычества, подобно тому как высшая математика не отменила собой элементарной. Нет двух наук в математике, не было двоеверия и в крестьянской среде. Шла постепенная христианизация (наряду с отмиранием) языческих обычаев и обрядов». Лихачев Д.С. Крещение Руси и государство Русь // Новый мир. 1988. № 6. С. 249–258.

54

Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. СПб.: Типография М.М.Стасюлевича, 1914. С. 36.

55

Лебедев Лев. Крещение Руси. М.: Издательство Московской Патриархии, 1987. С. 51–77. Концепция древнерусского предхристианства типологически соотносится с идеями Вячеслава Иванова о культе Диониса и прадионисийстве, в котором он находил «восторг вечного возрождения» – важнейшую черту эллинского «предхристианства». Иванов Вячеслав. Дионис и прадионисийство. СПб: Алетейя, 1994. С. 312–319.

56

Калинский И.П. Церковно-народный месяцеслов на Руси. М.: Художественная Литература, 1990. С. 199.

57

Трубецкой Е.Н. Умозрение в красках. М.: Типография И.Д.Сытина, 1916. С. 18.

58

Все даты древнерусского солнечного календаря (солнечного коло) соответствуют новому стилю (т. е. исправленному в XVI веке папой Григорием «староюлианскому» календарю), в книге они обозначаются «стюл. ст.», все остальные даты соответствуют старому стилю церковного и средневекового народного календарей и в тексте приводятся без ссылок.

Некоторые главы книги были полностью или частично опубликованы: Краса всесветлая (древнерусская космология) // Роман-газета (юношеская серия), 1989, № 10–11. С. 428–454; «Солнечное коло» восточных славян IV-Х вв. // Наука и жизнь, 1994, № 1. С. 34–42; Масленица: начало творения // Культура и время. 2015, № 3. С. 135–147; Символика русского средневекового храма // Сайт «РусАрх», апрель 2018. Цит. по [электронный ресурс] URL: http://www. rusarch.ru/baydin1.htm; Под бесконечным небом. Образы мироздания в русском искусстве. М.: Искусство – XXI век. 2018. С. 17–84 (публикуемые в книге иллюстрации, посвященные русской археологии, этнографии и средневековому искусству, взяты из данного издания, а также из открытых электронных ресурсов).

59

См.: Окладников А.П. Утро искусства. Л.: Искусство, 1967. С. 73–84; Powell Thomas. Prehistorique Art. London: Thames and Hudson, 1966, P. 13–21; Delporte Henri. L’lmage de la femme dans 1’art prehisorique. Paris: Picard, 1979, P. 276, 289–290, 291–292.

60

Leroi-Gourhan Andre. Les religions de la Prehistoire. Paris: PUF, 1964, P.95, 105107, 146, 151; GimbutasMarija. The Civilization of the Goddess: the World of Old Europe. San Francisco: Harper, 1991, P. 221–225 et passim.

61

Eliade Mircea.Aspects du mythe, Paris: Gallimard, 1963, P. 137–138, 141.

62

Иванов Вяч. Вс., Топоров В.Н. Медведь // Мифы народов мира. Т. I, М.: Советская энциклопедия, 1982. С. 128, 129.

63

Там же. С. 128–130. Медвежьему культу восточных славян и древнейших народов Европы посвящено немало исследований, напр.: Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу, Т. I, М.: Издание К.Содатенкова, 1865. С. 386–391; Попова А.М., Виноградов Г. С. Медведь в воззрениях русского старожилого населения Сибири // Советская этнография, 1936, № 3; Воронин Н.Н. Медвежий культ в Верхнем Поволжье в XI веке // Краеведческие записки. Вып. IV. Ярославль, 1960; Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М.: Издательство Московского университета, 1982. С. 85–111; Гура А.В. Символика животных в славянской народной традиции. М.: Индрик, 1997; Lajoux Jean-Dominique. L’homme et 1’ours. Grenoble: Glenat, 1997; Кошкарова Юлия Александровна. Архетипический образ медведя в духовной культуре народов России. Автореферат по ВАК 24.00.01 (2010 г.).

64

Гура А.В. Цит. соч. С. 159–177. Б.А.Успенский также приводит различные поверья о происхождении медведя от первочеловека. Успенский Б.А. Цит. соч. С. 89.

65

ВоронинН.Н. Медвежий культ в Верхнем Поволжье в XI веке… С. 48–54.

66

Седых В.Н. Курганы, лапы, кольца. (русско-аландские связи в эпоху викингов) // Вещь и обряд: рациональное и иррациональное в архаике. СПб.: МАЭ РАН, 2018. С. 101.

67

В центре городища Тушемля (VI–VIII вв.) Смоленской области за невысокой столбовой оградой были найдены остатки медвежьего черепа, который, предположительно, увенчивал центральный столб святилища. См.: Третьяков П.Н. Древние городища Смоленщины. Москва – Ленинград: АН СССР, 1963. С. 99.

68

Существуют сведения об «отождествлении (или, по крайней мере, тесном сближении) в медвежьем культе в Заволжье скотьего бога Велеса – противника громовержца с медведем». Иванов Вяч. Вс., Топоров В.Н. Медведь… С. 129.

69

За поедание медвежатины православное монашество сурово осуждало латинян. Патерик Киево-Печерского монастыря. СПб., 1911. С. 132.

70

Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка. В четырёх томах. М.: Русский язык. 1989–1991, Т.3. С. 353.

71

Бой на Калиновом мосту. Русские героические сказки. Л.: Лениздат, 1985. С. 417.

72

См.: Успенский Б.А. Цит. соч. С. 28, 31, 32 и 88–89. Сближение образов медведя и змея (как воплощений нечистой силы), вероятно, возникло вследствие борьбы православия с дохристианскими верованиями.

73

Народные русские сказки А.Н.Афанасьева. В трех томах. М.: ГИХЛ, 1958, Т. III. С. 397.

74

Grenier Albert. Les Gaulois. Paris: Payot, 1970, P. 305.

75

Предположительно, древнерусское кумъ, которым русские переселенцы называли шаманов северных и сибирских народов (от новоперсидского saman «аскет, подвижник»), было сближено с тюркско-сибирским kam «шаман», и от него произведён глагол камлать «шаманить, ворожить» по типу кум – кумление. Ср.: ДальВ.И. Цит. соч. T.2. С. 83.

76

Шейн П.В. Матеріалы для изученія быта и языка русскаго населенія Сѣверо-Западнаго края. Т.III, СПб., 1902. С. 162–163.

77

После XV века «медвежьи обряды» были перенесены на Зимние святки, но, следуя древней традиции, в Сибири их продолжали совершать и на Масленицу.

78

Успенский Б.А. Цит. соч. С. 89, 97–98, 108–110 и сл.

79

Там же. С. 85 и сл.

80

Там же. С. 230, 237–243; Петровский Н.А. Словарь русских личных имён. М.: Русский язык, 1984. С. 160, 161,166.

81

Календарные обряды и обычаи в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники. М.: Наука, 1978. С. 354 (указатель).

82

Некрылова А. Ф. Круглый год. Русский земледельческий календарь. М.: Правда. 1989. С. 353.

83

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 1. С. 187.

84

Сахаров И.П. Цит. соч. С. 287.

85

Калинский И.П. Цит. соч. С. 213.

86

Объяснение всех годовых календарных вех дано в третьей части книги.

87

Для луны в Ригведе сохранилось древнее наименование sveto, что значит «светлая, белая». Ригведа. Избранные гимны…, С. 320.

88

Байдин Валерий. Краса всесветлая // Роман-газета (юношеская серия), 1989, № 10–11. С. 436–437.

89

Совокупность слов, связанных с почитанием света и огня, можно признать одним из вариантов «базового словаря» праславян, составленного по принципу «глоттохронологических списков» Морриса Сводеша и др. Впервые выделить «в пределах славянского словаря /…/ обширный и относительно самодовлеющий “подсловарь” (условно *svęt– словарь)» такого типа предложил В.Н.Топоров, при этом он рассматривал «элемент *svęt-», главным образом, как источник понятий «святость», «святой», существовавших «в недрах дохристианской традиции» до принятия Русью православия. Топоров В.Н. Об одном архаичном элементе в древнерусской духовной культуре – *svęt– // Языки культуры и проблемы переводимости. М.: Наука, 1987. С. 184–227.

90

Слова семантических рядов, восходящих к существительному «свет» и прилагательному «свят, святой», лингвисты уверенно соотносят с общей праславянской основой *svĕtъ. См.: Фасмер Макс. Цит. соч. Т.III. С. 575, 585. В.Н.Топоров видел в них «несомненно связанные» праформы svĕt– «свет» и svęt– «святой». Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре. В 2 т. Т. I. М.: Гнозис, 1995. С. 475.

91

Слово цвет обычно возводится к реконструированному на основе западнославянских языков праславянскому *kvĕtъ. См.: Фасмер Макс. Цит. соч. Т. IV. С. 292. Однако оно находится в родстве с литовским szvitéti «блестеть, сиять», латышским kvitĕt «сверкать, блестеть», санскритским çvétate «светит, светлеет» и, следовательно, имеет не растительную, а светоцветовую этимологию, которая предполагает родство с праславянским *svĕtъ.

92

Словарь русских народных говоров. Вып. 36. СПб.: Наука, 2002. С. 252–274, 343–344; Вып. 37. СПб. 2003. С. 5–10.

93

Цит. по: Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т.П. Древнерусские слова и поучения // Записки Московского археологического института. Т. XVIII. М.: Печатня А.И. Снегиревой, 1913. С. 78.

94

Срезневский И.И. Цит. соч. T.II. Ч. 1. С. 147–149.

95

Преображенский А.Г. Цит. соч. Т. I. С. 160. Предположительно, первичное значение древнерусского громада «костёр» произошло от громъ «грохот, молния»; производный смысл этого слова «куча, ворох» можно объяснить собиранием груды веток и углей там, где упал с неба «перунов огонь»; дальнейший смысловой ряд, идущий от слова громада «толпа, сходка; община», вероятно, восходит к представлению о сборище воинов, готовых громить врага.

96

Следы почитания солнца существовали в религиях Древнего Египта, Иудеи, Месопотамии и в верованиях индоевропейцев. Древнеиранский «Гимн Солнцу» завершали такие строки: «Молитву и хвалу, мощь и силу прошу Солнцу бессмертному, светлому, быстроконному». Авеста. Избранные гимны. Из Видевдата. М.: Дружба народов, 1992. С. 56.

97

См.: Даль Владимир. Цит. соч. Т. 1. С. 386–387.

98

Геродот. История в девяти книгах. Т. I. Л.: Наука, 1972. С. 54.

99

Дорошенко Е.А. Зороастрийцы в Иране. Историко-этнографический очерк. М.: Наука, 1982. С. 31, 33.

100

Авеста. Избранные гимны. Из Видевдата…, С. 54.

101

Например, у скандинавов рунические календари на металлических жезлах и клинках вплоть до XVII столетия оставались лунными, предполагали помесячный сплошной счёт дней без счёта лет. Константинов И.А. Народные резные календари // Сборник музея антропологии и этнографии. Т. XX, М.-Л.: Наука, 1961. С. 88–92.

102

Сахаров И.П. Цит. соч. С. 330.

103

Болонев Ф.Ф. Календарные обычаи и обряды семейских. Улан-Удэ: Бурятское книжное издательство, 1975. С. 34.

104

Прозоровский Д.И. О славяно-русском дохристианском счислении времени // Труды восьмого археологического съезда. Т. 3, М.: Типография А.И. Мамонтова, 1897. С. 208.

105

Сf. Lévi-Strauss Claude. Mythologiques, t. I. Le cru et le cuit. Paris: Plon, 1964, P. 341–347.

106

См. напр.: Окладников А.П. Указ. соч.

107

Предположительно, северорусское название Большой Медведицы Лось сближали по созвучию с древнерусским лота, давшим в расширении лошадь. В недрах солнечной религии образ «ночной лошади», скачущей среди звёзд навстречу восходящему светилу, уступил место образу «солнечного коня».

108

Седых В.Н. О культе медведя и его проявлениях в Ярославском Поволжье в эпоху раннего Средневековья // Изкуство & идеология. София: Университетско издателство «Св. Климент Охридски», 2012. С. 593.

109

Барроу Томас. Санскрит. М.: Прогресс, 1976. С. 154.

110

Lajoux Jean-Dominique. L’homme et 1’ours. Grenoble: Glenat, 1997, Р. 38–42.

111

М.Фасмер отмечает у праславянского *jarъ лишь смысловую линию «яркий, сияющий, жаркий» и оставляет в стороне ряд слов со значением «ярый», «яростный» и пр. Фасмер Макс. Цит. Соч. Т.IV. С. 562–563.

112

В другом произношении слову ярый соответствовало юрый и его производные: юр, юрун, юркун, имена Юрий, Юра, Юраня, Юраша, Юрася.

113

Lajoux Jean-Dominique. Op. at., P. 42–45.

114

Предположительно, корень *sur входит в реконструируемую глагольную форму *су́рить «щурить (глаза на солнце)». У древних европейцев праформа *sur была полностью вытеснена основой *sol- через промежуточный этап с дифтонгом *оу, сохранившемся в прабалтийской корневой компоненте *sōul-, к которой восходит прусское имя богини солнца *Sauliā; в литовском и латышском – Saule.

115

С корнем щур- можно сблизить созвучные и соответствующие исходному смыслу «небесный предок» русские щир, щирый «ярко-красный, огненного цвета». Даль Владимир. Цит. соч. Т.4. С. 658.

116

Повесть временных лет. М.-Л.: Издательство Академии Наук, 1950. С. 198.

117

Возможно, основа *rus– вошла в имена царей Руса I, Руса II и Руса III, правивших с VIII по начало VI веков до н. э. в основанном потомками хеттов и предками армян государстве Урарту со столицей Русахинили.

118

Примеры приведены ниже, в главе «Небесная река».

119

Петровский Н.А. Цит. соч. С. 18 сл. Важные материалы для изучения истоков этнической самоидентификации древних русов содержатся в: Тупиков Н.М. Словарь древне-русских личных имён. СПб.: Типография И.Н. Скороходова, 1903.

120

Ср.: Фасмер Макс. Цит. соч. Т.Ш. С. 521.

121

Прокопий Кесарийский. Война с готами. М.: Арктос – Вика-пресс, 1996. Ч.1; цит. по [электронный ресурс] URL: https://e-libra.ru/read/107164-voyna-s-gotami-o-postroykah.html

122

Позднейшее противопоставление медведю св. Георгия (Егория), «защитника скота», объясняется миссионерскими усилиями по вытеснению дохристианских верований; вместе с тем народу оказался необычайно близок св. Сергий Радонежский – не победитель, а мирный «укротитель» медведей.

123

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 4. С. 159. Слова «русь», «русский», «русый» воспринимались как родственные, о чём свидетельствуют их народные значения. Там же. С. 114.

124

Гусева Н.Р. Славяне и арьи. Путь богов и слов. М.: ФАИР-ПРЕСС, 2002. С. 111, 305.

125

Цит. по: Гедеонов С. А. Варяги и Русь (СПб., 1876). М.: Русская панорама, 2004. С. 300.

126

П.Й.Шафарик в «Славянских древностях» писал по поводу слова руса (rusa): «Это коренное славянское слово, /…/ как собственное имя рек, городов и селений, более или менее близлежащих, употребляется почти у всех славян». Шафарик П.Й. Славянские древности. В 2 тт. М.: Университетская типография, 1847–1848. С. 341 и сл.; Иловайский Д.И. Начало Руси. М.: Олимп – ACT, 2002. С. 85.

127

П.Й. Шафарик среди восточнославянских племён упоминал летописных поросян, обитателей побережий реки Роси, притока Днепра. Шафарик П.Й. Цит. соч. С. 230.

128

Иловайский Д.И. Цит. соч. С. 85.

129

Трубачев О.Н. Названия рек Правобережной Украины: Словообразование. Этимология. Этническая интерпретация. М.: Наука, 1968. С. 144.

130

Цит. по: Грот Лидия. Прерванная история русов. Соединяем разделенные эпохи М.: Вече, 2014. С. 90.

131

Примеры европейской топонимики и гидронимики с основой *rus- приведены в: Грот Л.П. Прерванная история русов…, 2014; Гусева Н.Р. Русский Север…, 2010. Эти и некоторые другие авторы связывают праформу *rus-исключительно с генезисом прарусов и поисками их исторической прародины, что ведёт в тупик, поскольку в таком случае, этнические прарусы должны были бы населять почти всю Европу.

132

Вызывают возражения утверждения Г.А.Хабургаева: «лингвистически несостоятельны – для славянских диалектов рассматриваемого времени чередования о/у» в самоназвании рос/рус, этот «этноним в славянской среде известен только с у в корне». (Хабургаев Г.А. Этнонимия «Повести временных лет» в связи с задачами реконструкции восточнославянского глоттогенеза. М.: Издательство МГУ, 1979. С. 240.) Такое чередование, свидетельствующее о консервативности восточнославянских языков, в последние века I тысячелетия н. э. сохранялось в качестве реликта: польское góra (произносится гу́ра) и русское гора́, древнерусские ко́кошь – куку́ша, стопа́—ступать, кочка – куча, стол – стул, бой – буйный, кознь – кузня и мн. др. Меняющаяся праформа *ros-/rus– была характерна и для европейских языков.

133

Цит. по: Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М.: Наука, 1981. С. 448.

134

Фасмер Макс. Цит. соч. T.III, C.491.

135

Средневековые проповедники без всяких оснований предполагали существование особого языческого божества Рода и сопровождавших его рожаниц. В «Слове Святого Григория об идолах» (XII в.) отразилась борьба книжного монашества с несуществующим народным суеверием. Произвольно утверждение, согласно которому «бог Род» преобразовался в духа-покровителя семьи, в «домового деда», а позже в охранителя новорожденных. Ср.: Капица Ф.С. Род // Славянские традиционные верования, праздники и ритуалы: справочник. М.: Наука – Флинта, 2011. С. 46–47.

136

Макс Фасмер. Цит. соч. Т.II. С. 91.

137

Убеждения славян о связи аиста с душой умершего, проводником которой на небо он являлся, соединялись с поверьями о «происхождении аиста из человека». Гура А.В. Цит. соч. С. 647, 665, 667.

138

Причисление к «нечистым птицам» воронов, ворон, грачей, коршуна, ястреба, сороки было вызвано народными суевериями, возникшими в эпоху Средневековья. Ср.: Гура А.В. Цит. соч. С. 530–568.

139

Макс Фасмер. Цит. соч. Т. III. С. 320. От корня rus- происходят народные прозвища зайца «русак» и рыжего таракана «прусак».

140

Наредные русские сказки А.Н. Афанасьева… Т. I. С. 338–340; Т. II. С. 329–337 и др.

141

Гура А.В. Цит. соч. С. 257.

142

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 1. С. 505. В религии древних русов сохранилось немало следов индоевропейских верований в посмертное переселение душ. См.: ГальковскийН.М. Цит. соч. С. 62–63.

143

Гура А.В. Цит. соч. С. 486–487.

144

Там же. С. 453–459.

145

Гура А.В. Цит. соч. С. 497.

146

Топоров В.Н. К реконструкции балто-славянского мифологического образа Земли-Матери… С. 244.

147

Там же. С. 271.

148

Срезневский И.И Цит. соч. Т. II. Ч. 2. С. 878.

149

Ср.: Топоров В.Н. К реконструкции балто-славянского мифологического образа Земли-Матери. С. 261.

150

Фасмер Макс. Цит. соч. T.II. С. 635.

151

Фасмер Макс. Цит. соч. T.II. С. 667.

152

Имя Мокошь связывают с «мокрый, мокнуть», хотя в нём отсутствуют согласные – р– и – н-, родственным ему является праславянское *mokos «прядение». Иванов Вяч. Вс., Топоров В.Н. Мокошь // Славянская мифология. М.: Эллис Лак, 1995. С. 265.

153

Сахаров И.П. Цит. соч. С. 289.

154

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 3. С. 20–21.

155

Топоров В.Н. К реконструкции балто-славянского мифологического образа Земли-Матери… С. 273.

156

Там же. С. 272.

157

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Конец XIX – начало XX вв. Весенние праздники. М.: Наука, 1977. С. 264, 269, 289.

158

Там же. С. 186.

159

Калинский И.П. Цит. соч. С. 206.

160

Там же. С. 117.

161

Там же.

162

Сахаров И.П. Цит. соч. С. 289. Возможно, от почитания дня Марьины росы происходит название бывшего подмосковного села Марьина Роща.

163

Срезневский И.И. Цит. соч. Т. I. Ч. 1. С. 210.

164

Слово вечный производят от древнерусского вѣкъ «сила, жизнь, деятельность» и сравнивают с увечный «немощный», такое понимание относится лишь к деятельной жизни человека и противоречит смыслу слова вечное. Ср.: Макс Фасмер. Цит. соч. Т. I. С. 286.

165

Отождествление слова векъ со «столетием» произошло не ранее XVI века.

166

Даль Владимир. Цит. соч. Т.1. С. 206.

167

Срезневский И.И. Цит. соч. Т.П. Ч. 2. С. 1742.

168

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 1. С. 165.

169

Народные русские сказки А.Н.Афанасьева…, Т.I. С. 19, Т.II. С. 35–36. Слово жернов происходит от праславянского *žrьnovъ «ручная мельница», родственного древнегреческому γύρος «круг».

170

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 1. С. 310.

171

Неверно утверждение о том, что первоначально слово ворон означало «чёрный»: это прилагательное является производным от праславянского *čьrnъ, синонимом слова воронóй и атрибутом птицы ворон. Ср.: Преображенский А.Г. Цит. соч. T.I, C. 97.

172

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 1. С. 311.

173

Обычай захоронения во дворе или в огороде своего дома до начала XX столетия сохранялся у горюнов юго-запада Курской губернии – потомков восточнославянского населения этого края.

174

Макс Фасмер. Цит. соч. T.II. С. 100.

175

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 4, C. 637.

176

Иванов Вяч. Вс., Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей… С. 45 и сл.

177

В виде червя представляли душу поляки Подлясья. Гура А.В. Цит. соч. С. 373.

178

Срезневский И.И. Цит. соч. T.III. Ч. 2. С. 1615.

179

Якобсон Роман, цит. по: Макс Фасмер. Цит. соч. T.IV. С. 511.

180

Сходными словами пóстень, постéнъ, стень теньв Средневековой Руси именовали домового, духа предка, иначе называемого родич, дед.

181

Срезневский И.И. Цит. соч. T.III. Ч. 1. С. 897–898.

182

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 2. С. 625.

183

В дореволюционной России существовал обычай облачаться в чистую одежду перед неминуемой смертью: тяжёлым сражением, казнью или кончиной.

184

Тюркские šatyr, čadyr с тем же значением произошли от персидской праформы čatr, возведение к ним древнерусского шаторъ не оправдано. Ср.: Фасмер Макс. Цит. соч. Т. IV. С. 413.

185

Отголоски веры в посмертное перевоплощение сохранились в русских сказках. Так, герой сказки «Царь-медведь» просит: «Сожгите меня, а пепел посейте на трёх грядках: на одной грядке выскочит конь, на другой собачка, а на третьей вырастет яблонька…». См.: Народные русские сказки А.Н.Афанасьева… T.II. С. 92–93.

186

Форма западноевропейских и русских куполов эпохи барокко иногда напоминает «конус на перевёрнутом конусе», при этом нет оснований видеть в ней воспроизведение под церковным крестом древнейшего схрона «захоронения» умершего. Ср.: Рачинский А.В., Фёдоров А.Е. Навершия славяно-арийских храмов. М.: ЛЕНАНД, 2014. С. 535. Внешнее сходство русских костровидных куполов с «луковичными» навершиями храмов Индии или Ирана, вероятно, объясняется близостью у протославян и индоариев погребальных обрядов, восходящих к эпохе до их разделения. Однако следует отвергнуть какую-либо связь символики купольных наверший русских церквей, как и «членённых на дольки» «куполов с фонарём» на севере Италии (собор св. Марка, Пизанский собор), в Южной и Восточной Германии, Австрии и пр., со священным индуистским символом – плодом «амалаки», растительным подобием «солнца-лотоса», напоминающем луковицу. Неприемлемым является объяснение слова купол из санскритского kapala «чаша, оболочка, скорлупа, череп; сосуд, сделанный из верхней части человеческого черепа», используемый для ритуальных целей сектой «капалика». Абсурдным является утверждение о том, что «тайные практики» этой секты «во многом напоминают древние, уже давно не существующие у славян, но реконструируемые на основе фольклора особенности празднования Купалы (принесение человеческих жертв, каннибализм /…/)». Там же. С. 535–579.

187

Повесть временных лет. С. 15.

188

Известия о Хозарах, Буртасах, Болгарах, Мадьярах, Славянах и Руссах Абу-Али-Ахмеда-бен Омара-Ибн-Даста, неизвестного доселе арабского писателя начала X века по рукописи Британского музея. СПб., 1869. С. 31.

189

Байдин Валерий. Солнечное коло восточных славян IV-Х вв. // Наука и жизнь. 1994. № 1. С. 34–42.

190

Схожие солярные знаки находят по всей Евразии, от Средиземноморья и Средней Азии до Китая и Японии. Косой крест дважды использовался в финикийском алфавите: для букв тьет (крест в круге) и тай. В арамейском он стал начальной буквой алфавита алаф X. В первые века новой эры свастики нередко изображали на мозаичных полах ближневосточных синагог.

191

Юнг Карл Густав. Архетип и символ. М.: RENAISSANCE, 1991. С. 99.

192

Mircea Eliade. Le mythe de I’eternel retour. Archetypes et repetitions. Paris: Payot, 1969, P. 21–107.

193

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М.: Искусство, 1984. С. 103.

194

Хотя время восхода солнца быстрее всего меняется именно в равноденствия, их научились с точностью определять уже в эпоху палеолита. Вуд Джон. Солнце, Луна и древние камни. М.: Мир, 1981. С. 19–21.

195

Eliade Mircea. Traite d’hitoire des religions. Paris: Payot, 1964, P. 333–342.

196

Бывшим почитателям солнца после принятия христианства слово равноденствие (пер. греч. ἰδημερίας) оказалось понятнее и ближе противоположного по смыслу латинского aequinoctium «равноночие».

197

Срезневский И.И. Цит. соч. Т. II. Ч. 1. С. 80.

198

Макс Фасмер. Цит. соч. Т. II. С. 489.

199

Даже в XIX веке крестьяне по старинке начинали «новый год» с Благовещения. Калинский И.П. Цит. соч. С. 105.

200

Следы обережно-очистительного окуривания, восходящего к древнеевропейским мистериям, сохранились в православном богослужении при обхождении священником с кадилом храма посолонь и каждении перед иконами и верующими, отходящими от стен в середину церкви.

201

Седов В.В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М.: Наука, 1982. С. 329.

202

Описания и реконструкции древнерусских святилищ приведены в обобщающих публикациях В.В.Седова, напр.: Седов В.В. Цит. соч. С. 261 и сл.

203

Гельмгольд. Славянская хроника… С. 186.

204

Там же.

205

Топоров В.Н. Предыстория литературы у славян. С. 67.

206

Древнерусское и церковнославянское чертогъ происходит от персидского čārtāk «верхняя часть дома».

207

Б.А.Рыбаков утверждал, что у восточных славян «идолы божеств» существовали уже в IV веке и приводил в качестве примеров каменные скульптуры IV–XI вв. из Восточной Польши и новгородско-псковских земель. Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси… С. 247, рис. 47. Изображения этого рода представляют собою фалловидные туловища с грубо исполненными ликами и, видимо, посвящялись поминовению предков. Приведенное Б.А.Рыбаковым изваяние из села Акулинино высотою 35 см современные исследователи определяют, как выполненную в XIX веке имитацию скульптуры «скифского» стиля. См.: Ершов И.Н. К проблеме атрибуции Акулининского идола // Археология Подмосковья. Вып. 5, 2009. С. 89–96. Тщательные исследования показывают, что так называемый Збручский идол, найденный на землях Восточной Польши в 1848 году, представляет собой мистификацию первых десятилетий XIX века. См.: Комар А., Хамайко Н. Збручский идол: памятник эпохи романтизма? // Ruthenica, Т.Х. Киïв, 2011. С 166–17.

208

Седов В.В. Цит. соч. С. 261.

209

Русанова И.П., Тимощук Б.А. Цит. соч. С. 250, рис. 21, 22. Авторы считают наружные углубления святилищ «жертвенными ямами», но признаков жертвоприношений в них не обнаруживают: судя по плану и описанию святилища, пять из них (№№ 1, 2, 3, 5, 7) остались пустыми и были заполнены камнями, остальные превращены в грунтовые могилы без признаков кремации (№ 4 – взрослого, № 6 – младенца, № 8 – младенца и взрослого). Эти находки свидетельствуют лишь о происшедшей в X–XIII вв. в этом месте смене языческого культа христианским при сохранении общего плана солнечного святилища.

210

Байдин Валерий. «Солнечное коло» восточных славян… С. 34–42.

211

Седов В.В. Указ. соч. С. 213.

212

См. напр.: Снегирёв И.П. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. Вып. 1–2, М.: Университетская типография, 1837-38; Сахаров И.П. Сказания русского народа. СПб., 1849; Хавский В.П. Месяцесловы, календари и святцы русские. М., 1860; Калинский И.П. Церковно-народный месяцеслов на Руси. СПб., 1877; Прозоровский Д.И. О славяно-русском дохристианском счислении времени // Труды восьмого археологического съезда. Т. 3. М., 1897; Селиванов В.В. Год русского земледельца. Рязань: Типография Губернского правления, 1902; Макаренко А.А. Сибирский народный календарь в этнографическом отношении. СПб.: Государственная типография, 1913; Святский Даниил. Под сводом хрустального неба. СПб.: Типография М.Стасюлевича, 1913; Черепнин Л.В. Русская хронология. М., 1944; Константинов Н.А. Народные резные календари // Сборник музея антропологии и этнографии. Т.XX, М.-Л., 1961; Шаур В. К вопросу о реконструкции праславянских названий месяцев // Этимология-1971. М., 1973; Болонев Ф.Ф. Календарные обычаи и обряды семейских. Улан-Удэ, Бурятское книжное издательство. 1975, Селешников С. И. История календаря и хронология. М.: Наука, 1977; Гусев В.Е. О реконструкции праславянского календаря // Советская этнография, 1978, № 6; Власов В.Г. Русский народный календарь // Советская этнография, 1985, М., № 4; Климишин И.А. Календарь и хронология. М.: Наука, 1985; Рут М.Э. Русская народная астрономия. Свердловск: Уральский государственный университет, 1987; Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М.: Наука, 1987; Календарь в культуре народов мира. М.: Наука, 1993; Байдин Валерий. «Солнечное коло» восточных славян IV-Х вв. // Наука и жизнь, 1994, № 1; Журавель А.В. Лунно-солнечный календарь на Руси: новый подход к изучению // Астрономия древних обществ. Москва: Наука, 2002.

213

Срезневский И.И. Цит. соч. Т. I. Ч. 2. С. 1181.

214

Астрономические причины деления года на неравные периоды, кратные сорока дням, возникают при перемещении наблюдений за точками восхода солнца на 10–15° к северу, в пояс, простирающийся от Южной Балтики и верховьев Днепра до Ильменя и Ладоги. Точка наблюдения могла быть сдвинута и на 10–15° к югу, в широтный пояс от Египта и стран Ближнего Востока до междуречья Тигра и Ефрата, где также было распространено обрядовое почитание числа сорок.

215

Воронов Ливерий. Календарная проблема // Богословские труды, № 7, М.: Издательство Московской Патриархии, 1971. С. 199 и сл.

216

Селешников С. И. История календаря и хронология… С. 138.

217

Макс Фасмер. Цит. соч. T.I. С. 493.

218

Большая Советская Энциклопедия, Т. 28. М.: Советская энциклопедия, 1978. С. 601. В Древнем Риме косым крестом обозначали число «10», графема которого «X» представляет собою соединение прямого и перевернутого знаков «V» – числа «5».

219

Топоров В.Н. О числовых моделях в архаических текстах // Структура текста. М.: Наука, 1980. С. 29.

220

Праславянское *sedmь является более архаичной формой по сравнению с неологизмом septṃ, предположительно, возникшим под влиянием семитского sab’at. Гамкрелидзе Г.В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т.2, Тбилиси: Издательство Тбилисского университета, 1984. С. 875.

221

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 1. С. 430.

222

Срезневский И.И. Цит. соч. Т. III. Ч. 1. С. 163.

223

Grande Dictionnaire Universel du XIX siècle. Paris, 1890, V. XIII. P. 493.

224

Выражение «сорок сороков» московских церквей означало деление города на 40 благочиний по 20–25 храмов в каждом. Даль Владимир. Цит. соч. Т. 4. С. 275.

225

Болонев Ф.Ф. Цит. соч. С. 52; Даль Владимир. Цит. соч. Т. 1. С. 91.

226

Бобынин В.В. Исследования по истории математики. М.: Типография А.И. Мамонтова. 1896. С. 27, 41.

227

Из двунадесятых праздников в эту схему, если следовать старому стилю, не укладываются лишь Крещение (6 января), Рождество Богородицы (8 сентября) и Введение Богородицы (21 ноября), из других особо почитаемых праздников ей не соответствуют дни св. Пророка Илии (20 июля) и Усекновения главы св. Иоанна Предтечи (29 августа).

228

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 1. С. 425; Т. 4. С. 275.

229

Сказания о начале славянской письменности. М.: Наука, 1981. С. 102.

230

Календари такого типа, найденные в Сибири и Карелии, относятся к XII–XIX векам. Константинов И.А. Народные резные календари… С. 110–115.

231

Филиппов А.И. О славянской нумерации // Математическое образование. М.: Печатня А.И.Снегирёвой. 1913. С. 11–12.

232

Срезневский И.И. Цит. соч. T.I. Ч. 1. С. 186.

233

Объяснение слова березозол из праславянского *berezo-zol «время зеленения берёз» кажется искусственным, тем более, что на северо-востоке Европы берёзы начинают зеленеть не в марте, а лишь в конце апреля – начале мая. Ср.: Этимологический словарь праславянских языков. Вып. 1, М.: Наука, 1974. С. 207.

234

От повседневной праздничная одежда отличалась опрятностью и обилием обережных украшений. Наборы праздничных блюд и напитков (колядных, масленичных, купальских, русальских, осенинных и др.) восстанавливаются лишь приблизительно. Неизменными среди них являлись хлеба (каравай, калач), пироги, ватруши, печенье, каши, сыр, масло, сочиво, квас, пиво, сбитень, взвар, медовуха, брага, сурица «молочная водка», берёзовица «берёзовый сок» и др. В повседневную пищу входили щи, борщ, уха, похлёбка, солянка, рассольник, окрошка, свекольник, ботвинья; каши (полбяная, ячменная, гречневая, гороховая, ржаная, «зеленая» – из недозрелой ржи), мучные и ягодные кисели (ржаной, овсяный, гороховый), крупеники, кулеши, дежень «овсяное толокно на молоке или квасе», соломата «мучной кисель с салом или маслом» и др.

235

Даль Владимир. Цит. соч. Т.4. С. 281.

236

Там же. С. 141.

237

Впоследствии, когда наступление Нового года стали отмечать в зимний солнцеворот, летний Великдень, предположительно, заменялся Великночью, пять дополнительных суток которой считались праздными и исключались из «кругового» счёта.

238

Возможно, к обрядовому круговому движению в восьмичастных святилищах восходит сохранившееся у забайкальских старообрядцев выражение «восьмёрку водить» – вести хоровод. Болонев Ф.Ф. Цит. соч. С. 79.

239

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Весенние праздники…. С. 253.

240

Срезневский И.И. Цит. соч. Т. I. Кн. 1. С. 484–485. Исправа могла вводиться по мере необходимости, она увеличивала «праздное время» в дни солнцестояния, но счёт лет, постоянно сверявшийся по солнцу, оставался неизменным. При таком летоисчислении не имело значения несовпадение «вековой исправы» с периодом в 128 лет, когда требовалось устранять погрешности в юлианском календаре, на сутки опережавшем астрономическое время.

241

Цит. по: Симонов Р.К. Кирик Новгородец – учёный XII века. М.: Наука, 1980. С. 99.

242

А.Н.Зелинский отмечал «неподвижность» православного календаря по сравнению с католическим: в своей основе «григорианскій календарь геоцентричен, а юлианский – космоцентричен». Зелинский А.Н. Освященное время // Вестник Русского западноевропейского экзархата. № 113, Париж, 1983. С. 209–250.

243

Даль Владимир. Цит. соч. Т.3. С. 252.

244

Там же. С. 251.

245

Цит. по: Симонов Р.А. Цит. соч. С. 101.

246

Древнерусское яснъ и праславянское *(j)esnъ родственны древнеиндийскому yacas «великолепие, блеск». Фасмер Макс. Цит. соч. Т.IV. С. 565–566.

247

Соколова В.К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. XIX – нач. XX вв. М.: Наука, 1979. С. 75.

248

Калинский И.П. Цит. соч. С. 205.

249

Сахаров И.П. Цит. соч. С. 256; Калинский И.П. Цит. соч. С. 110–111, 205.

250

Калинский И.П. Цит. соч. С. 124.

251

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 2. С. 682.

252

Калинский И.П. Цит. соч. С. 204–205.

253

Там же. С. 205.

254

Древнерусское понятие вина означало ошибку или причину проступка (откуда производное война); слово грѣх, родственное санскритскому gṛhás «дом» и gṛhástha «семейная жизнь», по-видимому, означало лишь нарушение религиозных обрядов, родовых обычаев и правил домашней жизни. Вина и грех влекли наказание от жреца пѢ́ню (от пѢня́ти «корить, упрекать, наказывать»), ей соответствовало латинское poena «наказание, кара по закону, страдание».

255

Срезневский И.И. Цит. соч. Т. III. Ч. 2. С. 1528.

256

Зелинский А.Н. Конструктивные принципы древнерусского календаря // Контекст-1978. М.: Наука, 1978. С. 62.

257

Помимо отмеченных календарных связей, несомненно, существовали другие, но их специальное рассмотрение выходит за рамки данного исследования.

258

См. напр.: Рабинович Е.Г. Тип календаря и типология культуры // Историко-астрономические исследования. № 14. М.: Наука, 1978.

259

Громыко М.М. Мир русской деревни. М.: Молодая Гвардия, 1991. С. 366–367.

260

Этнографы отмечают: «При анализе летне-осенних праздников, как и праздников зимнего и весеннего цикла, нас поражает прежде всего сходство обычаев, обрядов, поверий у всех народов Европы». Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Конец XIX – начало XX вв. Летне-осенние праздники. М.: Наука, 1978. С. 282.

261

Цит. по: Памятники старинной русской литературы, издаваемые графом Григорием Кушелевым-Безбородко. Вып. IV. СПб.: Типография Кулиша, 1862. С. 130.

262

Сахаров И.П. Цит. соч. С. 331.

263

Там же. С. 330.

264

В.И.Даль приводит народное значение слова молить – «благословлять и есть с обрядами» праздничную пищу: «молить кашу» и пр. Даль Владимир. Цит. соч. Т. 2. С. 341.

265

Трубачев О.Н. Этногенез и культура древнейших славян. С. 285–286.

266

Приводимое В.И. Далем народное значение пахтать «пестовать, нянчить детей» подтверждает древнерусское происхождение слова, от которого исходит финское pyohtaa «сбивать масло».

267

Пропп Владимир. Исторические корни волшебной сказки. М.: Лабиринт, 1998. С. 417.

268

Древнерусское медъ в родстве с древнеиндийским madhu «мёд, медовый напиток», авестийским madu «мёд, вино», греческим pe&v «хмельной напиток», литовским medus «мёд», ирландским mid «хмельной мёд».

269

Сумцов. Н.Ф. Символика славянских обрядов. М.: Восточная литература, 1996. С. 209.

270

В Полесье к Мать-сырой-земле относили эпитет «пьяная» в значении «напоенная», «усырённая». См.: Толстой Н.И. «Пьян, как земля» // Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. М.: Индрик, 1995. С. 412–413 и сл.

271

Ж. Дюмезиль отождествлял с индоевропейскими «напитками бессмертия» лишь «живую воду» и «питьё заморское» русских былин и сказок, не упоминая о молоке и молочной водке. Dumezil Georges. Le Festin d’immortalite. Paris: Librairie orientaliste Paul Guethner, 1924, Р. 202–203.

272

Глагол толочь находится в прямом родстве с толокно, сутолока и толоки «совместная крестьянская работа», а также толоки «толкование, объяснение», толк, толковый, толки – эти слова родствены английскому talk «говорить, болтать, толковать».

273

Сумцов Н.Ф. Цит. соч. С. 206.

274

Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М.: Академический проект, 2014. С. 689.

275

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 2. С. 303.

276

Праздничный пир иначе называли гостьба, госьба, а время праздников – гóсьи. Гостей потчевали вкусными яствами и добрым словом. Следы этого обычая остались в названии киевской церкви XII века Успения Богородицы Пирогощей.

277

По замечанию Н.Ф. Сумцова, пиршественный каравай (в том числе, свадебный «сыр-каравай») мог быть «величиной почти во весь стол», на царский пир его доставляли на носилах четыре человека. Сумцов Н.Ф. Цит. соч. С. 196. Размеров в локоть достигали древние пряники, замешанные на медовой воде с пряными «пахучими» травами и корнями.

278

Словарь русских народных говоров. Т.43. СПб.: Наука, 2010. С. 156.

279

Там же. С. 155.

280

Там же. С. 156–157.

281

Цит. по: Громыко М.М. Цит. соч. С. 340. Мочульский В.Н. Историко-литературный анализ стиха о Голубиной книге. Варшава: Типография Михаила Зенкевича, 1887. Исследования В.Н.Топорова позволяют говорить о древнеиранском аналоге «Голубиной книги». Топоров В.Н. Русская «Голубиная книга» и иранский Bundahisn // Этимология. М.: Наука, 1978.

282

Мочульский В.Н. Историко-литературный анализ стиха о Голубиной книге. Варшава: Типография Михаила Зенкевича, 1887. Исследования В.Н.Топорова позволяют говорить о древнеиранском аналоге «Голубиной книги». Топоров В.Н. Русская «Голубиная книга» и иранский Bundahišn // Этимология. М.: Наука, 1978.

283

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное. М.: Гослитиздат, 1960. С. 339.

284

Гусева Н.Р. Индуизм. М.: Наука, 1977. С. 25–45, 52–53; см. также: Трубачёв О.Н. Indoarica в Северном Причерноморье. М.: Наука, 1999. С. 58, 123–124.

285

Молодцова Е.Н. Естественнонаучные представления эпохи Вед и Упанишад // Очерки естественнонаучных знаний в древности. М.: Наука, 1982. С. 138. С. 144.

286

Молодцова Е.Н. Указ. соч. С. 138. С. 144.

287

Майтри-Упанишада, VI, 17; цит. по: Молодцова Е.Н. Цит. соч. С. 151.

288

Законы Ману. М.: Наука, 1960. С. 106, 118.

289

Гусева Н.Р. Индуизм… С. 233.

290

Чхандогья-Упанишада. М.: Наука, 1991. С. 131.

291

Гусева Н.Р. Цит. соч. С. 239, 241.

292

Ригведа. Избранные гимны…. С. 126.

293

Фасмер Макс. Цит. соч. Т. II. С. 141.

294

Там же. Т. III. С. 266. Более поздние слова художник, художество, восходящие к древнерусским худогъ, художный «сведущий, опытный», были заимствованы из готского handags «ловкий» (от handus «рука») в первые века н. э.

295

Срезневский И.И. Цит. соч. Т. I. Ч. 1. С. 247.

296

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. I. М.: Индрик, 1994. С. 448–449.

297

Сахаров И.П. Цит. соч. С. 329.

298

Там же. С. 330.

299

Громыко М.М. Цит. соч. С. 334.

300

Предположительно, снежная баба олицетворяла мифологическую Мать русов эпохи матриархата, и её стёршееся из памяти имя со временем превратилось в простонародное Маруся.

301

Соколова В.К. Календарные праздники и обряды // Этнография восточных славян. Очерки традиционной культуры. М.: Наука, 1987. С. 384.

302

Калинский И.П. Цит. соч. С. 115; Сахаров И.П. Цит. соч. С. 257.

303

Цит. по: Сахаров И.П. Цит. соч. С. 263.

304

Сумцов Н.Ф. Цит. соч. С. 207.

305

Громыко М.М. Цит. соч. С. 358. Корень щур- «предок, пращур» предполагает поминальное значение игры и участие в ней незримых предков: щуров, чуров.

306

Потебня А.А. О мифическом значении некоторых обрядов и поверий // Слово и миф. М.: Правда, 1989. С. 410.

307

Вызывает сомнение выведение слова тризна от церковнославянского тризь «трёхгодовалый (о животном)» со значением «жертвенное заклание трёхгодовалого животного», поскольку существование у русов такого похоронного обряда не находит подтверждения. Ср.: О.Н.Трубачёв в: Фасмер Макс. Цит. соч. Т. IV. С. 102.

308

Впоследствии хороводы начинали водить «после Егория» (св. Георгия-вешнего, 23 апреля).

309

Цит. по: Соколова В.К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. С. 213.

310

Макаренко А.А. Цит. соч. С. 111.

311

Там же. С. 57.

312

Слово земля родственно древнепрусскому semme «земля», авестийскому zam «земля», а также имени древнегреческой богини Семела (Σεμέλη), которое означало «земля».

313

Сахаров И.П. Цит. соч. С. 342.

314

Калинский И.П. Цит. соч. С. 192.

315

Этот обычай упоминается в «Авесте», где на вопрос, как поступить с умершим зимой, Ахура-Мазда отвечает: «В таком случае в доме этом следует вырыть просторную яму и в неё положить бездыханное тело, и пусть оно лежит там две ночи, три ночи или месяц, пока птицы не начнут летать, растения не начнут расти, и воды снова не потекут. И тогда пусть положат мертвого лицом к солнцу». Цит. по: Гусева Н.Р. Русский Север… С. 286.

316

Обрядовая поэзия. М.: Современник, 1989. С. 201.

317

Слово каравай, реже коровай пытались произвести от корова, усматривая в этом названии следы заместительной жертвы коровы обрядовым хлебом. Однако примеров таких жертвоприношений у славян не найдено, а употребление каравая почти всех древнерусских празднествах и семейных торжествах противоречит его связи с принесением в жертву коровы.

318

Калинский И.П. Цит. соч. С. 133.

319

Там же. С. 210.

320

Впоследствии чучело стало означать «пугало» и было сведено к уменьшительному чуча.

321

Бессонов П.А. Белорусские песни с подробными объяснениями. М.: Типография М. Бахметева, 1871. С. 45.

322

К запальной спице-веретену иногда прикрепляли крестообразную рукоятку и крутили ее посолонь. Изображение вращающегося крестовидного кресла (креслица), или коловрата – древнейший знак благоденствия у многих народов. Древние индийцы называли его svastika (от su– «хороший, благо»), это слово родственно литовскому žvaigzdē «звезда» и древнепрусскому svāigstan «свет, сияние, блеск». Крестообразное деревянное кресало древние русы могли именовать могли именовать *svesta, *svezda (при чередовании s/z и t/d). Праславянское *gvĕzda отсылает к cтарославянскому гвоздь, старосербскому гвозд «лес», готскому gazds «жало, острие» и к сложному символическому уподоблению огневой звёздочки, разгоравшейся на конце затлевшего запала (деревянного гвоздя), и световой точки на небе – звезды, по-польски – gwiazda. Впоследствии коловраты и многочисленные крестовидные, шести– и восьмилучевые звёздочки в качестве «знаков света» использовали в многочисленных обережных узорах, впоследствии их изображали на церковных орнаментах и полях икон как знаки святости.

323

Ригведа. Избранные гимны… С. 196, 352.

324

К этой версии, выдвинутой В.В.Мартыновым, следует добавить, что в христианскую эпоху название алатырь могло испытать вторичное влияние латинских altaria «верхняя часть жертвенника», altarium «алтарь».

325

Вира, или вѢ́ра – выкуп за провинность, известный по «Русской правде», своду законов XI века.

326

В санскрите корень kup– означал «светить, сиять, быть жарким, возбужденным» и косвенно связывался с солнечным божеством. Славянскому Купале созвучно негреческое по происхождению имя Ἀπóλλων «бог солнца»; по одной из версий, оно происходит от древнегреческого ἀπέλλα «собрание», что семантически сближает его с праславянским *kup «собирать, совокуплять» и латинским copula. В римской мифологии Купале более всего соответствовал бог любви Купидон (от cupido «страсть, влечение»).

327

Сниженное истолкование имён Кострома и Коструба связывают со словами костéрь, кострá «сорная трава» и коструб «неряха», что полностью лишено обрядового смысла. См.: Даль Владимир. Цит. соч. Т. II. С. 175.

328

Приводимые Т.Д. Златковской сведения показывают, что древнеримские rosalia были связаны с поминовением предков и напоминали праславянскую Русальницу: «Обряд производился у могил, близ монументов (ad monumentum), где следовало ежегодно совершать жертвоприношения (sacrificia), возлияния (profusiones), устраивать угощения (sportulae), пиры (epulae) или приносить пищу (escae). Часты упоминания и о том, что на могилы надо возлагать розы, венки из роз и из других цветов. В целом /надмогильные/ надписи создают твердое впечатление о том, что розальный обряд состоял в ежегодном поминовении усопших». Златковская Т.Д. К проблеме античного наследства у южных славян и восточных романцев // Советская этнография. № 3. М.: Наука, 1978. С. 50.

329

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Конец XIX – начало XX в. Летне-осенние праздники… С. 247–249, 261–263.

330

Там же. С. 245–250.

331

Вероятно, слово русло, родственное литовскому ruseti «течь», являлось древним синонимом слов «река, водотеча», в XIX веке слова русло и руслйна означали «поток, ручей, струя». Даль Владимир. Цит. соч. Т. 4. С. 115.

332

Предположительно, древнее имя русалок вилы происходило не от глагола вѢять, а, предположительно, от имени Велес и означало спутниц этого олицетворения медведя. Ср.: Преображенский А.Г. Цит. соч. Т. I. С. 83.

333

Почитание святых, прибывших по реке, в том числе чудесным образом приплывших на камне, существовало у разных народов: св. Антоний Римлянин, св. Пафнутий Египетский, северорусский св. Варлаамий Важский.

334

Ср.: Авдеев А.А. Происхождение театра. Л.-М.: Искусство, 1959. С. 39–83.

335

Славянская мифология… С. 345.

336

У этого слова неясного происхождения существует более 20-ти разноречивых этимологических истолкований. Белкин А.А. Русские скоморохи. М.: Наука, 1975. С. 26–27.

337

Преображенский А.Г. Цит. соч. Т. II. C. 210. Нет оснований видеть в слове скоморох заимствование из итальянского scaramuccia «шут» и, тем более, из литовского skamarakas (с тем же значением), которое было заимствовано из древнерусского. Ср.: Срезневский И.И. Цит. соч. Т. III. Ч. 1. С. 379–380. Равным образом, ошибочно производить слово ружь от греческого ῥουγóσ. Ср.: Макс Фасмер. Цит. соч. Т. III. С. 514.

338

Громыко М.М. Цит. соч. С. 328.

339

Там же. С. 356.

340

Трубачёв О.Н. в: Фасмер Макс. Цит. соч. Т.ГУ. С. 226. Возможно, к русальному действу «встречи с кумами» относилось ещё одно название личин – чучело, возводимое к предполагаемому *чур-чело «чело предка».

341

Ибн Даста писал о русах: «Есть у них разного рода лютни, гусли и свирели. Последняя длиною в два локтя, лютня же их осьмиструнная». Известия о Хозарах, Буртасах, Болгарах, Мадьярах, Славянах и Руссах… С. 31.

342

Цит. по: Некрылова А.Ф. Цит. соч. С. 478.

343

Отголоски этого обряда в середине XIX века сохранялись в Болховском уезде под Орлом. Громыко М.М. Цит. соч. С. 350.

344

Там же. С. 351.

345

Цит. по: Некрылова А.Ф. Цит. соч. С. 480.

346

Срезневский И.И. Цит. соч. Т. III. Ч. 1. С. 197.

347

Гальковский Н.М. Цит. соч. С. 264–205.

348

Цит. по: Рыбаков Б.А. Язычество в Древней Руси. С. 686–687.

349

Цит. по: Иванов П.И. Описание государственного архива старых дел. М.: Типография С. Селивановского, 1850. С. 298.

350

В Средневековье считали, что 24 июня, в день Рождества Иоанна Предтечи, сразу после праздника Купалы, наступает «лето, второе время года». Калинский И.П. Цит. соч. С. 137.

351

Даль Владимир. Цит. соч. Т.1. С. 526.

352

Там же. С. 679.

353

Там же.

354

Там же. С. 680.

355

Славянская мифология… С. 398.

356

Афанасьев А.Н. Древо жизни. М.: Современник, 1982. С. 112.

357

Славянская мифология. С. 398.

358

У греческого Георгий возник ряд русифицированных производных: Егоргий, Егорий, Егор, Егоша, Гюргий, Горя, Гаря, Гоша. См.: Петровский Н.А. Цит. соч. С. 85, 234–235.

359

Иванов Вяч. Вс., Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей… С. 213.

360

Там же. С. 183.

361

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы конец XIX – начало XX в. Летне-осенние праздники… С. 177.

362

Фасмер Макс. Цит. соч. Т. II. С. 316.

363

Сахаров И.П. Цит. соч. С. 293.

364

Вероятно, в дохристианские времена очищение ветром на этом не завершалось, поскольку в день св. Мирона-ветрогона (8 августа) крестьяне обращались к нему с молитвами о защите от лютых ветров, как некогда прибегали к Стрибогу. Считалось, что лишь через семь дней, на св. Михея-тиховея (14 августа), ветры утихали, предвещая спокойную уборочную страду.

365

Сахаров И.П. Цит. соч. С. 293–294.

366

Зеленин Дмитрий. Восточнославянские земледельческие обряды – катанье и кувырканье по земле // Зеленин Д.К. Избранные труды. Статьи по духовной культуре. 1917–1934. М.: Индрик, 1999. С. 35–48. Исследователь считает эти обряды, совершавшиеся на св. Егория-вешнего и на Преображение (в начале и конце летней страды), «целительными», хотя их основой являлась вера в обережную и очистительную силу земли. Б.А.Успенский усматривает в таких обрядах «магическое совокупление с землей», однако существование в русском Средневековье подобной, по его словам, «исключительно характерной» практики не засвидетельствовано. Ср.: Успенский Б.А. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Исследования по русской литературе и фольклору. М.: Common place, 2018. С. 214–216 и сл.

367

Калинский И.П. Цит. соч. С. 216.

368

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 1. С. 627–628.

369

Фасмер Макс. Цит. соч. T.II. С. 81.

370

Русы выращивали основные злаки, знакомые европейцам с древнейших времен: рожь (ср. литовское rugỹs, прусское rugis, древнесаксонское roggo), просо (один из видов пшеницы), пьшено (от pьšnъ «растолченный»), овёс (ср. латинское avēna «овёс», санскритское avasám «пища, питание»), греча «гречиха», ячьнъ «ячмень», горох, или боб, сочевица «чечевица». Журавлев А.Ф. Материальная культура древних славян по данным праславянской лексики // Очерки истории культуры славян… С. 129.

371

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 2. С. 281.

372

Калинский И.П. Цит. соч. С. 31.

373

Слово гуменцо происходит от древнерусских ум, уменье, а не от – гумно «загон для скота».

374

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 2. С. 91.

375

Неправомерно утверждение о происхождении названия Коляда от латинского calendae, образованного от глагола calo «взывать» или хорового восклицания жрецов: cale! У римлян календами именовали первые дни каждого нового месяца, а близким по смыслу празднеством «нового года» являлись сатурналии, длившиеся от 17 декабря до зимнего солнцеворота.

376

Другие восклицания во время колядного обряда – Таусень! Баусень! Гоусень! – содержат корень сень- и слитые с ним частицы та-, ба-, гой-. Макс Фасмер. Цит. соч. Т. IV. С. 170.

377

В этом образе угадывается солнечная заря, отделяющая земной мир от ирия. «Огненный мост» имеет в виду загадка про солнце и звёзды: «Бежали овцы по калинову мосту, увидали зорю, пометались в воду».

378

Обрядовая поэзия… С. 63.

379

Сахаров И.П. Цит. соч. С. 227.

380

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 4. С. 264.

381

Терещенко А.В. Быт русского народа. Т.7. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1848. С. 183.

382

Снегирёв И.М. Русские простонародные сказки и суеверные обряды. Вып. 2. М.: Университетская типография, 1839. С. 111.

383

Из мифологии древних русов оказался вытеснен индоевропейский мотив поединка Небесного коня, несущего солнце, со Змеем, скрывающимся в земле, тьме и холоде. После осеннего равноденствия Змей набирал силу и, гнездясь в корнях Мирового дерева, сторожил истоки жизни, но в дни зимнего солнцеворота уступал в сражении Небесному коню и выпускал на волю священный «клад» – возродившееся солнце.

384

Образ деда (духа предка), связанный с потусторонним миром, но утративший первоначальные черты, в советскую эпоху был парадоксально перенесён на Деда Мороза.

385

Калинский И.П. Цит. соч. С. 88.

386

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 4. С. 159. В Костромской губернии Свечами называли Крещенский сочельник.

387

Некрылова А.Ф. Цит. соч. С. 137.

388

Там же.

389

Выдвинутая И.И. Мечниковым в книге «Этюды о природе человека» (1903) мысль об «инстинкте смерти» была развита Зигмундом Фрейдом и представителями его школы, но не получила подтверждения у современной психиатрии, которая рассматривает «влечение к смерти», как деструктивную патологию.

390

Раздвоенность растения или жреческого жезла воспринималась прарусами как удвоение сил: раздвоенные колоски ржи в обрядах Спорыша и Спорыньи почитались как «живые знаки», несущие плодородие.

391

В Средние века кресильные таинства русов были отвергнуты, а олицетворявшие их образы «развенчаны». Мармарену превратили в крестовидное пугало из тряпья и старой одежды. Забылся предхристианский смысл умирания Мары и её превращения в Марену – таинство прохождения через смерть и воскресения. Мара (подобно Маре буддистов) стала олицетворять смерть и зло. Возможно, память о её первоначальном образе сохранилась лишь у древних италийцев в культе Марса (Marmora на древнелатинском) – божества воскресающей природы и плодородия, которому римляне посвятили месяц март.

392

Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Конец XIX – начало XX в. Летне-осенние праздники…, С. 208–209.

393

Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып.12. М.: Наука, 1985. С. 97; там же уточняется, что глагол kresati изначально имел значение «создавать, творить», сохраняя родство с латинским cred «создавать, творить, производить».

394

Там же.

395

Там же. С. 140. Сербохорватское krijes «огонь, костер на праздник Ивана Купалы; летнее солнцестояние, жара» и словенское krёsъ «праздник Ивана Купалы, солнцеворот, купальский огонь» утратили значение, связанное с идеей возрождения.

396

Там же.

397

В нём отсутствует звук – t-, что привело к возникновению слов воскресение, крещение, Крещатик. Корневая гласная – е- не позволяет видеть в слове крес видоизменение имени Христос, заимствованного из латинского Christianas «христианин» или древневерхненемецких Krist, Christ и kristen «крестить». Ср.: Преображенский А.Г. Цит. соч. Т. I. С. 383; Фасмер Макс. Цит. соч. Т. II. С. 374–375.

398

Словарь русских народных говоров…, Вып. 15. Л.: Наука, 1979. С. 220–237.

399

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 2. С. 190, 192.

400

Макс Фасмер. Цит. соч. Т. II. С. 372.

401

Срезневский И.И. Цит. соч. Т. I. Ч. 2. С. 1315. В.И. Даль приводит ряды соответствий «красный/кресный»: красень «красавец», красена «красавица»; «красное окно» – среднее из трёх, через которое утром солнце заглядывает в избу, рядом «красное крыльцо»; на свадьбе «красный поезд», «красный стол»; «красная весна», «красны детки», «красное слово», «красный звон» и др. См.: Даль Владимир. Цит. соч. Т. 2. С. 187.

402

О слове krasa см.: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып. 12…. С. 97; Топоров В.Н. Об одном архаичном элементе в древнерусской духовной культуре… С. 184–227; Байдин Валерий. Краса всесветлая… С. 428 и сл. Макс Фасмер ошибочно выводит слово краса из древне– и новоисландских hrósa «хвалиться», hrós «слава» и т. п. Фасмер Макс. Цит. соч. Т.II. С. 367. О смысловых связях основы *kras– и глагола *kresati см.: Толстая С. М. Пространство слова. Лексическая семантика в общеславянской перспективе. М.: Индрик, 2008. С. 128–129.

403

Этимологический словарь славянских языков., Вып. 12, там же.

404

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 8. М.: Наука, 1981. С. 21.

405

Там же. С. 15.

406

Западноевропейские народы иначе воспринимали красоту: на древнегреческом близкими по значению словами являлись ομορφιά «природная красота, привлекательность», κάλλος «прелесть, очарование, обаяние», ωραιóτητα «великолепие, слава, гордость», κóσμος«гармония»; на латинском decoris «украшение, прелесть, честь, слава», bellus «милый, приятный, весёлый», beat «блаженный» и beatitudo «блаженство, счастье», от которого происходят французское beauté и английское beauty «красота».

407

Так же называли его западные славяне: Ivan Kupavac «Иван Купальщик». Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Конец XIX – начало XX вв. Летне-осенние праздники… С. 209.

408

Предположительно, оно также восходит к основе kres- и утраченной переходной форме *кресянин/*кресяне («кресящие», «крещёные»), следы которой сохранились в диалектных кресьянство, кресьянский, кресьянин, кресьянка, кресьянствовать. См.: Словарь русских народных говоров. Вып. 15. С. 237238.

409

Имя Парена можно сблизить с санскритским prāna «дыхание, жизнь, душа», в этом случае оно могло бы означать «имеющий душу, дышащий».

410

Индоевропейцы не признавали письменности и не создавали городов. Первыми перешли к письму хетты, приняв аккадскую клинопись в XVII–XV веках до н. э. Эллины заимствовали у финикийцев алфавит около XV века до н. э., индийцы создали в VII–VI веках письменность брахми, предположительно, на основе арамейской, древние римляне около V века до н. э. образовали латиницу из древнегреческого письма, древнегерманские руны возникли в I веке н. э., авестийский алфавит иранцев появился в V веке, огамическое письмо кельтов в V–VI веках, славянские письмена (черты и резы), предположительно, возникли в VII–VIII веках под влиянием болгарских руноподобных знаков, о существовании «фракийских рун» и письменности у древних балтов доподлинно ничего не известно.

411

Сближение древнерусского Словутич (Днепр), сербского Славница, польских Sława, Sławica и пр. с латинскими cluō «очищаю», cloāca «канализационный сток» и т. п. грубо противоречит смыслу и словообразованию славянских гидронимов. Ср.: Фасмер Макс. Цит. соч. Т. III. С. 665.

412

Marija Gimbutas. Op. cit., Р. 81. По мнению ряда исследователей, историк Иордан, говоря о «едином корне» венетов, антов и склавинов VI века, имел в виду «венетов-славян», с которыми Германарих воевал в IV веке, и его сообщение «является древнейшим, достаточно достоверным, письменно зафиксированным фактом славянской истории». Раннеславянский мир. Вып. 12. М.: Институт Археологии РАН. С. 93.

413

Бородай С. Ю. Об индоевропейском мировидении // Вопросы языкознания. 2015, № 4. С. 63–64, 78. В статье приводится ряд данных о связях «света», «сияния» и «видения-ведения» в сознании индоевропейцев: «Сущее есть в той степени, в какой оно находится на свету»; «мир как таковой является светом, что, похоже, лучше всего понимали славянские народы (ср. праслав. *svetъ в значении ‘мир’)». Там же. С. 70–72, 78, 79.

414

Срезневский И.И. Цит. соч. Т. III. Ч. 1. С. 163.

415

Фасмер Макс. Цит. соч. Т. III. С. 550. Не может быть принято сближение М.Фасмером слова язык с прусско-литовскими формами или с диалектным лязык и на этом основании с глаголом лизать.

416

Срезневский И.И. Цит. соч. T.III. Ч. 2. С. 1580.

417

Цит. по: Чичеров В.И. Зимний период русского народного земледельческого календаря XVI–XIX веков. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1957. С. 56.

418

В стороне от пятинного календаря остался день преподобномученицы Параскевы (26-го июля); почитание преп. Параскевы Сербской (14 октября), возникшее после XI века, не имеет отношения к медвежьему коло.

419

СрезневскийИ.И. Цит. соч. T.II. Ч. 2. С. 1799.

420

Отметим древнее сравнение пряжи с падающей и текущей водой. Водопад называли прядун, а быструю реку – прудкой. От слова запруда «преграда» происходит имя Перепруда, вероятно, так именовали злобную силу, жизненное препятствие в виде водного змея. Нить и падающая роса соединялись в образах дождя, снега, источаемых «небесно-звёздной рекой». По средневековым представлениям, св. Параскева-Пятница хранила земные воды, её изображения ставили у родников и колодцев. С почитанием Пятницы был связан обычай мокрид – вымачивания и освящения в родниковых водах льняной кудели, ниток, тканей, а также шерсти для прядения.

421

Народные русские сказки А.Н.Афанасьева… T.I. С. 146–147. Связь почитания Пятницы с культом медведя сохранилась в других русских сказках. См. напр.: Садовников Д.Н. Сказки и предания Самарского края. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1884. С. 167–168.

422

Красовский М.В. Курс истории русской архитектуры. Часть I. Деревянное зодчество. Пг.: Товарищество Р.Голике и А.Вильборг, 1916. С. 123–131;

423

Стоглав. Текст. Словоуказатель. М. – СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2015. С. 148.

424

Срезневский И.И. Цит. соч. T.II. Ч. 2. С. 1790.

425

Б.А.Рыбаков предложил неправдоподобное истолкование этих фигурок, изображаемых с нарочитой условностью. Пытаясь отыскать на вышивках следы культа «Рода и рожаниц», он увидел в них рожениц, «распластанных» в виде «женщин-лягушек». Это утверждение противоречит брачной обрядности древних русов со строгой табуированностью мотива «родов». Ср.: Рыбаков Б.А. Язычество древних славян… С. 471–528.

426

Калинский И.П. Цит. соч. С. 46.

427

Там же. С. 47.

428

С богословской точки зрения, у католиков и православных пятница была избрана постоянным постным днём в память о крестных муках Христа.

429

См.: Макаренко А.А. Цит. соч. С. 132–133, 137–139; Калинский И.П. Цит. соч. С. 200–227; Сахаров И.П. Цит. соч. С. 226–327.

430

В противном случае приходилось прибегать к «пагубным» обрядам умерщвления стариков. См.: Велецкая Н.Н. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М.: Наука, 1978. С. 56, 67–68, 115, 139–162 и сл.

431

Обычай многодневного строгого весеннего поста до сих пор существует у хунзов, живущих в горных долинах Северного Пакистана, и у некоторых других индоиранских народностей.

432

Повесть временных лет… С. 198.

433

В XVIII веке в Сибири к ним добавили день св. Иннокентия Иркутского (26 ноября), считающегося покровителем новобрачных и семейных женщин.

434

Трубачёв О.Н. История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя. М.: Издательство АН СССР, 1959. С. 41–43.

435

Калинский И.П. Цит. соч. С. 37.

436

В Средние века женщины иногда обращались за помощью к «бабам-идоломолицам», знавшим «чародейные» средства от бесплодия, женских и детских болезней. Однако нельзя согласиться с явным преувеличением: «/…/ аборт и позже, в петровское время, был главным средством регулирования рождаемости». Пушкарёва Наталья. Частная жизнь женщины в Древней Руси и Московии: невеста, жена, любовница. М.: Ломоносовъ, 2015. С. 66, 74 и 73.

437

Голубинский Е.Е. История Русской церкви. Т. I.. Ч. 2. М.: Общество истории и древностей российских при Московском университете, 1901. С. 465.

438

Макаренко А.А. Цит. соч. С. 133.

439

В Католической церкви установлены только два сорокадневных поста, сохранившихся с раннехристианских времён: Адвент перед Рождеством и предпасхальный Великий пост. К ним добавляются дни воздержания по пятницам и особые личные трёхдневные посты в каждую четверть года.

440

Возможно, крайнее неприятие народной жизни, более следующей «естеству», чем «духовности», объяснялось влиянием неизжитой кое-где в среде русского монашества богомильской ереси X–XV веков.

441

Горский А.А. Русь: От славянского Расселения до Московского царства. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 46. Горский А.А. воспроизводит идею, высказанную ещё в: Брим В.А Происхождение термина «Русь» // Россия и Запад. Исторический сборник. Вып. I. М. – Пг.: Госиздательство, 1923. С. 5–10.

442

Пришедшая в XVIII веке на смену династической, времён Ивана Грозного, легенде о происхождении рюриковичей «от Августа кесаря», эта новая придворная легенда обосновывала право на престол Романовской династии. В своём классическом варианте норманская теория потеряла научную актуальность. Её сторонники справедливо отмечают важность славяноскандинавского симбиоза в сложении древнерусской государственности, однако переоценивают роль быстро обрусевших варяжских князей и военных отрядов в политической жизни Руси IX–XI веков. Эта роль не сравнима с влиянием норманнов в Западной Европе, покоривших в VIII–XII веках часть Франции (Герцогство Нормандия), Юго-Восточную Англию, Шотландию и Ирландию, Южную Италию и Сицилию (Сицилийское королевство), сохранивших свой язык (франко-нормандский, англо-нормандский и ирландский диалекты старонормандского) и отчасти фольклор. Ср.: Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. Смоленск: Русич-Генезис, 1995.

443

Трубачёв О.Н. К истокам Руси. Наблюдения лингвиста. М.: Международный фонд славянской письменности и культуры, 1993. С. 35.

444

Абаев В.И. Историко-этимологический словарь осетинского языка. Т. 2. Л.: Наука, 1973. С. 435–437.

445

Там же.

446

Следует учесть, что этнонимы и экзонимы народов редко совпадают: Хань (Китайцы, Čini, Chinese), Йеhудим (Евреи, Judaei, Jews, Juifs), Έλληνες (Греки, Grieche), Deutsche (Немцы, Allemands, Germans) и пр.

447

О «поволжских русах» и именьковцах см.: Матвеева Г.И. О происхождении именьковской культуры // Древние и средневековые культуры Поволжья. Куйбышев: КГУ, 1981. С. 52–73; она же, Среднее Поволжье в IV–VII вв.: именьковская культура. Учебное пособие. Самара: Самарский университет, 2004. С. 74–76; Кляшторный С.Г. Праславяне в Поволжье // Взаимодействие народов Евразии в эпоху Великого переселения народов. Материалы международного научного симпозиума и международной научно-практической конференции. Ижевск: Удмуртский Государственный Университет, 2006. С. 227–229; Напольских В.В. Балто-славянский языковой компонент в Нижнем Прикамье в сер. I тыс. н. э. // Славяноведение. 2006. № 2. С. 3–19; Вязов Л.А., Сташенков Д.А. Культурно-хронологические группы населения Самарского и Ульяновского Поволжья в эпоху Великого переселения народов // Историко-культурное наследие – ресурс формирования социально-исторической памяти гражданского общества. Ижевск, 2013. С. 49–56; Сташенков Д.А. Об абсолютной дате памятников именьковской культуры на Самарской Луке // Поволжская археология. 2016, № 7. С. 240–241.

448

Трубачёв О.Н. В поисках единства… С. 207.

449

Седов В.В. Славяне в древности. М.: Издательство «Фонд археологии», 1994. С. 314–315.

450

Он же. Славяне. Древнерусская народность. Историко-археологические исследования. М.: Знак, 2005; цит. по [электронный ресурс] URL: https://dom-knig.com/read_223719-68# (С. 68). В 2003 году В.В.Седов пришёл к окончательному выводу: «этническим именем волынцевской культуры было русы». Великий Волжский путь. Материалы III этапа Международной научно-практической конференции (3-14 августа 2003 г.). Казань, 2004. С. 127.

451

Праславянское самоназвание *rus осталось в качестве прозвища «русый, светловолосый» у болгар рус, сербов и хорватов рӳс, словенцев rûs, чехов и словаков rusý, поляков rusy и др. Родовой этноним поволжских русов не исключает появления у них вторичного самоназвания словяне в результате самоотождествления с восточнославянским миром ещё до переселения именьковцев в Днепро-Донское междуречье.

452

Срезневский И.И. Цит. соч. Т… Ч. 1. С. 288.

453

Новосельцев А.П. Восточные источники о восточных славянах и Руси VIIX вв. // Древнерусское государство и его международное значение. М.: Наука, 1965. С. 412. Под словом «Аттил» следует понимать Итиль – низовье и устье Волги.

454

ГаркавиА.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб.: Типография имп. Академии Наук, 1870. С. 74–76.

455

Багрянородный Константин. Об управлении империей. М.: Наука. 1991; цит по [электронный ресурс] URL: https://bulgari-istoria-2010.com/booksRu/ Konstantin_bagrianorodni.pdf

456

Пигулевская Н.В. Сирийский источник VI в. о народах Кавказа // Вестник древней истории. 1939, № 1. С. 114–115.

457

Аль-Истахри. Книга путей государств. Цит. по [электронный ресурс] URL: http://www.adfontes.veles.lv/arab_slav/istarhi.htm

458

Новосельцев А.П. Восточные источники о восточных славянах. С. 412.

459

Известия о Хозарах, Буртасах, Болгарах, Мадьярах, Славянах и Руссах… С. 177.

460

Там же. С. 166.

461

Куник А.А., Розен В.Р. Известия Ал-Бекри и других авторов о Руси и славянах. Ч 2., СПб.: Типография имп. Академии наук, 1903. С. 60. Арабские авторы этих времён называли ас-сакалиба «славяне» русов, которые остались в Поволжье, а вовсе не малочисленных скандинавов, проживавших некоторое время лишь в верховьях Волги среди преобладающего финского и славянского населения (Тимирёвские курганы IX–XI вв. в Ярославской области).

462

Лебедев Г.С. Археология Ладоги //Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб.: Евразия, 2005. С. 459–481.

463

Якубцинер М.М. О составе зерновых культур из Старой Ладоги // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института истории материальной культуры. Вып. LVII. М.: Издательство АН СССР, 1955. С. 21.

464

Гедеонов С. А. Варяги и Русь (1876); Иловайский Д.И. Начало Руси. М.: Олимп – ACT, 2002. С. 66–79; Трубачев О.Н. К истокам Руси. С. 51 и сл.

465

Иловайский Дмитрий. Начало Руси… С. 66.

466

Там же. С. 69–72.

467

Цит. по [электронный ресурс] URL: http://myriobiblion.byzantion.ru/photius/ okr_posl.htm

468

См.: Гедеонов С. А. Отрывки из исследований о варяжском вопросе // Записки имп. Академии наук. Т.1. Прил. № 3. СПб., 1862. С. 10; см.: он же. Варяги и Русь. В двух частях. СПб.: Типография имп. Академии наук, 1867–1876.

469

Новосельцев А.П. Восточные источники о восточных славянах… С. 397.

470

Новосельцев А.П. Восточные источники о восточных славянах… С. 406.

471

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Западноевропейские источники.

Хрестоматия. Т.4. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2010. С. 19–20.

472

Вернадский Г.В. Древняя Русь. Тверь: ЛЕАН, 1996. С. 287–293.

473

Седов В.В. Русский каганат IX века // Отечественная история. № 4, 1998. С. 3–15. Гипотеза о существовании «Русского каганата» получила развитие в работах Е.С. Галкиной, А.А. Горского и др.

474

Г.В.Вернадский утверждал, не приводя доказательств: «Славяне составляли значительную часть хазар, у многих хазар были славянские имена. Ещё больше славян было в войсках хазар». Вернадский Г.В. Начертание русской истории. Москва: Айрис-Пресс, 2002; цит. по [электронный ресурс] URL: https://www.libfox.ru/629816-18-georgiy-vernadskiy-nachertanie-russkoy-istorii.html#book

475

Седов В.В. Славяне. Историко-археологическое исследование. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 267, 290.

476

Цит. по [электронный ресурс] URL: http://region15.ru/docs/religion-hristian-stvo и URL: http://www.ortho-rus.ru/cgi-bin/or_file.cgi73_2757

477

Г.Г.Литаврин и вслед за ним другие исследователи пишут о «Русском каганате Днепровско-Донского региона». Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX – начало XII в.). СПб.: Алетейя, 2000. С. 58.

478

Новосельцев А.П. К вопросу об одном из древнейших титулов русского князя // История СССР. 1982. № 4. С. 150–159.

479

К самоназванию, связанному с внешним видом, относится основа *balt– «белый», давшая в литовском baltas, в латышском balts с тем же значением, хотя она является лишь переосмыслением индоевропейской праформы, означавшей «болото»: прусское *balt-, праславянское *bolto, греческое βάλτος и т. д.

480

Ср.: Фасмер Макс. Цит. соч. Т. IV. С. 68.

481

Существует ряд индоевропейских соответствий к родственным словам друг (старославянское дроугъ), дорогой, другой; литовское draugas «спутник, товарищ», авестийское draoga «ложь, обман», древнеисландское draug «привидение, оборотень». Фасмер Макс. Цит. соч. Т. I. С. 541, 543.

482

Известия о Хозарах, Буртасах, Болгарах, Мадьярах, Славянах и Руссах… С. 39.

483

Цит. по: Лев Диакон. История. М.: Наука, 1988. С. 82.

484

Повесть временных лет… С. 46.

485

Там же. С. 21.

486

Это объединение первоначально включало в себя частично или целиком нынешние Черниговскую, Сумскую, Брянскую, Белгородскую, Курскую, Липецкую и Воронежскую области.

487

Известия о Хозарах, Буртасах, Болгарах, Мадьярах, Славянах и Руссах… С. 35–36.

488

Там же. С. 36.

489

Ибн Русте. Книга дорогих ценностей // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Восточные источники. Т. 3. Хрестоматия. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2009. С. 47–48.

490

Доминирующие этносы, соединяя в общем государстве разные по языку, религии и культуре племена или народы, сохраняли коренные самоназвания: франки во Франкском государстве (с V по VII век), тюрко-болгары в Болгарии, англосаксы в Англии.

491

Плетнева С. А. Половцы. М.: Наука, 1990. С. 92.

492

Цит. по: https://www.portal-slovo.ru/history/47003.php Впоследствии остатки Тмутаракани захватили генуэзцы, а в XV веке их окончательно стёрли с лица земли турки.

Впоследствии остатки Тмутаракани захватили генуэзцы, а в XV веке их окончательно стёрли с лица земли турки.

493

Плетнева С. А. Цит. соч. С. 92.

494

Гумилев Л.Н. Открытие Хазарии. М.: Наука, 1966. С. 176–177.

495

Вернадский Г.В. Монголы и Русь. М.: ЛЕАН, Аграф, 2004. С. 310–312. Рубрук, посол короля Франции Людовика IX, писал в середине XIII столетия о бродниках, что «от смешения алан с русами образовался особый народ». Цит. по: Джованни дель Плано Карпини. История монголов. Гильом де Рубрук. Путешествие в восточные страны. Книга Марко Поло. М.: Мысль, 1997. С. 78 сл.

496

Корзухина Г.Ф. К истории Среднего Поднепровья в середине I тысячелетия н. э. // Советская Археология. T. XXII, М., 1955. С. 68.

497

Повесть временных лет…, С. 18.

498

Платонов С. Ф. Учебник русской истории. Буэнос-Айрес: Изд-во Владимира Лашевича и брата, 1945. С. 18.

499

Там же. С. 19.

500

Иловайский Д.И. Начало Руси… С. 74.

501

Повесть временных лет. С. 18.

502

Там же. С. 23.

503

Там же. С. 18.

504

Известия о Хозарах, Буртасах, Болгарах, Мадьярах, Славянах и Руссах…. С. 35.

505

Иловайский Д.И. Начало Руси… С. 84.

506

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. СПб.: Кристалл, 2000. С. 77.

507

Иловайский Д.И. Цит. соч. С. 75.

508

Преображенский А.Г. Цит. соч. Т. I. С. 67. Ряд историков считает варягами полабских славян из племени вагров, которых в Средние века на Западе Европы именовали варинами или варингами.

509

Повесть временных лет…. С. 20.

510

Там же.

511

Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. Тексты, переводы, комментарий. М.: Наука, 1993. С. 7–51.

512

Памятники русского права. Вып. I. М.: Госиздат, 1952. С. 6–9, 31–35.

513

Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. СПб., 1914. С. 302.

514

О древнерусском предхристианстве см.: Байдин Валерий. Под бесконечным небом. Образы мироздания в русском искусстве. М.: Искусство – XXI век. С. 17–57.

515

Топоров В.Н. Предыстория литературы у славян… С. 224.

516

Иловайский Д.И. Начало Руси. С. 72.

517

Винников А.З. Юго-восточная окраина славянского мира в эпоху образования Древнерусского государства (лесостепное Подонье в VIII – первой половине XI вв. Воронеж: Вестник Воронежского государственного университета. 2012, № 2. С. 14.

518

Ламанский В.И. Славянское житие св. Кирилла. Пг.: Сенатская типография, 1915. С. 382; Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 1. М.: Тер-ра, 1992. С. 92.

519

Карамзин Н.М. История государства Российского. СПб, 1830. Т. 1. 138–139.

520

Боровский Я.Е. Мифологический мир древних киевлян. Киев, 1982. С. 47–48.

521

Повесть временных лет… С. 45.

522

См. напр.: Назаренко А.В. Был ли крещен Ярополк Святославич, или Кое-что об «исторической реальности» // Византийский временник. М., 2006. Т. 65 (90). С. 66–72.

523

Татищев В.Н. Собрание сочинений в восьми томах. М.: Ладомир, 1994. Т.1. С. 111–112.

524

Известия о Хозарах, Буртасах, Болгарах, Мадьярах, Славянах и Руссах…. С. 30–31.

525

Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей. М.: Наука. 1992. С. 142–143.

526

Мюллер Лудольф. Понять Россию. М.: Прогресс-Традиция, 2000. С. 88–164.

527

Ср.: Фасмер Макс. Цит. соч. Т.1. С. 329.

528

Цит. по: Топоров В.Н. Предыстория литературы у славян. С. 71–72.

529

Цит. по: Гальковский Н.М. Цит. соч. С. 24.

530

См.: Иванов Вяч. Вс., Топоров В.Н. Волосыни // Мифологический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1990. С. 128. В.Даль уточняет: рожаница, рожданица – это «рок, судьба, жребий, доля», «прирождённые» человеку. Даль Владимир. Цит. соч. Т. 4. С. 10–12.

531

Фамицын Александр. Божества древних славян. СПб.: Типография Э. Арнгольда, 1884. С. 7–8.

532

Абаев В.И. Скифо-европейские изоглоссы. На стыке Востока и Запада. М.: Наука, 1965. С. 115.

533

М.Фасмер неубедительно предполагает происхождение хороший от хоробрый и отвергает связь /Хорш/ – хороший – Хорс на том основании, что полногласная форма Хоросъ «не засвидетельствована», однако очевидно, что поздние письменные свидетельства не могут подтвердить или опровергнуть существование древних устных форм. Фасмер Макс. Цит. соч. Т. IV. С. 267.

534

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 2. С. 312.

535

См.: Иванов Вяч. Вс., Топоров В.Н. Семаргл // Мифы народов мира… Т. 2. С. 424–425; впоследствии В.Н.Топоров теоретически признал возможность иранской этимологии. Топоров В.Н. Из «русско-персидского» дивана. М.: Индрик, 1995. С. 178, примеч.22. Нет убедительных оснований видеть в Семаргле птицеподобное существо Симург или химерическую собакоптицу Сэнмурв древнеиранских верований. Гипотеза о происхождении имени Семарьгл из персидского Simury (см.: Тревер К.В. Сэнмурв-Паскудж. Л.: 1937. С. 59) поддержана М.А.Васильевым, который с оговорками принял эту этимологию, но отверг «собакоптичий» облик этого существа. (Васильев М.А. Язычество восточных славян… С. 159); его собственное предположение о связи древнерусского Семарьгл со «скифо-сарматским прообразом» – покровителем скифов и алан – или с изображениями крылатых существ в Сасанидском Иране не получило внятных историко-культурных обоснований. (Там же. С. 103–104, 118, 127). Осталась без подтвержения приведённая в его исследовании гипотеза Д.Ворта о тождестве Семаргла с образом птицы «Див» в «Слове о полку Игореви». (Ворт Д. Див = Simury // Восточнославянское и общее языкознание. М.: Наука, 1978, С. 131–132). Опубликованные Б.А.Рыбаковым изображения «Симаргла» на средневековых браслетах XII–XIII вв. следует признать вариациями образа крылатого барса – древнерусского символа погребального костра, «пожирающего» тело умершего. См. илл. 105, 106 наст. изд. (Рыбаков Б.А. Русалии и бог Симаргл-Переплут // Советская археология. 1967, № 2. С. 91–116; он же. Язычество древних славян. М.: Наука, 1981. С. 436).

536

Алексеев С. В. Крещение Руси: источники против интерпретаций // Историческое обозрение. Вып. 5. М.: ИПО, 2004. С. 20–33.

537

Эти антикняжеские, а не антицерковные выступления были вызваны нежеланием народа в неурожайные годы платить непомерную дань. По древнерусскому обычаю скоморохи, скрывавшие лица масками, обличали власти и требовали справедливости от имени предков. За это над ними учинили расправу, обвинив в «волховании» и поднятии мятежа против православия. См.: Воронин Н.Н. Медвежий культ в Верхнем Поволжье в XI веке… С. 87.

538

Пселл Михаил. Хронография. М.: Наука, 1978, C. 97.

539

Литаврин Г.Г. Русско-византийские отношения в XI–XII вв. // История Византии в 3 т. М.: Наука, 1967, Т. 2. С. 347–353. С 830 по 1123 годы русы десять раз воевали с Византией.

540

Византия четырежды воевала с крещёными ею болгарами, дважды с русами, вела войны с сербами, грузинами и другими христианскими народами.

541

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Западноевропейские источники… С. 19–20. Нельзя не согласиться с Г.Г.Литавриным в том, что это посольство представляло собой «попытку установить дипломатические отношения с Византией» и свидетельствовало о начале «оформления государственности в славянской среде Днепровско-Донского региона». Литаврин Г.Г. Византия и Русь в IX–X вв. // История Византии. T.II. М.: Наука, 1967. С. 228.

542

«Окружное послание Патриарха Константинопольского Фотия к Восточным Архиерейским Престолам.». Цит. по: Кузенков П.В. Поход 860 г. на Константинополь и первое крещение Руси в средневековых письменных источниках // Древнейшие государства Восточной Европы: 2000, М.: Восточная литература. 2003. С. 65. Во «Второй гомилии на нашествие россов» Фотий, не смущаясь, писал небылицы о невообразимых зверствах русов: «/…/ бык лежал рядом с человеком, и дитя и лошадь имели могилу под одной крышей, и женщины и птицы обагрялись кровью друг друга».

543

Там же.

544

Повесть временных лет. С. 12.

545

Повесть временных лет. С. 13.

546

Там же. С. 17.

547

Там же. С. 18.

548

Cлова робя, ребёнок восходят к праславянскому *orbę «сирота», в церковнославянском рабъ они были сближены со словом работа, родственным древнегерманскому ar(a)beit «работа, тягота, нужда». Фасмер Макс. Цит. соч. Т. IV. С. 257. С. 330; Т. III. С. 427. Определение челядь, челядин, восходящее к праславянскому *čel’adь, в древнерусском и других славянских языках имело значение «слуга, семья, домочадцы» и не может быть отнесено к понятию «раб». Слово смерд относили к селянам – бедным, но лично свободным. Появившееся в XI веке название холоп было заимствовано из арабского языка в тюркской форме xalfa «подручный, раб» и, предположительно, означало выкупленного из плена единоверца. Средневековое греческое σκλάβος «раб», производное от Σκλαβήνοι, Σκλαβηνοί «славяне», их средневековые латинские кальки sclavus, Sclaveni и арабский аналог Saqaliba «славяне» косвенно свидетельствуют о перепродаже через Византию пленных славян в Западную Европу и Арабский халифат.

549

Греческое δοῦλος можно было бы перевести как отрокъ «слуга, работник», но этому, вероятно, мешала его достаточно явная в конце тысячелетия праславянская основа *ot(ъ)-rokъ «не имеющий права говорить». См.: Фасмер Макс. Цит. соч. Т. III. С. 172–173.

550

По мнению Н.Ф. Сумцова, на печёный хлеб перешло обрядовое значение каши, что могло повлиять на сближение этого слова с глаголом хлебать. Сумцов Н.Ф. Цит. соч. С. 203.

551

В свадебных обрядах пелось, как «сам Бог коровай месит, Богородица светит, ангелы воду носят». Шейн П.В. Белорусские народные песни с относящимися к ним обрядами, обычаями и суевериями, с приложением объяснительного словаря и грамматических примечаний. СПб.: Типография Майкова, 1874. С. 340.

552

«Вселенной» в Средневековой Руси называли земной мир с небосводом.

553

Топоров В.Н. К реконструкции балто-славянского мифологического образа Земли-Матери. С. 243.

554

Былины. Л.: Советский писатель. 1986. С. 52–57.

555

Мещанинов И.И. Загадочные знаки Причерноморья. Известия ГАИМК, Вып. 62, Л. – М.: ОГИЗ, 1933. С. 41–50.

556

Преображенский А.Г. Цит. соч. Т. I. С. 323. Праславянское *kъniga предполагает рунообразное письмо «чертами и резами», выведение этого слова из древнетюркского и далее уйгурского, восходящего к китайской праформе ǩüen со значением «свиток», совершенно неправдоподобно. Ср.: Фасмер Макс. Цит. соч. Т.II. С. 263.

557

Ибн Фадлан. «Записка» о путешествии на Волгу. Цит. по [электронный ресурс] URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/fadlan.htm Этот обычай мог существовать не только у скандинавов-мореходов, но и у поволжских русов, потомственных речников.

558

Житие Константина (Кирилла) Философа (Пространное). Библиотека литературы Древней Руси // СПб.: Наука, 1999. Т. 2: XI–XII века; цит. по [электронный ресурс] URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=2163

559

Фасмер Макс. Цит. соч. Т. II. С. 119.

560

Житие Константина (Кирилла) Философа (Пространное)… Там же.

561

Черноризец Храбр. О письменах. Цит. по [электронный ресурс] URL: https://amkob113.ru/krmf/flri–9.html В начальной кириллице, действительно, было тридцать восемь букв, если исключить из сорока шести сохранившие свои греческие названия омегу, коппу, кси, пси, фиту, а также греческую йоту, названную ижеи, глаголическую гервь, и от, повторяющую греческую лигатуру Ѿ.

562

Mares V.F. Hlaholice v Cechach a na Morave // Slovo, № 21. Praha, 1971. S.199.

563

Ср.: Рыбаков Б.А. Из истории культуры Древней Руси. М.: Издательство МГУ, 1984. С. 85–89.

564

Даль Владимир. Цит. соч. Т. 2. С. 138.

565

Динцес Л.А. Дохристианские храмы Руси в свете памятников народного искусства // Советская этнография, 1947, № 2. С. 70, 76–80.

566

Там же. С. 81–82.

567

Иванов Вяч. Вс. Огонь, Солнце и Свет в языках и культурах древней и средневековой Евразии // Огонь и свет в сакральном пространстве. Материалы международного симпозиума. M.: Индрик, 2011. С. 19.

568

Прокопий Кесарийский писал в VI веке, что склавины и анты левобережья Дуная живут «рассеянно» в полуземлянках с шатровыми крышами καλύβαι. Прокопий Кесарийский. Война с готами…; цит. по [электронный ресурс] URL: https://e-libra.ru/read/107164-voyna-s-gotami-o-postroykah.html Такое же устройство сохранили гуцульские восьмиугольные рубленые дома с пирамидальной крышей колы́бы (от праславянского *kolyba). Арабский географ первой половины Х века Ибн Даста упоминал о восточнославянских жилищах с шатровыми крышами: «В земле Славян холод бывает до того силен, что каждый из них выкапывает себе в земле род погреба, который покрывает деревянною остроконечною крышею, какие видим у христианских церквей, и на эту крышу накладывает земли». Известия о Хозарах, Буртасах, Болгарах, Мадьярах, Славянах и Руссах… С. 32–33.

569

Вероятно, предстоять у жертвенника на время приглашались «до-стойные» люди: велегласы и зватари, возглашавшие молитвы и собиравшие народ, свеченосцы, потворники «помощники» в совершении обрядов, колодей (откуда слово «колдун») – гадатель, чтущий по «чертам и резам» праздники солнечного коло, ветия «прорицатель», баян «сказитель, знаток родовых преданий», а также всеми почитаемые целители, знахари, лекари, волхователи «врачеватели скота», лозоходцы – искатели подземных источников и др.

570

Горностаев Федор, Грабарь Игорь. Деревянное зодчество русского Севера // История русского искусства (под ред. И.Грабаря). Т. I, М.: Издание И.Кнебель, 1908. С. 331–332.

571

История русской архитектуры // Авт. колл. Н.И.Брунов и др. М.: Госстройиздат, 1956. С. 13–15.

572

Красовский М.В. Курс истории русской архитектуры. Часть I. Деревянное зодчество. С. 174.

573

Красовский М.В. Курс истории русской архитектуры. С. 173.

574

Там же.

575

Забелин И.Е. Русское искусство. Черты самобытности в древнерусском зодчестве. М.: Гросман и Кнебель, 1900. С. 101–103.

576

Динцес Л.А. Дохристианские храмы Руси. С. 81.

577

Горностаев Федор, Грабарь Игорь. Деревянное зодчество русского Севера. С. 332.

578

Красовский М.В. Курс истории русской архитектуры («Планы шатровых церквей»). С. 173.

579

См. напр.: Малков Я.В. Древнерусское деревянное зодчество. М.: Издательский дом «Муравей». 1997. С. 57.

580

Красноречьев Л.Е., Тынтарева Л.Я. «.Как мера и красота скажут». Памятники древнего деревянного зодчества Новгородской области. Л.: Лениздат, 1971. С. 21.

581

Максимов П.Н. Воронин Н.Н. Деревянное зодчество XIII–XVI веков // История русского искусства. T.III. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 264.

582

Там же. С. 266.

583

Там же.

584

Там же. С. 265.

585

Там же. С. 268.

586

Ильин М.А, Максимов П.Н, Косточкин В.В. Каменное зодчество эпохи расцвета Москвы // История русского искусства. Т. III… С. 415.

587

Суслов В.В. О древних деревянных постройках северных окраин России // Очерки по истории древнерусского зодчества. СПб.: Типография А.Ф. Маркса, 1889. К числу наиболее древних из дошедших до наших дней деревянных храмов относят Лазаревскую церковь Муромского монастыря (XIV–XV вв.), церковь Ризоположения села Бородавы (1485), Георгиевскую церковь села Юксово (1493).

588

Заграевский С. В. Первый каменный шатровый храм и происхождение шатрового зодчества // Архитектор. Город. Время. Материалы ежегодной международной научно-практической конференции. Вып. XI. СПб.: Петербург Сегодня, 2010. С. 18–35; см. то же [электронный ресурс] URL: http://www.rusarch.ru/zagraevsky19.htm

589

Преображенский А.Г. Цит. соч. T.I. С. 178.

590

В слове купол различима праславянская основа *kup– со значением «округлая форма, возвышенность», родственная авестийскому kaōfa «гора», литовскому kaupᾶs «куча», древнегерманскому houf «куча, холм», диалектному куп «кочка в болоте».

591

Словарь русских народных говоров. Вып. 36… С. 101.

592

Родственные праславянскому *koupitь латинское caupō «лавочник», готское kaupōn «торговать» и др. не сохранили сакрального значения, связанного с жертвенным выкупом, приносимом божеству в очистительных обрядах.

593

Попытка найти прообраз костровидных куполов русского храма непременно в христианской традиции ведёт в тупик. А.М.Лидов возводит это «луковичное» навершие к оставшемуся чуждым византийской архитектуре куполу кувуклия в Иерусалимском храме, возведённом Константином Мономахом в 1042-48 годах и через несколько десятилетий разрушенном крестоносцами. Самое раннее изображение иерусалимского кувуклия в единичных книжных миниатюрах Западной Европы датируется XIV столетием. Его навершие имеет шлемовидную форму, но не увенчано крестом и представляет собою лишь оформление «отверстия для вытяжки свечного дыма и испарений от дыхания верующих». (Заграевский С. В. Формы глав (купольных покрытий) древнерусских храмов (2008). Цит. по [электронный ресурс] URL: http://www.rusarch.ru/zagraevsky1.htm). На Руси предполагаемая форма иерусалимского кувуклия запечатлелась лишь однажды в южнорусском Добриловом евангелии (1164 г.), изографом которого являлся византиец. В то же время костровидный мотив широко употреблялся в древнерусских дохристианских украшениях, в средневековом народном искусстве и деревянном зодчестве. Изображения костровидных куполов встречаются на русских иконах с XIII века, тогда же «луковичные» навершия церквей повсеместно распространяются на Руси. Вполне произвольным представляется утверждение: «Луковичные главы были введены в реальную русскую каменную архитектуру на рубеже XVI–XVII вв. в контексте особой иерусалимской программы Бориса Годунова, призванной подчеркнуть связь каждого храма с первохрамом кувуклием на месте Гроба Господня и символический смысл Московского царства как иконы Нового Иерусалима». Лидов А.М. Русский храм как Новый Иерусалим // Лидов А.М. Икона. Мир святых образов в Византии и Древней Руси. М.: НП АКЦ «Страдиз-Аудиокнига», «Феория», 2014. С. 164. Убедительная критика гипотезы А.М. Лидова содержится в: Заграевский С. В. Цит. соч.

594

Об архаических культах огня и света см. также: Огонь и свет в сакральном пространстве… С. 11–28.

595

В орнаментах собора св. Софии в Киеве (XI–XII вв.) и новгородского Николо-Дворищенского собора (XII в.), на фреске «Кирилл Александрийский поучает царя» из киевской Кирилловской церкви (1170-е) костровидные знаки иногда повернуты на бок или перевернуты, что может свидетельствовать о работе иностранных мастеров.

596

Об ином восприятии храмовой «огненной завесы» см. в: Охоцимский А.Д. Огонь в Библии // Огонь и свет в сакральном пространстве… С. 184, 186.

597

Срезневский И.И. Цит. соч. Т. III. Ч. 2. С. 272.

598

Успенский Б.А. Цит. соч. С. 58–59.

599

Покровский Н.В. Страшный суд в памятниках византийского и русского искусства // Труды VI Археологического съезда в Одессе (1884). Одесса: Типография А.Шульце, 1887. С. 320, 322, 368; Антонова В.И., Мнёва Н.Е. Каталог древнерусской живописи XI – начала XVIII вв. В 2-х томах. Т.1. М.: Искусство, 1963. С. 123.

600

«Змеевики» в центре купольного свода, лучи которых закручиваются посолонь, следует отнести к солярным символам. Знаки в виде светлого круга или нескольких концентрических кругов, простых и просвеченных лучами креста (чаще сдвоенного), можно встретить в византийском искусстве (например, на мозаике в киевском соборе Св. Софии), однако для севера Руси более характерны рельефные кресты в круге, выложенные на наружных стенах раннесредневековых церквей Новгорода и Пскова. Малоубедительная интерпретация дисковидных знаков предложена А.М.Лидовым. Лидов А.М. Сияющий диск и вращающийся храм. Икона света в византийской культуре // Византийский временник. Т. 72 (97). М., 2013. С. 277–290.

601

Цит. по: Гальковский Н.М. Цит. соч. С. 79.

602

СрезневскийИ.И. Цит. соч. Т. 2. Ч. 2. С. 1755; Т.1. Ч. 1. С. 254.

603

Гальковский Н.М. Цит. соч. С. 78.

604

Алексеев А.В. Средневековый каменный крест из Звенигорода (2015 г.). Цит. по [электронный ресурс] URL: http://kursak.net/srednevekovyj-kamennyj-krest-iz-zvenigoroda

605

Розыск или список о богохульных строках и о сумнении святых честных икон Диака Ивана Михайлова сына Висковатого в лето 7062 // Материалы Славянские. Чтения в Обществе истории и древностей российских. М.: Университетская типография, 1858, Т. II. С. 5–6.

606

Андреев Н.Е. Инок Зиновий Отенский о иконопочитании и иконописании // Seminarium Kondakovianum. Прага, 1936, Вып. VIII. С. 272.

607

Успенский Л.А. Богословие иконы Православной Церкви. Переяславль: Издательство Братства во имя святого благоверного князя Александра Невского, 1997. С. 478.

608

Там же. С. 362–363.

609

Андреев Н.Е. О «деле дьяка Висковатого» // Seminarium Condacovianum. Прага, 1932. Вып. V. С. 191–241, примеч. 38.

610

Предпочтение духовными властями Руси «новой, по сути модернистской школы Пскова и Новгорода» означало чреватый многими последствиями отказ от древних византийских канонов. Знаменский П.В. История Русской Церкви. М.: Крутицкое патриаршее подворье. 1996. С. 151.

611

Крижанич Юрий. Политика. М.: Новый свет, 1997. С. 92, 79.

612

См.: Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. Т.9. СПб.: Типография Р.Голике, 1883. С. 89.

613

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. В двух томах. Москва: Квадрига, 2009. С. 150.

614

Макарий (Булгаков), митр. Цит. соч. Т.12. СПб., 1883. С. 138–139.

615

Цит. по: Каптерев Н.Ф., проф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Т.1. Сергиев Посад: Типография Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 1909. С. 262.

616

Соловьёв С. М. История России с древнейших времён. Цит. по: Седов П.В. Закат Московского царства. Царский двор конца XVII века. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006. С. 139.

617

Богданов А.П. Русские патриархи (1589–1700). Т.1. М.: ТЕРРА – Республика. 1999. С. 259–268.

618

Патриарх Никон запретил возведение шатровых храмов и ввёл купольное пятиглавие, воплощавшее не столько прямолинейный и сомнительный образ «Христа и четырёх евангелистов», сколько идею обновлённой византийской пентархии – духовной власти во Вселенском православии глав пяти поместных церквей: Александрийского, Антиохийского, Иерусалимского и Московского патриархов под главенством Константинопольского патриарха.

619

Юнг Карл Густав. Архетип и символ. С. 284.

620

Повесть временных лет. С. 74.

621

Аверинцев С.С. Символ // Краткая литературная энциклопедия. Т.7, М.: Советская энциклопедия. 1972. С. 828.

622

Цит. по: Полторацкая М.А. Русский фольклор. Нью-Йорк: Rausen Bros Publisher, 1964. С. 54.

623

Нидерле Любор. Славянские древности. М.: Издательство иностранной литературы, 1956. С. 158.

624

Полторацкая М.А. Цит. соч. С. 74.

625

Индоевропейская основа *ma- со значением «хватать, держать; иметь» приобрела значение «мать» в древнеиндийском mata, авестийском matar, древнегреческом ратрр, латинском mater. См.: Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд. Вып. 17. М.: Наука, 1990. С. 259.

626

Фасмер Макс. Цит. соч. Т. IV. С. 271.

627

Пушкарёва Наталья. Цит. соч. С. 27–28.

628

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 10. М.: Наука, 1983. С. 49.

629

Словарь русских народных говоров. Вып. 12. Л.: Наука, 1977. С. 115.

630

Эти два слова близки этимологически: древнерусское нагь и древнеиндийское nagnas «голый» и их однокоренные – нѣга и snehas «гладкость». (Фасмер Макс. Цит. соч. Т. III. С. 56.) Производный от слова нега глагол нежить имел первичные значения «ухаживать, беречь», а нежный значило «тонкий, мягкий, рыхлый». Даль Владимир. Цит. соч. Т. 2. С. 561–562.

631

Полторацкая М.А. Цит. соч. С. 84–85.

632

Ср.: Фрезер Джон. Фольклор в Ветхом Завете. М.: Издательство политической литературы, 1985. С. 376–382, 412–431.

633

Полторацкая М.А. Цит. соч. С. 88–89.

634

Русская народная поэзия. Обрядовая поэзия. Л.: Художественная литература. Ленинградское отделение. 1984. С. 177.

635

Там же. С. 182.

636

Зализняк А.А. Участие женщин в древнерусской переписке на бересте //.Русская духовная культура. Trento. Universita di Trento. 1992. С. 127, 138.

637

Древнерусские берестяные грамоты. Грамота № 752. Цит. по [электронный ресурс] URL: http://gramoty.ru/birchbark/document/show/novgorod/752/

Content

Валерий Байдин
Древнерусское предхристианство

Введение

Значение языка

Эпохи русской цивилизации

Культурные архетипы и символы

Часть первая Истоки веры

Бессмертие крови

Медведь-собрат

Медвежье коло

Трёхчастный год

Кумы

Пятинный календарь

Свет и огонь

Седмицы. «Браки» Солнца и Луны

Имена первопредков

Небесная река

«Родичи» в природном мире

Лес и бор

Мать-сыра-земля

Священная роса

Образ неба

Посмертный путь души

Погребальные «символы веры»

Цепь перерождений

Навии

Превращение в свет

Часть вторая Солнечное коло

Круговое время и древние новолетия

Святилища

Происхождение солнечного календаря

Обрядовое числопочитание

Вехи солнца

Великдень

Суточный счёт

Календарные образы мира

«Ключи тела»: обряды очищения

Символизм православного календаря

Часть третья Круг праздников

Масленица: начало творения

Священное молчание

Рождение молодого мира

Умащение

Пир – первосказание

«Глубинная книга»

Прарусы и ведийские правила

Истоки искусства

Обрядовое веселье

На поминальной горке

Горение жизни

Образ небесного сварожича

Радоница и Семик

Небесные радетели. Оклички

Кресение душ

Радость на могилах

Священная страда

Воскресающее семя

Навий день

Зелёные святы

Завивая кумицу

Купало

Русальница

Русалы

Русальное действо

Скоморохи

Кресение русалок

Русальные «позорища»

Ярое время. Ярилин день

За́ри

Обряды очищения

Летняя страда и призаривания

Вересень и Осенины

Покрова́

Родительские по́мины

Коляда и зимние святы

Рождение света

Се́янье звёзд

Святочный пир

Огненный мост

Духи предков

Колядки и гадания

Водокре́щи

Зимние «русалии»

Праздник свечи – предчувствие весны

Часть четвёртая Заветы предхристианства

«Кресная» вера

Религия слова

Пятница – небесная вестница и проводница душ

Древнерусский «женский календарь»

Пора предбрачных «игрищ»

Брачное время

Обережные дни

Сроки родин

Брачные запреты и православие

Древние посвящения и церковные праздники

Часть пятая Возникновение государства

Славяне, русы и норманны

«Азово-черноморская Русь» и «русский каганат»

Сплав народов

Русские летописи о варягах и руси

Часть шестая Крещение Руси

Древнерусские христиане

«Боги» князя Владимира

Византия и независимость Руси

Часть седьмая Истоки православного искусства

Предхристианская старина

Ветхая и новая вера

Принятие письменности

Азбука первоучителя

Русское слово и православие

Древние образы и знаки

О предхристианском святилищном храме

Символика средневекового зодчества

Деревянные храмы и предхристианство

Образ неопалимого огня

Наследие предхристианства в иконописи

«Грекопоклонство» и раскол смыслов

Послесловие

Приложение

Женщина в русской древности

Примечания