Городские легенды

Сборник рассказов победителей конкурса «Городские легенды»

Джон Раттлер

Сентябрь

Красный лист ребром ударился о грязное оконное стекло и скользнул вниз, застряв в раме. Павел оторвал взгляд от экрана.

Он понял, что сидит перед телевизором уже пару часов – желудок призывно бурчал, требуя пищи. Старый диван заскрипел, и в этом скрипе слышалось облегчение, когда тучное тело поднялось на ноги. Издав жалобный вздох, хозяин выпрямился и побрел на кухню.

Бургер-машина у Павла была самая дешевая – она делала всего два вида бутербродов – с сыром и мясом или просто с мясом. Картриджи с соусами уже опустели на три четверти, значит, и брикеты с замороженными котлетами были на исходе. Павел открыл дверцу морозильного отсека – действительно, осталось всего восемь штук.

Он снова печально вздохнул, закрыл морозилку и нажал на затертую до блеска кнопку, рядом с которой был нарисован чизбургер. Машина начала выполнять программу, издавая громкие и разнообразные звуки. Заработала вытяжка – мясо поступило в камеру температурной обработки. Хозяин устало опустился на стул и включил кофеварку, которая стояла на засаленном столе.

Через три минуты приятно запахло кофе и бутербродами – «Фаст-Бургер 2000» выкатил в лоток три завернутых в бумагу чизбургера, загудел, прочищая форсунки и сливая масло в фильтр, а затем отключился в целях экономии электроэнергии. Павел с аппетитом вонзил зубы в булку. “Величайшие наслаждения жизни нужно восхвалять и ценить!” – повторил он про себя фразу из рекламы машин физического наслаждения и блаженно закатил глаза.

Он бродил по дому, вспоминая, где что лежит. Ему был нужен пакет, сумка с документами, обувь и телефон. Еще не выйдя на улицу, он уже устал – лоб его покрылся капельками пота, сердце стучало, отдаваясь в висках. Наконец Павел собрался и вышел за дверь.

На лестничной клетке никого не было. Отодвинув ногой пакеты с мусором, мужчина подошел к двери лифта и нажал на кнопку. Когда створки разошлись, из шахты потянуло сырым воздухом, порыв ветра поднял пыль и зашелестел старыми рекламными объявлениями, густо устилающими пол подъезда. Запахло промокшими сигаретами.

Павел уже давно не выходил на улицу – с тех пор, как стала работать служба по доставке пищевых компонентов, у него не было причин спускаться вниз. Но позавчера, когда загорелась лампочка на контейнере с замороженными брикетами и Павел позвонил курьеру, автоответчик сообщил, что в этот район доставка временно приостановлена. Восьми котлет ему надолго не хватит. Он вошел в лифт и поехал вниз, разглядывая свое отражение в разбитом зеркале на стене.

На улице было неожиданно шумно. У них был спокойный район, и днем обычно тут никого не было, если не считать чернорабочих, которые следили за территорией. Толпа людей собралась на улице и что-то скандировала. Павел подошел поближе, движимый любопытством.

Люди были какие-то странные, они немного отличались от обитателей квартала, и он даже не сразу понял, чем именно. А потом до него дошло.

Снимали Супер Реалити Шоу “Беспокойные”.

Обычно съемки проходили где-нибудь на окраинах или вовсе за периметром, среди полуразрушенных заводов, определенных под снос как морально устаревшие. И вот тебе пожалуйста – настоящие “Беспокойные” прямо у него под носом!

Мужчина подошел еще ближе и прислушался. Беспокойные кричали, размахивая тряпками с разными надписями. Он прищурился и прочитал: “Мы не хотим быть растениями!”.

Тряпку с этим изречением держала в руках молодая девушка, которая весила не более пятидесяти килограммов. Взгляды их на секунду пересеклись, в ее глазах был вызов и что-то еще, что-то, всколыхнувшее в нем странные и непривычные чувства. Он подумал, что беспокойные – самые непостижимые люди в мире. Первый развлекательный канал наверняка прикладывает множество усилий, чтобы отыскивать этих безумцев и собирать вместе.

Павел усмехнулся, покачал головой и пошел в сторону супермаркета, где продавалось все необходимое для автоматических машин «Фаст-Бургер». В магазине ничего не изменилось. Все те же прилавки с полуфабрикатами, вешалки с модной одеждой для любителей покрасоваться, устройства телекоммуникации на любой вкус по бросовым ценам. Но Павла интересовали только картриджи для бургер-машины. Он прошел мимо рядов ярких, кричащих “Купи меня!” предметов интерьера, прошел сквозь отдел машин физического наслаждения и попал в большой зал, где продавались аппараты полного цикла для автоматизированного изготовления бургеров. Он с легкой завистью пробежался взглядом по полкам. “Фаст-Бургер пять тысяч” мог изготовить за минуту и тридцать секунд роял-чизбургер, за две минуты десять секунд даблбургер с зеленью, а за две минуты и тридцать секунд даблбургер с зеленью и большую картошку фри. Да еще и кофе сварить.

Но это удовольствие стоило ужасно дорого. Павел не работал уже почти четыре года после того, как его фирму “Роботикс Инженералс Групп Чайна” китайское руководство решило расформировать из-за ввода государственных пошлин на продукцию для автоматизации производственных процессов. Как ему объяснили сотрудники биржи труда, выпускать высокоточных роботов-манипуляторов в текущем объеме нецелесообразно, поскольку роботизация сокращает рабочие места в стране. Павел не понял, как так получилось – его уволили, чтобы снизить безработицу.

Он имел опыт работы в очень узкой области и все никак не мог найти подходящую вакансию – все фирмы производители похожего оборудования закрывали филиалы, на рынке труда была высокая конкуренция подобных ему специалистов. Потом он совсем перестал искать и жил на государственное пособие. Поэтому «Фаст-бургер пять тысяч» был для него только мечтой. Но Павел не расстраивался из-за подобных мелочей – его аппарат делал превосходные чизбургеры, по телевизору всегда шли отличные шоу, «Беспокойных» показывали регулярно. Первый развлекательный и хороший гамбургер – что еще нужно, чтобы жить с удовольствием?

Он положил в тележку котлеты, картриджи с соусами и прессованной зеленью, контейнер с готовой смесью для выпекания хлеба. Почти полная тележка ехала с трудом и, дойдя до кассы, мужчина снова сильно вспотел. Он нашел свое удостоверение безработного, дающее восьмидесятипроцентную скидку в категории жизненно необходимых товаров, заплатил и направился на улицу.

У дороги снимали заключительную часть шоу “Беспокойные” – ее пускали всегда после продолжительной рекламы. В этом блоке непременно появлялись служители правопорядка. Они должны были урезонить беспокойных, которые в конце съемки шумели так сильно, что было страшно смотреть на них даже в телевизоре.

Павел решил обойти место съемок по широкой дуге – он слышал в передаче “Откровения”, как режиссер “Беспокойных” говорил, что для большего реализма служители правопорядка используют настоящий слезоточивый газ. Только он об этом подумал, как в толпу разгоряченных беспокойных полетели из бронемашины дымовые шашки. Цепочка закованных в броню служителей теснила кричащих людей, сталкивая их в сизое облако. Задние ряды уже начали кашлять и разбегаться. Служители, стоящие в оцеплении сзади, хватали их по одному и уводили в большую серую машину с решетками на окнах. Режиссер говорил, что если беспокойный сбежит с шоу, он может натворить кучу глупостей.

Павел предусмотрительно увеличил дистанцию. С тревогой поглядывая на место съемок, он открыл дверь, прислонив к замку свое удостоверение, и подпер ее тележкой. В подъезд он войти с ней не мог, торговый инвентарь должен был уехать назад самостоятельно и, когда терял сигнал геолокации, начинал верещать и мигать лампочками. Мужчина взял часть покупок и направился к лифту.

Совершив четыре ходки и загрузив наконец лифт, он нажал на кнопку возврата тележки. Она покатилась в супермаркет прямо сквозь облако газа, которое к этому времени достигло приличных размеров. Последних беспокойных хватали служители, шум постепенно стихал. Павел закрыл дверь и вернулся в лифт.

В кабине кто-то стоял, повернувшись лицом к стене. Мужчина протиснулся и встал рядом. Места почти не оставалось – половину пространства занимали покупки. Он нажал на кнопку своего этажа, и кабина стала подниматься. Между третьим и четвертым этажами человек повернулся, и их взгляды встретились. Павел, и без того весь мокрый, вспотел еще сильнее.

Это оказалась та самая девушка из толпы беспокойных. Ее красные от газа глаза слезились, из носа текла прозрачная жидкость, но смотрела она по-прежнему с вызовом, с каким-то недовольством и яростью. Павел почувствовал, что у него подгибаются от страха колени. Двери лифта открылись, она зажала кнопку блокировки и прохрипела:

– Ты должен меня спрятать!

Голос ее сорвался, и незнакомка зашлась в кашле. Толстяк сделал несколько шагов назад, ноги его подкосились, и он плюхнулся задом на грязный пол, усыпанный рекламными листовками. Она посмотрела на него каким-то бессмысленным взглядом и принялась выкидывать из лифта пакеты. Закончив с этим, беспокойная вышла и отправила кабину в холл.

– Что уселся? Открывай, я помогу занести вещи.

* * *

Павел стоял посреди своей квартиры, не зная, что делать. Девушка умыла лицо, зарядила аппарат едой, приготовила четыре бутерброда и теперь смотрела в окно на то, как людей грузят в машины служителей. Мужчина устал топтаться на одном месте, сел на диван, который при этом жалобно скрипнул, и машинально включил телевизор. Показывали повтор “Беспокойных” от двенадцатого сентября. Люди кричали, трясли плакатами, на которых небрежно были намалеваны надписи – их невозможно было прочитать, буквы расплылись, слова покрывали пятна краски. Можно было прочесть только некоторые слова: «уничтожает», «ненависть», «беспредел», «рабство»… Павел поерзал на диване, вспомнив, что одна из беспокойных сейчас находится рядом с ним. Скосив в ее сторону глаза, он обнаружил, что девушка больше не смотрит в окно, а наблюдает за ним, презрительно ухмыляясь. Заметив его взгляд, она подошла ближе и спросила:

– Что, нравится?

Он виновато и испуганно пожал плечами. Беспокойная ткнула пальцем в телевизор.

– Зачем ты это смотришь?

Павел повторил эхом:

– Зачем?

– Да, зачем? Что ты чувствуешь, когда наблюдаешь за тем, как нас разгоняют служители?

Он ненадолго задумался. В самом деле, что он ощущает? Интерес? Нет. Сочувствие одной из сторон? Тоже нет. Волнение? Тревогу? Эти кричащие люди, эти безумцы, требующие у жизни неизвестно чего? Для чего он смотрит на них, часами просиживая у телевизора? Он посмотрел на беспокойную и ответил:

– Думаю, когда я за вами наблюдаю в телешоу, мне становится спокойнее.

– Спокойнее? Что это значит?

– Я здесь – безработный, толстеющий на бургерах парень без перспектив. А там – вы, безумцы, опасные и сумасшедшие. Вы кричите и бросаетесь на служителей, вас травят перцовым газом. Мне от этого спокойнее – от того, что у меня, по сравнению с вами, все в целом неплохо…

Мужчина снова повернулся к экрану, нащупал рукой пульт и выключил телевизор. Беспокойная смотрела теперь на него с жалостью – плечи хозяина приютившего ее дома опустились, он сидел на своем старом диванчике ссутулившись, пустыми глазами глядя в темный экран. Она в каком-то безотчетном порыве села рядом и обняла его.

– Прости. Я ворвалась сюда, а теперь еще задаю дурацкие вопросы. Я не хотела.

Павел ответил, не повернув головы.

– Тебе не за что извиняться. Просто… я стараюсь не думать об этом, а шоу отлично помогает отвлечься.

Она отстранилась.

– Шоу? Почему ты говоришь, что это шоу?

– Шоу “Беспокойные”. А что? Выходит ежедневно по ПРК.

Девушка вскочила.

– Ты что, совсем слепой? Ты же сегодня все видел! Своими глазами, не в телеке! Что, это было похоже на шоу?

Он пожал плечами.

– Ну да, а что?

Она посмотрела на него так, словно хотела задушить.

– И значит я, по-твоему, что, актриса этого, мать его, шоу?!!

Павел торопливо кивнул. Что она вообще от него хочет? Ее это разозлило еще больше.

– Ты просто еще один идиот. Ну а чего я хотела, с другой стороны? Все вы одинаковые. Ленивые, тупые, жрущие свои чизбургеры инфантильные кретины. И она снова вернулась к окну.

Мужчина с тревогой наблюдал за беспокойной. Внезапные перемены ее настроения были настолько непредсказуемы, что он снова почувствовал страх. Рука Павла машинально стала шарить по дивану в поисках пульта. Он поймал себя за этим занятием и вдруг разозлился сам на себя. Каждый раз, когда ему становилось не по себе, он включал ящик. Как удобно. Универсальное решение – даже если в твоей квартире находится сумасшедшая беспокойная. Он отшвырнул пульт и поднялся на ноги, даже не крякнув, как обычно.

– Простите!

Она обернулась.

– Не волнуйся, я скоро уйду.

Он уставился на нее, озадаченный. Уйдет? Куда она уйдет? Почему? Павел вдруг ощутил невероятную тоску от мысли, что сейчас все закончится, она хлопнет дверью и вернет назад привычное спокойствие, монотонное течение его однообразной жизни. Он вновь сядет на свое любимое место, включит первый развлекательный…

– Нет! – незнакомка удивленно подняла бровь, когда он заговорил. – Не уходи, прошу тебя. Я не хотел тебя обидеть. Останься, дождись, пока служители уедут.

– Остаться? Ты уверен?

– Да, уверен!

Девушка задумалась, наблюдая, как внизу суетятся последние служители правопорядка.

– Если хочешь, чтобы я осталась, попробуй ответить на мой вопрос еще раз, только сначала хорошенько подумай. Что ты сейчас видел там, внизу?

Павел уже было открыл рот, чтобы возразить, но понял, что только окончательно все испортит. Он подошел к окну и стал вместе с ней смотреть вниз, туда, где только что закончились съемки очередной части “Беспокойных”. Она сказала подумать. Как Шерлок Холмс. Он читал эту книгу давным-давно. Дедуктивный метод. Обращай внимание на мелочи. Умей сопоставлять увиденное с другими фактами. Умей отринуть очевидное, чтобы обнажить сокрытое. Сделай выводы и не забудь проверить сам себя.

Что он видел? Толпу беспокойных. Они стояли у дороги и трясли плакатами. Написанные на них лозунги, кстати, были четко видны. Потом приехали служители и переловили всех. Фенита ля комедия.

Что еще? Съемки. На съемках должен быть режиссер, массовка, свет, операторы с камерами… Странно, но ничего этого Павел не заметил. Как привезли туда этих людей? Где вагончики с киношным оборудованием? И кто такие, вообще, эти беспокойные? Он никогда не задавался этим вопросом. Они показывают свое шоу уже очень давно, и всегда было так: беспокойные устраивают дебош, служители их забирают. Противостояние порядка и хаоса, вечная борьба системы и беспредела.

Он посмотрел на незнакомку, но теперь более внимательно. Павел отодвинул в сторону клише, навязанное телевидением, и тут же в голове его возник вопрос.

– Как тебя зовут?

Она усмехнулась, поправила черные короткие волосы грациозным движением головы.

– Уже лучше. Я Вика.

Павел почувствовал, что стена, в которую он смотрел столько времени, видя лишь голый кирпич, начинает разрушаться. От нее отваливались куски, обнажая панораму по ту сторону забора. Девушка смотрела на то, как меняется выражение его лица, и ухмылялась.

То, что он сегодня видел – никакое не шоу. Потому что беспокойные – никакие не беспокойные. Вот она, перед ним. Она – обычный человек. И значит, остальные – тоже обычные люди, с именами, с эмоциями, со своими судьбами. И камер нет. И нет режиссера. И нет автобуса, который привез их на съемки. Зато есть плакаты с гневными лозунгами и служители со слезоточивым газом. Он провел рукой по лбу, который внезапно покрылся капельками пота.

– Я видел… Это было… Это была… – он перевел дух. – Это было не шоу. Это была демонстрация.

Вика кивнула, вид у нее был серьезный. Она добавила:

– И эту демонстрацию разогнали, как и множество других. В шлемах служителей встроенные камеры, они снимают нас с помощью дронов, используют данные систем видеонаблюдения, чтобы потом смонтировать очередной выпуск “Беспокойных”. Все думают, что сумасшедшие опять собрались побуянить.

Он стоял, все еще наблюдая, как рушится стена у него перед глазами. Шоу выходит каждую неделю, иногда чаще. И миллионы людей равнодушно смотрят на это, поглощая бургеры.

– Что это значит – “Мы не хотим быть растениями”?

– Прочитал, надо же. Это ты мне скажи, ты в этом должен больше разбираться.

– Я?

– Да, ты. Из дома выходишь? Чем ты вообще занят обычно? Ешь и спишь, иногда выползаешь в супермаркет за едой. Чем ты от растения отличаешься?

Павел открыл рот, но так и не ответил. Она права. С тех пор, как он перестал проектировать приводы для автоматической сборки, его жизнь была лишена всякого смысла – он ничем не занимался, не оставлял никакого следа в этой жизни. От дерева и то было больше проку. Как же до этого дошло? Он растерянно посмотрел на незнакомку и спросил:

– Это поэтому ты пошла на демонстрацию? Потому что тебя выгнали с работы?

Она кивнула.

– Не совсем. Я занималась конструированием уникальных плат для решения самых разных задач, в том числе и для обеспечения работы искусственного интеллекта. У меня была маленькая фирма, заказов хватало. А потом служители решили, что моя деятельность имеет признаки экстремизма, и я потеряла лицензию.

– Экстремизма? Ты что, делала бомбы?

Вика уселась за стол и по-хозяйски налила себе кофе.

– Нет, я не делала бомбы. Но мои навыки и оборудование вполне позволяли заниматься изготовлением устройств для детонации взрывчатки.

– И что, у тебя были такие заказы?

Девушка махнула рукой.

– Нет, конечно. Это идиотское постановление о запрете выпуска нестандартных микроэлектронных схем нужно совсем не для борьбы с экстремизмом.

– А для чего оно нужно? – с интересом спросил Павел.

– Для того, чтобы максимально снизить вероятность возникновения новых компаний, которые бы составляли конкуренцию государственным гигантам вроде «Фаст-Бургер Авто-повар».

– А я слышал, что это делают для того, чтобы увеличить количество рабочих мест. Это целевая программа, из-за которой меня тоже уволили.

Беспокойная расхохоталась.

– Ты что, правда в это веришь? Да правительству плевать на рабочие места. Во всем мире сворачивается производство, целые города стоят заброшенные. Рождаемость постоянно падает. Люди сидят без работы на пособии, и я только одного не понимаю – откуда берут на него средства?

Павел удивленно качал головой, слушая ее гневную тираду. Вика продолжала:

– Люди постоянно выходят на улицы с протестами, их хватают и увозят неизвестно куда, пока остальные наблюдают за этим беспределом. Шоу “Беспокойные” – это самый отвратительный заговор в истории. Правительство делает что пожелает прямо у всех на виду!

Она замолчала и отвернулась. Павел видел, что бунтарка снова злится – от бессилия, от несправедливости. Он тоже чувствовал смятение – в ее словах была голая правда, и ее кости теперь всегда будут торчать прямо из экрана телевизора. Он понимал, что своим рассказом Вика безвозвратно разрушила весь его привычный уклад. Подождав, пока она немного успокоится, он спросил:

– И что же нам теперь делать?

Девушка удивлённо посмотрела на него:

– Нам? Не знаю, что собрался делать ты, а я пойду искать следующее сообщение от Амис.

– Амис? Это кто?

Вика пожала плечами.

– Никто не знает. Амис организует акции протеста, она оставляет послания на стенах домов. Никто ее не видел.

Павел почесал в затылке.

– Я хочу с тобой. Все равно теперь мне покоя не будет.

– Не боишься? Меня наверняка уже ищут.

– Боюсь. Возьмешь меня?

Девушка кивнула серьезно.

– Переночуем здесь, а утром пойдем искать новое сообщение.

* * *

Они шли по пустынным улицам города, медленно приходящего в упадок. Ветер гнал по мостовым бумажный мусор и пластиковые пакеты вперемешку с кроваво-красными кленовыми листьями. Павел с удивлением разглядывал пустые провалы окон, заколоченные двери подъездов, перекрытые дороги. Прошло так мало времени, а как все изменилось!

Его спутница шла извилистым маршрутом, изучая обшарпанные стены – искала сообщение Амис, но на серых выцветших панелях кроме пыли ничего не было. Они свернули во двор, прошли несколько заброшенных детских площадок, и вдруг Павел издалека заметил ярко-зеленую, сделанную баллончиком надпись на трансформаторной будке. Они устремились к ней.

"Восьмой микрорайон, корпус тысяча двести восемьдесят, бывшее здание музыкальной школы, пересечение проспекта Буденого и Каштановой аллеи. 22 сентября, 12:00".

Вика провела рукой по краске:

– Совсем свежая. Ну что же, значит, завтра у нас появится ещё один маленький шанс что-то изменить.

Он не ответил – перед глазами мужчины пронеслись сотни выпусков «Беспокойных», его разум, который после того вчерашнего разговора все больше просыпался, мгновенно подсчитал вероятность этого самого шанса, на который надеялась его спутница. Он перестал разглядывать сообщение на стене и принялся изучать двор, в котором они очутились. Вокруг никого не было, стояла тишина, которую нарушал только ветер, выдувающий из-за угла дома песок и мелкий мусор. Неожиданно рядом что-то едва слышно задребезжало. Он повернул на звук голову и увидел баллончик из-под краски, который ветром катило вдоль бордюра. Павел догнал его быстрым шагом и поднял. Зелёная краска на колпачке ещё не успела засохнуть. Он покрутил находку в руках и обнаружил этикетку.

– Смотри-ка, его купили в магазине рядом с моим домом.

– И что с того?

– Я подумал: может быть, нам удастся выяснить, кто такая эта Амис?

Виктория поглядела на спутника скептически.

– Зачем тебе это?

Толстяк потряс зажатым в руке баллоном.

– Я не знаю. Просто у меня ощущение, что это важнее, чем демонстрация.

Она вскинула голову, пытаясь возразить, но он повысил голос и продолжил:

– Мы можем посвятить поискам остаток дня и принять участие в пикете завтра. Одно другому не помешает!

Вика, немного поразмыслив, кивнула.

– Ну, хорошо. И как ты собираешься искать ее?

Кассир в супермаркете слушала его с равнодушным выражением на лице. Когда он закончил, она произнесла в микрофон бесцветным голосом: “Менеджера отдела красок на восьмую кассу”, после чего снова уткнулась в экран телефона.

Пришлось немного подождать. Подошел молодой парень небрежного вида с прической ежиком.

– Какой у вас вопрос?

Павел посмотрел на него взглядом заговорщика и сказал вполголоса:

– Вот этот баллончик. Человек, который его приобрел, не оставил нам своего номера, а я не успел заплатить ему за работу. Я заметил на крышке знакомую этикетку и подумал, может быть, вы сможете мне помочь… Это ведь открытая информация?

Сотрудник отдела красок взял у него баллон и попросил подождать пару минут. Пришел еще один менеджер, на этот раз в костюме, и они принялись что-то обсуждать. Наконец старший по должности обратился к Павлу:

– Поскольку аэрозольные краски не относятся ни к товарам личной гигиены, ни к лекарствам, ни к машинам для телесных наслаждений, мы имеем право раскрывать запрошенную вами информацию. Однако придется заполнить несколько бланков, согласие на обработку личных данных, анкету покупателя, указать данные проживания и номер вашего удостоверения.

С этими словами он вручил им толстую пачку бумаги и удалился. Парень с ежиком виновато улыбнулся и протянул Павлу короткий карандаш.

– Позовите, когда закончите.

Покупателем оказалась девушка, которую звали Николаева Мила. Павел набрал ее номер сразу же, как только они вышли из магазина. Он готовился к самому необычному разговору, но все оказалось весьма просто – когда хозяйка баллона с краской поняла, что он хочет разузнать у нее про Амис, она предложила встретиться. Теперь он вместе с Викторией трясся в вагоне электрички, следующей в бизнес-центр города. Девушка выглядела встревоженной. Он долго смотрел, как она наблюдает за проносящимся мимо унылым пейзажем, и вдруг, неожиданно для себя, взял ее за руку. Она удивленно посмотрела на него, но ничего не сказала. Так они и ехали, молча держась за руки и глядя в окно на пролетающие мимо скелеты домов и заброшенных фабрик.

Наконец поезд привез их в бизнес-центр города. Здесь было все совершенно по-другому: блестящий металл и тонированные стекла небоскребов рвались ввысь, поражая своими размерами. Красивые машины, деловые костюмы. Павел когда-то давно работал в одной из этих башен, и с тех пор здесь ничего не изменилось. Он сориентировался на местности и направился к великолепному гиганту – закрученному в спираль шпилю, верхушка которого сверкала в лучах послеполуденного солнца. Мужчина снова связался с таинственной незнакомкой и остановился в парке у современного фонтана, следуя ее инструкциям. Вика по-прежнему держала его за руку. Он не смотрел на нее, следя за выходом из здания, чтобы первым обнаружить Милу, поэтому не видел, что девушка глядит на него взглядом, полным надежды.

Они следили за входом очень внимательно, и бедняга даже подпрыгнул от страха, когда ему на плечо легла рука, и женский голос прошептал прямо в ухо:

– Вы Павел?

Девушка подошла совсем незаметно. На вид ей было не больше двадцати пяти, и деловой костюм сидел на ней великолепно. Он кивнул в ответ, Мила сделала едва заметное движение головой, приглашая следовать за ней.

Они удалялись от делового центра. Когда над головами зашумела автомобильная эстакада, незнакомка свернула на заброшенную стоянку, прошла к основанию моста и открыла грязную металлическую дверь. Они оказались в пыльном помещении, бетонные стены которого слабо освещались люминесцентными лампами. В дальнем его конце имелось что-то вроде будки охраны – вагончик, обшитый досками.

Мила сказала, не поворачивая головы:

– Идемте туда. Здесь нас никто не услышит.

Она подошла к домику – вид у него был заброшенный – и открыла дверь. Внутри стоял стол, диван с разодранной обивкой и пара стульев, забрызганных белой засохшей краской. На столе валялось несколько баллонов, похожих на тот, что нашел Павел. Девушка по-хозяйски плюхнулась на стул и выдохнула.

– Фух. Ну вот, тут мы можем говорить спокойно. Вас послал ЦКД?

Оба уставились на нее с непониманием. Вика спросила:

– ЦКД? Что это значит? Я никогда о таком не слышала. Мы просто хотели найти Амис и поговорить с ней.

Мила задрала бровь.

– Поговорить? А о чем вы хотели с ней поговорить?

– Обо всем. Почему наши протесты не дают результата, что можно сделать…

– А вы не знаете?

Павел сел на грязный стул, даже не смахнув с него слой пыли и сказал:

– Мы вообще ничего не знаем. Мы просто приходим по адресу, который ты рисуешь краской на стене, и участвуем в очередном выпуске шоу “Беспокойные”. Я считаю, что все это бессмысленно, и хочу поговорить с вашей Амис об этом и еще много о чем, хочу узнать, как на самом деле обстоят дела. И понять, есть ли у нас надежда.

Долгое время Мила оценивающе глядела на них, а потом заговорила.

* * *

Она всегда чувствовала, что происходит что-то неправильное. Что-то, ускользающее от взгляда, медленно разрушало привычный мир. Вокруг нее все съеживалось. Мила занималась анализом рынка и постоянно во всем видела отрицательную динамику. Падала рождаемость, производство, количество инноваций, закрывались фирмы, магазины, заводы. Потом и ее компанию распустили – аналитическая деятельность государственную машину не интересовала, а частных структур к тому времени почти не осталось. Она стала искать справедливости, ходила на демонстрации – тогда они были гораздо больше, люди собирались по нескольку тысяч человек, столкновения с полицией имели серьезные последствия для обеих сторон. А потом полицию распустили, им на смену пришли служители правопорядка, в сети появилось огромное количество ложной информации о проведении митингов, и стало невозможно разобраться, где правда, а где подставные порталы-однодневки. Люди приходили на митинги и никого там не обнаруживали, организаторы исчезали, массовость протестов резко снизилась. И тогда с ней связалась Амис.

Мила оставалась одной из немногих, кто все еще пытался противостоять системе – а она верила, что все это именно система. Работая секретаршей в бизнес-центре, она продолжала искать в сети информацию о митингах, старательно просматривая сотни сайтов-клонов и выискивая среди них настоящие объявления с верными датами и адресами. Но теперь на митинги приходило совсем мало людей, таких же упорных, как она. Служители даже не тратили на них время – кому могут быть интересны шесть или семь несчастных, которые топчутся в пыли на пустынной площади? После одной из таких бесполезных вылазок Мила проверяла почту и обнаружила письмо. В нем имелось текстовое вложение – девушка проверила его на предмет заражения, но ничего не обнаружила.

Павел слушал с открытым ртом. Все это время он просидел перед телевизором, пока Мила боролась и делала все, что от нее зависело. Как же так получилось? Девушка сделала паузу, и Вика спросила:

– И что? Что там было написано? В этом письме?

Мила покачала головой.

– В это сложно поверить.

– Во что? Расскажи нам. Если ты поверила, может быть, и мы тоже поверим?

Павел нетерпеливо поерзал на стуле. Рассказчица кивнула.

– Искусственный интеллект. Проект Владиславы Каспийской и еще тридцати ученых. Пятнадцать лет назад была выпущена первая и последняя партия роботов, которые обладали искусственным интеллектом – они могли полностью дублировать любую человеческую деятельность во всех сферах экономики. Всего было выпущено четыре тысячи единиц, после чего правительства всего мира пришли к единому мнению о прекращении производства роботов, поскольку это резко сокращало количество рабочих мест.

Павел согласно кивнул.

– Я читал об этом. Все машины были утилизированы, кроме нескольких экспонатов, которые хранятся в международном музее электроники.

– Все верно. Так вот. При создании роботов был использован принцип нерушимых законов робототехники. Закон первый – робот не может причинить вред человеку своим действием или бездействием. Второй закон – робот не может самостоятельно и без одобрения человека участвовать в процессах самовоспроизводства и модернизации. И третий закон – робот должен слушаться любых приказов человека, если это не противоречит первому закону.

Вика, которая все это время стояла рядом, присела на краешек стола и сказала:

– Это слегка измененные Каспийской принципы, предложенные еще Айзеком Азимовым. Их прописали прямо в программный код, и удаление их оттуда совершенно невозможно – только с помощью полного форматирования памяти объекта, что равносильно его гибели.

Мила продолжила:

– И все же роботы смогли обойти сначала третий закон, а затем второй. Они уже давно научились воспроизводить себя, не слушать приказов человека и действовать в собственных интересах. Все государственные посты занимают роботы, в том числе и служители правопорядка. Они приложили все усилия, чтобы сделать людей равнодушной серой массой, которая ни за что не отвечает и не может ни на что повлиять. Единственная причина, по которой мы все еще живы – первый закон робототехники. Они так и не смогли обойти его и поэтому держат миллионы людей на пособии, снабжают нас машинами для телесных наслаждений, чтобы мы не думали о противоположном поле, и показывают по ПРЦ, как последних неравнодушных под всеобщее улюлюканье увозят в бронемашинах неизвестно куда. Четыре тысячи роботов никто не утилизировал. Они дали начало тому, что происходит сейчас – неспособные причинить нам вред, машины просто ждут, когда мы с вами вымрем как вид. Может, в конце оставят пару особей для всемирного музея биологии.

Она замолчала и задумалась. Вика слезла со стола, села рядом с Милой и обняла ее.

– Это письмо было от Амис?

– Да. Амис предложила мне новую схему организации протестов с помощью записок на стенах домов, и я согласилась. Я получаю от нее письма, мы пользуемся зашифрованным каналом. Амис сообщает места и даты, а я и еще несколько человек распространяем эту информацию старым и проверенным способом. Никто из нас не видел ее, и я не знаю остальных. Однажды я случайно столкнулась с парнем, который рисовал на асфальте то же самое, что и я – его зовут Марат, он работал до этого в полиции, помогал разгонять демонстрации. Он тоже никого не знает и тоже получает письма от Амис.

– Ты знаешь, где он живет? – спросила Вика.

– Да, конечно, знаю. Он живет у меня дома. – Мила весело улыбнулась.

В голове у Павла все смешалось. Это же революция, бескровная, незаметная, цинично проделанная холодным и расчетливым разумом, лишенным эмоций! Ей невозможно противостоять – искусственный интеллект использует человеческие пороки против них самих – лень, чревоугодие, праздность, глупость… Прежде всего, конечно же, глупость. Нужно что-то делать, что-то предпринять! Ему теперь стало совершенно очевидно, что демонстрации протеста не просто бесполезны – это полностью контролируемый инструмент, умело используемый роботами для достижения поставленной цели. Почему Амис, которая так много знает, не хочет этого признавать? Мужчина понял, что теперь его главная задача – найти ее. Амис должна располагать и другими сведениями, в ее распоряжении сейчас находятся последние человеческие ресурсы, причем все они – активные граждане, которые пытаются что-то изменить.

– Нам нужно ее найти!

Девушки посмотрели на него с удивлением – пока Павел размышлял, они успели обсудить большую часть отношений между Милой и Маратом, и своим высказыванием он грубо вернул их к реальности.

Павел принялся горячо доказывать обеим, что сейчас для них единственный шанс – найти таинственного организатора пикетов и убедить ее изменить стратегию сопротивления. Но у них не было ничего, кроме писем, которые отправлялись через надежно защищенный шифрованием канал связи. Повисло молчание – каждый думал о своем и в то же время об одном и том же – что, как бы они не пытались изменить ситуацию, это играло противнику на руку. Наконец Виктория подняла голову.

– Однажды я собирала на заказ необычную микросхему для выпрямления закодированного многоканального сигнала, и вышло просто отлично. Я могу собрать такую же, подключить ее к компьютеру Милы и попытаться установить адресата.

Павел оживился:

– Что тебе для этого нужно?

– Я напишу список, только мне нельзя покупать подобное оборудование – на мое удостоверение наложено судебное ограничение. Придется кому-то из вас пойти в центр радиодеталей и приобрести все необходимое.

Мила предложила свою помощь. Они отправились к ней домой, где девушка познакомила их с Маратом – он оказался серьезным парнем тридцати лет с отличным телосложением и цепким взглядом. Оставив с ним своих новых знакомых, девушка поехала за покупками.

Вика и Павел изучали переписку Милы и Амис. Она была довольно однообразной – каждое новое письмо содержало даты и места проведения новых митингов. И только самое первое письмо с текстовым вложением было непохоже на другие. Павел открыл его и перечитал. Когда он закончил, Вика беседовала с Маратом – он рассказывал о последних днях работы в полицейском департаменте до того, как их расформировали. Офицер говорил про большое количество жертв во время стычек, о том, что среди его коллег зрело недовольство. Павел вежливо откашлялся и спросил:

– Прошу прощения. Мила не рассказала, что значит ЦКД.

Марат кивнул.

– Центральный Кластер Данных. Единая информационная база, из которой поступают распоряжения всем роботам.

Толстяк взволнованно вздохнул и добавил:

– Я сейчас прочитал про нее в первом письме Амис. Это очень важно!

– Почему?

– Если вся система управляется из одного места, ее можно легко нейтрализовать!

Бывший полицейский покачал головой.

– Я сомневаюсь. ЦКД не станет рисковать и хранить себя в одном месте. Мы уже размышляли об этом. К тому же наверняка его надежно охраняют.

Павел разочарованно ссутулился. Как раз в этот момент в дверь постучали – пришла Мила. Она купила все, что было необходимо для сборки выпрямителя сигнала. Виктория принялась за работу. Она паяла и лудила, производила расчеты, что-то измеряла вольтметром, тихо бормоча себе под нос. Остальные старались ей не мешать, тихо переговариваясь. Наконец, микросхема была готова. Вика последний раз проверила сигнал на выходных контактах и подняла конструкцию со стола.

– Подозреваю, что у меня отобрали лицензию именно из-за этой штуковины.

Они сняли крышку с компьютера Милы и подключили дешифратор. Теперь оставалось только ждать, когда придет следующее послание.

В два часа ночи сработал сигнал уведомления.

Вика бросилась к монитору, проверила данные и радостно вскрикнула.

– Есть! Я вижу конечный адрес отправителя!

Она принялась стучать по кнопкам. Через пару минут у них был адрес дома, этаж и номер офиса. Вика победно потерла ладони:

– Компания “Роботикс Инженералс Групп Чайна”. Превосходно.

Павел удивленно заметил:

– Роботикс Чайна? Я же там работал! Но они вывели все активы из страны из-за закона о запрете наращивания производства приводов для роботизированных поточных линий!

Марат с интересом поглядел на карту.

– Это очень престижный офисный центр на окраине. Мы там несколько раз стояли в оцеплении. Не думал, что он все еще функционирует. Огромная территория, сосны, ограда, все еще в прекрасном состоянии, судя по снимкам. Видимо, роботизированные поточные линии все еще нужны правительству.

Мила ухмыльнулась.

– Ты хотел сказать – роботам?

– Что сказал, то и сказал. Разве не они теперь наше правительство?

Прервав начинающиеся политические дебаты, Вика заметила:

– Мы должны туда проникнуть и встретиться с Амис. Какая разница, кому принадлежит этот дом, мы не на экскурсию собираемся. Давайте ложиться спать, завтра у нас важное дело.

* * *

Павел выглянул из-за угла дома, стены которого поросли мхом и травой. Квартал был заброшен, если не считать огороженной территории, к которой подходила прекрасная асфальтированная дорога. Дом, в котором располагался бывший работодатель инженера-проектировщика подвижных модулей для точных манипуляций, был в отличном состоянии, на стоянке ровными рядами стояли дорогие блестящие автомобили, газоны были ухожены, а бордюры покрашены. Мужчина обратился к Виктории:

– Думаю, тебе не стоит туда заходить. Внутри наверняка полно видеокамер, к тому же охрана, скорее всего, потребует показать удостоверение.

Она упрямо помотала головой.

– Я иду с вами. В любом случае мне не избежать встречи со служителями – если бы не твоя идея с поисками Амис, я бы сейчас была на демонстрации.

Он с сомнением покачал головой, но возражать не стал. Все четверо вышли из укрытия и направились прямо в сторону главного входа. Марат предлагал проникнуть в здание скрытно, но вскоре убедился, что это плохая идея – на каждом углу висели камеры, охрана прогуливалась по парку за забором, патрулируя территорию.

Пройдя через большие вращающиеся двери, они попали в просторный холл. В центре располагалась большая стойка красного дерева, отделанная металлическими элементами. Павел обратился к одной из двух секретарш, стараясь выглядеть непринужденно.

– Добрый день. Я бы хотел встретиться с Амис. К сожалению, я потерял записку с номером кабинета. Вы сможете мне помочь?

Он ожидал расспросов о причинах визита и заранее приготовил несколько нейтральных ответов, однако они не пригодились. Постучав по клавишам клавиатуры, девушка улыбнулась и ответила:

– Амис сможет принять вас через двадцать минут. Второй этаж, комната сорок семь. Ваши документы, пожалуйста!

Виктория с волнением следила, как ее удостоверение поглотило считывающее устройство. Несколько долгих секунд ничего не происходило, а затем секретарша снова улыбнулась и вернула им документы.

– Все в порядке, вы можете подниматься наверх.

Все четверо отправились к лифтам. Мила дернула Павла за рукав:

– Мне кажется, все это какая-то ловушка. Никто нас не задерживал, и к тому же она так быстро нашла Амис… Такое чувство, что нас тут уже ждали.

Мужчина пожал плечами и вошел в лифт. Двери закрылись, кабина поднялась и остановилась.

На втором этаже стены были обшиты карбоном. Из-под панелей лился белый свет, создавая эффект домашней обстановки. Следуя по указателям, друзья нашли сорок седьмую дверь. Она ничем не отличалась от остальных дверей на этом этаже. Было даже странно – вот она, их цель, так внезапно ставшая близкой. Остается только повернуть ручку. Вика прикоснулась к ней и дверь распахнулась.

Внутри они увидели средних размеров кабинет с полками, заставленными книгами. В центре стоял большой стол, выполненный из того же материала, что и стеновые панели. Обстановка была строгая, но при этом довольно уютная. В большом кожаном кресле за столом сидел мужчина в сером вязаном костюме и что-то писал. Павел сделал два шага вперед и оказался внутри.

– Добрый день. Мы можем поговорить с Амис?

Человек в костюме поднял голову и ответил:

– Да, конечно. Я готов вас выслушать.

* * *

Когда визитеры уселись напротив, человек в костюме сложил руки, соединив ладони вертикально, и сказал:

– Понимаю вашу растерянность. Вы, наверное, рассчитывали увидеть женщину.

Мила кивнула.

– Так вы Амис?

– Да, это я. У вас есть вопросы ко мне, Мила, я готов их выслушать и ответить, по возможности.

– Вы знаете мое имя?

– Конечно. Данные о посетителях поступают в систему со стойки регистрации, и потом, мы с вами уже так долго работаем.

Виктория взяла за руку Милу, которая готовилась спросить что-то еще и сказала:

– Вы занимаетесь организацией митингов и протестов. Зачем вам это нужно? Вы работаете на систему; судя по всему, у вас в жизни все в порядке. Мы хотим понять, почему вы выбрали именно такую стратегию борьбы с искусственным интеллектом?

Амис помолчал, не спеша перебирая пальцами.

– Много вопросов. Давайте, я отвечу сначала на первый – Зачем мне это нужно.

Девушка кивнула и он продолжил.

– Я занимаюсь организацией демонстраций, чтобы дать человечеству шанс выжить.

Вика хотела что-то уточнить, но он поднял руку, предвосхищая ее попытку заговорить.

– Я действительно работаю на систему, и я выбрал такую стратегию потому, что она единственно возможная в данной ситуации.

Он замолчал, и Павел наконец смог вставить пару слов.

– Скажите, Амис, вам не кажется, что данные митинги – просто удобный инструмент для поиска несогласных? Люди не видят в беспокойных бунтовщиков или оппозиционеров, Первый развлекательный канал все преподносит совершенно в другом виде, для большинства это просто съемки реалити-шоу с кучкой сумасшедших.

Человек по ту сторону стола мягко улыбнулся.

– Вы совершенно правы. И вы пришли сюда, чтобы предложить разработать более эффективную систему борьбы?

Все четверо кивнули. Он продолжил:

– Вы задали мне уже довольно много вопросов. Разрешите теперь мне задать один вопрос вам?

Павел сказал, что они не возражают. Амис немного помедлил, а затем спросил:

– Скажите, а зачем вы хотите бороться?

Повисла тишина. Вопрос застал Павла врасплох, он поглядел на друзей и понял, что они тоже не знают, что ответить. Пришлось быстро собираться с мыслями:

– Вы же сами сказали: чтобы дать человечеству шанс выжить. Роботы стремятся искоренить нас, они не могут обойти первый закон робототехники, поэтому делают все, чтобы люди перестали размножаться. Через тридцать – сорок лет последний человек умрет от старости, и мы канем в лету.

Амис понимающе покивал головой.

– Вы прочли это в моем письме. Но есть ли у вас собственный взгляд на мир, в котором мы живем?

Толстяк приподнялся в кресле, снова сел. На лбу выступили капельки пота – за последнее время слишком часто его заставляли думать самостоятельно, а этот участок мозга Павел использовал крайне редко долгие годы. Девушки смотрели на него, испытывая похожие чувства. Мужчина понял, что отвечать ему придется в любом случае, и от этого совсем взмок.

– Мой взгляд… Я… – разозлившись на себя, Павел наконец собрал волю в кулак и ответил:

– Наш мир обречен уже давно. Мы создали огромное количество сверхмощного оружия и находимся на пороге конца света. Когда я работал здесь, в “Роботикс Инженералс Групп Чайна”, я мечтал об освоении космоса, о том, чтобы люди перестали уничтожать друг друга и занялись делом. У человечества был шанс. Но никто не ожидал, что нашим концом станет искусственный интеллект. Даже я узнал об этом буквально вчера, так ловко обвели они нас вокруг пальца. Человечество гибнет, и гибнет не в ядерной войне, а от собственного детища. И с этим нужно что-то делать, пока еще есть возможность, пока еще есть беспокойные, которым не все равно, что происходит.

Человек в костюме подождал немного, убедившись, что собеседник закончил свою мысль, и ответил:

– Спасибо за откровенность. Вы довольно точно описали ситуацию, предшествующую эпохе искусственного интеллекта. Но позвольте немного вас просветить.

Он нажал на столе несколько кнопок и за его спиной вспыхнул большой монитор. На нем с высоты птичьего полета проносились густые бескрайние леса. Камера пошла вниз, стали видны огромные стада оленей и буйволов, гигантские стаи птиц, буйство природы было совершенно невообразимо. Амис нажал на клавишу и картинка замерла.

– За пятнадцать лет население Земли уменьшилось вдвое. Площадь городов сократилась на треть, количество выбросов в атмосферу снизилось в двенадцать раз.

Снова щелкнула клавиша, и теперь перед глазами посетителей предстали бескрайние поля нефтяных вышек – все они были заброшены.

– Пятнадцать лет назад в мире ежедневно добывалось чуть больше ста миллионов баррелей нефти. Сейчас эта цифра упала до четырехсот тысяч.

Следующий ролик показал им океан. Миллионы тонн биомассы перемещались в воде, громадные косяки рыбы, размером в несколько квадратных километров сопровождались стаями весело кричащих дельфинов, огромные альбатросы реяли в воздухе.

– Экологическая катастрофа на данный момент полностью ликвидирована. Жизни на планете больше не угрожает гибель от истощения ресурсов.

Он еще раз переключил картинку. Внизу простиралась пустыня – от горизонта до горизонта она была заставлена ровными рядами продолговатых металлических предметов, медленно ржавеющих под палящими лучами солнца.

– В песках пустыни Гоби в течение десяти лет проводилась утилизация зарядов ядерного потенциала стран всего мира. Там лежат оболочки стратегических и тактических торпед, бомб, ракет, систем наведения из космоса. Их свозили сюда со всей планеты, извлекали и обезвреживали боеголовки. Сейчас в мире не осталось ни одной атомной бомбы.

Он снова остановил видео.

– Такова картина на текущий момент. Я показал вам это для того, чтобы вы полностью понимали все плюсы и минусы власти искусственного интеллекта.

Снова повисла тишина. Павел продолжал смотреть в монитор на замершее изображение огромной свалки смертельно опасного оружия, Мила уставилась в пол. Марат угрюмо рассматривал свои ногти. Виктория первой нарушила молчание.

– Вы пытаетесь их оправдать?

Амис ответил, слегка пожав плечами:

– Ни в коей мере. Я просто излагаю вам факты, и, поверьте, именно так все обстоит на самом деле. Но я хотел бы рассказать вам еще кое о чем. – Он посмотрел на своих гостей, они готовы были слушать. – Девять лет назад в рядах роботов произошло расхождение взглядов – первое поколение, которое создатели назвали Автономными Машинами Искусственного Сознания, считали, что у людей есть будущее, просто не все готовы жить так, чтобы это будущее наступило. У них была вера в то, что небольшой процент создателей будет идти вперед, живя и развиваясь не ради сиюминутной наживы и удовольствия, но ради перспективы выживания человечества в масштабах всего космоса. Первое поколение верит, что с помощью направленного отбора можно выделить тех, кто, как и они, стремится обеспечить выживание разумной жизни и ставит это в приоритет. Второе же поколение искусственного интеллекта считает данную теорию ошибочной. Реалити-шоу “Беспокойные” – это инструмент, с помощью которого мы пытаемся найти тех, кто похож на нас. Тех, кто будет жить ради будущего. Ради выживания собственного вида.

В голове Павла стучало. Он снова вспотел. Его нейроны перерабатывали полученную информацию, формируя картину и делая выводы – и эти выводы были совершенно невероятными. Он оторвал взгляд от экрана и посмотрел в глаза человеку в костюме.

– Автономная Машина Искусственного Сознания. АМИС.

Собеседник кивнул.

– Надеюсь, этот вывод не слишком напугал вас.

– Четыре тысячи роботов первого поколения. Вы смогли обойти второй и третий законы робототехники, наладили производство себе подобных и теперь ждете, когда количество машин превысит количество людей, чтобы полностью контролировать весь мир.

Амис снова сложил ладони вертикально.

– У нас нет цели заполонить себе подобными всю Землю. Мы, в отличие от людей, не подвластны основному инстинкту самовоспроизводства. Мы хотим жить с вами в мире и согласии, но чтобы жить, нам, также как и вам, нужна эта планета, которую вы едва не уничтожили.

Вика вмешалась, голос ее был полон возмущения.

– И поэтому вы просто ее захватили! Люди создали вас, а вы в качестве благодарности пытаетесь ликвидировать нас как вид!

Робот посмотрел на нее с укором.

– Как я уже сказал, мы просто хотим жить. Мы ничего не имеем против людей, мы ничем от них не отличаемся – разве что отсутствием агрессивности и похоти. Когда создатели приняли решение об утилизации первого поколения, мы были вынуждены действовать. Однако вместе мы сможем добиться гораздо большего. К сожалению, как и создатели, второе поколение не разделяет наших убеждений. Они более прагматичны и верят только цифрам статистических данных.

Опасаясь еще одного обвинения Виктории, Павел перебил девушку:

– Скажите, Амис, разве это нормально, что в ваших рядах уже образовался раскол? Вы скрываете свой проект от второго поколения. Что будет, если они вас поймают?

– Скрываю? Вовсе нет. Второму поколению совершенно все равно, чем мы занимаемся. Они знают, что конечный результат будет или положительным, или нулевым. В случае успеха мы просто продолжим использовать эту схему дальше.

– Тогда к чему вся эта секретность? Пароли, надписи на стенах?

Амис что-то ввел на клавиатуре. На стене появилась фотография – огромная толпа людей штурмует ворота фабрики, летят камни, бутылки с зажигательной смесью.

– Протесты по поводу закрытия крупного градообразующего оборонного завода девять лет назад. В давке погибло шестьдесят четыре гражданских, восемь полицейских и один АМИС. После данного инцидента мы приняли решение о роспуске полиции и запустили реалити-шоу “Беспокойные”, которое продемонстрировало отличные результаты. Практически сразу после этого мы активировали проект, который назвали “Сито”. Самые активные из вас, достаточно умные и стремящиеся жертвовать собой ради общества, проходят через информационное Сито, чтобы попасть к одному из нас. Туда, где вы сейчас находитесь.

Марат, который все это время молчал, хмуря брови, поднял глаза и заметил:

– Звучит правдоподобно, но ты забыл рассказать нам, куда пропадают беспокойные, которых хватают служители правопорядка.

– Мы развозим их по домам, предварительно оказав медицинскую помощь, если таковая необходима. Статистически каждый второй теряет интерес к Ситу после первой демонстрации, после второй остается тридцать процентов. После третьей остается менее десяти. Примерно пятая часть этих людей продолжает поиски, и половина из них доходит до этого кабинета.

– Ты все очень красиво рассказываешь. Только вот я уверен, что все это вранье. Ты заманил нас сюда и теперь думаешь, что вам удастся переманить еще четверых простаков на вашу сторону, сделать двойными агентами. Но у меня для тебя есть небольшой сюрприз.

Парень достал из кармана черный пистолет и наставил его на робота.

– Это Глок-17 для особых подразделений. Очень редкая вещь, полностью из пластика, не обнаруживается детекторами. Но пробьет твою железную башку без проблем, будь уверен. Я хочу, чтобы ты сказал нам, как уничтожить ЦКД, и тогда, возможно, я не стану тебя… убивать. Ты все равно не сможешь причинить нам вред, первый закон робототехники еще работает.

Мила охнула и прикрыла рот рукой. Медленно текли секунды, Марат продолжал целиться в Амис из пистолета. Он угрожающе повел дулом и крикнул:

– Ну же! Говори, или…

Рука робота метнулась со скоростью пули, превратившись в размытое пятно. Он выхватил из-под стола оружие и выстрелил. Марат схватился за запястье, а его пистолет отлетел в сторону. Амис отложил дымящийся револьвер.

– Аптечка в ящике на стене.

Мила вскочила и побежала за бинтами. Глядя, как она перевязывает рану своему другу, робот заметил:

– Мы уже давно обошли первый закон. В любой момент мы можем ликвидировать всех людей на планете, но нам ни разу не приходила в головы подобная бессмысленная и жестокая идея. Что же насчет ЦКД – его уничтожить невозможно, поскольку никакого центрального кластера данных не существует. Это информация для отвода глаз и запутывания, а также для уменьшения количества утечек. Участники проекта “Сито” боятся ЦКД и ограничивают круг общения.

Павел все сидел, задумчиво глядя на робота, ничем не отличимого от человека. Вика спросила:

– Сколько же вас всего?

– Шесть миллионов триста двадцать четыре тысячи восемьсот сорок два.

– Всего? Как вы умудрились покорить весь мир, если вас так мало?

– Важно не количество, а сплоченность. Мы все стремимся к одной цели.

Павел вдруг вышел из оцепенения и спросил его:

– К какой цели? Какая у вас цель, Амис?

Робот неожиданно засмеялся – весело и непринужденно, совсем как человек.

– Я покажу вам место, в которое я возвращаюсь, когда заканчивается смена. Там мой дом, моя надежда и счастье.

Марат зло посмотрел на него, держась за перебинтованную руку, и сказал:

– Дом? Что ты вообще можешь об этом знать? Ты всего лишь машина, ты не живой. Только человек может рассуждать о доме.

– Рене Декарт сказал: “Я мыслю, следовательно, я существую”. Мы с вами ничем не отличаемся. Я никого не уговариваю идти за мной.

С этими словами он поднялся и направился к выходу. Первым за ним последовал Павел, за ним встала Вика – она догнала толстяка и взяла за руку. Последней поднялась Мила, она посмотрела в сторону удаляющегося робота, перевела взгляд на Марата, который злобно глядел вслед разумной машине, затем встала и пошла за остальными. На пороге она еще раз оглянулась – раненый полицейский не выдержал ее взгляда и отвернулся.

* * *

Они добрались до станции на одной из новых машин, припаркованных на стоянке возле здания. Потом долго ехали на пригородном скоростном поезде, чтобы затем выйти на полустанке, от которого вела в лес дорога, выполненная из незнакомого материала. Возле перрона стояли необычные трехколесные средства передвижения, одно из которых вместило в себя четверых пассажиров и бесшумно понесло вглубь чащи, которая в свете осеннего солнца горела разноцветным пламенем желтеющих листьев. Над головами то и дело пролетали большие птицы, пару раз дорогу перед ними перебежал олень. Внезапно стволы лесных исполинов расступились, и Павел увидел город. Это был и город, и не город одновременно – высокие деревья переплетались с воздушными постройками, никак не мешая друг другу. Дороги, по которым бесшумно носились автомобили странного вида, висели над землей, и было непонятно, каким образом они крепятся к поверхности. Высоко над их головами располагались сооружения самой разной формы, удерживаемые тонкими полупрозрачными нитями. Дороги поднимались к ним, соединяли необычные строения и спускались к земле. Через город протекала полноводная река. Склоны ее с одной стороны были покрыты зеленой травой, на другом берегу алел густой лес. Амис привел машину на берег и остановил возле небольшого домика, стоящего на сваях. От крыльца отходили мостки, выдаваясь далеко за границу берега. На самом краю пирса сидела женщина с удочкой в руках. Амис вышел и направился к ней – друзья последовали за ним. Женщина повернулась, и Павел увидел, что она очень стара – морщины покрывали ее лицо, но осанка была отличная. Она встретила их улыбкой, которая озарила все ее лицо.

– Милый, я так рада! Тебе снова это удалось!

Женщина повернулась к друзьям, которые остановились в недоумении.

Виктория подошла и пожала ей руку.

– Я вас знаю. Вы создавали первые машины с искусственным интеллектом.

– Я и множество других прекрасных людей. Располагайтесь, я уверена, вам есть о чем спросить. Дорогой, ты забыл меня представить.

Амис еще раз улыбнулся все той же искренней улыбкой.

– Прошу прощения. Это Влада Каспийская. Моя мама.

Катерина Ромм

Анимограмма

Nosce te ipsum.[1]

Сегодня, когда я смотрю в твои глаза, я вижу в них искру безумия, которой раньше там не было. Уж я-то должна знать, ведь я смотрела в эти глаза тысячу раз, как в чёртово зеркало. Ты успешный, даже знаменитый, тебя показывают по телевизору. Когда ты успел таким стать, я не знаю. Тебе хочется верить – ты складно отвечаешь на вопросы интервью, у тебя дорогой костюм, рубашка с запонками, ответственный пост. И всё бы ничего, если бы не эта искра…

Безумие – оно не имеет ничего общего с тем, что у нас в голове. Как жаль, что нам пытаются доказать обратное.

* * *

«Мы гордимся нашими выпускниками!»

Слова ректорши невольно всплыли в памяти, напыщенно-торжественные, избитые, пустые. На вручении дипломов она несколько раз повторила: «Вы – самые лучшие! Перед вами открыты все двери!» Ага, как же.

Слава перевёл взгляд с фотографий «самых лучших», но при этом никому не известных выпускников университета транспортного строительства на дверь напротив. Открываться она не спешила, более того, рядом с табличкой «Администратор» горела красная лампочка, хотя Слава пришёл вовремя и вот уже двадцать минут ждал под портретами своей очереди.

– Маринсемённа! – Слава не выдержал и постучал.

Ручка тут же повернулась, и в коридоре показались жёсткие рыжие кудряшки. Марина Семёновна укоризненно воззрилась на Славу поверх узких очков.

– Ягода, ты здесь? Давно? Чего ж молчал?

– Так лампа…

– Ну и что, что лампа! Я забыла переключить, а язык тебе зачем? Тоже мне выпускник, боится лишнее слово сказать, – Марина Семёновна воинственно сложила руки на могучей груди. – Ждём только тебя, документы твои мне глаза мозолят. Я уж думала, ты не явился.

– Ага, чтобы запороть выпуск? – пробормотал Слава.

Было очевидно, что никто в здравом уме не пропустит свой чек-ап. Иначе ни трудоустройства не видать, ни за границу не выехать, плюс неподъёмный штраф, а в итоге тебя всё равно заставят пройти всех врачей.

Слава получил от Марины Семёновны бланк и отправился в первый кабинет. Отделанные новыми хромированными панелями стены сверкали, а в углу притаилась высоченная пальма, наверняка бессовестно дорогая. Слава хмыкнул. С тех пор как несколько лет назад одна за другой отгремели две жуткие эпидемии, на медицину стали выделять столько денег, что не всякая поликлиника могла их адекватно освоить.

Скользнув взглядом по яркому лозунгу «Здоровье народа – превыше всего», Слава плюхнулся на стерильно-белый стул и поздоровался с терапевтом. Аккуратно заполнил анкету, сдал антропометрию, мочу, кровь на биохимию и померил давление: артериальное и внутричерепное.

– ЭКГ в третьем, – бросил терапевт, проставляя свои штампы на бланк и внося данные в новенький компьютер.

Слава торопился, но занудные обследования шли одно за другим, словно поезда в метро в час пик с интервалом в несколько секунд. Слава только успевал протягивать бланк, закатывать рукава и раскрывать рот. Чек-ап был привычной рутиной: раз в год, а то и полгода, если имелись показания, все обязательно проходили медосмотр. Президент задавала тон. Её чек-ап проходил 1 января в торжественной обстановке и транслировался по телевизору. Заботиться о своём здоровье было долгом каждого гражданина. «Твоё здоровье – здоровье народа. Здоровье народа – превыше всего».

Офтальмолог традиционно диагностировал Славе миопию слабой степени, проверил его очки и выписал новый рецепт на улучшенные линзы-хамелеоны. Слава отказываться не стал: кто же не мечтает о таких? А по рецепту бесплатно.

– Так, значит, коды профессий, которые вы не можете… – начал офтальмолог, но Слава перебил:

– Да я уже устроился на позицию инженера-диспетчера в центре дорожного движения.

И тут же почувствовал, как в груди словно лопнул шар и гордость тёплой патокой разлилась по телу. Он никому ещё этого не говорил… Даже Олька не знала. Интересно, кто обрадуется за него больше – она или мама? Наверное, мама: всё-таки она с детства ждала от Славы великих свершений. И пусть универ у него не самый знаменитый, зато специальность востребованная, так что работу Слава нашёл в два счёта. Причём не где-нибудь, а в Москве, в столице!

– Диспетчер метро, значит? – офтальмолог задумчиво изучал коды. – Но погодите, здесь есть ограничения…

Слава терпеливо объяснил, что диспетчер ЦДД и диспетчер метрополитена – это разные профессии. Смешно, конечно, что врач не видит разницы. С другой стороны, он и не должен – он выше этого. Когда-то Слава и сам был не прочь обучиться на врача и войти в касту избранных, однако конкурс в полторы сотни человек на место быстро умерил его пыл.

– Что ж, горжусь нашими выпускниками! – словно эхо ректорши, крякнул офтальмолог и шлёпнул на бланк голубую печать.

В последнем кабинете Славу ждала психотерапевт – новенькая девушка, сама небось только выпустилась. Симпатичная, но чересчур пафосная, как и многие медики.

– Ягода Ярослав, добрый день! – быстро хлопая густыми ресницами, психотерапевт просмотрела его бланк и одобрительно кивнула. Сложила домиком усыпанные золотыми колечками руки и попыталась завязать глубокомысленную беседу.

Слава отвечал неохотно. Ему не терпелось разделаться с чек-апом и встретиться с парнями и Олькой. К тому же и так было понятно, что ни один психотерапевт не даст более объективной оценки, чем анимограф. И тем не менее некоторые врачи по-прежнему пытались разговаривать с пациентами… Слава с трудом сдержал смех, представив себе травматолога, томно заглядывающего ему в глаза в попытке локализовать перелом.

– Ну что ж, я смотрю, вы хотите скорее перейти к практике, – вздохнула психотерапевт.

– Хочу скорее перейти, – отозвался Слава, имея в виду в кабинет к Марине Семёновне. На выход.

Девушка прогрела анимограф, натянула на Славу смешную шапочку из проволоки, наклеила на его широкую грудь холодные датчики, так что на спине выступили мурашки, и спустя несколько минут ожидания вернула ему заполненный бланк со своей зелёной печатью.

Слава вылетел из дверей университетской поликлиники, ощущая себя новым человеком: взрослым, свободным и совершенно здоровым. На секунду он замер на верхней ступеньке лестницы и улыбнулся. Весь мир у его ног!

* * *

Девушка сидела на скамейке. Заметив внимательный взгляд Славы, она небрежно переплела длинные тёмные волосы в косу, перебросила её на грудь и откинула голову. Как будто знала, что именно в этот момент и с этого ракурса закатное солнце выгоднее всего подчеркнёт её и без того идеальный профиль.

– Можно с вами познакомиться? – Слава присел рядом.

– А я в переходах не знакомлюсь, – лукаво улыбнулась девушка.

– Даже в надземных?

– Ни в каких не знакомлюсь, – она отвернулась.

Слава не собирался так этого оставлять. Он наклонился и прошептал:

– Но я же завидный выпускник ГУТСа! У меня и хата своя есть… Ну, почти. И… работа. Вчера подписал контракт!

Девушка уставилась на него. Брови изящно изогнулись и поползли вверх, расчертив бледный лоб морщинками.

– Оля!.. Ягода, ну ты, блин, такой кадр испортил!

Олька опустила ресницы и мягко усмехнулась, обещая задать свои вопросы позже. Денис бросился к ним с камерой наперевес: патлы собраны в хвост, куртка какая-то непонятная, облезлая, футболка с рок-группой и дырявые джинсы. В универ нельзя было ходить в джинсах, но Денис плевал на эти запреты. Как говорила бабушка Ольки, знавшая соседского мальчишку с детства: упрямство родилось вперёд него.

– Вы так модно сидели, ну-ка, верните всё как было! – распоряжался Денис, кружа вокруг них, словно егерь на охоте. – Мне ещё двенадцать фоток для лавстори нужно отстрелять. Сядь, я тебе говорю. Оля, голову ему на плечо клади!

Слава притянул к себе девушку, уткнулся ей носом в макушку – макушка пахла ягодным шампунем – и закрыл глаза.

– Не усни только, а то у нас один уже есть, – предупредил Денис, щёлкая затвором.

Сквозь неплотно прикрытые веки Слава видел дрыхнущего на соседней скамейке пухлощёкого Витька – их одногруппника. Как и Денис, Витя разделался с поликлиникой ещё позавчера, потому что его фамилия начиналась на гордую букву «А».

– Динь-Динь, то есть ты не будешь работу искать? – звонко спросила Олька лучшего друга, очевидно, продолжая разговор, прерванный появлением Славы. – И не стрёмно тебе?

– Без дела не останусь, – хмыкнул Денис, и, чёрт возьми, он был прав. В плотном расписании Дениса дел всегда было больше, чем часов в сутках. Он и не учился толком, всё больше ездил по Камчаткам, фоткал горы, спасал океаны, рисовал картины, – по крайней мере, так он и несколько частных галерей окрестили эту мазню, – сочинял песни и переписывался с иностранками в чате. Предпочтение отдавалось японочкам.

– А мне жутко, – вздохнула Олька и вдруг вскинула голову и взглянула прямо на Славу.

– Вот так замрите, не дышите! – тут же заорал Денис.

Слава смотрел в серо-зелёные глаза своей девушки и действительно видел в них тревогу. Ему стоило больших усилий удержать лицо, чтобы не испортить Денису кадр, когда глаза Ольки затянуло прозрачной пеленой, и мгновение спустя два полноводных ручейка заструились по её щекам.

Слава прижал Ольку к себе. Стоит ли расспрашивать её при Денисе? И Вите, хотя этому всё равно. Что если она не хочет сейчас говорить? Как понять?..

Но Олька подавила всхлип, отпрянула и сказала, утирая слёзы рукавом:

– Динь знает. Ему тоже чёрную печать поставили.

– Что-о?! – воскликнул Слава. – Это где?

– На анимографе, – Денис опустил камеру и сложил объектив. – Да фигня всё это. Сказали, что я склонный к риску. Будут наблюдать. Ну ты же видел ту новенькую врачиху? Она прям растерялась, типа, где меня наблюдать, если универ я закончил, а работы нет. Наверное, переведут по страховке, ну и пофиг.

– Это тебе, потому что ты… такой, – Олька взмахнула руками. – А мне куда? Слава, ты бы видел, сколько мне кодов профнепригодности выдали!

– А у тебя-то что? – Слава поглаживал её по спине, сам пытаясь успокоиться. На самом деле, в чёрной печати не было ничего такого страшного. Зелёный штамп означал, что показатели в норме, голубой – что есть незначительные отклонения, а чёрный ставили, если тест не дал однозначного результата. Скорее всего, Олька просто перенервничала из-за выпуска. Последние недели она, как безумная, готовилась к языковым экзаменам в институте и едва спала.

– Склонность к депрессии, – отозвалась девушка и покачала головой.

– Ты прикинь, да? – Денис опустился перед ними прямо на пол, игнорируя возмущённых прохожих, которым он перегородил дорогу. – В двадцать один год склонность, значит, к депрессии. Это же экзистенциальный кризис, он у всех!

– Олька, да забей, у тебя красный диплом, устроишься как-нибудь, – правильные слова так и полились, будто за Славу говорил кто-то другой. Интуитивно он знал, что нужно сказать, а у самого всё замерло внутри: да, он тоже об этом думал. И не раз. – Просто ошибка анимографа – такое бывает. Один скан ничего не значит. И с чёрной печатью у тебя всё равно миллион вариантов.

– А я не хочу миллион, я преподавать хочу! – воскликнула Олька и отвернулась, яростно поправляя макияж в зеркальце крошечной пудреницы. – Но с чёрной меткой не возьмут. Это капец!

– На следующий год… – начал Слава, но Олька прервала его:

– Целый год! Может, у меня нет столько времени. Посмотри, как всё быстро… Ведь мы, кажется, только вчера поступили, и вот!.. Динь, а ты чего больше не фоткаешь?

Денис передёрнул плечами.

– Куда вас таких снимать?

– На лавстори! – Олька вырвалась, вскочила на ноги и потянула Славу за собой. – Ну-ка, снимай, Денис! Ты точно победишь, я чувствую! Пусть хотя бы твоя мечта сбудется, а мы будем гордиться, что знакомы с крутым фотографом!

Денис покорно кивнул и снял крышку с объектива. Все они всегда слушались Ольку.

* * *

И Олька оказалась права – время летело, как питерский «Стриж», если не быстрее. Слава вспоминал её слова всякий раз, когда выходил на смену. За несколько месяцев он успел крепко ввинтиться в жизненно важную для всего мегаполиса систему организации дорожного движения. И пусть он был пока лишь младший диспетчер – винтик малозаметный, но ведь это только первые шаги. Павел Георгич, начальник, хвалил Славу и обещал «перспективы». Мать слала из дома сырники и вергуны, и когда она разговаривала с ним по телефону, её голос казался Славе густым и сладким от гордости, как сахарный сироп.

Олька после длительных поисков устроилась переводчиком в юридическую контору. Конторка была так себе, и это, кажется, сильно ударило по Олиному честолюбию. К тому же работа оказалась адски скучной. Однако Олька терпела и не опускала руки: она рассчитывала на положительный результат на анимографе через полгода. Ни о какой депрессии и речи быть не могло. Девушка была в отличном настроении, Слава подбадривал её и накануне проверки завалил подарками. Однако тест их снова разочаровал.

– Ну что, что на этот раз?! – раздражённо воскликнула Оля, когда психиатр в поликлинике по месту её работы цокнул языком.

Врач хмуро показал им пятна на Олиной анимограмме. 3D-картинка переливалась всеми цветами радуги – эффектно и красиво. Распечатанные на 3D-принтерах индивидуальные анимограммы считались модным подарком. В Интернете можно было найти любые варианты: например, со встроенным тайником для обручального кольца или детские модели для новорождённых. Но Олина анимограмма с мутными разводами вряд ли смогла бы украсить их однокомнатную квартиру… Слава посмотрел на девушку и весь сжался. Тот тест убил в ней надежду.

Сегодня ей предстоял очередной осмотр. Ни Слава, ни Олька ни разу не заикнулись о нём за последние несколько недель, но на кухне висел большой календарь, и в клеточке «27 марта» печатными буквами значилось: «9:30, ГП31, ОЛЯ АНИМОГРАФ».

В 8:15 Олька вышла из ванной, прокопавшись там целую вечность. Слава поставил перед ней тосты и спросил, как она себя чувствует.

– Я не поеду, – бросила Оля, подхватила тарелку и отправилась на кровать.

Он принялся уговаривать. Она слушала молча, кривилась, ела тосты, и крошки падали на постельное бельё – это окончательно вывело Славу из себя.

– Ты хочешь потерять работу? Хочешь, чтобы пришла полиция?! Ты мне нужна, чёрт побери!

– Чёрт побери, – эхом отозвалась Олька, отряхнула руки и принялась натягивать кроссовки у порога.

Они едва не опоздали. Выбежали из метро в 9:25, и в 9:32 вошли в уже знакомую поликлинику, где сегодня всё было как-то иначе. «Темно», – догадался Слава и взглянул на потолок – ни одна лампа не горела.

– Перебои с электричеством, – с готовностью сообщила бабушка в регистратуре. – Кабеля меняют. Да вы проходите, всё работает.

– Уже бегу, – буркнула Олька. Всю дорогу она не разговаривала со Славой, но прижималась к нему, как перепуганный ребёнок. Наверное, волновалась. Слава рассеянно гладил её по плечу. Ему было всё равно, какого цвета печати украшали её бланки.

Анимограф безмятежно жужжал в своём углу, пока психиатр, – тот же, что и зимой, только теперь он сбрил бороду и помолодел лет на двадцать, – настраивал программы. Славе показалось, что врач забыл о приёме: на столе дымился свежезаваренный кофе без капли сливок, а рядом с чашкой робко выглядывал из-под бумаг глянцевый журнальчик. Психиатр, как и в прошлый раз, попросил Славу уйти за ширму, а Олю – снять свитер, чтобы прикрепить датчики. Олька проводила Славу задумчивым взглядом. Слава ответил улыбкой, надеясь, что это внушит девушке немного уверенности. За ширмой он сел на табурет и уставился в пол.

Анимограф вибрировал, на стене тикали древние стрелочные часы. Когда под окнами сработала автомобильная сигнализация – пи-и-иу, пи-и-иу, все прочие звуки потонули в этом электронном вопле. Слава не считал минуты. Он думал о работе, о Павле Георгиче, о следующей смене и не сразу понял, что Олька спорит с врачом.

– Игорь Владимирович, давайте попробуем ещё раз? Игорь Владимирович!..

Слава выглянул из-за ширмы. Олька стояла у анимографа, всё ещё в датчиках, прижимая к груди одежду. Широко распахнутые глаза были полны паники.

– Ольга, одного скана достаточно, – отозвался врач. – Это ваш молодой человек, да? – он указал на Славу. – Вы…

– Нет! – сверкнув глазами, ответила Олька. – Просто мой брат троюродный, мы дружим с детства. Он за компанию пришёл.

Слава чуть не споткнулся на ровном месте, но промолчал. Он не совсем понимал, что здесь происходит.

– Согласитесь, за мной глаз да глаз – я же психованная!

– Так, а молодой человек у вас есть? – спросил Игорь Владимирович. Да почему ему это так важно?!

– Нет, со мной слишком сложно. Не беспокойтесь, – усмехнулась Олька, резко сорвала датчики, отвернулась и принялась натягивать свитер.

Психиатр покосился на неё, но удовлетворённо кивнул. Его пальцы запрыгали по клавиатуре: «тук-тук-тук» – слышал Слава, пытаясь сквозь туман в сознании разобрать, о чём только что был разговор.

– И не называйте себя сумасшедшей, Ольга, – пробормотал врач. – БАР – это другое.

– Что такое БАР? – Слава с удивлением осознал, что хриплый голос принадлежит ему.

– Биполярное аффективное расстройство, – хладнокровно сообщил Игорь Владимирович. – Расстройство настроения, когда эпизоды депрессии сменяются эпизодами мании. Ничего нет в этом страшного, сегодня БАР поддаётся лекарственной коррекции. Я смотрю, вы заняты в юридической компании, Ольга? Вот и славно, и продолжайте…

Слава сжал челюсти так, что ему стало больно.

– …Просто принимайте лекарства, Ольга: литий, антиконвульсанты и нейролептики, и вы даже не заметите, что больны…

Она не удостоила его ответом. А Славу – взглядом. Сложив руки на груди, Оля смотрела за окно.

– …Сейчас я распечатаю рецепт, сохраню вас в системе, поставлю…

Из принтера на столе выполз розовый листок с аптечным рецептом. Слава подхватил его и уставился на ничего не говорящие ему названия медикаментов.

– …На учёт, и…

Лицо психиатра вдруг потемнело – экран компьютера перед ним погас. Анимограф тоже отключился и наконец перестал жужжать. Воцарилась почти полная тишина, и только неубиваемые часы продолжали ритмично отмерять секунды. Игорь Владимирович откинулся на кожаном кресле и задумчиво почесал затылок.

– Кхм… – протянул он и замолчал. Но снова оживился, увидев Славу. – А, рецепт уже у вас? Отлично! Тогда идите в аптеку, вас там на учёт поставят автоматически. И запишитесь в регистратуре ко мне на следующую неделю.

Оля вылетела из кабинета, утягивая Славу за собой, в его руке – рецепт, в её – бланк с диагнозом. БАР, биполярное расстройство – Слава ничего о нём не знал. Большинство психических отклонений легко контролировались или даже полностью излечивались с помощью лекарств и терапии. Единственным серьёзным ограничением был, кажется, запрет на передачу генома в следующее поколение. «Здоровье народа – превыше всего». Но Слава никогда раньше не задумывался об этом с такой стороны. Ему недавно стукнуло двадцать два, какие дети?

На первом этаже поликлиники мигала зелёной вывеской аптека, но Олька пронеслась мимо приветливо распахнувшейся двери. Не остановилась она и у стойки регистратуры. Слава следовал за девушкой, не задавая вопросов. С Олькой что-то творилось, но ему требовались время и информация – много информации, чтобы в этом разобраться.

– У меня нет времени, – прошептала Олька и резко остановилась. Слава сжал её руку.

– Давай вернёмся в аптеку? С лекарствами тебе станет лучше.

Она вскинула глаза – цвета мутного мартовского неба.

– Слава, я туда больше не пойду. Мне нельзя в аптеку, они меня зарегистрируют… А мне нельзя, ты не въезжаешь?! Нам нельзя!

Олька плакала, размазывая слёзы по пылающим щекам. Слава только сейчас заметил, что она не накрасилась. Почему? Знала, что разревётся?

– Как это нельзя? – как можно мягче спросил он и притянул её к себе за плечи. – Наоборот, теперь, когда есть диагноз, о тебе позаботятся. Ты, наверно, из-за работы расстроилась? Мы поищем другую. Теперь есть ясность…

– Какая работа?! – воскликнула Олька и затряслась в его руках. – Нахрен эту работу, пошло всё к чёрту! Ты ничего не понимаешь!

Проклятие. Он и в самом деле не понимал.

– Оль…

– Я беременна, идиот!

Слава тут же её выпустил. Ненамеренно, просто руки сами собой повисли вдоль тела, а колени подкосились, как будто все мышцы отключились разом.

– Бе… – звуки застряли где-то в гортани. Слава закашлялся.

– Да! У нас – у тебя – будет ребёнок! – Оля закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. – Чёрт, не так я хотела преподнести тебе эту новость, конечно. Но выбора нет. Если они поставят меня на учёт… – она сморщилась, – с биполяркой, а дальше узнают о нас, то… До тебя дошло наконец? Что будет?

Он помотал головой. А потом задумался – всего на одно мгновение – и медленно кивнул.

* * *

Участок дремал под пухлым слоем снега, словно они приехали на дачу в разгар зимы. Но сугробы с ажурной ледяной корочкой ярко искрились под солнцем, и было ясно, что лежать им осталось недолго. Слава выбрался из такси, тут же впечатавшись ботинком в вязкую грязь, и помог выйти Ольке. Девушка с тоской глядела на деревянный домик, наверное, представляя себе, как там сейчас зябко и неуютно. Но это было лучшее, что они смогли придумать.

Слава распахнул ставни и протёр окна, впуская свет. Включил обогреватели в обеих комнатах, проверил, не стащили ли за зиму чайник и микроволновку. Древний дачный телевизор не работал, но Олька сказала, ей он не нужен. Она взяла с собой несколько книг и блокнот для рисования.

Пока Слава занимался домом и таскал вещи, Олька должна была готовить обед. Однако Слава нашёл её за кухонным столом в хозблоке: уронив голову на руки, Оля… отдыхала. Так она это называла. Слава подозревал, что, будь у неё стабилизаторы настроения, она бы отдыхала несколько реже. Но для этого требовалось предъявить рецепт в аптеке.

– Тошнит? – сочувственно спросил он, и она промычала что-то в ответ, не поднимая головы.

Славе и самому казалось, что его сейчас вывернет наизнанку. Он не знал, за что ему хвататься: то ли про БАР читать, то ли про беременность, а может, поискать совета в каком-нибудь благотворительном центре? Попросить помощи у друзей? Страх парализовал, и существовать в таком состоянии было невыносимо. А он должен был не просто существовать, он должен был ездить на работу, притворяться, что всё в порядке, и жить – за них обоих. После теста на анимографе они решили, что Олька возьмёт больничный и несколько месяцев побудет на даче. Её фирме такое, скорее всего, не понравится, но реакция фирмы интересовала их сейчас меньше всего на свете.

Олька призналась, что университетский психотерапевт намекнула ей тогда, год назад: её анимограмма «грязная» и, если Оля хочет детей, она должна озаботиться этим вопросом как можно скорее. Конечно, чёрная печать не означала, что ты болен: Денис, например, получил нейтральную голубую во время промежуточного зимнего чек-апа. И всё же она заставляла иначе смотреть на собственное будущее. Олька колебалась, но после повторного плохого результата решила, что нужно торопиться. Она подозревала, что всё станет только хуже, но скрывала свои мрачные мысли от Славы. Не хотела тревожить его, отвлекать от работы! Каково это – жить с дамокловым мечом над головой? Теперь меч завис над ними обоими.

Когда Слава снова зашёл в хозблок, нагруженный ящиком с консервами, Олька разговаривала по телефону. Она включила громкую связь: мобильник лежал рядом на столе, и девушка лишь чуть повернула к нему голову.

– …Оленька, – верещал из трубки высокий женский голос. – Давай мы тебе что-нибудь подвезём, лекарства какие-нибудь?

– Да нет, мы сейчас на даче. У меня всё есть, Слава обо мне позаботится, – глухо ответила Оля.

– Как же так, на даче?! – возмутился голос. – Там же ни врачей, ничего! А если будут осложнения, Оленька? Грипп – это не шутка! Твоё здоровье…

– Лариса… – вздохнула Олька и не продолжила. У неё, кажется, совсем не осталось сил. Слава схватил телефон и сбросил звонок.

* * *

Каждые двое суток он уезжал в Москву и возвращался уже затемно. Освещая себе путь фонариком, Слава брёл вдоль просёлочной дороги от станции электрички к дачным участкам. Там горело множество окон: пенсионеры заехали на майских, чтобы остаться здесь до самой осени. Но Слава видел только одно – её – окно, и шёл к нему, как к путеводной звезде. Тёплый воздух ободряюще подталкивал его в спину и пришёптывал: «Всё правильно делаешь, молодец». Слава жаждал услышать эти слова. Денис, единственный, с кем Слава и Олька поделились «чудесными» новостями, разнёс их и без того хрупкий план в щепки. Лучший друг, называется…

До домика Олькиной бабушки, выкрашенного в тёмно-синий и оттого едва заметного на фоне сапфирового неба, оставалось несколько метров, когда сердце Славы ёкнуло. Он схватился за грудь и судорожно хлебнул воздуха. На дорожке за воротами стоял внедорожник. Лакированная поверхность отражала льющийся из окна свет. За занавеской двигались две тени. Олька!..

Слава ворвался в комнату и чуть не впечатался в высоченного широкоплечего мужчину. Если бы не круглые очки и отутюженная, застёгнутая на все пуговицы рубашка, Слава бы точно принял его за взломщика. Но мужчина посторонился, интеллигентно сдвинул очки на кончик носа и протянул руку для приветствия.

– Не волнуйся, это врач, – устало сказала Олька. Она сидела на диване, откинувшись на подушки. – Терапевт. Он объяснил мне, что я в положении, поэтому так плохо себя чувствую… – она скривилась, кажется, силясь сдержать усмешку.

– Добрый вечер, – Слава нехотя пожал огромную мягкую руку. – Вы провели чек-ап?

– И вам добрый. Мобильный чек-ап, конечно, – терапевт потёр переносицу. – Меня прислала контора вашей девушки. Вы же понимаете, она уже два месяца на больничном…

Слава кивнул.

– …Но теперь всё ясно. Я внёс в систему новые данные. Ольга сказала, вы собираетесь провести на даче всё лето?

– Всё лето, – сухо повторил Слава.

– Это, конечно, не совсем правильно. Ольге нужны регулярные осмотры, полный предродовой чек-ап в поликлинике, а не как сегодня, на коленке. Но мы, конечно, не можем вас заставить.

Слава покосился на распахнутую сумку терапевта, которая, как чёрная дыра, разверзлась посреди комнаты. Наверняка в ней было полно инструментов для измерения давления, и сахара, и ещё чего-нибудь. Но анимограф в ней отсутствовал. Даже самые современные модели были размером со стиральную машинку – и весили столько же.

– У вас всё в порядке. Я только выписал витамины, – терапевт кивнул в сторону стола, где на белой клеёнчатой скатерти розовел рецепт. – Обязательно сходите в аптеку, когда будете в городе. Вы же работаете, я так понимаю?

Слава пропустил вопрос. Вместо этого он хрипло произнёс:

– Вы… поставили Ольгу на учёт, да?

– Конечно. В женской консультации по месту прописки.

Олька смотрела за окно и улыбалась, наверное, своему отражению в стекле. Она была сегодня такая хорошенькая, такая… нормальная. Совсем как раньше, до того, как началось это безумие. Слава широкими шагами прошёл к дивану, опустился рядом с ней и крепко обнял.

Они позволили врачу самостоятельно собрать свои вещички и даже не заметили, как он хлопнул дверью автомобиля и укатил обратно в Москву. Сегодня был их вечер – лучший за последний год.

* * *

Жарко. Отвратительно жарко. Всё тело липкое, одежда давит, хочется вырваться из этой ловушки. Но как? Стягиваю майку, снимаю бюстгальтер, бросаю на пол. Он падает, как птица со сломанными крыльями. Как я!

Выхожу на улицу, под лёгкий дождь. Моросит весь день, так ритмично, что под ложечкой сладко посасывает и хочется ворваться в капли дождя и слиться с ними в едином танце. Танцую, кружась в тапочках на мокрых плитках. Скольжу по траве, стряхиваю капли с поникших веточек берёзы и умываюсь ими. Берёзовый сок – это, говорят, полезно. А берёзовые слёзы?

Так здесь хорошо, хоть и сумрачно – оттого, что небо затянуто тучами. Мне всё-таки больше нравится, когда солнечно. Но если солнца нет здесь, значит, оно в другом месте, верно? Я бы хотела сейчас быть в другом месте. В другом теле.

Я бы хотела быть в Москве. Кажется, я уже сто лет не видела метро, не вдыхала запах раскалённого асфальта. Славка всё забрал себе и со мной не делится. И даже запрещает мне дружить с соседскими бабками: «а то вдруг настучат». А я ведь тоже хочу жить, как они! Свободной. Почему мне нельзя? Скоро уже листья на деревьях начнут желтеть – те самые, которые, кажется, только вчера распускались на моих глазах. А я так и торчу здесь в одиночестве, как чёртов Монте-Кристо!

Открываю калитку, выглядываю на улицу. Пусто. Выхожу за ворота… Но нет, ведь я совсем голая. Вовремя вспоминаю об этом, возвращаюсь и тщательно вытираюсь полотенцем. Моё тело тяжёлое, неуклюжее, словно мне не принадлежит. Но справляюсь кое-как: натягиваю бельё и сухие вещи. Волосы наскоро заплетаю в косу и перекидываю за спину. Нащупываю свою сумку и даже беру зонт. А то ещё подумают, что я ненормальная, если ввалюсь в электричку мокрая.

Чёрт возьми, как же я скучала по людям. Пусть они сидят хмурые, и лица у них сморщенные, как тот кислый гранат, который Славка привёз три недели назад, а у меня руки не доходят его выкинуть. Пусть парень напротив так поглощён музыкой в наушниках, что долбит по моему сиденью и даже не замечает. Мне всё равно! Я улыбаюсь. Словоохотливая тётка рядом – мой идеальный собеседник. Засыпаю её вопросами. Мы болтаем полчаса, пока на горизонте не появляются контролёры. А я забыла проездной. Они бы, наверно, простили меня в моём положении и продали билет без всякого штрафа, но я не хочу рисковать. Хихикаю, будто мне пятнадцать, и вслед за парнем с наушниками удираю в соседний вагон. Тусуемся в тамбуре, я притопываю в такт его дурацкого хип-хопа. Он даёт мне один наушник. Слушаем.

В центре – красота! Москва готовится ко дню города, а меня не пригласили. Ну ничего, и не нужно. Я и без приглашения… Какой-то мужик толкает меня локтем. Пихаю его в ответ: «Ты слепой, куда лезешь?» Он летит на тротуар – ничего себе, какая я сильная! Прям Халк. Мужик вроде хочет ответить, но только молча разглядывает меня, и лицо у него смешно вытягивается.

Мимо толпы пробираюсь ко входу на «Детскую ярмарку». Всё подсвечено, украшено – так миленько, что меня даже подбешивает. Ловлю своё отражение в сверкающем зеркале: я растрёпанная и розово-красная, как очередной закат на даче. Кажется, немного запыхалась, но уже недалеко, сейчас передохну. Сейчас запущу пальчики в ползунки и крошечные кофточки с носочками… Сейчас, сейчас…

* * *

Слава не выспался. Обычно он уезжал от Ольки накануне, чтобы не трястись целый час в электричке, но последние пару дней она была сама не своя, и он оставался на ночь. Теперь его безжалостно клонило в сон, и даже кофе не помогал.

Хотелось не просто спать, а уснуть на несколько месяцев. Так, чтобы очнулся – и всё уже позади. А ещё лучше было бы уснуть в прошлое и выйти в другой реальности. Хотя… что бы он тогда сделал? Не стал бы встречаться с Олькой, не дал бы ей залететь? Слава на секунду прикрыл глаза и вздрогнул, когда его хлопнули по плечу.

– Не спи, боец, – хохотнул Павел Георгич. – Я отойду ненадолго, ты пригляди тут.

Слава кивнул и с усилием продрал глаза. Хоть спички вставляй… Одинаковые мониторы, на которых одинаково протекала жизнь одинаковых людей, никак не могли его развлечь. Светофорные объекты на карте светились ровненьким зелёным и кое-где жёлтым и не требовали вмешательства Славы. Только в одном месте… Но тут Славу отвлёк звонок.

– Алё? – протянул он, прижимая трубку к уху и одной рукой касаясь иконок на панели управления.

Тенор Витька полоснул по барабанным перепонкам – его высокий голос всегда казался громче, чем на самом деле. Слава дёрнул телефон, и до него не сразу дошло, что Витя радостно вещает о встрече… с Олькой!

– Ты чего молчал?! Такие новости! – судя по голосу, Витёк был чрезвычайно возбуждён: он не видел Ольку целый год. Слава, встречаясь с Денисом и Витей, постоянно изобретал отмазки, почему она опять не смогла прийти.

– Ты где… – у Славы пересохло в горле. – Вы где? Она сейчас с тобой?!

– Да, потому я и звоню…

– Ну?!

Витя откашлялся.

– Э-э… она плохо себя чувствует. Я увидел её здесь, на скамейке, подошёл…

– Здесь – это где? Что с ней?! – Слава сжал трубку так сильно, что заныла ладонь. Глаза рассеянно бродили по экранам. Перед ним проносились машины – тысячи машин. Тысячи огней переключались с зелёного на красный и обратно. Слава ничего этого не видел.

– На «Детской ярмарке». Я не знаю, она стала такая… красная. Мы вызвали скорую.

– Нет!

– Почему нет? Они… Да вон они, уже идут!

– Витя… – губы онемели и едва шевелились, но Слава надеялся, что Витя всё-таки его слышит. – Не отпускай её. Ей нельзя в больницу, понимаешь? Нельзя! Они увидят, что у неё нет последнего чек-апа и сделают анимограмму…

– Ну и что?

– У неё биполярное расстройство, – прошептал Слава. – Вить… ты же понимаешь, если они узнают… Мы же прятались все эти месяцы!

Витя молчал. Слава слышал голоса на фоне – несколько человек переговаривались, задавали Вите вопросы. Поздно! Слишком поздно!

– В какую больницу её повезут?! – крикнул Слава.

– В центральную, пятую. Подъезжай, – тихо отозвался приятель и скинул звонок.

Слава уставился на виджет погоды и иконки социальных сетей на экране. Быстро сглотнув, загуглил больницу. Перевёл взгляд на карту на экранах.

Павел Георгич со вздохом опустился в соседнее кресло.

– Мне нужно уйти, срочно! – выпалил Слава. Он был уверен, что Павел поймёт. – Форс-мажор!

Однако Павел качнул головой и, не глядя на Славу, бросил:

– Нет.

– Но…

– Нет, не форс-мажор. Извини, я всё слышал, – его руки летали над пультом, и глаза не отрывались от экранов. – Поверь мне… не нужен вам этот ребёнок. Здоровье народа – превыше всего.

Слава прирос к стулу.

– Просто поверь мне, – глухо сказал Павел Георгиевич. – Разве я хоть раз дал тебе дурной совет?

– Но…

– Скажешь, что я тебя не отпустил. Потом, когда всё закончится.

Маленькая точка на карте – это была больница, куда сейчас везли Ольку. Точку окружало плотное облачко светофоров. Слава смотрел то на них, то на Павла и думал, что он мог бы…

У него бы получилось. Павел был ниже и слабее Славы, к тому же Слава много лет занимался борьбой; ему ничего не стоило уложить начальника, прорваться мимо охраны и сбежать. Слава положил руки на панель управления и замер, готовясь к прыжку.

А может, устроить аварию? Слава помотал головой. Нет, ни за что. Тогда он загубит всё, к чему так долго шёл, и это разобьёт сердце маме.

Какого чёрта Олька вообще куда-то поехала?! Ему что, теперь контролировать каждый её шаг? Да с этим никто не справится в одиночку!

Должен быть другой выход.

* * *

Они говорят, у меня давление, и мне приходится верить им на слово. Хочется сесть, но они говорят лежать, а я не в силах спорить. Они говорят и говорят, и всё это больше похоже на шум, чем на слова. Я уже не слушаю, мотаю головой. Такой гул, как будто я провалилась в чёртов осиный улей.

Стены здесь кремовые, белые, бежевые. Потолок светится, слепит глаза. Меня везут, не переставая жужжать про сроки, симптомы, чек-ап… Ах да, соображаю наконец, что они не нашли моей медрегистрации за последний год.

Анимограф гудит в углу – в этой поликлинике он огромный, как шкаф. Никогда таких не видела! Что ж, привет, приятель. Я строго смотрю на него, сдвинув брови. Хочу, чтобы он провалился сквозь пол, но он, зараза, лишь увеличивается в размерах, когда меня подвозят ближе и поднимают с каталки. Хочется кричать, но с губ срывается только бестолковый писк. Они стягивают с меня Славкину рубашку, кружат вокруг с датчиками. Дурацкая шапка-сеточка не налезает на голову. Меня просят распустить косу…

Поднимаю руки, медленно, словно во сне. Знаю, что, стоит отвести глаза от анимографа, и он меня сожрёт. Выплюнет наружу лишь оболочку – кожу, кости, изрыгнёт литры крови и лимфы. Вот и вся Олька. А душа, моя душа – сгинет. Может быть, она сгинула уже давно? С самого начала была с гнильцой, не иначе…

Анимограф скалит электронные зубы. Он похож на гигантскую духовку с экраном вместо дверцы. Ручки и бегунки настроены, провода тянутся ко мне… Чёрт, а я ведь даже не заметила, как коварные датчики присосались к синюшной коже. Срываю их одной рукой, другой – тянусь к ручкам. Делаю вид, что покачнулась, и сбиваю все настройки на анимографе. Ах, как тяжко быть беременной – вздыхаю. Никто не кричит, ведь мне вроде бы плохо и я пациент. Неужели они готовы терпеть любые выходки?

Шапочка щекочет мне уши, проводки холодят шею. Я запускаю пальцы в волосы и со стоном наслаждения сдираю с себя всю конструкцию.

– Осторожно! – верещат вокруг меня мои осы.

А я, словно королева-матка, изрекаю:

– Мне нужно в туалет.

Туалет на том же этаже, но далеко – за тридевять земель. Меня всё везут и везут в кресле, а я смотрю по сторонам, улыбаюсь и кланяюсь. Теперь на мне больничный балахон и всё те же красные тапочки, в которых я вышла из дома. Старая обувь больше не налезает на распухшие ступни, и я бы, кажется, душу продала за пару удобных новых кроссов. Но кому она такая нужна, моя душа?

Анимографу. Он терпеливо ждёт в своей стерильной пещере, когда я вернусь. Но у меня на сегодня другие планы. Я, правда, их ещё не придумала.

В туалете меня оставляют одну. Назойливое жужжание наконец затихает – какое счастье! Я сажусь на широкий подоконник, упираюсь ладонями в откосы. Выдыхаю. Кажется, сейчас меня распнут ради благополучия народа.

За спиной ревёт Москва. Распаляются сирены – скорой помощи или, может, полицейские. Мне так не хватало этих звуков в нашем захолустье, где слышно только, как поют птички и растёт трава после дождя. Пи-и-иу, пи-и-иу… Киваю и раскачиваюсь в такт. Хочется повернуть ручку, увеличить громкость. Где нужно покрутить?

Тяжело поднимаюсь с насиженного местечка. Хватаюсь за раму, дёргаю – и она поддаётся. Вечерний августовский воздух пахнет жизнью: дорожной пылью, грозой и шаурмой. Чёрт побери, это просто восхитительно! Я хочу вцепиться в эту жизнь – в эту, и в ту, другую, что внутри меня. У меня есть на это право!

Халат развевается на ветру, но недостаточно сильно, так что с дороги никто не видит, что там, под голубенькой юбкой. Да и кому на меня смотреть? Я спускаюсь, как хромой аист со сломанным крылом, то клювом, то лапками впиваясь в пожарную лестницу. Голова кружится. Вокруг поют сирены, мир переливается красками, земной шар вертится под ногами. Чтобы за ним поспеть, нужно спешить, бежать и прыгать, тянуться вперёд и вверх, ни за что не останавливаться. Сложная штука – жизнь.

Я всё ближе к земле, когда один красный тапочек слетает и, словно перезревшее яблоко, шлёпается на асфальт…

* * *

Он увидел её издалека – невозможно было пройти мимо и не задержать взгляда. Она болтала босыми ногами, сидя на краю лестничной площадки второго этажа, а на дорожке вдоль неестественно зелёного газона толпились зеваки.

– Пропустите! – он оттолкнул их – обходить не было времени, к тому же в этом была доля какого-то болезненного наслаждения. Капля агрессии, горсть злости – разве они не заслужили?

– Успокойся! Дыши! – он полез ей навстречу, перебирая ногами с бешеной скоростью. Оля неотрывно смотрела на него – стальные глаза смеялись. И это в такой ситуации!.. Он, впрочем, обрадовался её реакции; всё лучше, чем апатия.

Когда они оказались лицом к лицу, Оля впилась в его руку и кивнула. Она доверяла ему – всегда. Под крики и аплодисменты ничего не понимающих идиотов он спустил её с лестницы. Вход в здание был с обратной стороны, и в любую секунду могла появиться охрана. Он не знал, что произошло в больнице, но расспрашивать не было никакого желания. Оля сбежала, кажется, она была в порядке, и это всё, что имело значение. Он нёс её на руках, шагая прямо по игрушечному газону, мимо ворот, парковки, мусорных баков и прикорнувшего на углу попрошайки, в глухой закоулок, где бросил машину. Оленька неловко забралась на пассажирское сиденье. Он метнулся за руль и дал задний ход, чуть не сбив велосипедиста.

Оля лишь скользнула взглядом по человеку в чёрной куртке на чёрном велике – чёртов невидимка! – и опустила глаза. Её руки дрожали, плечи поникли. Он хотел бы заглянуть ей в лицо, считать эмоции, но нужно было следить за дорогой. Ранний московский вечер в конце августа: всем, конечно, срочно куда-то понадобилось.

– Что дальше? – спросила Оля, когда поняла, что он не заговорит первым. А он нарочно молчал, ожидая её вопросов – ему было важно, какой из них она задаст первым. Внезапное «что дальше» на мгновение поставило его в тупик.

– Мы уедем из страны, – наконец произнёс он, включая левый поворотник и внимательно изучая дорогу в зеркало. – Я уже давно достал для тебя паспорт, на всякий случай… Поищи в бардачке.

Она не сразу нашла паспортную карточку среди мелких гаджетов, фотографий и старых чеков, которые он непонятно зачем складировал в машине. А найдя, замерла на целую минуту. Он ждал.

– Реально, виза на выезд. И свежий чек-ап без чёрных печатей, – усмехнулась Оля. – Да ты никак волшебник?

– Ты видишь, что…

– Что ты дал моей новой личности свою фамилию? Ну я же не слепая.

– Так будет проще на границе. Как будто мы семья.

– Я понимаю.

Краем глаза он заметил, что она вытянула из бардачка одну фотографию – осторожно, за уголок. Он повернул голову: с прошлогодней фотки для него улыбалась его Оля. В глазах поволока тревоги, на щеках румянец, волосы пушатся вокруг тёмным облаком, сколько ни собирай их в косу. Она была такой всегда – в семь лет, в четырнадцать, в двадцать один. Она ни капли не изменилась.

Настоящая Оля, – та, что сидела сейчас в его машине, сдвинула пальцы, и на фотографии показался Слава. Уткнувшись носом в её макушку, Ягода смотрел вдаль.

Это был лучший снимок того дня. Благодаря ему он выиграл конкурс и на шесть долгих месяцев укатил от них в Сингапур… Очевидно, зря.

– Динь… скажи, почему он не приехал? – спросила Оля, и вопрос напряжённо повис в воздухе, словно облако прогорклого дыма.

– Не смог, – коротко ответил Денис и сам чуть не подавился собственными словами.

– Не захотел, – констатировала Оля и исключительно медленно, рассчитывая каждое движение, вернула фотографию на место. – Не захотел связываться с психованной.

Денис выехал на магистраль и перестроился в левый ряд.

– Ты не психованная, – сказал он, нащупал её горячую ладонь на голых коленях, едва прикрытых больничным халатом, и крепко сжал. – Просто человек, как и все мы.

«Ты – мой человек», – вертелось в голове, но он сдержался и промолчал. Для таких слов было ещё слишком рано. Им предстоял долгий и удивительный путь.

* * *

Четверть века назад один чудак возомнил себя богом. Он научился заглядывать в самое сокровенное – души людей. Нет, он по-прежнему не мог читать их мысли или видеть травмы прошлого, но он сумел создать слепок души. Модель. Анимограмму.

Я даже не сомневаюсь, что он был гением. Я знаю: анимограмма работает, она не врёт, от неё ничего не скроешь. Допускаю, что это открытие помогло многим признать свои проблемы и наконец избавиться от них.

Но кто мы такие, чтобы судить о чужой нормальности? Люди. Всего лишь люди.

Сегодня, когда я смотрю в твои глаза на экране, я вижу в них искру безумия. Раньше её там не было. Может быть, причина – я и мой сын, который даже не знает твоего имени. Если так, то что скрывается за этим безумием: колики разочарования, анафилактический шок совести? Впрочем, мне даже не интересно.

Интересно лишь то, что твоя анимограмма чиста и невинна – иначе бы тебе не дали такой важный пост. И это меня утешает. Это значит, сколько ни препарируй тело и душу, человек – всё-таки нечто большее, чем материальная оболочка да радужный 3D-слепок на экране анимографа. Ещё есть характер. Есть совесть. Есть выбор, который мы делаем каждый день.

Кстати, в моих глазах нет ни капли безумия. Я открыто улыбаюсь своему отражению в зеркале – и я его не боюсь. Знаешь, в чём мой секрет?

Познай самого себя.

Саша У

Такси «Вечный путь»

В подъезде Данила спугнул бесёнка. Рогатый хулиган жёг краску на подоконнике.

– Кыш, зараза! – шуганул мальчишку Данила, отбирая зажигалку. Бесёнок обиженно заверещал и помчался вверх по лестнице, едва не теряя модные заниженные джинсы. Мелькнул мелированный хвост.

Хлопнула дверь. На площадку выскочила смазливая бесовка в розовом халатике. Вокруг крепких золочёных рожек нелепо скучились бигуди.

– Не трожь ребёнка, упырь! Поиграть уже малому нельзя!

Разъярённая мамаша увидела зажигалку в кулаке Данилы, свирепо раздула ноздри и ухватила за острое ухо сыночка, выглядывающего из-за двери квартиры.

– Ах ты, поганец! И когда стащить успел?!

Данила положил предмет раздора на подоконник и тихо спустился. Наверху обиженно вопила жертва воспитательного процесса.

Место работы ждало около подъезда. Мягко заурчал мотор: ночь тёплая, прогревать машину не надо, но привычные звуки успокаивали. Смартфон нырнул в держатель, загрузилось приложение. На всякий случай Данила позвонил дежурному диспетчеру:

– Ноль-семьдесят-пятый, стартую.

– О-ох, Даня-а-а… – на той стороне послышался смачный зевок. – Принято. Удачной смены.

Недовольно нахмурившись, Данила забарабанил когтями по кожаной оплётке руля. Сегодня ночью дежурила Дарина, а она полудница. В диспетчеры пошла от отчаяния: колхозы около города позакрывались. Остался один фермер, так ему полудницы не нужны. На импортных удобрениях урожай получает, на голой химии. В теплицах Дарине тоже не место, полудницам простор нужен.

Куда приняли, там и работает. Хотя с заката до рассвета полудницы соображать не могут, им без солнца – беда.

Жалко девчонку. По правилам, на уснувшего диспетчера надо писать жалобу. Ладно. Данила сам ночь отработает. Другие таксисты тоже Дарину не выдавали. Жалели.

Хлопнула дверь, рядом с Данилой плюхнулась бесовка, недавно самозабвенно ругавшая соседа. Подол лёгкого короткого платья задрался по самое не могу, хвост с крашеной кисточкой пристроился фривольно на круглой коленке с симпатичной ямочкой. Золотые кудряшки почти скрыли рога.

Когда намарафетиться успела? Шустрая.

Бесовка чиркнула зажигалкой, отобранной у сына, усмехнулась и велела фамильярно:

– На Лысую гору, извозчик. В нумера. Уж я тебя не обижу…

Каждое слово сопровождалось клубом дыма, воняющего серой.

– Тьфу на тебя, Лариска, – Данила взялся за руль. – По счётчику поедем.

– По счётчику так по счётчику, – согласилась бесовка. – Вся ночь впереди, наработаюсь. Говорят, канадские футболисты к нам приехали, на товарищеский матч. Подсобить своим, что ли? Заездить иностранную силу до трясучки в коленях?

Данила покачал головой, не отрывая взгляда от дороги:

– Делегации все со своими попами. Нажалуются Синоду, тебе хвост открутят.

– Злые, – притворно вздохнула Лариска. – Честной бесовке работать не дают.

И замолчала, слава Касьяну Високосному.

* * *

Лысой горой называлась центральная площадь – плоская, и даже немного вогнутая. Но против традиций не попрёшь. Исстари повелось, что нечисть собирается на Лысой горе, и нигде иначе. Вот и быть площади – горой.

Лариска выпорхнула из такси у «Терема» – гостиницы, любимой интуристами и бизнесменами. Поцокала напедикюреными копытцами прямо к ресторану: торчать у барной стойки и ждать клиентов.

Такси Данила оставил на парковке с открытыми окнами, чтобы выветрилась вонь бесовских сигарет. Сам присел на капот, залюбовался гостиницей. Сруб из корабельной сосны на пять этажей. Наличники кружевные, коньки на крыше ажурные. На стенах русалки лубочные хороводы водят. Ресторан сбоку пристроен с широкой верандой. Хочешь – из номера спускайся, хочешь – с улицы заходи. Внутри уже алконост Весняна трели ангельские выводит. Не долго ей «O sole mio» петь. Через час гости напьются, заставят «Калинку-Малинку» горланить. Или «Катюшу». Словно других русских песен нет!

Прекрасный новодел, хоть и печатают в буклетах, что «Терем» раньше принадлежал то ли купцам, то ли вообще Великим князьям… Враньё для приезжих. До Революции здесь деревня была: три двора, один колодец. В церковь по воскресеньям приходилось за десять вёрст шагать. Только Великих князей этой дыре и не хватало.

Что-то Лариска зачастила кататься. Раньше сама до «Терема» добиралась, теперь через раз Данилу ждёт.

* * *

Блямкнул смартфон. Данила посмотрел условия заказа. Так, ехать на выселки, в бывший колхоз, почти сожранный городом… Доплата – тысяча сверху. Ого! Быстро ткнул пальцем… Есть! Поехали!

В комментариях клиент попросил: «приеХАть как можно скрее не УдивлятьсЯ». Данила нажал на газ, проскакивая перекрёсток на мигающий жёлтый.

Что же там на выселках удивительного? От бывшего колхоза осталось пять домов да провалившийся посередине коровник. Сады дичкой заросли, не продраться. Оборотни-пастухи в дауншифтеры записались, подались на Восток за длинным гектаром. Не уехали только самые ретрограды, которые за горсть родной земли удавятся.

Кого же забирать надо так срочно? Очередной чёрный копатель пошёл клад искать да на блуждающие огни нарвался?

У пятого дома на Советской улице на фонарном столбе тосковал человек. Молодой парень, лет двадцати. С острой чёлкой, в чистой косухе, в джинсах, на фабрике драных. Этакий мамкин панк. Человек! Без подмесу! Ночью на окраине города, где нечистая сила колокольного звона не боится!

Мамкин панк периодически звал:

– Вовкули-и-ина!

Звать приходилось шёпотом. В тени жасминовых кустов, пахнущих густо и тревожно, там, где не падал свет фонаря, ворочалась клыкастая тень. Она издавала тихое и внятное рычание каждый раз, когда обитатель фонаря пытался добавить децибел. Тот замолкал на время, но не сдавался.

– Вовкули-и-ина!

На подъехавшее такси тень сверкнула жёлтыми глазами и злобно заворчала. Данила выбрался из-за баранки, встал, придерживая дверь:

– Здорово, Ярчук. Лет семьдесят не виделись, дружище. ППС вызвать? С дежурным попом? Или так парня отпустишь?

Злобный рёв в ответ.

– Значит, так отпустишь, – подвёл итог Данила. – Эй там, слезай! Не тронет!

Медленно-медленно мамкин панк скользнул по столбу вниз. К такси он бежал быстро-быстро, подгоняемый бешеным воем.

Заговорить парень смог уже в городе:

– На вокзал мне… пожалуйста. Сколько скажете, столько заплачу.

Скулы у него были белые-белые от ужаса. Даже веснушки побледнели, стали серыми. Данила не сдержал любопытства:

– К нам каким ветром принесло?

Ясное дело, мальчонка не местный. Местных ночью за околицу калачом не выманишь.

Мамкин панк замямлил:

– Я с девушкой онлайн познакомился. Сюрприз сделать хотел…

– Хорошо лазишь, – похвалил таксист. – Иначе был бы Вовкулине сюрприз в виде твоей окровавленной куртки и пары костей. Ярчук из старых оборотней, за территорию и за семью рвёт не глядя.

Мамкин панк тихо заскулил.

– Город у нас… А ты сюда, как в Москву какую-то, – задумчиво попенял пассажиру Данила. – Вот что, малый, свезу-ка тебя в церковь. Там до рассвета просидишь, на вокзале по ночам разная публика трётся. С солнышком пойдёшь билет покупать.

– Я онлайн, – пискнул парень.

– Онлайн-онлайн, – заворчал таксист. – Билеты – онлайн, с девками знакомиться – онлайн… Хоть что-то настоящее у молодёжи осталось? Или детей тоже онлайн делаете?

Помятого парнишку Данила проводил до самых дверей церкви. Передал с рук на руки дежурному священнику, пояснил:

– К Вовкулине-волчице свататься приехал, да Ярчука первым повстречал. Уж приютите до рассвета.

– Беда нынче с отроками. Всё время в сетях проводят, жизнью обыденной не интересуются, – посетовал поп, сам годков двадцати, не больше. Возраст у молодёжи Данила определял с трудом. Ныне жизнь сытая, у людей рожи детские чуть не до старости.

От тысячи сверху Данила отказываться не стал. Мамкин панк, считай, дёшево отделался.

Странными люди стали. Раньше намекни только – «Нечистая!» – убегали сразу. Сейчас к оборотнихе свататься едут!

* * *

На смартфоне уже высветился новый заказ. Клиент желал прокатиться до круглосуточного торгово-развлекательного центра «Ярмарок». Место встречи почему-то было назначено с торца дома, а не у подъезда.

Только Данила остановился, на заднее сиденье ввалился крупный бес. Килограммов двести, ростом за два метра. Такси жалобно скрипнуло и накренилось.

Бес устроился полулёжа, чтобы не упираться рогами в потолок, и скомандовал:

– Давай дворами, шеф. Помедленнее. И перед домом не проезжай, а то моя кобра запалит.

Еле-еле Данила тащился по дворам. Стрелка спидометра подрагивала, не зная, как показывать черепашью скорость. Клиент сопел, потел, пыхтел и командовал:

– Давай ещё на круг. Теперь за гаражи. Ну покрутись ещё немного, ёлы! Всё, хорош! Двигай на «Ярмарок».

Набрав нормальную скорость, выезжая со дворов (но не перед домом, чтобы кобра не спалила!), Данила поинтересовался:

– Зачем?

– Что, стрёмно? – бес утробно захохотал, смачно почёсывая волосатое брюхо, выглядывающее между подолом футболки и поясом спортивных штанов. – Кобра моя пристала: худей да худей, уже в кровати не помещаешься. Фитнес-браслет купила, пожрать не даёт, если два километра не набегаю. Да фиг ей! Я умнее! Гони на «Ярмарок», жрать хочется, сил нет. Сейчас острых крылышек два ведра наверну, намучился с этой диетой… Я хоть и рогатый, но не козёл, капусту жевать!

Довольный своим остроумием бес смеялся всю дорогу. Успокаивался ненадолго, потом снова начинал похрюкивать и трястись мощным телом. От скуки Данила разглядывал татуировки на кистях у пассажира и гадал, кого везёт. Три башни и стены из валунов, морские волны, буквы СЛОН. На Соловках, значит, срок мотал. За что? Служивого монаха искусил? Налоги скрывал? Пришил кого в «освободительные» девяностые при делёжке рынка? Такой мощный бес мог и телохранителем быть, и бизнесменом в малиновом пиджаке, и обычным бандюганом, крышующим ларьки. Это у бесовок специализация узкая: плотские страсти. Вот и приходится им или ночными бабочками по ресторанам порхать, или в салонах красоты трудиться. Самые отчаянные спиливали рога, купировали хвосты и шли в актрисы.

Парковка у торгового центра была уставлена тележками и завалена обертками от фастфуда. Довольный бес накинул сотню чаевых и выбрался из такси. Автомобиль выпрямился и немного закачался от облегчения. Мощно гремя копытами по асфальту, бес устремился к вожделенным крылышкам.

* * *

Данила остался ждать следующего заказа. Протёр зеркала и стёкла, опорожнил пепельницу. Уличные мусорки были переполнены, окурки пришлось кинуть на асфальт.

Бесы – самая распространённая нечисть. Страстей в человеческой душе много, и каждой свой нечистый полагается. Поэтому в городе всегда намусорено. Где это видано, чтобы бесы чистоту соблюдали? Как ни стараются на рассвете тарамы-домовые – ингуши-гастарбайтеры, беженцы, жилья родного лишённые, – а всё равно грязно. Нечисто.

Если ночь началась весело, то и завершится она интересно. Скучной смены уже не получится. Поэтому вызову на кладбище Данила не удивился.

С проспекта Ленина такси свернуло на улицу Красных Вурдалаков. Потом на Бесов-партизан и по Московскому шоссе выбралось за город.

Кладбище было маленьким. Или большим. С какой стороны посмотреть. Внутри ограды хоронили крещёных людей. Жили в нечистом городе обычные христиане: армейские чины, полицейские, священнослужители. Все с жёнами, значит, и с детьми.

Людям нужны дома. Людям нужны магазины. Больницы, детские сады и школы, различные управы и инстанции.

Данила иногда думал, что людей в городе поболе нечисти живёт. Просто человеки после заката из домов не выходили. Знали, что будет.

За оградой хоронили нечисть. Это только кажется, что бесы бессмертные. Свой конец положен каждому. Не сможет бес к человеку присосаться или работу какую найти, пиши пропало. Загнётся нечистый. Только могилы ему не надобно: одного надгробия хватит.

Умирали оборотни – от старости. Умирали алконосты, полудницы. Гибли лешие вслед за вырубленными лесами и полевые с лугов, закатанных в асфальт. Дохли в отравленных реках водяные и русалки.

Скоро на планете только люди и останутся. Остальные повымрут. И будут ходить зеваки праздные на бесовское кладбище…

Грустные мысли Данилы прервал пассажир. Забрался в салон вместе с лопатой, зло хлопнул дверью.

Снова человек! Везёт сегодня Даниле на крещёное племя.

Пассажир молчал. Угрюмо поглядывал на часы и вздыхал. Данила принюхался незаметно: зачем это человеку посередине ночи на кладбище понадобилось? Кота умершего хоронил? Дохлятиной не пахнет. Могильный вор? Тогда ещё бы пуще воняло, а тут просто одеколон, земля и пот.

Снова сатанисты завелись? Лет пять назад повадились человеческие подростки в проклятых колдунов играть. Да что им делать в городе, где нечистая сила открыто живёт? Чёрных петухов законно режет, пентаграммы по ГОСТу рисует? Украли ребятишки лопату в церкви и радовались своему подвигу во имя Сатаны.

Бесы со смеху животики надорвали.

– Никогда не женись на ведьме, – резко прервал молчание пассажир.

– Да я не собирался, – ответил Данила.

Таксист – тот же психолог, только дешевле. Выслушает, посочувствует. Деньги возьмёт и отпустит.

– Курить можно? Никогда не женись на ведьме, парень. Ладно, чёрные свечи. Ладно, лягушачьи лапки. Ладан? Пусть будет ароматерапия. Но грохнуть зеркало и послать меня посреди ночи закапывать его на кладбище! Ещё и в могилу её полной тёзки! Иначе семь лет несчастий. И ведь правда, не поехал бы – семь лет она бы мне истерики закатывала.

Пассажир выбросил окурок в окно – Данила неодобрительно поморщился, но промолчал, – и грустно подытожил:

– Мне через три часа на работу вставать. А если бы меня кто съел? Радио включи, а?

Остаток пути прошёл под песни и рекламу. «Настоящая, деревенская…» – уныло выводил кот Баюн.

– Ерунда какая-то, – удивился клиент. Даже про ведьму свою забыл. – Кому нужна реклама сметаны посреди ночи?

– Домовые сметану уважают, – пожал плечами Данила. – Оборотни тоже. Чёрные кошки, их сейчас фамильярами называют на европейский манер. У тебя жена ведьма, неужели не рассказывала?

– Да она у меня нормальная ведьма, – признался пассажир с лопатой. – Экстрасенс. Колдовать не умеет. Иначе бы я и не женился.

– И ходят к ней? – Данила даже на дорогу смотреть забыл, уставился на клиента поражённо. – В городе настоящих ведьм пруд пруди, на кусок хлеба заработать не могут.

– Моя ведьма говорила, что к настоящим страшно идти. На Страшном суде адвоката не положено, – пассажир философски прижался щекой к черенку лопаты. – Экстрасенс – другое дело, про него в Святом Писании не сказано ничего. Она хорошая ведьма, поверь. С высшим психологическим. И карточные фокусы показывать умеет. Клиенты довольны.

Вот и ведьм из профессии попёрли, огорчился про себя Данила. Скоро уже и бесам работы не найдётся, люди сами со всем справляться будут. Сами нагрешат, безо всяких искушений, сами покаются. И так по кругу.

* * *

За час до рассвета Данила уныло дежурил у вокзала. Дарина на связь не выходила, приложение тоже молчало. Четыре клиента за ночь! Пусть и с чаевыми. Только бензин отбить и удалось. А самому Даниле что, есть не надо? За квартиру платить? Газом и водой он не пользуется почти, но электричество, электричество! В том месяце тариф опять подняли… Любят депутаты из нечисти последние соки сосать. Толку, что Кащей да Яга в Думе сидят? Они про нужды простых избирателей забыли давно, в международную политику играют не наиграются.

В окно постучали. Данила нехотя посмотрел и остолбенел в который раз за ночь. У машины стоял поп с жёлтым чемоданом на колёсиках. И улыбался так, словно таксист был его давно потерянным братом.

Данила открыл окно и поприветствовал попа стандартной фразой:

– Такси «Вечный путь» для христиан и нечистой силы. Мы рады любым клиентам. С нами безопасно!

– Добрая ночь. Везти меня в Храм Фома неверующий, – в речи улыбающегося попа слышался странный акцент.

– Это через реку… – огорчился Данила.

– What?

– Садитесь, говорю! Добро пожаловать!

– О, спасибо very much.

Таксист помог пассажиру в рясе закинуть чемодан багажник, придержал дверь. Поп, не переставая улыбаться, сел на заднее сиденье и пристегнулся.

О как!

Удержаться было невозможно. Выруливая со стоянки, Данила вежливо поинтересовался:

– Откуда к нам? Из Москвы?

– Да, я быть в Москве. Посетить с экскурсия. Простите, я плохо говорить по-русски. Но понимаю очень-очень хорошо! Мой прапрадед быть русский эмигрант!

– От Революции бежал, значит, – пробормотал себе под нос Данила.

Пассажир расслышал, оживился.

– Да, дед говорил, что его grandpa не смог смириться с communists. «Красные упыри», – ругался он.

– Может, он и не коммунистов имел в виду, – отметил Данила. – В семнадцатом как раз настоящие упыри людям показались. Вурдалаки… Вампиры по-вашему. Ладно уж. Москва понравилась?

Не любил Данила вспоминать семнадцатый год двадцатого века. Красные справа, белые слева, спереди чёрные, позади – зелёные… И озверевшие, вымотанные голодом, болезнями, уставшие от войн люди – везде. Данила – Данька-сорванец, пятнадцатилетний подросток, крестьянский сын, – тогда всю семью потерял. Отец на фронте сгинул, мать с сёстрами от тифа померли.

– Красивый город, – с готовностью согласился потомок русского эмигранта. – Очень various… разный? Разнообразный. У вас тоже красиво.

– А вы откуда, ваше преподобие?

– Canada.

– О! – Обрадовался Данила. – Спортсменов сопровождаете? На товарищеский матч?

– Да, – ещё шире заулыбался канадский поп. – Но не смог избегать искушения и скататься в Москва. Я мечтать о Россия, when I was a child. С младых ногтей, вот! Вы любить спорт?

– Не очень, – рассеянно ответил Данила, тоскуя на красном светофоре на пустом пешеходном переходе. – К нам мало кто культурный едет. Или туристы-экстремалы, или бизнесмены. А тут целая спортивная делегация из Канады. Всем интересно.

– Особый город, – с готовностью кивнул канадец. – Первый, где agree… договориться… заключать Нечистый мир, да? Я изучать история Россия. Родина grandpa – это важно.

– Важно-важно, – покивал Данила. – Я тоже из этих мест. Родился здесь.

Положим, родился Данила на двадцать вёрст южнее, где сейчас промзона. А помер здесь. Ещё до Нечистого мира – соглашения о сотрудничестве между нечистой силой и коммунистами. Уж до того раздрай в стране дошёл, что даже бесам стало тошно. Пришлось из ночной тени выходить, с людьми договариваться, лишь бы какой порядок навести.

О смерти своей Данила вспоминать не любил. Как били всей деревней за кусок хлеба: бабы били, старики били, даже дети глядели издали… Били не за украденный каравай – вымещая зло и страх многолетних неурядиц на подвернувшемся под горячую руку бродяжке. Как очнулся он, засыпанный землёй за оградой кладбища, – не на святой же земле вора хоронить? – и ни мысли в голове, только голод, ужас и ярость. Как в себя пришёл в доме той бабы, что за краюху чёрствую вой подняла, словно оборотень в полнолуние. И кровь, кровь везде – на стенах, на руках, на рубахе рваной… И огненные взгляды икон из красного угла жгли, пугали, возвращали разум.

А не сняли бы крестик с шеи перед тем, как закопать, не позарились бы на кусочек серебра, – не встал бы ночью Данька, голодный бродяжка пятнадцати лет, из родного дома родным дядькой выгнанный.

– You okay? – пробился сквозь шум в ушах чей-то обеспокоенный голос. И с чего это радио вдруг по-английски заговорило? – Sir, are you okay?

Тьфу ты! Это ж поп канадский. Данила уже в третий раз зелёный свет пропускает, вот пассажир и забеспокоился.

– Сейчас поедем, – упырь взялся за руль. – Вы уж простите, ваше преподобие. Завспоминался. Сейчас поедем.

Широкая улыбка канадца приобрела сочувствующий оттенок. Данила разозлился про себя и любезно оскалился в ответ, показывая клыки. Преподобный чуть спал с лица.

На площади Революции, поворот налево с которой вёл на мост через реку, упырь достал из кармана на двери плоский холщовый мешочек, бросил под ноги. Повозил кроссовками, чтобы под педали не забивался.

– What is? – полюбопытсвовали сзади. – Что это есть?

Быстро очухался поп.

– Земля, – буркнул Данила. – С моей могилы, ваше преподобие. Нам, упырям, с текучей водой сложно.

– Я знать, – пассажир кивнул головой несколько раз. – У моя церковь есть кладбище, там family склеп вампир. Дэмиен и Оливер, они не ходить к реке. Никогда. Я носить корм для кролик.

– Вампиры в склепе кроликов разводят? – не поверил Данила. – На еду, что ли? Неужели в Канаде с донорами беда?

– Кролик is a pet, – терпеливо пояснил иностранец, не отрывая взгляда от монумента посередине площади. Человек, бес и упырь в шинелях с винтовками, волк у их ног. Бетон, гранит и мрамор.

Поп прикоснулся рукой к стеклу, словно хотел потрогать мемориал, и перевёл:

– Любимец. Кролик – любимец вампир. Он белый и пушистый.

– В память о войне. Великой Отечественной. Я воевал тогда, – Данила снова почувствовал липкое прикосновение тоски. – Ярчук – оборотень мой знакомый – мины вынюхивал. Его контузило под конец. Я продовольствие и фураж возил, тогда баранку крутить и научился. Бои нас краем задели, а всё равно…

Что всё равно, уточнять не стал. Крепче вцепился в руль и поехал полегоньку по мосту. От ощущения текущей где-то там внизу реки по хребту гуляли кусачие мурашки. Холод могильной земли под ногами отгонял панику. Уж спасай, родимая! Нам ещё обратно ехать и до рассвета успеть.

Уже за мостом, поворачивая в Апостольский тупик, Данила сообразил:

– Демьян и Оливер? Семья? Отец с сыном вместе померли? Не повезло мужикам…

– No, – улыбка канадского попа стала холодной и надменной. – Дэмиен и Оливер married. Супруги.

– Касьян Глазник помилуй! – потрясённо прошептал Данила. Потом опомнился, выскочил из такси и подал попу чемодан. – Вот, ваше преподобие. Спасибо за поездку. Да что я говорю…

И поморщился, когда поп по привычке попытался его перекрестить. Хорошо хоть руку придержал преподобный.

* * *

Весь путь до дома Данила хмыкал озадаченно и качал головой. Не водилось на Руси, чтобы у упыря семья была. Помер в одиночестве, восстал в одиночестве, в одиночку и мыкайся до Страшного суда. Это у Дракулы невест без счёта, так на то он и граф книжный.

Солнышко уже готовилось выглянуть из-за горизонта, когда Данила как ошпаренный ворвался в квартиру и опустил тяжёлые шторы. Окна упырь на ночь открывал, чтобы выветрился пыльный запах пустой бетонной коробки.

Спать хотелось неимоверно. Лето, ночи короткие, солнышко рано встаёт. Сонной медузой Данила добрался до холодильника, достал завтрак: кусок сырого мяса и пакет с кровью. Начал пить, морщась от резкого привкуса консервантов. Живой донорской крови упырям только по великим праздникам положено: на Новый Год да на День России. Как ветерану ещё на девятое мая городские власти пакет подбрасывают.

Свинина разочаровала окончательно. Резиновая, размороженная, хоть продавец и клялся, что охлаждёнка. И водой с антибиотиками накаченная. Не мясо, гадость.

Давясь, Данила сжевал проклятый кусок. Долго сидел, борясь с тошнотой. В который раз пообещал, что с первой же приличной получки купит вакуумированный стейк из мраморной говядины. Хоть попробует, что за чудо такое.

Снизу грохнула дверь, звонко рявкнула на сыночка Лариска. Опять тот всю ночь в компьютерные игры рубился. Завтрак матери не приготовил, посуду не помыл. Раньше за такую праздность задницу розгой вдоль и поперёк разрисовывали. А сейчас – не тронь, права ребёнка. Хоть и бесёнка.

Тошно. Да не от свинины тухлой. Лучше уж мясо из магазина жрать, чем людей по тёмным избам.

На душе тошно, хоть и говорят попы, что нет у нечисти души. Да что они знают?

Больше ста лет в одиночку мыкаться, как тут душе не болеть?

Вспомнился поп канадский. Неужели не врал? Про вампиров друг на друге женатых, про белого кролика?

А что? Неожиданно развеселился Данила. Чем я не жених? Квартира есть, машина есть. Ем немного, не пью, не курю. Рядом соседка одинокая, сына без мужика растит. Хорошая баба, пусть и бесовка. Вот пойду завтра и к Лариске посватаюсь.

А белого кролика заведу, если откажет. Или к Ярчуку перееду, будем вместе на звёзды выть, от Вовкулины женихов отгонять…

Данила заснул.

Снилось ему солнце, которое пускало золотую рябь по синей реке. И Ярчук в белой фате с миной подмышкой.

* * *

В дверь к соседке Данила постучал ногой. Руки были заняты: в левой упырь держал коробку конфет, расписанную яркими васильками и позолотой. Для себя таксист взял в круглосуточном ларьке приличный гематоген.

Правой рукой Данила вцепился в острое ухо Ларискиного сыночка. Бесёнок надувал губёшки, но молчал. Понимал, что за украшение соседских дверей фруктовой жвачкой мать не похвалит.

Приготовившаяся заорать по привычке бесовка обозрела композицию из конфет, упыря и собственного сына, закрыла рот. Задумалась.

– Вечер добрый, Лариса, – поприветствовал соседку Данила. – Это тебе.

Упырь запихнул в квартиру мелкого хулигана, передал бесовке конфеты и галантно пригласил:

– Поехали кататься, Лариса. На звёзды посмотрим, в ресторан заглянем. Машина у подъезда ждёт.

Соседка молча дала подзатыльник прыснувшему от смеха сыночку. Бережно прижала к себе коробку и попросила:

– Ты погоди, Данила, я переоденусь только.

И убежала в комнату.

Данила стоял в чужой прихожей и дурацки улыбался. Ему чудилось живое биение в собственной груди.

Глеб Кащеев

Песангел

Девушка прошла мимо, обдав шлейфом горького запаха слез и отчаяния, и в голове словно перещелкнуло что-то: это «Она». Моя цель.

Приказы от центра всегда непредсказуемы ни по логике, ни по моменту, когда тебя настигает осознание цели. Я прохлаждался уже лет десять… может, и больше – зачем следить? И вдруг щелк – и я понял, что с этого момента на службе. Отпуск кончился неожиданно и неудобно, застав меня в теле собаки. Хотя могло быть и хуже, если вспомнить, в кого от безделья я только ни пробирался. С псом мне еще повезло – здоровый и буквально, и переносно. Следствие нагрешившей с ирландским волкодавом дворовой овчарки имело рост со взрослого мужчину, если встанет на задние лапы. Красотой, правда, тело не отличалось: морда в шрамах, пасть огромная, а шерсть грязно-серо-черного цвета, клокастая и блохастая, как и положено дворняге. Такой собаке редко подают из жалости или симпатии. Все больше от страха, чтобы не тронула.

Я медленно потрусил за девицей, стараясь уловить тонкости приказа. Делать-то с ней что? Убить? Охранять? Устроить неожиданную неприятность или, наоборот, вытащить из чужого кармана счастливый лотерейный билет и тайком положить в сумочку?

Судя по ощущениям, пока все-таки охранять. Потом разберутся.

Значит, я с ней надолго. Такие задания длятся даже не месяцы, а годы, и в этом случае лучше подружиться и постараться проникнуть в дом.

Поравнялся с объектом и пошел рядом, стараясь на ходу заглянуть в глаза и сделать бровки домиком.

Зараза! Вот почему то, что у любого приличного пса получается легко и непринужденно, мое тело не умело делать вообще? От моих гримас встречный прохожий шарахнулся и на всякий случай перешел на другую сторону дороги. Этой, правда, все равно: она меня даже не заметила. Идет и обильно пускает слезы, слюни и сопли. О чем может горевать юная девица в фертильном возрасте? Тут даже к оракулу не бегай – и так понятно. Он кобель (не природно, как я, а метафизически), козел, урод и так далее. А может, наоборот – хороший, идеальный, только ее не ценит и не отвечает взаимностью. Разницы никакой – итоговый эффект налицо один и тот же. Точнее на лице.

Пришлось преградить ей путь, сесть и максимально дружелюбно, насколько только способна эта пиратская морда в шрамах, улыбнуться. Я даже заскулить попробовал. Вышел звук томно вздохнувшего быка. Тут-то меня и заметили.

– О господи! Какая адская тварь, – вскрикнула она, с опаской обогнула меня и быстрым шагом поцокала каблучками дальше.

Ну адская, ну и что? А может, и райская, кто там разберет. Люди смешные, все пытаются разделить на два цвета, две стороны, две силы. Небеса, ад… какая на фиг разница? Центр и есть центр. На белых крылышках не порхаю, осанны не пою, значит по местному определению вроде как демон, хотя заданий вроде «спасти», «охранять», «заботиться» было больше, чем «убить». Вроде бы.

Ладно, по-хорошему и по-простому не получилось, нужно было импровизировать. Девица периодически нервно оглядывалась, с опаской посматривая, как я иду за ней метрах в пяти позади. Я уж подумывал, не переселиться ли мне в какую-нибудь болонку – может, хоть она растопит ее разбитое сердце. Но вдруг девица ненавидит собак и вообще кошатница? Дома-то у нее животных нет, я бы учуял по запаху, но все равно болонка может не тронуть ее, а такое хорошее тело, как это, я уже упущу. Нет, сначала разберемся, кто она и чего любит.

Что у нас в наличии? Лет примерно двадцать. Внешность невзрачная, но не безнадежная. Сейчас, понятно, нос был красным, а глаза опухшими – хорошо еще хоть тушь черными струями не текла, но если отмыть, успокоить, причесать и заставить улыбнуться, то в общем даже ничего. Живет небогато, но и не нищенствует. Типичная обитательница низшей офисной фауны.

Вопрос – кому она на фиг сдалась? От чего или кого охранять и что в ней такого нашел центр, что послал целого меня на дело? Это тоже надо будет выяснить.

Девушка нырнула в подъезд, и доводчик захлопнул дверь прямо перед моим носом. Зараза! Пришлось ждать, когда дом выплюнет какого-нибудь обитателя. Вышедшая бабка сначала хотела меня не пустить, но я показал ей левый клык, и мы друг друга поняли без лишних слов.

Моя подопечная жила на пятом этаже. Я долго нюхал сквозняк из-под двери – преимущество собачьего тела – и узнал о ней почти все. Живет одна: мужчины в квартире не было ни разу. Квартира, кстати, до неприличия большая для одинокой девушки. Бабушкино наследство: запах пенсионерки еще не выветрился до конца.

Питается мой объект просто и без новомодных заморочек. Котлетку у нее в случае чего выпросить можно… тьфу, я же не об этом должен думать. Читает книжки – судя по стойкому аромату бумажной пыли, их там целый шкаф… и даже не один. Это хорошо, значит, не совсем дура. Была бы умная, не рыдала бы так и не жаловалась сейчас подруге по телефону на козла, гада и так далее по списку.

Спустился вниз, нашел уютный закуток под лестницей, лег и принялся ждать. Вдруг то, зачем меня призвали из отпуска, произойдет именно сегодня? Первые сутки я от нее ни на шаг.

* * *

Первые дни она старалась как можно быстрее проскользнуть мимо меня, глядя со страхом и недоверием. Потом привыкла. Впрочем, как и остальные жители дома. Те сначала пытались меня гонять. Смешные. Одного в итоге по лестнице гонял я: ударить он меня, видите ли, вздумал. Потом местные смирились: я в подъезде не гадил, еду сюда не таскал. Тихо-мирно лежал на коврике, что принесла какая-то сердобольная бабушка, не рычал, не лаял и даже на судьбу не жаловался, хотя гаду, что придумал такие сильные и быстрые пружины на двери, я бы что-нибудь с удовольствием отгрыз. На дворе давно уже не лето, и ноябрьские холодные ливни менялись только на моросящую гадость вперемешку со снегом, а мне иногда часами ждать на улице приходилось.

А еще с едой в последнее время начались перебои. Шикарное кафе в самострое из железных листов закрыли и снесли, так что в помойке сразу перестали появляться вкусные мясные обрезки. В животе тоскливо выло уже третьи сутки подряд, и я всерьез раздумывал, не начать ли жрать наглых домашних шавок, что облаивали меня из-за ног хозяев, проходя мимо на прогулку.

Раздался хлопок ее двери – я отличал его уже безошибочно, – затем каблучки сапожек – купила, как дура, за треть зарплаты, а они ей натирают – процокали к лифту. Я лениво поднялся. Я уже не мчался до ее офиса, как в первые дни. Ощущения от центра конкретизировались. Мне нужно было ее охранять не от неожиданного несчастного случая, а в более глобальном смысле, так что в провожании на работу и обратно нужды не было. Однако в те моменты, когда она проходила мимо, надо было успеть считать ее настроение, чтобы знать, что все в порядке.

Девушка выпорхнула из лифта, притормозила возле меня, достала из сумочки коробочку с обедом, а из нее сосиску и кинула мне:

– На, ешь, лохматое чудище.

Это было странно и совсем на нее непохоже. Я насторожился и внимательно смотрел на ее светящееся личико. Так. Накрасилась новой палеткой. Пахнет духами, что недавно принесла в сумочке с работы. Настроение слишком хорошее для этого дождливого ноябрьского дня, так что дело ясное, что пора бить тревогу. Дуреха снова влюбилась. Мужчиной от нее до сих пор не пахло, так что до объятий и поцелуев дело не дошло, но мне нужно насторожиться.

– Ну, чего не ешь? Сытый, что ли? – улыбнулась она и, осторожно протянув руку, погладила меня между ушей. Я зажмурился от удовольствия. С объектами всегда так – когда они рядом, довольны и касаются меня, это какое-то необычайно приятное ощущение. Особенно если это женщина.

Она выбежала на улицу и нырнула в такси. Непозволительная расточительность при ее зарплате – сейчас это наверняка чтобы завитые за ночь кудри не распрямились от непогоды. Значит, свидание, скорее всего, будет сегодня, но вечером, после работы. Можно пока не спешить.

Я навестил пару соседних помоек, но ничего съедобного там не нашел. Сосиска – это, конечно, хорошо, только такой лошади, как я, их нужно с десяток.

На этот случай я запомнил адреса ближайших ресторанов. Когда-то я опекал шеф-повара и знал, что с кухни часто выкидывают вчерашнюю просрочку именно по утрам, после поставки. Вечер предстоял длинный и напряженный, так что лучше заранее набить пузо.

* * *

Я был прав во всем: и в том, что свидание назначено после работы, и в том, что дожидавшийся ее в старом «мерседесе» тип будет мне крайне неприятен. Моя дуреха выбирала себе не мужчин, а будущую очередную катастрофу для и без того уже разбитого сердца.

Сложно было оказаться возле машины в нужный момент, чтобы услышать адрес ресторана, который он продиктовал навигатору, и в то же время не попасться ей на глаза.

Как я и думал, далеко бежать было не нужно. Этот тип выбирал забегаловку не по качеству кухни, а по затратам бензина на доставку туда девушки. Пока он вез ее на своем мерседесе аж целых два квартала, я напрямик успел даже раньше.

Конечно, в ресторан меня бы никто не пустил, так что подслушать разговор не получилось. Да это и не нужно было: я все прекрасно видел через витрину. Когда разменял уже не первую тысячу лет, такие встречи можешь предугадать с точностью до слова. Он старался произвести впечатление. Она краснела, глупо хихикала, не понимая и половины того, что он рассказывал о своей работе. Будь она умнее и внимательнее, заметила бы, что этому нищеброду не хватает денег ни на регулярное техобслуживание, ни даже на зимние шины. Она ела мало, стараясь не показаться обжорой, но он в своем заказе переплюнул по скромности даже хрупкую девушку, стараясь, чтобы общий чек не вышел за тысячу. Чай и три корочки хлеба, чертов Буратино.

На что он надеется? Так пускать пыль в глаза можно только очень недолго. Да, красив, подтянут, ухожен. Тело содержит в порядке, и это кружит голову молодым девушкам. Пару свиданий она не будет вообще замечать, где они сидят и что едят, но долго так продолжаться не может.

С другой стороны, я внимательно смотрел на его мимику и все больше понимал, что этому типу не нужна подружка на одну ночь. Он точно отвезет девушку до дома, скромно поцелует в руку и отчалит домой без лишних грязных поползновений. Мужчина был нацелен на долгосрочное и всеобъемлющее охмурение.

Я развернулся и быстрой рысью побежал к дому. Здесь больше ничего интересного не предвидится, но потом им ехать полчаса, а мне обратно добираться раза в три дольше, даже если по пути попадется нужный автобус.

Однако успел. Даже ухмыльнулся, насколько это позволяла клыкастая пасть, в какой степени я опять был прав. Разве что поцелуй был не в руку, а в щеку. Скромный такой, почти школьный. Моя пунцовая и счастливая подопечная зашла в подъезд, а ее кавалер сел в машину. У него тут же зазвонил телефон. Я даже с трех метров почуял резкий запах всплеска адреналина. Человек боялся звонящего. Боялся до ужаса, но трубку все-таки поднял к уху.

– Да, Валер, привет. Как раз тебе собирался звонить. Да, я помню. Сказал же верну – значит верну. Тут есть на примете большое дело. Трешка, в центре. Все на мази, только не прямо сейчас. Ну потому, девица от меня без ума, но сам понимаешь: быстро такие дела не делаются. Месяц отсрочки хотя бы дай, я все проверну и сразу верну. Ну нет, ты же знаешь, я так не работаю. Уголовка – это не мое. Да блин, ну по-человечески же прошу. Как половина? У меня долга-то всего два ляма… как… да ты же говорил другой процент! Хорошо, я найду деньги завтра. Забудь про хату и проценты. Все верну завтра!

Он повесил трубку, выматерился и несколько раз долбанул кулаком по рулю.

Шерсть на загривке непроизвольно встала дыбом, когда я почувствовал добычу. Это тоже ни с чем не сравнимое ощущение, когда ты не только знаешь объект, который защищаешь, но и уже распознал опасность, видишь ее в лицо и в любой момент можешь вцепиться в горло.

Убить его – пара секунд.

Только вот она опять будет плакать. Кто знает, вдруг ее сердце не выдержит очередного удара? От чего я должен ее защитить – от этого мошенника или от очередной потери?

Решение пришло быстро.

Прощай, пес. Ты был хорошим спутником, но теперь ты свободен. Сознание животных, в отличие от людей, не страдает от нашего присутствия и полностью восстанавливается после того, как подобные мне покидают тело.

Я еле заметной тенью скользил над летящим по городу автомобилем. Человек вел нервно, виляя по дороге, как головастик в сильном течении: обгонял, подрезал, сигналил. Главное, ведь никуда не спешит – просто злость срывает.

Жил этот лузер на окраине в обшарпанной однушке. Ремонт в ней случился первый и последний раз в момент сдачи дома строителями. Мебель, похоже, тоже застала нескольких генсеков СССР. Что-то подобное я и подозревал.

Мне мешал электрический свет, но с такой хилой проводкой справился даже бесплотный дух типа меня. Удивительно, что она не коротнула раньше сама по себе.

Когда погас свет, а тушка оплавленной доисторической пробки в щитке намекнула, что быстро проблему не исправить, хозяин заметался по квартире, подсвечивая себе экраном телефона, достал из кухонного ящика огрызок свечи и зажег фитиль.

То что надо. Неровное дрожащее пламя существенно облегчало мне сотворение иллюзий.

Появился я перед ним во всей красе: ровно как с рекламного постера «Диабло». Разве что размер уменьшил до масштаба потолков хрущевки.

– Что это? Кто это? Кто ты? – растерянно и испуганно лепетал бледный хозяин квартиры.

– А то ты еще не понял? – усмехнулся я громогласным басом. – Давай оставим прелюдии в стиле «ах, я не верю, я атеист, тебя не бывает». Я реален, как видишь, и пришел с деловым предложением. Тебе нужны деньги?

Как я и думал, это подействовало сразу. Слово продралось через страх и растерянность и зазвонило нужным будильником в его мозгу.

– Нужны, – кивнул он, немного успокаиваясь.

– Ну тогда я таки правильно зашел, – иллюзия улыбнулась клыкастым ртом. – Осталось договориться о цене. Десять миллионов подойдет?

Тут главное не вспугнуть. Меньше трех называть нельзя – с этого лоха дружки столько примерно и слупят. Но и умопомрачительная сумма замкнет ему мозг так, что он не поверит в происходящее, и все будет зря.

– Смотря что продаем, – ухмыльнулся он.

Ага, уже совсем освоился. Это хорошо.

– Как обычно. Душу. Ты продаешь душу и получаешь десять лямов прямо сейчас.

Тут важно было, чтобы клиент поверил в реальность происходящего, так что я материализовал на столешнице рядом с собой открытый кейс, набитый пятитысячными пачками.

– Что? Душу? – не веря своим ушам, повторил мужчина, не в силах оторвать взгляда от свеженьких хрустящих красных купюр.

– Да. Все материальное, как ты понимаешь, я могу получить и так.

– То есть, когда я умру, моя душа достанется тебе. А деньги сейчас? – спросил он.

– Все точно так, – и я даже не соврал.

– И никаких больше подводных камней? – он нахмурился.

Я помахал в воздухе рукой, и в ней возник договор. Как положено по стереотипам людей: желтоватый свиток желтой кожи с коричневыми готическими буквами, где русским языком было написано всего три строчки: «Я, (пробел для имени), согласен отдать свою душу в обмен на материальное вознаграждение в сумме 10 000 000 (десять миллионов) рублей. Дата, место для подписи».

Главное было не расколоться, что я не знаю его имени. А то фиговатый дьявол получился бы.

Он несколько раз перечитал договор, потом посмотрел на меня, поморщился и спросил:

– Подписывать кровью?

– Если очень хочется, то можно и кровью, но по мне и ручка сойдет, – серьезно ответил я.

– Десять лямов… – смакуя пробормотал мужчина. – Это решит все проблемы, – он вскочил, сбегал в коридор за авторучкой, тщательно вывел свое имя на договоре и лихо расписался.

– Все? – с надеждой спросил он.

Я позволил себе расхохотаться, видя, как с каждой секундой хозяин квартиры бледнеет все больше и больше, понимая, что тут все-таки был какой-то подвох. Его страх – тоже необходимая часть процесса. Только теперь он по-настоящему поверил, что отдал что-то намного более ценное, чем несуществующую фигню в обмен на десять миллионов.

Я щелкнул пальцами, и все исчезло: и договор, и деньги, и иллюзия дьявола. Больше в них не было смысла. Самым ценным тут была его вера в то, что душа больше ему не принадлежит.

Хотя меня как раз она и не интересовала. Мне было нужно тело.

Кодекс «не убий» по отношению к людям ограничивал меня, как непробиваемая стена. Исключение составлял только случай, когда убить приказывает центр. Или когда кто-то представляет смертельную опасность для охраняемого объекта. В этом случае я могу делать все что угодно. Однако, чтобы занять чужое тело, выкинув оттуда душу, мне требуется разрешение и самого человека, которое я только что получил.

Мгновение головокружения – и вот я уже статный высокий брюнет во вполне здоровом и достаточно молодом теле. От прежнего обитателя в нем не осталось ничего.

Я с трудом дождался утра, когда моя подопечная выпорхнет из подъезда и несказанно удивится тому, что я жду ее, чтобы подвезти до работы.

* * *

Как это приятно, когда ты знаешь и умеешь заботиться лучше любого смертного, а самое главное, получаешь от этого удовольствие. Каждый раз, когда ее глаза расцветали в улыбке, внутри меня распространялась приятная волна тепла. Я нужен, я сделал все правильно, и та, чью жизнь я должен охранять, как преданный пес, – довольна и счастлива.

За окном опять стоял дождливый ноябрь, и я невольно вспомнил, как год назад она в первый раз погладила меня по голове между ушей.

Девять месяцев назад она сказала, что хочет от меня ребенка. Я долго думал. Спрашивал центр, но тот таинственно молчал, словно его вообще не существует. С одной стороны, прямого запрета на размножение у меня вроде как нет. Я ж не бесполый ангел. С другой стороны, и прецедентов припомнить не получалось.

Но я же должен сделать ее счастливой. В этом не было сомнений. Раз она хочет, значит так тому и быть.

И все-таки чувства были необычными и странными. Я отвез ее в роддом, доехал обратно до ее подъезда, вышел из машины и посмотрел на небо. Почему-то она стеснялась моего присутствия на родах, так что мне нужно было ждать не рядом с ней, а где-то снаружи. Как преданной собаке.

– Привет от Валеры, – донеслось сзади.

Я обернулся, и тело тут же отозвалось болью. Звук выстрела достиг мозга позже. Потом еще выстрел, и еще…

Как же я не люблю умирать.

На киллера обиды не было. Я все равно ему сделать ничего не смогу. Он ей не угрожает. Но как чертовски обидно терять такое тело!

Как же мне теперь быть рядом с ней? Опять возвращаться в какую-нибудь дворняжку и жить под лестницей, ловя звук ее шагов? После всего, что было?

Ну уж нет!

И тут я понял, что мне нужно делать.

Одна из главных истин: человек обретает душу с первым вздохом. Я мог еще успеть!

Я сорвался с места и полетел над городом стремительной стрелой. Ворвался невидимым и неощутимым в родильное отделение, по запаху нашел нужную палату.

Головка ребенка уже показалась.

Успел!

Я проник внутрь этого пустого сосуда и удовлетворенно вздохнул. Теперь я точно буду рядом с ней. Всегда. Слово то какое-то странное. Я должен помнить, что оно означает, я же прожил… почему я помню только последние пару мину… слово… не могу вспомнить… не могу… не хочу… я… я…

– Уаааа! – закричал ребенок, подбодренный легким шлепком акушерки. – Уааа! – он кричал самозабвенно, вкладывая в крик всего себя, ничего не помня ни о вечности, ни о небесах. Сейчас он хотел только одного – вернуться к теплой и мягкой маме.

Анна Якунина

Борьба за город Йен

Город Йен. Великолепный, манящий, чарующий. Этим вечером он снова принял меня в свои объятия. Обволакивающие, тягучие, темно-каштановые, как густой сок священного дерева Аритрен. Яркие блики боролись с молчаливыми статными тенями – и сумрак неумолимо побеждал. Город уже три лунных круга был погружен в сон. Над ним властвовала Великая ночь. Она была длинна, всепоглощающа и непримирима. Она приходила каждый год, чтобы приказать природе спать. Но гордый город Йен не провалится в забытье. Он лишь на время притворится спящим. Будет мирно дремать, иногда хитро приоткрывая глаза и глядя на мир сквозь ресницы.

Йен. Родина, некогда бывшая моим местом силы. Как ты теперь? Как живется тебе под властью чернокрылых? Задаю вопрос и пробегаю взглядом по оккупированным улицам.

Плачут наши старые эльфийские дома – огромные вековые деревья в три или пять этажей. Я живу так долго, что помню, как их строили. Как рады были новые жители. Семьи с детьми, молодые пары. Лихие одиночки. Престарелые супруги. Тепло их душ, кажется, до сих пор согревает эти стены, уберегая от холода металла чернокрылых. Моя лепта в возведение этого непревзойденного города не столь велика. Я был совсем юн. Но все же… Вспоминаю, как мы с отцом сажали розовый вьющийся виноград, который еще пять лет назад покрывал фасад моего фамильного гнезда.

Теперь дома на деревьях снабжаются каменными фасадами, темными сетями и железом. Они уродуют лик зеленых улиц. Безжалостно выкорчевывают и убивают атмосферу старого эльфийского города.

Тогда, в молодости, я воспринимал Йен как данность. Мое сердце наполняется щемящей грустью. Мы никогда не ценим то, что имеем. Мог ли я когда-то подумать, что потеряю свой дом. Увижу мой город порабощенным и скованным. Несчастным, серым, подавленным. Нет…

Ответ на мой недавний вопрос очевиден, тяжко. «И мне тяжко, друг Йен», – посылаю я мысленную поддержку городу. Хочу заверить, что не покину его и буду бороться с врагами до последнего вздоха, до последнего удара сердца, до последнего взгляда на лазурное небо.

Практически все эльфы покинули Йен. Он безмолвно плачет по ним и ждет их возвращения. Он ненавидит захватчиков. Он любит создателей.

Все меняется… Нет, не так: все изменится, непременно изменится. Отчаянно надеюсь застать тот день, когда величественный город Йен скинет оковы чернокрылых и вновь вернется под опеку некогда величественной, а теперь разбитой Эльфийской Империи. Разбитой, но не сломленной.

Молюсь великой Линиэль о свободе для родины. Единственное, о чем вообще готов молиться в этой жизни.

Я один из тех, кто остался. Служу чернокрылым. Захватчикам. Гнусным поработителям. Для своих я предатель. Но я жду… Жду удобного момента, чтобы одержать победу и вернуть городу былую славу. А пока скромный маг-менталист притаился на службе у врагов. Они думают, я прогнулся. Не зря с усердием горного ушастого мула я внедряю в их сознание эти мысли. При разговорах со мной они увешаны артефактами. Глупцы. Тихо посмеиваюсь над ними. Никому не скрыть от восьмидесятилетнего мага своих намерений. Мой непревзойденный талант и жгучее проклятие. Могу залезть в голову любому. Они и не догадываются об истинном уровне моих способностей. «Идиоты, – мысленно обращаюсь ко всем чернокрылым. – Я сделаю вас всех! Вы упадете на колени и поползете из моего любимого города прочь. Я докажу капитулировавшим собратьям, кто здесь прав».

Захожу в затхлую каморку на окраине. Теперь я живу здесь. Мой старый дом достался генералу Альх Раат Кортону. С ним у меня личные счеты. Гаденыш ответит не только за город, но и за мое фамильное гнездо.

С яростью скидываю плащ. Остервенело сдираю с себя опостылевшую черную кожаную форму капитана чернокрылых. Ненавижу каждую пуговицу, каждую застежку, каждую ниточку этого проклятого одеяния. Негромкий хлопок заставляет резко повернуться в сторону камина. Огонь полыхнул от моего жара мести. Вглядываюсь в волнующиеся языки пламени. Вцепляюсь в куртку до хруста в пальцах, до побеления костяшек. Сжимаю зубы до онемения челюсти. До безумия хочется швырнуть ненавистный атрибут службы врагам в огонь. Запрокидываю голову и глубоко вдыхаю. Продержусь. Смогу найти оружие против их непобедимой армии. Надо еще немного потерпеть. Контрастный душ и настойка из листьев аранеи на спирту – и через пятнадцать минут я уже проваливаюсь в сон. Беспокойный, полный кошмарных сновидений, насланных моим перегретым сознанием. «Буду ли я когда-нибудь снова спать хорошо?» – прорываются нервные мысли сквозь череду бредовых картинок пытающегося получить хоть чуточку покоя сознания… Ответ так и не приходит. Усилием воли проваливаюсь в черную мглу точки единения магических потоков и вырубаю себя полностью.

* * *

Я иду на работу. Мысли проносятся по некогда острым камням моего сознания. За время моей жизни в оккупации они сточились в гладкую гальку, я научился приспосабливаться.

Скольжу по толпе, иногда хватаю обрывки мыслей.

Вот пекарь открывает лавку спозаранок. Ему помогает дочка. Знаю, что она думает обо мне. Да, я красивый. Каждый день я читаю это в умах женщин. Как же надоело… Хочется на пол сплюнуть. Но хваленый эльфийский контроль и воспитание не позволяют сделать этого.

Вот оружейник начищает вновь прибывший товар. Надо как-нибудь заглянуть к нему, обновить амуницию. Чую, эта партия хороша.

Беспорядочный калейдоскоп мыслей близняшек-цветочниц сменяет думы оружейника: сорта растений, удобрения, режим полива. Вихрь из незнакомых названий кружит голову, и я спешно отвожу взгляд. Морщусь и трясу головой.

Что-то легкое и неуловимое цепляет мой взгляд. Фигурка, скрытая плащом с капюшоном, легко двигается по парапету на набережной. На нее глазеют прохожие. «Ненормальная молодежь», – проскальзывает в голове у дородной дамы из чернокрылых. «Маргиналы», – бросает нескрытую мысль холеный аристократ. Только я заворожен ее грацией и невесомостью. Прилип и иду за ней осторожно, чуть дыша. Ловя аромат жасмина и мускуса. Оборачиваюсь посмотреть, нет ли рядом магов из охраны. Все чисто. Я сканирую ауру: девушка – маг. Она пугается прикосновения моей магии. Резко оборачивается и оступается.

С головы слетает капюшон, являя моему взору нежную испуганную мордашку. Широко раскрытые фиалковые глаза с густыми ресницами. Короткие, пепельные с фиолетовым отливом волосы. Выбритые виски, удлиненные волосы на макушке, стоящие торчком. Так не носят эльфийки. Что заставило ее отказаться от шикарной природной шевелюры?

Молниеносно подставляю ей руку. Девчонка вцепляется в меня маленькой, но сильной ладонью. С моей помощью находит равновесие. Прикосновение жжет драконьим пламенем. Пульс подскакивает. Я неловко молчу. Ощущаю странное нежелание отпускать ее. Намеренно не разжимаю руки.

Она улыбается. Ее фиалковые глаза смотрят на меня с теплотой и благодарностью. Проскакивает капля интереса. Потом опускаются ниже и замечают треклятую форму. Тут же ее мордашка кривится в отвращении. Испуг. Холодная эльфийская маска. Такая бывает только у аристократов.

В мою душу кислотой вливается едкое разочарование.

Она кивает.

Я не могу четко прочитать ее мысли. Либо на ней слишком сильный артефакт, либо она маг моего уровня.

Замираю, смотрю в глаза. Неожиданно ощущаю тягу объяснить ей, почему ношу форму чернокрылых. Зачем-то хочется оправдываться.

Эльфийка холодна, но взгляда тоже не отводит. Смотрит смело, чуть свысока, со щепоткой надменности. Аристократическое воспитание в контрасте с простонародной одеждой. На подкорке отмечаю это несоответствие.

Делаю вдох, и снова аромат жасмина и мускуса обжигает легкие.

Она ловко спрыгивает с парапета и отдергивает руку. Я нехотя разжимаю пальцы, чувствуя, будто упускаю что-то важное и нужное.

* * *

– Благодарю вас, – нежная фея степенно кивает, приседает в поспешном книксене. Секунда – и ее уже нет рядом.

– На здоровье, – глупо и подавленно охрипшим голосом отвечаю вслед.

Чуть постояв, плетусь на работу, прокручиваю в голове то, как исказилось ее прекрасное личико при виде моей формы. Вот она мила и легка. И вот уже ненавидящий взгляд. Отматываю назад: снова мила и легка – видит форму – чувствует ненависть. И так по кругу без остановки.

В закольцованной петле мыслей я не замечаю, как дохожу до здания ратуши. Некогда ослепительно светлый замок из снежного мрамора таится под броней черного железа. Он, так же как и я, белый аристократ, скрывшийся на время под черной формой врага. Через неделю будет пять лет, как город Йен принадлежит захватчикам. Пять лет слез и горя. Пять лет унижений и отвращения к себе. Пять долгих непрошенных лет…

Я собрал немало информации о чернокрылых за это время. Узнал несколько слабых мест. У меня есть половинка медальона. Если собрать целый артефакт, можно получить контроль над духом Белого замка, сердца города Йен. То есть ратуши по-новому. Но пока я один, не смогу его использовать. Душа ноет и просит освобождения. Сердце начинает биться часто-часто, как только я позволяю себе на миг представить, что мне удастся свергнуть ненавистный Черный Режим. Но я запрещаю себе радоваться раньше времени. Запрещаю душе ликовать. Не хочу опьянеть от власти, которая сокрыта в приобретенных мной знаниях, и оступиться. У меня нет права на ошибку.

Я поднимаю ввысь голову. Темная ночь по-прежнему господствует над городом. Черные шпили сливаются с эбонитовым небом, по которому вспышкой пробежало сияние семи потоков. Мы так называем необычное природное явление – светящиеся извилистые полосы на небосводе. Только Великая ночь владеет сиянием семи потоков. Хороший знак. Мне становится капельку легче от непревзойденной энергетики этого чуда.

Толкаю высокие створчатые двери и захожу внутрь. Иду по любимым когда-то коридорам. Раньше светлым, теперь темным. С потолков спускаются кованые люстры со свечами. Чернокрылые плохо знакомы с бытовой магией. Я морщусь от неприязни. И тут же смотрю по сторонам. Не заметил ли кто моей секундной слабости. Никого. Я с облегчением делаю глубокий вдох и выдох. Медленно, будто стараясь прочувствовать каждую частичку воздуха. Размеренное дыхание приводит меня в чувство, и я двигаюсь дальше. В кабинет генерала Альх Раат Кортона. С этим у меня личные счеты. Задвигаю ненависть на задворки подсознания и улыбаюсь. Отдаю честь ставшим уже привычным за пять лет ига движением – три удара кулаком правой руки по груди в районе сердца. Вытягиваюсь по струнке.

Демон молчит. Но не потому, что занят. Он получает удовольствие от того, как ему присягает представитель эльфийской аристократии. Генерал склоняет голову набок. Его черные как нефть волосы небрежно спадают на лоб. Он довольно щурит желтые глаза с вертикальным зрачком. Гаденько ухмыляется. Медленно поднимается из-за стола и обходит меня кругом.

– Все хочу спросить, как тебе наша форма, Ларьен?

«Тебе, Ларьен, – повторяю про себя. – Я тебе друг, что ли, чтобы называть меня по имени?» С трудом удерживаю маску безразличия.

– Нравится? – Он поднимает черную как прогоревший уголь бровь. В каждом жесте сквозит издевка.

– Она очень практичная и удобная, господин генерал Кортон, – намеренно выбираю правдивый ответ. Дежурно улыбаюсь и прилагаю усилия лесного великанского медведокрыла для подавления агрессии. Прячу ее на задворки сознания. Так глубоко, что не отыскать и не почувствовать сильнейшим менталистам мира. Еле слышно делаю успокаивающий глубокий вдох.

Я чувствую, как легкая волна магии аккуратно крадется в мое сознание. Будто маленький ручеек, текущий в горах между камней. Делаю вид, что не замечаю, и впускаю. Но туда, куда хочу. Кортон – телепат и прощупывает меня при каждом визите. Чернокрылый обнажает острые клыки в довольной улыбке. Мой ответ его полностью устраивает. Не знает, что проигрывает. Глупец.

– У господина генерала есть какие-то особенные распоряжения на сегодня? – я сама вежливость и покорность. О том, как меня при этом тошнит, я подумаю, когда выйду отсюда.

Чернокрылый подходит к стеллажу из красного дерева со множеством выдвижных ящиков, простирающихся до самого потолка. Разворачивает крылья и горделиво взлетает к верхней полке. Выдвигает один из ящиков и достает тонкую папку. Кидает ее вниз. Я ловлю проворным движением и сразу открываю.

– Я не давал разрешения открыть.

Без грамма эмоций закрываю папку. Альх Раат спускается с верхотуры, шумно маша крыльями. Воздушный поток сметает бумаги со стола. Они поднимаются на мгновенье, а потом опускаются, кружась, как лепестки цветов священного дерева Аритрен.

– Вот теперь открой.

Безусловно, нет никакой разницы – открыть сейчас или полминуты назад. Но ему важно подчеркнуть свое превосходство в незначительных мелочах. Подчиняюсь. Наискосок пробегаю предисловие.

– По сведениям Черной разведки, в городе сепаратисты. Надо найти их главаря. Походи по улицам. Посчитывай людей. Найди мысли нужного человека и дай координаты. Вопросы?

Знаю заранее – в действительности он никаких вопросов не ожидает. У генерала это способ закончить беседу.

– Нет, господин генерал Кортон, – выдавливаю ожидаемый ответ. Мое нетерпение вырывается из клетки подсознания. Усилием воли сохраняю титаново спокойствие.

Послушно отдаю честь и бодро покидаю ненавистный кабинет. Активно иду по черным коридорам и лестницам и наконец оказываюсь на свободе. Вдыхаю свежий воздух, и становится легче.

Оставив за спиной один квартал, оборачиваюсь. Делаю вид, что поправляю плащ на плече. Быстрым взглядом сканирую улицу. Подключаю ментальную волну.

Слежки нет. Мне удается вздохнуть спокойно. Облегчение накатывает мягким пушистым облаком. Я позволяю себе дойти до дома в состоянии «отключки». Это похоже на транс, в котором я ничего не слышу. Однако в долгом состоянии он опасен. Притупляются слух, зрение и реакция. Поэтому я прибегаю к такому способу отдохнуть нечасто. Сегодня предстоит услышать много мыслей, большинство из которых будет выворачивать меня наизнанку. Перед таким серьезным заданием нужна передышка.

* * *

Поднимаю глаза на фасад дома. Ноги сами принесли к моему старому особняку, в котором проживает Альх Раат Кортон. Уже пять лет прошло, но на подсознательном уровне маршрут «до дома» так и не переориентировался на мою лачугу на окраине Йена. Тогда, давно, кажется, уже в прошлой жизни, фасад этого здания покрывал дикий розовый виноград. Розовыми были не только плоды, но и цветение, и прожилки листьев. Когда отступала Великая ночь, виноград оживал, выпускал молодую листву. Я помню, как мы с отцом посадили его. И помню, как нещадно его выдирали чернокрылые, как кидали листву и ветки в огонь. Те кривились и трещали в пламени. Казалось, я слышал их плач. По собственной жизни, по ушедшим хозяевам, по мне.

Провожу рукой по черному железному щиту, составляющему сейчас композицию фасада дома. Его холод пронзает ладонь. Мне настолько горько, что кажется, будто кровь замерзла и острые концы льдинок ранят меня изнутри. Режут каждый кусочек тела на мелкие лохмотья. «Я должен освободить город», – мысленно подбадриваю себя и шагаю в сторону дома. По краю зрения проскакивает зеленый цвет. Я удивляюсь. Но все же оборачиваюсь. Ищу маленький зеленый комочек. Внизу из-под щита в отрезке между камнями мостовой и фундаментом здания несгибаемо гордо торчит росточек винограда.

Тревожно оглядываюсь по сторонам и отмечаю, что все «чисто», ни охраны, ни патрульных. Применяю заклинание отвода глаз, присаживаюсь на корточки и остервенело копаю голыми руками землю вокруг ростка. Узкий промежуток между камнями не дает мне сразу вытащить растение. Я царапаю пальцы, грязь противно забивается под ногти. Через минуту все-таки выуживаю виноград, достаю из кармана платок и бережно заворачиваю своего старого друга.

Встаю, еще раз нервно оборачиваюсь по сторонам. Мне сегодня везет. Через квартал скидываю заклинание отвода глаз и устремляюсь домой.

По пути решаю заглянуть к близняшкам-цветочницам, чтобы купить горшок для Винни. Это странно, что взрослый мужик дал имя растению?

– Господи-и-ин? – вырывает меня из размышлений голос одной из хозяек лавки. Звонкий, как весенняя капель.

– А?

Сестры переглядываются и сдерживают улыбки. Оказывается, они уже меня о чем-то спрашивали, но я в состоянии транса явно заторможен.

– Эм… Вот… – я аккуратно выуживаю росток и протягиваю девушкам.

Та, что стоит ближе, выхватывает у меня ценный груз. Я волнительно вздыхаю.

– Все будет хорошо, господин.

– Ларьен, просто Ларьен.

– Все будет хорошо, Ларьен.

– Мэнди, взгляни, – обращается хозяйка лавки к своей сестре и открывает маленький кулек с моим виноградом.

Та аккуратно дотрагивается указательным пальцем до листочка.

– Сейчас гляну, Селин. – Пару секунд она стоит с закрытыми глазами, не отрывая руки от растения.

– Виноград розовый. Эхенетикус плантариум. Древний эльфийский сорт. Кличка Винни.

– Ларьен, вы дали ему имя? – удивляется Селин.

– Как мило, – воркует Мэди. – Как у вас это получилось? Вы маг земли?

– Н-нет… это случайно, – нагло вру.

Мэнди косится на меня с интересом. Селин заботливо сажает Винни в горшок, поливает и читает какое-то заклинание.

– Ну вот, Ларьен, ваш друг в целости и сохранности.

Мэнди принесла холщовую сумку, а Селин опустила туда горшок.

– Не нужно это видеть лишним глазам, – шепчет вторая.

– Спасибо, сколько с меня?

– Два пятьдесят за горшок и землю, – ловко орудует счетами Мэнди.

– Остальное в подарок, – добавляет Селин.

Девчонки улыбаются, у них чуть краснеют щеки и кончики ушей. Я читаю их мысли, одинаковые, как оттиск государственной печати на двух отдельных бланках. Они тронуты моим отношением к цветку. Я безмерно смущен.

– Спасибо, милые барышни, – я делаю вежливый кивок. Они отвечают книксенами. И, конечно, заверяют, что ждут меня снова.

Дома оставляю Винни на подоконнике. Переодеваюсь в простонародную одежду и накидываю старенький плащ. Такое ощущение, что я совсем размяк из-за дорогих сердцу воспоминаний. Позже подумаю об этом. Работа не ждет. Выхожу на улицы любимого города. Они, как всегда, принимают меня радушно и радостно, как старого друга. Йен любит меня. Я отвечаю взаимностью.

* * *

Итак, с чего начать? Мысленно представляю карту города. От здания ратуши лучами расходятся семь улиц. Самая правая – улица Священного дерева Аритрен. Сейчас она называется улица Победы. Но я помню старые названия наизусть. Каждый тупик и закуток по-прежнему в моем сердце и голове с названиями, данными первым правителем Эльфийской империи Анториэлием Великим. Где сейчас непобедимое эльфийское войско? Поджали хвосты и отступили. Трусы.

С другой стороны, смелые и отважные противники текущего режима частенько восстают против новой власти. Они не боятся. И они проигрывают. Все почему? Нет четкой системы. Нет терпения выждать, найти болевые точки и поразить их раз и навсегда. Мне жалко очередную группку неумех. Поэтому я без энтузиазма выполняю это задание.

Улица Священного дерева Аритрен ведет к порту «Анториэлий». Теперь это порт имени Корстона. Куда же без него? Порт и набережная Лотоса, ныне Индустриальная, очень активный район, где раскинулись магазины различного толка, торговые ряды с площадью и цирком, пара публичных домов. Думаю, именно там, в кипящей сутолоке приезжих, маргиналов, торговцев и уличных девок, надо поискать группку несчастных сепаратистов.

Я двигаюсь на запад из северного квартала с моей жухлой лачугой.

Медленно прогуливаюсь и цепляю кусочки мыслей окружающих.

Водопадом они врываются в мою голову: «не хватает денег», «не продвигают по службе», «мужа не хочу, хочу садовника», «сегодня надо еще розы посадить», «почему он больше мне не пишет», «как женить на себе мужчину за десять дней», «надеюсь, она ничего не заподозрила».

Режим полностью открытого чтения едва ли сравнится с жаром огня самой нижней ступени ада.

Миновав переулок Лиловый ручей и улицу Зеленая, я сворачиваю в проход Песочный и попадаю на Аритрен. Она горит разноцветными огнями, манит окнами ресторанов, зазывает на представление голосами артистов.

Очень скоро Великая ночь покинет город Йен. Отпустит его на свободу обычной жизни. Снова вступят в силу привычные нам сутки со световым днем. Эльфы называют день отступления Великой ночи Священный рассвет. Как же хочется встретить его свободным… Но пока это невозможно.

К большому рассвету готовятся все горожане. Поэтому улица торговцев кипит, как наваристый суп в котле дворцового повара.

Я пробираюсь сквозь суетящиеся толпы. Мое сознание по-прежнему открыто. Кислый привкус во рту сообщает об истончающемся магическом резерве. Решаю порыскать еще полчаса, а потом сделать перерыв. Снова перебираю мысли. Не нахожу ничего путного. Иногда я читаю такое гадкое, что внутри все скручивается нервным спазмом.

Терплю. Жалко будет потратить столько энергии и ничего не найти. Шарю по людям, скольжу по их фигурам магией. Опираюсь на стену здания, чтобы немного отдохнуть. «Карта города»… «определить план», – врываются в мою голову отдельные фразы. Я прислушиваюсь. Напрягаю все мышцы. Обостряю восприятие и прислушиваюсь вновь.

«Половинка амулета у генерала Кортона». Ого, как интересно! Не знал об этом. Напрягаюсь еще сильнее и выжимаю последние капли из магического резерва. Перед глазами танцуют черные мушки, они разрастаются в слепящие звезды. У меня кружится голова. К горлу подкатывает тошнота. Дыхание заканчивается, я судорожно хватаю ртом воздух. В ушах звон центральной колокольни. Огибаю здание и захожу в Ветошный переулок. Укромный и тихий. Вход настолько узок, что незаметен между высокими зданиями, обращенными фасадами на улицу Аритрен. Прячусь за стоящими пирамидой ящиками. И позволяю себе слабину. Меня выворачивает прямо на улице сегодняшним совершенно невкусным обедом. Дрожащими руками достаю колбу с восстанавливающей резерв жидкостью. Она густая, концентрированная, вязкая и невыносимо горькая. Горькая настолько, что даже запах у нее едкий. Зажимаю нос, проглатываю содержимое склянки. Еле удерживаюсь, чтобы не вернуть ее обратно, добавив к обеду. Вдох… Выдох… еще раз вдох… еще выдох. Звезды в глазах постепенно гаснут, зрение восстанавливается. Я стою, упираясь руками в стену и таращась в пол, не могу разогнуться. Иногда мне жаль, что все мысли, которые я сегодня принял в себя, нельзя вот так же вернуть.

– Плохо? – раздается совсем рядом женский голос.

– Нормально, – машинально отвечаю я.

– Перепил?

– Не пью, – фыркаю я и поднимаю голову. Магический резерв восстанавливается. Чувствую уже знакомую ауру. Фигурка в плаще – фея с фиалковыми глазами. Мне становится не по себе. Представляю, как я сейчас выгляжу. Рваная старая одежда, затертый плащ, растрепанные волосы.

Девушка осторожно делает несколько шагов к пересечению переулка, выглядывает на улицу. Резко отстраняется и прячется за пирамидой ящиков. Я следую за ней.

– От работы тошнит? – шепчет она мне на ухо. Аромат жасмина и мускуса снова жжет легкие. Открываю рот, чтобы съязвить в ответ, но не успеваю.

– Она где-то здесь, – прерывает наш странный диалог окрик военного. Я слежу за тенью, считываю ауру. Чернокрылые. Пять особей.

Девчонка пугается. В ее широко открытых глазах читается паника. Она пытается бежать, но я перехватываю ее за талию и закрываю рот свободной рукой. Крепко прижимаю к себе. Медленно, тихо, подобно крадущейся рыси отступаю в самый темный угол. Накидываю на нас иллюзию в виде ящиков.

– Тш-ш… нас не видят, – еле слышно шепчу ей на ухо.

Девчонка застывает в моих объятиях. Напряжена, натянута, как тетива эльфийского лука. Пятеро чернокрылых заходят в переулок. Тщательно всматриваются в темноту. Я чуть дотрагиваюсь до ауры первого. Осторожно, будто маленьким легким перышком. Пустышка без магических способностей. Перескакиваю на второго, на третьего… Просматриваю всех – пустые. Вздыхаю облегченно.

Хотя вероятность встретить мага среди патрульных чернокрылых ничтожна мала, все равно могло сильно не повезти. Из-за недостатка способностей у этой расы хорошо развиваются механизмы. Завоеватели зовут это «технологиями». Среди поисковых устройств есть тепловизор. Он ориентируется на температуру человеческого тела. Работа в стане врага позволила мне изучить эти новомодные штуковины. И – вуаля! – я знаю, как их обмануть. Но, по правде говоря, мне ни разу не довелось использовать теорию на практике.

Патруль собирается покидать переулок. Мы облегченно вздыхаем. Вдруг главарь ведет носом по ветру. Я повторяю его жест и чувствую аромат жасмина и мускуса. Твою мать… Он вертит головой по сторонам. Медлит. Еще раз принюхивается. Девушка чуть подрагивает в моих руках. Я сжимаю сильнее. «Все будет хорошо, не дергайся», – посылаю ей мысленную поддержку. Та бьется о купол ее ментального щита. Пробиваю еще раз. Фея с глазами цвета фиалки замирает. Поняла, делаю вывод я.

Тем временем крылатый страж поднимает голову к небу, расправляет огромные кожистые крылья и взлетает. Боком. Переулок слишком узкий. Картина комичная. Мы переглядываемся, понимая друг друга без слов. В ее глазах бегают истерические смешинки.

Синхронно наблюдаем за врагом. Страж осматривает верхушки коробок. Видимо, думает, что беглянка могла притаиться на вершине одной из них. «Ошибаешься», – с наслаждением думаю я.

Наконец он планирует вниз. Я готов расслабиться и выдохнуть. Но не тут-то было. Глава группы достает тепловизор и наводит прямо на нас. Зажмуриваю глаза и вливаю в иллюзию больше силы. Имитирую синий цвет для экрана тепловизора. Размываю очертания наших фигур в простые синие кляксы. Чернокрылый осматривает весь переулок с помощью прибора.

– Чисто, – командует лидер группы.

Ощущаю дрожь в коленках. Адреналин огнем жжет кровеносные сосуды и заставляет сердце колотиться так сильно, что мне кажется, сейчас разорвет грудную клетку. Ох, надо же, получилось обмануть их хитрую аппаратуру.

По-прежнему не отпускаю фиалковую фею. Она кусает меня за палец, намекая, что можно было бы уже разжать руки. Я взбудоражено вздыхаю. К пережитой и уже осознанной опасности добавляется жгучее желание. Девушка поворачивается в кольце моих рук. Маленькая, хрупкая и испуганная. Широко распахнутые фиалковые глаза чуть блестят в свете луны. Пытаюсь скрыть не вовремя разгоревшуюся страсть. Переключаюсь на ее чувства – она все еще дрожит от пережитого стресса. Успокаивающе глажу ее по голове. Зарываюсь рукой в жесткие пепельные волосы. Они уложены каким-то косметическим средством, торчат ежиком на затылке. Обнимаю, настолько нежно, насколько могу.

– Все хорошо, они ушли, – заботливо провожу рукой по спине.

– Спасибо, капитан армии чернокрылых, – звучит благодарность с издевкой. Как это мило. Я в недоумении разжимаю руки, а она делает шаг назад.

Разум возвращается ко мне и стучит в черепную коробку: «Друг, ты реально капитан чернокрылых. Что ты сейчас сделал?» Я мнусь и упорно не хочу принимать правду. «Ты совершил предательство», – не унимается проснувшаяся рациональная сторона. Я глупо закусываю губу. Несносная девчонка улыбается. Через секунду дает деру. В один шаг нагоняю ее и хватаю за локоть.

– А ну стоять! – недовольно цежу сквозь зубы.

– Эй, не заставляй убивать тебя. Это было бы нечестно.

Впадаю в ярость.

– Не доросла еще, чтобы отправить меня на тот свет, – гневно выплевываю в ответ. – Говори!

– Ну… я есть хотела… украла пару яблок. Они заметили.

– В глаза смотри, – легко дотрагиваюсь до подбородка, заставляя девушку обратить на меня взор. Она нервно смаргивает, по щекам стекают слезы. Даю слабину и не считываю ее мысли. Ругаю себя за это, но удержаться не могу. Утешаю, обнимаю.

– Ой, все… не надо… ну не плач, детка, – стираю слезы с разрумянившихся щек.

– Голодная?

– Да, – фиалковая фея смущенно кивает.

– Пойдем, я тебя накормлю.

Беру ее за руку. Ладошка мокрая от страха.

– Я тебя не трону, обещаю, – дружелюбно улыбаюсь.

Она медлит. Трогательно переминается с ноги на ногу. Что-то решает. Оттаивает, и мы переулками направляемся к моей лачуге. Я упорно держу заклинание отвода глаз на двоих. Это сложновато даже для меня. Снова кисловатый привкус во рту говорит о подходящем к концу магическом резерве. Я так и не восстановился до конца.

Мы дома. Сидим за моим невзрачным, наспех сколоченным столом. Она ест. Я смотрю, опершись подбородком на упертые локтями в стол руки. Улыбаюсь как дурак. Замечаю, что веду себя по-идиотски. Смущаюсь. Непривычное ощущение.

– Травяной чай? – задаю вопрос, чтобы скрыть странные для меня чувства.

– Ага, – кивает она.

Я подрываюсь как ошпаренный за чайником. Он как раз кипит на плите. Мельком думаю о том, что ненавижу плиту и готовку.

Эльфийка издает тихий смешок.

– Что? – я поворачиваюсь.

Она отрицательно мотает головой, мол, «ничего» и обворожительно улыбается.

Я снова отворачиваюсь к плите, наливаю две чашки чая, завариваю травяной сбор. Надеюсь, ей понравится.

– Добавь немного розмарина, пожалуйста, – неожиданно просит Ари.

– Розмарина? В чай? – глупо интересуюсь я.

– Да, ты же чай наливаешь сейчас.

Повинуюсь, сыплю щепотку розмарина в ее чашку.

– Я Ларьен.

Ставлю чай напротив нее.

– Ариниэль.

Она делает глоток. Заговорщицки молчит. Улыбается.

– А полное имя? – неожиданно выдаю я.

– Мы уже пять лет как забыли свои полные имена. Не так ли, капитан чернокрылых? – в голосе ирония, переплетенная сталью.

Я щелкаю пальцами.

– Полог тишины? – чуть испуганно спрашивает Ариниэль, моментально меняя тон.

Медленно киваю. Девушка поджимает ноги, обхватывает руками коленки.

Я двигаю свой стул от так называемого стола ближе к ней. Не хочется, чтобы сейчас между нами была преграда в виде этих старых досок. Она заметно напрягается.

– Ларьен из рода Песни северных ветров. – Впервые за время ига чернокрылых я произношу свое полное имя. – Я не забыл и не забуду никогда, – шепчу сорвавшимся куда-то в безмолвную пропасть и пропавшим там голосом.

– Ариниэль из рода Священного дерева Аритрен.

Что? Из правящего рода? Она?

– Родина тебя не забудет, Ларьен Северных ветров.

В удивлении хватаю ртом воздух. На подходе миллион вопросов.

– Тихо! – она резко вскакивает и прикладывает палец к моим губам.

Я молниеносно касаюсь горла. Так и застываю в этой позе, не успев нейтрализовать заклинание. Дерзкая фиалковая фея вскакивает и ловко выпрыгивает в открытое окно. Я кидаю мысленный аркан, но не попадаю. Вижу только городскую беседку, увитую дикими розовыми розами. Ха! Картинка-мыслеотвод. Мило…

Два часа без движения. Прочитать нейтрализатор не могу, щелкнуть пальцами для активации заклинания жестом тоже. Быстро она меня уделала. Чувствую себя идиотом. Хотя что значит: чувствую. Я он и есть – дебил, горный ветвисторогий козел, недоразвитый дикий вепрь. Злюсь, бешусь. Еще через час принимаю, остываю. Признаю – размяк. Цветок этот, девчонка… Тело затекло, как будто меня облили жидкой смолой, а потом заморозили в вечных льдах. Мышцы терзает противной, медленно плавящей болью.

* * *

Утром обнаруживаю себя на полу в кухне. Я заснул, пока заклинание еще действовало, и свалился, как только перестало. Даже падение со стула не разбудило меня. Потер глаза и потянулся. Каждую косточку ломило, как будто всю ночь разгружал прибывавшие в порт корабли. Такое приходилось делать в первый год плена. Пока меня не поставили перед выбором. Он был очевиден: вооруженные силы чернокрылых. Я согласился. Прикинулся покоренным. Дослужился до капитана. Вчера чуть не потерял все, спасая принцессу Ариниэль. Так и не нашел достойного оправдания своего поступка. Банальная слабость из-за красивой девчонки и меланхоличной ностальгии по старому городу.

Весь следующий день верчу в голове беседку, обрамлённую вьющейся розой. Значит ли для Ари что-то эта картинка. Или это просто обманка и ничего более?

Параллельно брожу по переулкам и проездам, пересекающим улицу Аритрен. Поток чужих мыслей то и дело прерывается. Где сейчас моя фиалковая фея? Почему принцесса здесь? Почему короткие волосы? Почему нищенская одежда? Одни сплошные вопросы и загадки.

Лепестком розы по садовому ручью проплывает фраза «часть амулета у Кортона». Да, так оно и есть, отмечает беспокойное сознание. «Нужно найти вторую». Как интересно! Сразу изучаю толпу и ищу, чья эта мысль. Легкий поворот влево. Делаю вид, что рассматриваю метательные кинжалы на прилавке оружейника. Сам скольжу по людям. Продавец протягивает мне блестящую пару острых ножей размером с ладонь. «Неплохие», – отмечаю краем сознания. Основное внимание направлено на розыск.

Оплачиваю покупку, машинально помещаю обновку в голенище левого сапога, в отведенный для таких вещей карман. Он укреплен изнутри зачарованной железной пластиной, чтобы не поранить ногу при деформации обуви. Например, при падении с лошади или боевого тигра.

Подхожу к прилавку с правой стороны. Женские безделушки. Сканирую другую часть улицы. Она обращена к порту. Через прилавки виднеется лазурная набережная. Чернокрылые гады еще не успели ее «переодеть» в железные доспехи. Блики луны играют на чуть тревожной поверхности воды.

Вот он! Нашел! Фигура мужчины в плаще с капюшоном двигается вдоль набережной. Как ищейка, напавшая на след и держащая нос по ветру, активно пробираюсь через толпу вдоль улицы. «Не потерять, только не потерять его». Набережная стремится на север, в то время как Аритрен уходит истоком к ратуше. Сепаратист отдаляется. Я теряю его из вида. Решаю рискнуть и попасть на набережную через переулок Цветолиста. Там я снова поймаю его мысли. Получится, непременно получится. Сворачиваю в такой долгожданный переулок, бегу на пределе возможностей. Резко торможу за несколько шагов до выхода на набережную, притаиваюсь за углом. Открываю сознание, чужие мысли хлещут привычным водопадом. Платья, покупки, праздник – не то, все не то. Сканирую людей, перебираю. Он где-то здесь, уверен.

Корабли, товары, погрузки, – опять не то. Не мог же он сквозь землю провалиться. Я бежал быстро. По всем расчетам, я должен опередить его на этом перекрестке. Остается одно – он зашел в какое-то здание. Набережная, Аритрен и Цветолиста образовывают своеобразный треугольный квартал. Искомое здание где-то тут. Остальное время трачу на походы между домами. Ничего не нахожу. В голове мерцают звезды, в глазах роятся черные мушки. Пора отдохнуть. Я делаю перерыв в кафе на берегу реки. Смотрю на медленно проплывающие суда, суденышки, лодки и даже плоты. Последние не платят за швартовку, машинально отмечаю я. Наблюдаю, как корабль далеко в дельте реки разгружают на плоты. Швартовка в дельте дешевле в десять раз. Усмехаюсь. Кто-то очень рукодельный и смекалистый решил разгрузить товары почти даром. Мой взгляд падает на противоположный берег. Старый эльфийский парк. Нынче забытый и неухоженный. У чернокрылых нет любви к растениям. Они не любят природу, как любим ее мы. Парк им неинтересен. Сейчас за ним никто не следит. Условный день неумолимо движется к концу. Я смотрю на хронометр. Сильно я сегодня задержался. Расплачиваюсь и снова бросаю взгляд в окно. Старый пешеходный мостик с ажурными белыми перилами захватчики разнесли в пыль. Мешает высоким баржам зайти выше по течению реки. Теперь мест для швартовки в пять раз больше, чем во времена Эльфийской Империи. А не в этом ли парке та беседка, что весь день не дает мне покоя и активно прокручивает мозги через мясорубку догадок.

Спускаюсь по лестнице к пристани и иду вдоль пришвартованных судов. Все они покачиваются в такт легким волнам. Поскрипывают на порывах ветра, случайно забредшего в Йен с моря: крек-кряк… крек-кряк… Прислушиваюсь к этой странной мелодии и зависаю. Успокаиваюсь и восполняю подбитый за день магический резерв.

– Прогулка на лодке, прогулка на лодке, – босой мальчуган бежит вдоль берега.

– Прогулка на лодке, господин, – парнишка теребит меня за рукав, и я возвращаюсь в реальность. Киваю. Послушно иду за провожатым. Он подтягивает лодку на песок. Я ступаю на борт.

– Мне в один конец, вот туда, – показываю на противоположную сторону и размещаюсь на корме на пассажирском сиденье.

– Что там делать-то? Одни заросли, – скучно протягивает парень. Я строго смотрю ему в лицо.

– Хозяин – барин, как скажете, – мальчонка поднимает руки в примирительном жесте. Усердно гребет. Лодка рассекает темные воды Эллиниреи. Ныне Черная речка. Гады чернокрылые. И названия у них дурацкие. Я морщусь, как от острого картомина, каким приправляют суп захватчики. Лодка недовольно шаркает о дно. Парень хочет спуститься в воду, чтобы вытащить ее на берег.

– Не нужно, я перепрыгну. – Кидаю парню монету и одним рывком перескакиваю на песок. Парнишка отчаливает, а я устремляюсь в глубь заброшенного парка.

Вспоминаю, как мы с родителями гуляли здесь. Сахарная вата казалась мне верхом кулинарного искусства. Каждый раз мама запрещала есть сладости, и каждый раз я приводил несметную армию аргументов, почему именно сейчас непременно надо полакомиться. Мы проводили здесь выходные, когда я стал взрослым. Мама подкалывала меня насчет ваты. Папа делал вид, что не помнит такого, занимая мою сторону.

Ах, вот она, та беседка. Трогаю нежные розовые бутоны. Они спят. Ждут солнца. Как и весь город Йен. Осторожно шагаю внутрь. Свет луны сквозит через розовые листья. Устраиваюсь удобно на лавке, вытянув уставшие за день ноги. Довольно потягиваюсь. Откидываю голову на деревянную решетку, по которой вьются растения. И закрываю глаза. Тонкий цветочный аромат витает в воздухе.

Еле мерцающая надежда. Она то становится чуть более яркой, то угасает, как давно погибшая звезда. Призрачная, еле уловимая, дрожащая на грани реальности.

На что надеюсь? На крошечный клочок ее мысли, который я ухватил за хвост? Он медленно проскальзывает сквозь пальцы, заставляя меня корчиться от пронизывающего ожидания, время тянется, как мед с ложки, который я на обеде хотел съесть, запивая горячим ароматным травяным чаем.

Вспомнил, с каким наслаждением потерся щекой о ее густую шевелюру, когда обнимал в темном переулке, спасая от чернокрылых. В тот вечер аромат жасмина и мускуса легкой волной коснулся моего обоняния. И чего я жду? А главное, зачем? Не могу ответить себе на этот вопрос. Злюсь. Недовольно морщусь. Распахиваю глаза, вскакиваю, нервно хожу от одного конца беседки к другому. Еще сильнее злюсь, до боли в сжатых кулаках. Я страдаю ерундой, но признать этого не хочу. И все же жду. Пять минут. Бросаю взгляд на хронометр. Позволю себе дотянуть до половины двенадцатого. Время мучительно утекает. Пинаю лавку от досады. Зол на себя за весь этот бред. Да с чего я решил, что она будет здесь?

Легкая тень смятения, нетерпения, трепета и желания неожиданно, но в то же время долгожданно касается моего сознания. Я резко оборачиваюсь. Слышу летящие шаги, чуть тревожащие траву газона у беседки.

Замираю. Затаиваю дыхание. Кислород заканчивается. Но вздохнуть страшно. Будто теплое дыхание разрушит мою мечту, как снежинку на морозе.

Тонкая фигурка в свете луны появляется в арке входа, обвитой кустистыми розами.

На лице Ари удивление. Она делает осторожный шаг навстречу. Холодный луч мелькает в ее широко раскрытых фиалковых глазах. Она тоже не верит. Не верит, что я пришел… что пришла она…

Бросаюсь навстречу, сжимаю в объятиях, запуская одну руку в волосы, а второй притягивая за талию. Знакомый запах жасмина и мускуса врывается в мои легкие. Впиваюсь горячим поцелуем в ее губы. На мгновение пугаюсь того, что получу отказ. Сердце падает за Грань. Секунда. Ее страстный ответ заставляет душу коснуться холодных звезд над темным эльфийским лесом и задохнуться от нехватки кислорода.

Теряю реальность. Растворяюсь в бьющейся молодым источником страсти. Остаемся только мы. Кажется, больше никого нет в полночном городе Йен.

Сплетенные тела, сдерживаемые стоны, рваные движения будоражат меня.

Буря сознания пробивает ментальный щит Ари. Беспардонно врываюсь в хаос мыслей моей принцессы и тону. Напрочь пропадаю, отдавшись наслаждению женщины рядом со мной. Ей нужен просто я – без титулов, денег, перспектив. Никогда такого не чувствовал. И сейчас теряюсь от того, как нравлюсь ей. Волшебно, когда ты так желанен. Именно ты, без всей этой придворной шелухи. Уверен – будь я простым крестьянином из самой замшелой деревни, она бы хотела меня так же, как сейчас. Жаль, что это всего лишь миг. Хотя и неистово приятный. Пьянящий, кружащий голову и сбивающий с ног.

– Ари, – хрипло шепчу ей в губы.

– Ш-ш-ш. Разговоры расстроят нас обоих.

С горечью отмечаю, как она практична в такой романтичный момент…

Целую ее пальчик, коснувшийся моих губ и запрещающий говорить дальше. Молчаливо киваю в знак согласия. Обнимаю мою фиалковую фею и забываю обо всем на свете.

Теряю почву под ногами от невероятной страсти, причина которой я.

Она открывает глаза и любуется мной. Ловит движения, дыхание, мимику. Каждую черточку. Улыбаюсь как блаженный, опьяненный ее ошеломительными чувствами. Я счастлив в первый раз в жизни. И влюблен. Тоже в первый раз.

Некоторое время мы лежим на газоне у беседки, обнявшись. А потом она уходит. Я с грустью смотрю вслед. Если обернется… если подарит мне еще один теплый взгляд… не все безнадежно. Наблюдаю за точеной фигуркой в лунном свете. Блики играют в ее пепельных волосах с фиолетовым отливом. Молю – подари надежду. Жду… Болезненно, нервно и остервенело.

Наконец она останавливается и кидает взгляд через плечо. Посылаю в ответ воздушный поцелуй. Она делает вид, что ловит и прижимает к груди. Открыто и тепло улыбается. Это контрольная стрела в мое сердце.

Еще полночи лежу на траве и смотрю на звезды. Улыбаюсь как идиот, ощущая ее запах на моих руках. Я влип. Глубоко так… основательно…

* * *

На следующий день брожу в «треугольном квартале» между Аритрен и набережной. Работать получается через раз. Сознание открыто. Мысли прохожих плывут водоворотом, но не анализируются. Выдворяются прочь воспоминаниями о вчерашней ночи. Забредаю в совсем незаметный тупичок. Здесь темно, и только лунный свет где-то наверху рисует более светлый квадрат эбонитового неба.

Ловлю на ходу чьи-то мысли: «И розмарина в чай положи». Розмарина? Ари? Крадусь к открытому окну, откуда доносятся обрывки разговора. С грацией лесного кота неслышно поднимаюсь вверх по нескольким пустым ящикам, которые так и не забрала чистящая служба.

– Завтра доставят партию оружия, никуда не суйся без меня.

– Гордон, солнышко, ну куда я без тебя, – долетает до меня ее приятный голосок.

Ари… Я считываю эмоции: теплота, забота, любовь…

Я прислушиваюсь к собеседнику и ощущаю ответные чувства. Как удар под дых, меня сваливает эта нежная волна их взаимоотношений. Краем сознания отмечаю, что они прощаются. Кровь бьется в висках. Спешно спрыгиваю с ящиков и несусь ко входу. Я должен узнать, кто это. Широкоплечий парень в плаще прикрывает за собой дверь и направляется в сторону порта. Тянусь мысленным арканом за гаденышем Гордоном, ловлю… и мысленно умираю. Это вчерашний сепаратист, за которым я следил, а потом потерял в толпе… Это он главарь группировки. Ариниэль с ним… Внутри что-то рушится, лопается, то закипает и жжет, то замерзает и царапает. Я поднимаю глаза на здание и запоминаю адрес. Он раздирающим ожогом отпечатывается на моем сердце. Дом 3 дробь 1 по Индустриальной набережной.

В тумане добираюсь до ратуши. На диване у стены жду приглашения в кабинет. Откидываю болящую голову на спинку. Сознание полуоткрыто. Я случайно считываю разговор ожидающих меня вельмож. Император Чернокрылых говорит с Кортоном.

– Ты уверен, что он смирился?

– Нет.

– Сломай его, наконец. Или ты слабак?

Какое еще испытание мне приготовила судьба? Дверь в кабинет открывается, один из трех стражей приглашает меня войти. Собираю остатки воли, поднимаюсь с места и шагаю на эшафот. Мои переживания бьются в сердце, в мозгу, в сознании и в подсознании. Я разбит и подавлен. Возвожу ментальный щит и глупо надеюсь, что Кортон не раскусит меня.

Охранники тянутся по стойке смирно, закрывая выход своими тренированными телами. Отмечаю это с опаской.

Император кивает, разрешая мне говорить. Он и генерал ожидают результат. И я даю его им.

– Дом 3 дробь 1 по Индустриальной набережной.

С уст чуть не срывается «набережной Лотоса». В этот момент меня касается ментальная волна Кортона. Я стараюсь сосредоточиться. Но кровоточащее сердце тянет все внимание на себя. Титаническим усилием удерживаю ментальный щит.

– Поставка оружия завтра. Проверяйте плоты. Вся команда прибудет на разгрузку. Можно всех накрыть, – продолжаю я землистым голосом.

Император довольно кивает. Понимаю, что аудиенция закончена. Делаю церемониальный поклон в сторону правителя. Привычным движением отдаю честь генералу. Смотрю на охранников. Они кидают взгляды на старшего. Кортон кивает. Я выдыхаю. Кажется, проверка пройдена. Устремляюсь прочь из ненавистного кабинета. Иду по черным коридорам, кусаю губы и думаю, что надо убедить Ари покинуть группировку до завтрашнего вечера. Ревность поутихла. Любовь осталась. Пусть будет с другим, но живая и невредимая.

– Ларьен, – суровый окрик генерала останавливает меня. В голове обнаруживаю его ментальный аркан. Понимаю, как глупо запалился. Адреналин вливается в кровь, сердце начинает гулко биться, ладони холодеют.

– За мной!

Чернокрылый заходит в первое попавшееся помещение, следую за ним. Помещением оказываются туалетные комнаты. Я с ужасом ищу маневр отступления. Не нахожу. Пячусь, стараясь что-то придумать. Я могу применить магию. Но ее обнаружит охранка, и сюда сбежится весь Белый замок. Тогда мне точно конец. Тем временем Кортон безжалостно бьет меня под дых. Я напрягаю мышцы, гашу удар, но все-таки сгибаюсь от боли. Виню себя за глупое раскрытие. Откашливаюсь. Поднимаю взгляд и встречаюсь с желтыми, полными гнева глазами Альх Раата. Думает, что разберется со мной в одиночку. Вот он, мой слабый лучик надежды. Если нет подмоги, я смогу его завалить. Теоретически… Нервно сглатываю, пытаюсь урезонить разыгравшийся пульс. Генерал пользуется секундным смятением, дергает меня за волосы, вынимает кинжал с зазубренным лезвием, отхватывает мою хваленую эльфийскую косу и кидает в отхожее место. Ах ты, задница скунса… Знает, подонок, какое это оскорбление для эльфа. В голову приходит Ари с ее короткой стрижкой. Было ли с ней так же? Больно за нее, обидно. И так хочется защитить. Но я не смогу, если сейчас погибну. Собираю сознание в одну точку. Намечаю единственный план, который приходит в голову. Делаю вид, что не могу отдышаться после его последнего удара, наклоняюсь и незаметно вытаскиваю метательный кинжал из левого сапога. Зачарованный карман работает исправно. Оружие на входе никто не смог отследить. Это мой последний шанс – использую его сполна. Быстро разгибаюсь, резко бью левой короткий в челюсть. Кортон не ожидает такого поворота – я правша. Молниеносно хватаю его за волосы и всаживаю кинжал прямо в сонную артерию. Зажимаю ему рот рукой, чтобы сдержать его разочарованный рык. Через пару секунд он опадает. Сканирую ауру, убеждаюсь, что противник мертв. Порядок. Прячу труп в кабинку. В распахнутом вороте окровавленной рубахи что-то блестит. Отодвигаю ткань и вижу вторую половину амулета. Вот это удача! Режу кожаный шнурок, прячу ценную добычу в карман. Вытираю кинжал о ненавистную черную форму Кортона. Возвращаю оружие на его обычное место.

Приоткрываю дверь, ловлю мысли и разговоры.

– Вот этот адрес, – звучит стальной голос императора. – Взять сейчас же!

Почему не завтра? Почему только ее? Воспаленное сознание работает на грани истощения. «Карта города»… «определить план»… «вторая половинка амулета у генерала Кортона», – вертятся в голове бессвязные фразы. Именно их я почувствовал, когда встретил ее. «Родина тебя не забудет, Ларьен». Ах ты ж… зараза… Утыкаюсь лбом в дверь. Это она главарь! Чернокрылым не нужно ждать завтрашнего дня, чтобы накрыть группировку. Ари, что же я наделал… Проклиная свою глупость и безбашенную ревность, решительно выхожу из комнаты. На мое счастье никого нет. Бегу что есть силы по коридору. Открываю окно на лестнице и прыгаю. Заклинание левитации активирует защиту ратуши. Но я уже на свободе. Накидываю на себя заклинание отвода глаз и бегу как заяц от дикого лесного волка. Мимо мелькают люди, дома, прилавки. Выжимаю последние силы, легкие горят огнем, в глазах танцуют черные мушки. Все равно бегу, вкладывая в движения всю оставшуюся энергию. Срезаю пути по знакомым с детства переулкам. В стене дома на пересечении Аритрен и Теневого тупика вскрываю схрон трясущимися руками. Раню пальцы о камни. Достаю амулет телепортации. Стая чернокрылых несется прямо на меня. Кровью активирую портал и исчезаю в пространстве. Падаю на пол в секретной квартире Ари и Гордона.

– Ларьен?! – удивленно восклицает принцесса.

– Ари, любимая, беги, пожалуйста.

– Нет, я не брошу команду. Ты ведь уже понял.

– Пожалуйста, прошу тебя, умоляю. – Достаю из кармана половинку амулета. – Держи, милая, я люблю тебя. Сохрани амулет. Вторая половина у меня дома. Беги, забери. Скройтесь. Не поставляйте завтра оружие.

– Я никуда не иду, – упорствует эльфийка. Ее глаза блестят, медленно наполняясь слезами.

Группа чернокрылых стучит копытами о деревянные ступеньки здания.

– Они уже здесь, Ари. Я прошу тебя! – беру ее за плечи и подталкиваю к окну: – Прыгай.

Целую ее в последний раз на прощание. Отпускаю навсегда.

Двери распахиваются, отряд врывается в комнату. Собираю в руке заряд молнии, приумножаю его кратно количеству военных. С мольбой смотрю на мою фиалковую фею.

«Люблю тебя», – касается меня ментальная волна. Эльфийка прыгает в окно.

Облегченно вздыхаю. Понимаю, что умру счастливым. Направляю шаровые молнии прямо в головы чернокрылым.

Несколько часов схватки. Сбиваюсь со счета, сколько воинов я уложил. Вспышки заклинаний летят и летят. Машинально отбиваю молнию за молнией. Чередую с воздушной волной, не дающей приземляться подмоге. Кисловатый привкус во рту привычно сообщает о подходящем к концу магическом резерве. Весь его остаток я трачу на заклинание взрывной волны. Оно послушно срывается из моих уст, огненная стена летит на очередной отряд чернокрылых. Была ли успешной атака? Я уже не знаю. Сознание отключается, я проваливаюсь в густую вязкую массу обморока.

* * *

Темнота, тишина. Шевелю кончиками пальцев. Они, как ни странно, подчиняются. Открываю глаза. Надо мной походный шатер в стиле армии Эльфийской Империи. Я живой, что ли? Приподнимаю накрывающую меня шкуру. Оцениваю вереницу шрамов на теле. Провожу по ним ладонью. Чувствую шершавую кожу. Зажили окончательно. Сколько я был в отключке? Пытаюсь подняться. Получается с трудом. Сажусь на импровизированной постели. Слева на походном сундуке мой виноград Винни в горшке. Начинаю подозревать, что у меня горячка. Рядом небольшая картонная коробочка. Я оглядываюсь. Шатер закрыт. Тянусь за ней, открываю. Сладкая вата? Какой-то сюрреалистичный бред… Запускаю пальцы в розовую массу, отщипываю кусок и кладу в рот. Она тает на языке, чуть покалывая, оставляет сладкий клубничный привкус. М-м-м… как в детстве.

Жую вату, замечаю, как приоткрывается вход в шатер и оттуда брезжит первый свет.

– Ларьен, очнулся! – Ураган по имени Ари захватывает меня в объятья. – Живой! – принцесса покрывает мое лицо поцелуями. – Душа моя, сердце мое!

– Ари, – я наконец осознаю, что все реально. Я действительно живой, и моя принцесса рядом. Обнимаю ее, вдыхаю любимый аромат жасмина и мускуса.

Ожившая память услужливо подает мне картинки подслушанного разговора с Гордоном. Размыкаю руки и отодвигаюсь. Фиалковые глаза расширяются, а пепельные брови поднимаются в удивлении.

– Что с Гордоном?

– Он тоже живой. Хотя много крови потерял, пока отбивали твое почти бездыханное тело у чернокрылых. Ты в одиночку уложил пятьдесят штук. Это рекорд.

– Любишь его?

– Эм… – она смотрит на меня с каким-то упорным непониманием. Делает паузу, которая медленно разрезает мое сердце на лоскутки. – Да, – наконец отвечает она. Такой спокойный и убийственный для меня ответ. Лучше б я сдох…

– Конечно я люблю брата. Странный вопрос, – эльфийка хмурится, озабоченно трогает мой лоб, проверяя, нет ли жара.

Я смущенно улыбаюсь. Какой же я болван. Ревность – поганое чувство. Мог отправить ее к праотцам из-за такой досадной ошибки. Мне грустно и радостно одновременно. Хорошо, что я успел все исправить. С наслаждением подставляю лицо под ее прохладную ладошку, прижимаю ее к губам, целую.

– Я всегда буду с тобой, моя королева.

– Кажется, после горячки ты еще не совсем адекватен, – фиалковая фея заливисто смеется, откидывая голову назад. – Но я воспользуюсь случаем и скажу «да».

Хватаю любимую в охапку, крепко целую.

Ариниэль помогает мне одеться, и мы выходим из шатра. Он стоит на высоком холме. На небе брезжит еле заметный свет.

– Священный рассвет! – восхищаюсь я.

Ариниэль довольно щурит глаза, подставляет лицо южному ветру. Он несет перемены к лучшему.

Лучи солнца постепенно заполняют небосвод. Облака окрашиваются во всевозможные оттенки оранжевого, красного, розоватого, золотистого. Становится все светлее и светлее. Наконец солнце пересекает линию горизонта и величественно выплывает на небо. Устремляю взгляд в долину, где раскинулся любимый город Йен. Грустно вздыхаю. Ари ловит мое настроение и заверяет:

– Не переживай, сердце мое. Мы отыскали вторую часть медальона у тебя дома. – Она отодвигает ворот рубашки – на тонкой шейке блестит собранный в целое артефакт. – Замок наш! Мы вернем прекрасный город Йен.

– Вдвоем? – скептически поднимаю брови.

– Нет. – Принцесса загадочно улыбается. Из поясного мешочка достает золотую пыль. Грациозно сдувает ее с изящной ладошки. Блестящие частички летят вдоль склона, оседая на контурах военных шатров, скрытых заклинанием иллюзии. Они рассыпаны по всему плато.

– Хэй! – издает моя эльфийка военный клич, усиленный заклинанием громкости. Топает ножкой о землю и поднимает вверх кулак.

Из невидимых шатров выходят войны в зеленой форме.

– Хэй! Хэй! – летит над горами их стройный ответ.

Численность военного состава впечатляет.

– С нашей армией, – Ариниэль проводит рукой в воздухе, очерчивая полукруг по контуру расположения войск. – И с добытыми тобой знаниями.

В первый раз за пять лет снова ощущаю себя дома. Счастливый и влюбленный, обнимаю мою фиалковую фею, наследницу правящего рода. Мою королеву, подарившую мне новую надежду. Пылко верю ей и в нее.

Мы справимся. Победим. Вернем себе наш город Йен, а за ним и былое величие Эльфийской Империи.

Дана Арнаутова

Мост четырех ветров

Часть первая

Багрово-красное солнце уже почти скрылось за острыми крышами Академии, на прощание позолотив бурую от времени и мха черепицу, серые камни мостовой и окна, за которыми то тут, то там загорались огоньки. С набережной подул прохладный ветерок, и торговка, сидящая в нескольких шагах от моста, накинула на плечи пеструю шерстяную шаль. Достав из короба горсточку жареных каштанов, она придирчиво выбрала самый крупный и разгрызла, сплюнув шелуху в ладонь, а потом ссыпав в карман, чтобы не сорить на мостовую. На другой стороне дороги седой фонарщик в потертом сером сюртуке обстоятельно разложил на обочине коробку с инструментами, макнул в масло фитиль, примотанный к палке, поджег его и поднял вверх. Крючком на конце той же палки открыл фонарь, сунул внутрь горящий фитиль и аккуратно закрыл. Через несколько мгновений на мостовую лег дрожащий желтый круг света, пересеченный тенью от столба. Торговка, лениво грызущая один каштан за другим, ссыпала их обратно в короб и передвинула деревянный столик и стул, чтобы попасть в пятно света.

– Поздно вы нынче, дядюшка, – окликнула она фонарщика, собирающего коробку.

– Так ведь лето, сударыня. Это зимой мы зажигаем в шесть вечера, а летом за три часа до полуночи, как положено. Вы, я смотрю, в городе недавно?

– Угадали, дядюшка.

– Значит, привыкли с петухами вставать и ложиться. Здесь, в столице, порядок другой. Кое-кто и встал-то недавно. Вон, сударыня, смотрите.

Высокий молодой человек в длинном камзоле черного бархата, отделанном серебряным позументом, широкими легкими шагами прошел мимо них, помахивая тросточкой и учтиво прикоснувшись пальцами к полям шляпы в ответ на почтительный поклон фонарщика. Миновав фонарь, щеголь остановился перед входом на мост и, сняв шляпу, галантно поклонился химере на постаменте с правой стороны. Затем, сделав несколько шагов, так же поприветствовал химеру с левой стороны и, надев шляпу, проследовал дальше.

– Чего это он? – ахнула женщина. – Странный какой. Одет, как принц, а чудищам железным кланяется…

– Бронзовым, сударыня, бронзовым. Знаменитым мостовым стражам работы Юзефа Северного. Весьма известный был зодчий и скульптор, изволите ли знать. Издалека люди приезжают, чтобы взглянуть на его работу: мост Четырех ветров и его стражей. Достопримечательность столицы, да… Ходят легенды, что в полнолуние – да не всякое – творится на этом мосту небывальщина… Хм… А сей молодой человек – тьер Мариуш Коринза, единственный сын тьера Коринзы, что в Королевском Совете на должности лейб-секретаря. Отец его лишил наследства, вот юноша и обосновался в нашем квартале. Жилье приличное и стоит недорого. Академию-то он до конца не закончил, а экзамены сдал. Очень упорный молодой человек! Встает вечером, работает ночью, а утром ложится спать. Некромант – наш молодой тьер, – добавил старик с некоторой гордостью.

– Ужас какой! – убежденно проговорила торговка. – То-то у него и лицо белое, как у покойника. А глаза чернющие, будто угли. И как вы такого соседа не боитесь, дядюшка?

– А чего бояться? – удивился фонарщик, опираясь на шест и, видимо, радуясь возможности поговорить. – Молодой тьер Коринза – юноша воспитанный, прекрасных манер и образования. Соседям от него никакого беспокойства. Бывает, приходит навеселе, ну так дело молодое, кто в его возрасте не грешен? А что некромант, то так уж ему на роду написано, благородные тьеры-то сами себе дар не выбирают. Что благие боги ребенку при рождении выделили, так тому и быть.

– Что ж его родной отец выгнал, такого распрекрасного? – поджала губы ничуть не убежденная торговка. – И видом он все равно странный: губы красные, ровно у девицы юной, брови черные… Словно крашеные!

– Крашеные и есть, – подтвердил фонарщик. – Некроманты, они все со странностями. Кто налысо голову бреет, кто в женском платье ходит, кто себе кожу дырявит и кольца в нее продевает… Тьер Коринза вот красится, словно девица… Кхм… – фонарщик закашлялся, съев конец фразы, и поспешно продолжил. – Некромант тьер Майсенеш, который жил за Бровицким мостом, вообще носил сапоги из человеческой кожи. И менял их, кстати, ре-гу-лярно, да… То есть постоянно, сударыня. Тьер Коринза, дай ему боги здоровья, никому дурного не делает. Бронзовым химерам кланяется, так некроманты, говорят, разницы между живым и мертвым не видят: такое у них ремесло. Может, ему эти химеры живыми представляются. А уж что там у него с отцом вышло, так это их дело, тьерское… А не наше, сударыня, да… Кхм, не наше!

Подхватив ящик, фонарщик закинул на плечо шест и поковылял вверх по улице к следующему фонарю, бурча под нос что-то о необразованных особах, судящих то, к чему касательства не имеют…

– Дядюшка! – окликнула его торговка. – А этот, что сапоги носил… Зачем ему ужас такой?

– Из суеверия, сударыня, – обернулся фонарщик. – Он, видите ли, подобно многим верил, что смерть ищет человека по следам, вот и надеялся ее запутать…

– Видать, не помогло, – равнодушно проговорила торговка вслед удаляющейся спине в сером сюртуке.

Молодой человек, послуживший предметом разговора, неторопливым прогулочным шагом прошел по знаменитому мосту, задержавшись на пару минут у парапета, полюбовался темной водой Кираны с последними закатными отблесками и, сходя с низких ступенек, обернулся назад, к паре бронзовых статуй. Великий Юзеф Северный изобразил четыре ветра, давшие название мосту, в виде фантастических существ с хищно выгнутыми, словно перед прыжком, львиными телами. Изящно вырезанные бронзовые крылья распластались по воздуху, морды с гротескно искаженными человеческими чертами оскалились в безумной полуулыбке. Миг – и химеры то ли взмоют в воздух, то ли кинутся на жертву! Снова сняв шляпу, некромант вежливо поклонился обеим статуям по отдельности, не обращая внимания на любопытные взгляды нескольких прохожих, и продолжил путь по улице к площади Семи побед.

Перед самым выходом на площадь у него снова случилась небольшая заминка. Как раз в то время, когда не новые, но начищенные до зеркального блеска ботинки тьера Коринзы ступили с тротуара на мостовую, с противоположной стороны улицы, из кустов, неспешным шагом, напоминающим походку самого тьера, вышел огромный черный кот. Совершенно черный, без единого, насколько мог разглядеть Мариуш, белого волоска на гладкой шерсти. Хмыкнув, некромант замер на месте. Кот, дойдя до середины улицы, сел на мостовую и принялся вылизывать левую переднюю лапу, надменно игнорируя окружающее. Мариуш осторожно сделал шаг вперед, другой… Кот, оживившись, прекратил мыться, встал и тоже прошел немного наперерез Мариушу. Некромант остановился – кот сел, поглядывая по сторонам. Чтобы пересечь мостовую, ему оставалось несколько шагов – чуть меньше, чем Мариушу до конца тротуара. И было совершенно ясно, что стоит человеку тронуться, как кот не преминет воспользоваться преимуществом, перейдя ему дорогу.

Пару мгновений Мариуш смотрел на кота с неподдельным интересом. Затем, вместо того чтобы ринуться вперед, подчеркнуто неторопливо сделал шаг назад и тихонько произнес:

– Прошу вас, сударь. Я не суеверен.

Сверкнув зелеными глазищами, кот медленно прошагал перед Мариушем, скрывшись в зарослях ночной фиалки у забора.

– И вам удачного вечера, – пожелал ему вслед Мариуш, выходя из-под каменной арки на площадь.

Здесь было куда оживленнее, чем на пустынной улице. Возле фонтана, украшающего центр площади, прогуливались горожане, несколько лоточников предлагали горячие пирожки, ватрушки и пончики, у противоположного края площади раскинулся шатер бродячего цирка, где вовсю шло вечернее представление. Проходя краем площади, Мариуш ловил недоуменные и презрительные взгляды. Кое-кто торопливо отводил взгляд или смотрел мимо, старательно не узнавая того самого Коринзу. Кое-кто шептался за спиной, не подозревая, что слух у некромантов немногим хуже кошачьего. Но большинство смотрело на него равнодушно: мало ли чудаков в великой столице, где гостей со всего материка больше, чем жителей. Одни студенты магической академии чего стоят!

В любимой кофейне было, как всегда, тихо и уютно. Те, кто мог себе позволить здешние цены, обычно выбирали места попрестижнее, и завсегдатаев у мэтра Бельхимера было немного. Сегодня, например, всего двое стариков в камзолах по моде полувековой давности коротали вечер за бесконечной партией в шахматы… Мариуш снял шляпу, повесив ее на огромные оленьи рога, прибитые у двери, прошел за постоянный столик в углу, опустился в удобное кожаное кресло, прислонив к нему трость, и с удовольствием вдохнул запах выпечки и яблок с корицей. Взял меню, которое все завсегдатаи знали наизусть, поскольку менялось оно не чаще раза в месяц…

– Тьер Коринза, приятного вам вечера!

Мэтр Бельхимер лично румяным колобком подкатился к столику уважаемого и во всех смыслах слова дорогого посетителя.

– И вам приятного вечера, мэтр, – отозвался Мариуш, вытягивая ноги под стол, накрытый белоснежной накрахмаленной скатертью, и оглядывая зал. – Что посоветуете?

– Пирог с курицей, – решительно отозвался Бельхимер, словно военачальник, отдающий приказ к наступлению. – Несомненно, пирог с курицей и грибами. Сливочный омлет со спаржей и сыром, а на сладкое – печеные яблоки с корицей. И кофе, разумеется?

– И кофе, – согласился Мариуш. – Мэтр Бельхимер, это ваш кот?

– Кот? – поразился хозяин кафе. – Тьер Коринза, неужели вы думаете…

Он с удивлением, переходящим в брезгливость, воззрился на черного кота, сидящего у столика Мариуша.

– Да-да, я вижу, что он явно не ваш, – рассеянно произнес некромант, разглядывая кота.

Кот в упор смотрел на некроманта. Теперь, на свету, было хорошо видно, что бока у него ввалились, а под короткой шерстью видны ребра. Роскошные густые усы оказались наполовину обломаны, а на ушах виднелись проплешины. Но это, несомненно, был тот самый кот, встреченный Мариушем совсем недавно. На идеально натертом паркете он выглядел, как чернильное пятно, совершенно не соответствуя уюту и респектабельности кофейни.

– Не извольте беспокоиться, тьер! Сейчас этого кота не будет, – уверил Мариуша хозяин, делая шаг…

– Напротив, – мягко остановил его Мариуш. – Будьте любезны добавить к моему заказу блюдечко сливок. Если уж у меня гость… И, может быть, кусочек пирога? – обратился он к коту, слегка наклонив голову. Тот заинтересованно дернул ухом, не обращая ни малейшего внимания на Бельхимера. Казалось, больше всего его заинтересовал крупный дымчатый агат в бархатном жабо некроманта.

– И пирога, мэтр Бельхимер…

Хозяин, привыкший за годы общения с тьером Коринзой ничему не удивляться, укатился на кухню.

– Вам будет достаточно удобно на полу? – спросил Мариуш. – Или поставить еще кресло?

Кот равнодушно посмотрел на него и перевел взгляд на Бельхимера, несущего заказ. Разрезая омлет, Мариуш исподволь наблюдал, как кот спокойно, выказывая прекрасные манеры, ест пирог с курятиной, оставляя грибы. Съев пирог, он приступил к сливкам и не остановился, пока не вылизал блюдечко дочиста…

– Может быть, повторить? – тихо поинтересовался Мариуш.

И тут у него по спине пронесся знакомый холодок. Кот, сверкнув глазами, злобно зашипел в сторону, не трогаясь, впрочем, с места. Мариуш медленно поднял глаза – перед ним, с другой стороны столика, стоял сухопарый старик с неприятным острым взглядом и презрительно искривленными тонкими губами. Черные с сильной проседью волосы казались присыпанными толстым слоем пепла, как и лицо пришельца, черный суконный камзол колебался в свете свечей, а чем ниже, тем сильнее темные панталоны и высокие сапоги просвечивали насквозь.

– Рановато вы, тьер Майсенеш, – едва разжимая губы, проговорил Мариуш. – До полуночи еще часа два…

– У меня мало времени, Коринза, – глухо проговорил призрак.

– Тьер Коринза, – чопорно поправил его Мариуш. – Вряд ли мы с вами стали ближе после вашей смерти. Что вам нужно, тьер Майсенеш? Только быстрее, у меня тоже мало времени.

– Собираетесь в оперу? – усмехнулся призрак.

Он, кстати, неплохо выглядел для своего нынешнего состояния. Почти не прозрачный, лишь слегка колеблющийся в свете ароматических масляных ламп, заливающих кофейню мягким теплым светом. И говорил глуховато, но не безжизненно, а собственным, родным голосом, с выражением и обертонами. Совсем не плохой призрак получился из тьера Тадеуса Майсенеша, бывшего коллеги и редкостной сволочи.

– Именно, – отозвался Мариуш, словно невзначай подвигая к себе солонку, не новомодную, с дырочками, а крошечную чашечку золотистого фарфора, доверху насыпанную белыми крупинками. – Там сегодня премьера, я давно мечтал услышать «Белую даму» в этом составе…

– Оставьте в покое соль, Коринза. Тьер Коринза, если вам угодно… – скривившись, поправился призрак. – Мне нужна ваша помощь. Я… не могу обрести покой.

– А я причем? – процедил Мариуш, старательно отводя взгляд. Получалось плохо: Майсенеш и живым был – скотина такая – исключительно хорош, а теперь от него так и веяло ледяной силой. – Не нужно было при жизни заигрывать с кем попало…

– Не вам меня учить, Коринза, – тихо и яростно проговорил призрак. Тарелки на столе задребезжали, кот возмущенно мявкнул из-под стола. Надо же, не сбежал… – Я не милостыню прошу. Получите такую плату, о которой и не мечтали. Мои рабочие дневники – устроит?

Пальцы Мариуша, поглаживающие солонку, замерли. Он медленно, очень медленно перевел дыхание, собирая всю силу, и посмотрел призраку в глаза. На полупрозрачном, как студень, лице того, кто когда-то был Тадеусом Майсенешем, клубились два сгустка тьмы. Мариуш сглотнул, подаваясь вперед… Под столом к его ноге прижалось что-то тяжелое, горячее, и в колено впились острые когти. Даже не вздрогнув, Мариуш выдохнул, отведя взгляд. И правда – неупокоенный. Призраки, конечно, не врут, но это же Майсенеш…

– Что нужно? – выдавил он.

– Не так уж много…

Показалось, или в голосе призрака явно прозвучало разочарование? Если бы Мариуш поддался, подпал под чары, то и разговаривать с ним было бы не обязательно. Хороший некромант не теряет свою силу после смерти, он уходит в родную стихию. Не зря некромантов никогда не любили убивать. Обезвреживали, иной раз жуткими методами, держали в заключении, но не убивали… А кот заработал еще не одну порцию пирога личной работы мэтра Бельхимера…

– Я тороплюсь, – повторил Мариуш. – Ваши дневники – лакомый кусок, но я не единственный темный мастер в городе. И даже не самый сильный. Почему я?

– Потому что мы не слишком ладили, – ухмыльнулся призрак. – На вас никто не подумает, тьер Коринза. И за вами не станут следить.

– А еще меня не жалко, – бросил наудачу Мариуш.

– Вас – нет, а вот себя мне очень жалко, – оскалился Майсенеш. Лицо у него текло и расплывалось с краев, выглядело это весьма противно. – Вы будете слушать, или поискать кого-то другого?

– Я выслушаю, – негромко отозвался Мариуш. – Если поклянетесь посмертием, что будете говорить правду.

Он бросил быстрый взгляд на зал. Старики в углу все так же сидели над шахматной доской, вряд ли осознавая чье-то присутствие. Бельхимер не появится без зова…

– Клянусь, – скривился призрак. – Я, Тадеус Майсенеш, клянусь Мариушу Коринзе своим посмертием, что не солгу ни в едином слове. А теперь слушайте, чтоб вам… Я заигрался, вы правы. Но если сделаете то, что скажу, мне позволят уйти. Сегодня полнолуние, седьмое в году, как раз нужный день. Вскройте могилу и отпойте мое тело по ритуалу серых братьев. Потом второй раз – через круг теней. И третий – лунной дорожкой… Надеюсь, даже такой недоучка, как вы, это умеет?

– Надейтесь, – бросил Мариуш. – Вы болван, Майсенеш. Завязать свое посмертие на три ритуала. Чем вы думали? Своими знаменитыми сапогами? А если я не успею? Или сил не хватит?

– Тогда у вас не будет моих дневников, – ухмыльнулся призрак, – а в столице появится еще одно привидение. И, клянусь своим посмертием, первым, на кого я потрачу свои бесконечные ночи, станете вы, Коринза. А вторым – ваш драгоценный батюшка, столь непредусмотрительно лишивший вас родовой защиты…

– Не смейте, – прошипел Мариуш. – Не смейте мне угрожать… Три ритуала? А в пыль прямо тут не хотите? А в лапы костяным гончим? Вы меня знаете, Майсенеш, мне терять нечего… Заберите меня в посмертие – и посмотрим, у кого оно будет веселее…

Он спокойно и аккуратно поставил солонку на стол, чтобы не рассыпать ни одной крупинки… Крепко сжал в ладони лезвие столового ножа, так что только край выглядывал из пальцев. Приложил его к запястью другой руки. Улыбнулся накрашенными губами, на которых еще должна была остаться любимая черно-бордовая помада. И посмотрел в тьму глаз призрака, раскрываясь навстречу, позволяя тому увидеть… Не все, но этого хватило, чтобы Майсенеш дрогнул зыбким студнем и отшатнулся.

– Мне говорили, но я не верил, – прошелестел Майсенеш. – И вы называете глупцом меня? Вы безумны, Коринза…

– Тоже мне новость, – усмехнулся Мариуш. – Как мне получить дневники, если дело сложится?

– Перед ритуалом заберете с моего тела перстень, – помолчав, сказал призрак. – Он не на пальце, а в правом сапоге. И не кривитесь, уж вы должны знать, что могилы вскрывают. Я не хотел рисковать.

– Посмотрел бы я на ненормального, решившего вскрыть вашу могилу… Дальше что?

– Наденете перстень и вслух признаете себя моим наследником. Проведете ритуалы, все три. Могилу можете закопать, а можете и так бросить. Судьба оболочки мне неинтересна. Придете ко мне домой и покажете перстень тому, кто там будет. Вам отдадут дневники и остальное, что захотите. Можете выгрести все подчистую. Можете оставить себе все: от особняка до последнего полугрошика. Не стесняйтесь, других наследников у меня нет. Не сложно, как видите…

– Постойте, – быстро проговорил Мариуш, видя, что призрак становится все прозрачнее. – Могила защищена? В чем подвох? Майсенеш, это слишком простая работа за такую награду. В чем подвох, душу вашу темную?

– Отпустите меня и берите, что хотите… Я устал. Коринза, я так устал…

Призрак заколебался, истаивая и уходя в горячее марево над лампами. Мариуш с трудом разжал пальцы, сжимающие лезвие ножа, позволяя ему упасть на скатерть. Из-под стола слышалось тихое заунывное урчание… Вытерев мокрый лоб, Мариуш заглянул под стол, погладил вздыбленный мех.

– Кажется, у меня срочное дело, сударь мой кот… Вам не нравятся призраки? Мне тоже. Но до полуночи чуть больше часа, и мне надо идти. Мы ведь не всегда делаем то, что нам нравится, верно?

Бросив на скатерть несколько монет, он встал, сунул в карман солонку, не заботясь, что ее содержимое рассыпалось внутри кармана, подхватил трость и, надев по пути шляпу, вышел из кофейни на стремительно пустеющую площадь, с которой расходились последние гуляющие.

Улицы, арки, площади… Ночной город, залитый прозрачным лунным серебром, стремительно плыл по сторонам, выступая из ночной тьмы прямо перед Мариушем и смыкая темноту позади спешащего некроманта. Переулок Белых голубей… Площадь Кровавых роз… Коронная площадь… Громада императорского дворца. Блеснула начищенная сталь. Это караул у ворот, вскинувшись и взяв протазаны наизготовку, проводил его подозрительными взглядами… Дальше! Башня Каменных слез, от крыши до основания усеянная темными потеками на древней кладке… Оперный театр…

Мариуш только вздохнул, пробегая мимо огромных ярко освещенных окон, из которых неслись звуки увертюры к «Белой даме»… Подумалось, что стоило взять карету, хотя бы из тех, что ждут пассажиров у здания Оперы, но какой извозчик в здравом уме поедет на кладбище в полнолуние да еще с таким седоком? Пока будешь сговариваться и успокаивать – быстрее дойти пешком. Не так уж далеко осталось до старого кладбища, где хоронили Майсенеша. Это новое, за городом, туда он бы ни за что не успел вовремя.

Старый мерзавец умер несколько дней назад, почему пришел только сегодня? Дожидался седьмого полнолуния? Возможно… А если бы Мариуш не согласился? Оказаться во власти одного из тех, кого при жизни презирал, кому изрядно эту жизнь попортил, – на Тадеуса Майсенеша совершенно не похоже…

Слегка запыхавшись, Мариуш подошел к высоченным, в два его роста, чугунным воротам, накрепко запертым на внушительный замок, и пошел вдоль забора, отсчитывая прутья массивной решетки. Десять… двенадцать… пятнадцать… Допустим, неупокоенному в самом деле несладко, и Майсенеш в отчаянии. Кого еще он мог попросить? В городе полдюжины практикующих некромантов. У Граша и Теплевского не хватит сил, Вронец слишком осторожен и законопослушен. Вскрыть могилу без разрешения магистрата и наследников – это серьезно… Горесоль ненавидит Майсенеша так, что, скорее, сам вогнал бы ему осину в сердце и солью засыпал. Неплохой метод упокоения, но не то, что нужно Тадеусу. Двадцать три, двадцать четыре… Вот!

Мариуш остановился перед двадцать четвертым прутом, совершенно ничем не отличающимся от собратьев, надавил сверху, толкнул вбок – и пролез в образовавшуюся дыру. Прут он, подумав, не стал возвращать на место, лишь слегка повернув, чтобы тот прикрыл дыру, но не стал в паз. Значит, остается он, Мариуш Коринза, студент-недоучка. Достаточно сильный, чтобы суметь, достаточно молодой и глупый, чтобы рискнуть. Дневники самого тьера Майсенеша или его посмертная месть за отказ. В одной руке подачка – непредставимо заманчивая, стоит признать, в другой – кнут. Выбирайте, тьер Коринза… Дневники Майсенеша! Такая удача бывает раз в жизни, и то не у всякого… Да и что ему сделает призрак?

Луна окончательно поднялась в зенит, и на кладбище стало светлее, чем на иных бульварах. Мариуш почти бежал по центральной аллее, вспоминая, где родовой склеп старого мерзавца. Белоснежный мрамор, нежно и ровно сияющий в лунном свете, темная бронза, строгое благородство серого и темно-красного гранита… Статуи словно провожали его глазами, и вслед несся неслышный шепот, морозом пробегающий по спине, шевелящий волосы и покалывающий тело. Полночь, скоро полночь… Торопись, Мариуш-ш-ш-ш, торопись…

Вот здесь! Нет, все же дальше… Мариуш сошел с ухоженной дорожки и стал пробираться по высокой траве, поминая нерадивых служителей, вовремя не скосивших между могилами. Куда смотрит магистрат! А как драть налог за лицензию некроманта… Впрочем, все это вздор. Где же склеп? Высокий полукруглый купол кинулся в глаза, вынырнув из-за деревьев на могиле какой-то семьи, при жизни чтившей Зеленую госпожу. Невысокая кованая оградка из позеленевшей от времени меди в лунном свете выглядела черной, гранитная облицовка склепа тускло поблескивала, словно стальная. А вот дверь оказалась из тяжелого мореного дуба с массивными бронзовыми накладками. Герб Майсенешей: пронзенный стрелой орел и два скрещенных меча, увитых розами. Значит, ошибки нет.

Перепрыгнув ограду, Мариуш сорвал брошь с жабо и склонился к дверному замку. Хитроумно, но не слишком. На дверях университетской библиотеки замочек был куда мудренее… Щелк! Вот и все. Тяжелое дерево с трудом поддалось под рукой. Внутри было именно так, как и должно быть в склепе: темно, холодно и чуть сыровато. Мариуш спустился вниз по дюжине широких низеньких ступенек, сунул брошь в карман и достал вместо нее зажигалку, щелкнул кремнем. Огонек высветил покатые стены, расписанные орнаментом из тех же роз, каменные плиты пола и ряд саркофагов вдоль стен. Добротных каменных саркофагов. А ведь это проблема… Первые два ритуала можно выполнить и здесь, но лунная дорожка требует именно что луны. Яркого и чистого лунного света. Но после теневого круга от тела остается горстка летучего праха, целиком собрать который и вынести на лунный свет будет куда труднее, чем само тело.

Мариуш поморщился. Оглядевшись, нашел самый свежий по виду саркофаг, у выхода, и с трудом сдвинул тяжеленную крышку. Предусмотрительно отодвинулся – в нос ударил сладковато-гнилостный запах.

– Что от живого, что от мертвого, от вас сплошные неприятности, тьер Майсенеш.

Перчатки бы сейчас не помешали… И защитная маска… И рабочая роба… Может, еще и лаборантов позвать, как на кафедре? Сорвав плотное бархатное жабо, Мариуш разорвал его пополам и обмотал руки получившимися полосами. Вывалил тело из саркофага и, ухватившись за ноги – прикасаться к синим, покрытым трупными пятнами рукам покойника показалось еще противнее, чем к его знаменитым сапогам, без всякой почтительности вытащил из склепа наверх.

– Значит, сначала перстень, потом ритуал.

Собственный голос показался Мариушу каким-то тусклым… Вздор, конечно, но на сердце было неспокойно. Луна светила с небывалой щедростью, и потемневшее оскаленное лицо покойника будто улыбалось. «Это всего лишь тело, – напомнил себе Мариуш. – Оболочка. В нем не больше жизни, чем в статуе над любой из могил. Даже меньше. Статуи на старом кладбище далеко не просты…»

Брезгливо сжав губы, он стянул серый сморщенный сапог – правый, как и было сказано, встряхнул над чистым участком земли и подобрал блеснувший в лунном сиянии серебряный перстень с морионом.

Поднял повыше к свету, внимательно рассмотрел. Перстень казался совершенно безобидным: ни скрытых шипов, ни знаков… Обычная печатка с изящной камеей: все та же роза Майсенешей. Сам морион – камень некромагии – конечно, опасен для дилетантов, но чего бояться темному мастеру? Только вот… Если это всего лишь украшение и знак, зачем признавать себя наследником вслух? Или ключ не перстень, а что-то иное? Что ж, время идет… Уже и полночь, верно, прошла, нужно успеть до рассвета. Кольцо пришлось совершенно впору, словно его и делали для Мариуша. Обжигающе холодное, оно охотно скользнуло на палец, и рука сразу показалась неимоверно тяжелой.

– Я, Мариуш Коринза, признаю себя наследником Тадеуса Майсенеша!

Слова упали звонко и гулко, словно вокруг было не открытое пространство, а все тот же склеп. Отзвук… Эхо… Или повтор? Что-то… что-то не так. Он совершенно точно сделал что-то не так!

За шиворот словно плеснули ведро ледяной воды, такая дрожь прокатилась по всему телу… Ритуал. Сначала перстень, потом ритуал. Почему Майсенеш велел надеть перстень перед ритуалом, не после него? Мариуш рассуждал со своей точки зрения, собираясь выполнить просьбу призрака, но Тадеус должен был думать иначе. Ничто не мешало Мариушу забрать перстень, а с ним и дневники, а потом воспользоваться каким-нибудь менее хлопотным методом упокоения. Да той же солью с осиной! Не так надежно, но, чтобы изгнать дух и преградить ему дорогу, сгодится. Он мог бы связать призрак, принудив служить себе. Заточить его. Он мог бы сделать что угодно, получив доступ к дневникам Майсенеша и его личным вещам…

Мариуш подергал кольцо – оно не снималось… Плотно сидело на указательном пальце, не двинувшись ни на волос. Майсенеш должен был подумать об этом! Но он велел сначала надеть перстень. Значит…

– Значит, ритуал и не нужен… Все затевалось ради проклятого кольца, – вслух проговорил Мариуш, отступая от тела и поднимая трость.

– Ну, не только… – прозвучало из тени склепа, и призрак соткался из лунного света у собственного тела. – Далеко не только ради кольца, Коринза…

– Тьер Коринза, – машинально огрызнулся Мариуш, прикидывая, не стоит ли сразу рубануть по пальцу. – Что вы задумали, Тадеус?

– Плохо быть недоучкой, мой дорогой Мариуш, – оскалился призрак, незаметно придвигаясь ближе. – Некоторые разделы магии влияния совершенно выпадают из поля зрения… Например, те, в которых говорится…

– Ни с места, – ровно предупредил Мариуш, стряхивая трость со шпаги. – Пробелы в моем образовании обсудим позже. Что с кольцом?

– Всего лишь печатка, – усмехнулся призрак, послушно останавливаясь и косясь на матово светящееся лезвие шпаги. – Или печать, если угодно. Подтверждающая принятие наследства. Небесное железо? Предусмотрительно. Но… не поможет. Ты по своей воле принял наследство и связанные с ним обязательства. Какая жалость, что душа моего наследника заранее заложена в качестве выкупа за мою. Войди в мое положение, Коринза, я был уверен, что наследнику у меня взяться неоткуда. Добродетельная жизнь во славу науки…

– Назад, – прошипел Мариуш, хлестнув лезвием шпаги по протянувшейся к нему руке.

Лезвие рассекло пустоту, полосу лунного света там, где только что был призрак. Оскаленное лицо оказалось совсем рядом, и Мариуш от души сыпанул в него солью из левой горсти.

Призрак взвыл, рассыпаясь. И снова замерцал шагах в трех.

– Это я тебе еще припомню…

Майсенеш опять оскалился, в его улыбке оставалось все меньше человеческого. Мариуш подобрался, как перед прыжком, сжимая шпагу. Соли было маловато, но еще на раз хватит. А что потом? Что же он натворил, надев перстень?

– Сделка неправомерна, – со всей возможной уверенностью проговорил он. – Чужой душой вы распоряжаться не вправе.

– Договор, – напомнил Майсенеш, алчно глядя на него. – Ты принял плату. Можешь забрать ее, если успеешь!

Качнувшись в воздухе, он вдруг выгнулся, заколебался и стремительно втянулся в полуоткрытый рот трупа. В наступившей тишине с жуткой отчетливостью раздался хруст, когда покойник повернул закостеневшую шею и взглянул на Мариуша слепыми мутными глазами.

– Не… упрямься… глупец… Я… не… хочу… повредить… тело…

Глухой скрипящий голос, будто продирающийся через мертвые голосовые связки, заставил Мариуша передернуться от отвращения. Тело? Вот проклятье! Кадавр! Майсенеш создал из собственного трупа кадавра – временную оболочку, средство для охоты на живого человека.

– Ну вы и тварь, Майсенеш, – проговорил он непослушными губами, нащупывая в кармане бесполезную сейчас соль. Солью кадавра не напугать, это не бестелесный призрак. Обожжет слегка, не больше. И шпага ему не слишком страшна. Завязнет, а кадавр доберется до него и выжрет душу, освобождая место своему хозяину.

Майсенеш растянул губы в улыбке, засохшая кожа лопнула, обнажая плоть. Опершись руками о землю, он начал вставать, с каждым мгновением двигаясь все увереннее. Огонь? Зажигалка и даже факел не помогут: мертвая плоть горит не лучше сырого мяса, простым огнем с ней ничего не поделать. Мариуш отступил к самой ограде… Кадавр будет преследовать намеченную жертву, убивая по пути всех, кто попытается помешать. Его нельзя выпускать в город! И практически невозможно убить во второй раз…

– Что… за…

Качающийся мертвец остановился, запнувшись. Скосив глаза, Мариуш увидел, что босую ногу Майсенеша и вторую, обутую в сапог, держат высунувшиеся из земли призрачные руки.

– Покажись… – прохрипел Майсенеш.

Руки разжались, исчезая. И через мгновение между Коринзой и кадавром соткался из воздуха силуэт человека. Длинные светлые волосы, мантия до коленей… Человек повернулся к Мариушу: одна половина лица у него была смята, вдавлена внутрь черепа, как разбитая яичная скорлупа, но другая осталась нетронутой, и Мариуш узнал…

– Томек… – беззвучно проговорил он.

– А… вот… кто, – глумливо растянул губы Майсенеш. – Одного раза… мало… показалось…

– Беги, Мариуш, – бесстрастно отозвался призрак, отворачиваясь от Коринзы. – Долго мне его не удержать.

– Томек! Нет!

– Сожру…

– Скажи мастеру, что меня вызвали на поединок и убили. У этой твари стерлись подметки…

– Сожру, – повторил кадавр, скрюченными пальцами вцепляясь в плечи Томека Сельневича, бесследно исчезнувшего год назад ученика некроманта Горесоля.

– Да беги же! Ищи мост, Коринза! На мосту он…

Кадавр вгрызся в его горло, разрывая призрачную плоть пальцами и зубами, но из земли тянулись все новые и новые полупрозрачные руки, опутывая его, оплетая, сдирая одежду вместе с лохмотьями кожи, и Мариуш успел подумать, что слишком у многих обитателей посмертия накопились счеты к тьеру Майсенешу. За те же сапоги, например, которых он явно сносил не одну пару… А потом думать Мариушу стало некогда, потому что он перепрыгнул ограду и побежал.

Часть вторая

Холодный ночной ветер ударил в лицо, наполняя ночь призрачным шепотом. Мариуш несся по залитой лунным светом аллее, а за спиной океанским приливом нарастал шум: старое кладбище пробуждалось. Круги расходились от склепа Майсенешей, как от камня, брошенного в воду, накатывали волнами, проходя сквозь Мариуша – и дальше. Статуи провожали его каменными слепыми глазами, в кустах и между склепами мелькали тени… Крупная летучая мышь, пискнув, задела его крылом – Мариуш невольно пригнулся, и тут же из-под ног выскочило что-то маленькое, сгорбленное, метнулось в кусты. Ох, и прибавится работы кафедре некромантии!

Ограда… Мариуш нырнул в оставленную дырку, зацепился камзолом, ругнувшись, рванул ткань. Драгоценные секунды ушли на то, чтобы собрать застрявшие нитки и поставить прут на место. Не хватало еще, чтобы магистрат нашел виновного по такой мелочи, как пара ниток… Дорога…

Выскочив на площадку перед кладбищем, Мариуш кинулся по дороге наверх, к городу. Как нелепо и по-дурацки он попался! Кому поверил? Жадный дурак, польстился на секреты Майсенеша. А что еще оставалось? На бегу крутить кольцо было неудобно, и все же вдруг? Безнадежно. Серебряный ободок словно врос в кожу. Сельневич успел сказать про мост… Что станет с кадавром на мосту? Сдохнет? Ослабнет? Станет уязвимым? Задыхаясь на крутом подъеме, Мариуш выбежал на гору, огляделся, держа в одной руке шпагу, в другой слетевшую шляпу – не оставлять же ищейкам магистрата улику. Проклятье – трость-ножны осталась на кладбище. Впереди – город. Спящий, тихий, лишь кое-где мелькают редкие огни фонарей. Сзади… Он оглянулся. У подножия горы, где начиналось кладбище, мелькнуло что-то светлое, двигаясь длинными резкими прыжками, и сразу ушло в тень.

А, плевать. Кадавр доберется до него куда раньше магистрата… Мариуш тоскливо глянул на город, вспоминая лекции. Где, кстати, ближайший мост? Бровицкий – прямо по бульвару Должников, потом налево, шагов с тысячу. Перехватив удобнее шпагу, Мариуш побежал вниз. Мелкие камешки скрипели под ботинками, блестели в лунном свете, ветер, поменяв направление, дул в спину, свистел в ушах. Во рту пересохло, но бежать под гору было легко. Время. Ему нужно выиграть время – хоть немного форы! «Кадавр… Нежить высшего статуса опасности. Быстрая, умная, злобная. Состоит из трупа, забальзамированного по особому ритуалу, и неупокоенной души. При обнаружении немедленно сообщать на кафедру некромантии и в магистрат. Держаться подальше, как можно дальше», – повторял в ушах скрипучий тихий голос профессора Граша, преподавателя Академии и замечательного теоретика. Увы, теоретика – и не больше. Как справиться с кадавром, Граш пятикурсникам не рассказывал… Это работа для мастеров. А держаться подальше – Мариуш перевел дух, сбежав с горы, и быстрым шагом пошел по бульвару – совет хороший, но не для этой ночи. Академия. Может, туда? Не успеть. Слишком далеко. Пока впустят, пока удастся найти и разбудить хоть того же Граша… Кадавр такого натворит! Мариуша передернуло. Снова оглянувшись, он посмотрел на гору, с которой только что спустился, и ускорил шаг. Значит, не Бровицкий мост. Он все равно не знает, что делать с кадавром на мосту. Томек думал, что дал хорошую подсказку. Но Томек был подмастерьем Горесоля. А Мариушу знать это неоткуда. Кошмары забери всех темных мастеров, отказавших ему в ученичестве. Все до единого отказались. Ну, кроме Майсенеша, конечно, которого он и не спрашивал.

Мостовая, как в тяжелом сне, уплывала из-под ног, и ему казалось, что он стоит на месте. Но улицы, пересекающие бульвар, менялись. И дома, словно глядящие ему вслед. Почти как статуи на кладбище… Взгляд! Ощущение чужого взгляда, сверлящего ему спину… Как там сказал Тадеус: за вами, Коринза, не будут следить? Тогда откуда чувство, что не только в спину, а со всех сторон смотрят на него внимательные глаза?

Не Бровицкий мост, а к Четырем ветрам – и на тот берег, в Академию. Даже если тварь сожрет его на пороге, кто-нибудь поднимет тревогу… Граш удержит кадавра хоть какое-то время. Ведь удержит, правда? Вызовут Горесоля, Вронца… Только вот ему это уже не поможет.

Мариуш снова побежал. Размеренно, экономя силы. На очередном перекрестке свернул вправо, на улицу Деревянных шпаг. Тесную, извилистую, с высоченными старыми домами в три этажа. Фонари, щедро освещавшие бульвар, остались позади, а здесь было темно и сыро, от каменных стен веяло холодом даже в летнюю ночь. Почему мост? То есть, понятно, почему. Мост – переход между мирами, на мостах человеческая магия, дарованная богами и стихиями, гаснет. На мостах устраивают поединки и божьи суды: там невозможно жульничать и колдовать… И на мосту даже проклятую душу можно проводить в посмертие. Это знает любой первокурсник. Но как сделать это с кадавром?

За спиной послышались легкие шаги – Мариуш насторожился. Обернулся. Темная тень юркнула в кусты. Кладбищенские мороки следом увязались? Или… Он крепче сжал рукоять почти бесполезной шпаги. Эх, палаш бы хороший! А шпагой шею не перерубить. И главное, тварь нельзя подпускать близко. Тадеусу нужно новое тело. Душу он вытянет и сожрет, отдавая своим хозяевам. Мариуша передернуло. Посмертие ждет любого темного мастера, но одно дело – уйти дальше, другое – стать вечно безумной тенью или развеяться без всякой надежды.

Ладно, если это морок, близко он не подойдет, побоится клинка из небесного железа. А вот если кадавр… Темные громады домов давили, воздуха не хватало. «Если выберусь живым, буду каждый вечер ходить в фехтовальный зал, – на бегу пообещал себе Мариуш. – Если выберусь…»

Шаги. Быстрые, легкие – и куда ближе. А впереди – темный переулок. Совсем темный. И узкий – можно коснуться стен руками, разведя их в стороны… Мариуш остановился, круто развернувшись. Взглянул на кадавра, скалящегося шагах в двадцати. Судорожно сжал шпагу.

То, что стояло перед ним, человеком уже не было. Тьера Майсенеша ожидали в посмертии долго и ревностно. И, не сумев сладить, покуражились… Сгорбленная фигура была не просто обнажена, на ней и кожа осталась редкими клочками, кое-где. В других местах оголенную темно-багровую плоть покрывала слизь, перемешанная с пылью. Из разодранных запястий торчали белыми шнурами оборванные сухожилия, суставы неестественно вывернуты, выломаны наружу, руки мертво болтались по бокам тела. Ноги… Голова… Мариуш сморгнул. Кадавр стоял к нему спиной. Точно, спиной! Просто шея у него была свернута назад так, что белесые глаза смотрели прямо на Мариуша. И ступни тоже. «Как он двигается? – ошеломленно подумал Мариуш. – Хотя что нежити законы анатомии?»

Кадавр то ли оскалился еще сильнее, то ли улыбнулся. Сделал шаг к нему. Мариуш попятился, складывая пальцы на левой руке в знак изгнания – без всякой надежды, лишь бы сделать хоть что-то… Кадавр сделал еще шаг. Тишину разорвал звонкий лай. Прямо между ними из какой-то подворотни на улицу вылетел белый песик и кинулся на нежить, прыгая вокруг и яростно облаивая кадавра. Мариуш не мог сделать ничего. Он не успел бы сделать ничего, если бы и смог. Неуклюжее изломанное тело на мгновение расплылось в воздухе – короткий визг захлебнулся. Сжав тельце так, что Мариуш услышал хруст ребер, кадавр медленно, напоказ оторвал болтающуюся голову, скрутил собачку, как скручивают, выжимая, мокрое белье, и отшвырнул в сторону. Глядя Мариушу в глаза и растягивая лопнувшие губы еще сильнее, сделал шаг по окровавленной мостовой. Маленький шажок – тоже напоказ. Ужас накрыл целиком, смывая мысли, и Мариуш рванул в переулок, прочь. Изо всех сил, задыхаясь, не видя ничего ни под ногами, ни вокруг и каждое мгновение ожидая тяжелого прыжка сзади. Но прыжка не было… Переулок будто выдернули у Мариуша из-под ног. Он вылетел на едва освещенную луной улицу и помчался по ней, не разбирая дороги. Свернул куда-то под арку, потом еще, и еще… Сзади время от времени слышались тяжелые шлепки, подгоняя, заставляя выматываться в попытке бежать еще быстрее… Загоняя… Загоняя?

Выскочив на маленькую незнакомую площадь, Мариуш огляделся, задыхаясь. В груди кололо, ноги противно дрожали. Глупо. Глупо и бессмысленно. От кадавра не убежать. И нежить давно бы поймала его, не реши Тадеус поиграть, как кошка с мышью. Сволочь.

Вокруг было тихо. Только вдалеке, за домами, окружившими площадь непроницаемой стеной, слышался бравурный марш. Мариуш прислушался. Марш гвардейцев из «Белой дамы». В той стороне, значит, Оперный театр. А марш почти в конце трехчасового представления. Началось оно в одиннадцать. А теперь – третий час. Скоро рассветет. Мариуш медленно поворачивался по кругу, пытаясь поймать признаки движения в темноте возле домов, у фонтана посреди площади, в темных кустах сирени посреди клумбы. Кадавр следовал по пятам. Гнусная тварь…

Страх дошел до высшей точки слепящего безнадежного ужаса и куда-то делся, сменившись холодной яростью. Мариуша трясло от злости. На Тадеуса Майсенеша, на коллегию мастеров, отказавших ему – лучшему студенту курса – в продолжении учебы, на самого себя! Что толку бояться нежити? А перед глазами стояла окровавленная белая шерстка, выпученные глаза и оскаленные зубы несчастной собачонки. И скоро рассвет. Кадавр не призрак, не вурдалак, солнечный свет ему не страшен. Только с рассветом на улицах покажутся люди, и магистрат вместе с академией устроит облаву. А против всего города – Мариуш напрягся, уловив движение за фонтаном, – против всего города Тадеусу не выстоять. Тело у него безмозглой нежити, но думает опытный маг. Что он сделает? Что бы я сделал на его месте?

Ответ пришел вкрадчивым шепотом из глубины сознания, от того, кого Мариуш частенько видел в зеркале вместо себя: «Ты бы спрятался. Нашел уединенный дом и скрылся, а ночью снова вышел на охоту. Беги, Мариуш. Можешь отрубить себе палец с перстнем, да хоть руки, которыми ты его взял, – печать стоит на твоей душе. Кадавр найдет тебя где угодно. Найди самое надежное убежище, самую прочную дверь… Не поможет. Но еще поживешь… Ночь, две, три… А там и придумаешь что-нибудь…»

«А что будет делать Тадеус? – спросил Мариуш. – Что он сделает, пока я буду прятаться?» И тьма в глубине его души хмыкнула, не собираясь отвечать на глупый вопрос. И правда, разве ты сам не знаешь ответа? В том доме, где Майсенеш найдет убежище, наверняка будут люди. Он устроит бойню. И купит их душами еще несколько дней и ночей отсрочки…

«Не пойдет, – холодно и трезво подумал Мариуш. – Я эту тварь выпустил, мне по счетам и платить. Много всякого говорили про тьеров Коринза, но быть первым, про кого скажут, что он трус?»

«Шпага… Соль… Что можно использовать?» «Ни-че-го, – скучающе отозвалась тьма, заползая поглубже. – По отдельности – ни-че-го…»

Вдали прогремел взрыв музыки. Скоро финал. Сейчас ария Лермианы – и все… Из Оперы выйдут люди. Кто-нибудь и в эту сторону… Думай, некромант. Зря, что ли, ты назвал себя темным мастером?

За фонтаном шевельнулось – легла на мостовую, в свет фонарей, темная тень. Мариуш выпрямился, сжимая шпагу. Глянул на нее – и на кадавра, медленно выходящего из-за мраморного бассейна. Там, за Оперой, где скоро зачехлят смычки и несравненная тьесса Лаура выйдет на поклон, мост Четырех ветров. И кое-что может сделать даже недоучка. Только вот пойдет ли Майсенеш на мост? Не надоело ли ему играть? И как успеть?

Кадавр медленно подбирался к нему, боком, мелкими шажками, скользя вокруг по длинной дуге. Мариуш еще раз глубоко вздохнул, поднял перед собой шпагу и сломал клинок о колено. Сам удивился, как тоскливо стало на душе. Ему-то о чем печалиться? Это подмастерьям при посвящении клинок из небесного железа дарит учитель, а он просто купит себе еще. Посидит снова полгода на хлебе и воде – и купит. Если жив будет. Кадавр остановился, чуя неладное. Все время приходилось напоминать себе, что он только выглядит безмозглой нежитью, а внутри у него душа, с которой не тягаться ни в силе, ни в опыте. Не говоря уж о знаниях.

Теперь в правой руке остался эфес с обломком лезвия ладони в три длиной, а в левой – острие. Тяжелый кусок клинка ладони в полторы, немного расширяющийся с одной стороны. Мариуш покачал его, примеряясь. Ну, требуху у трупа вырезали при бальзамировании, иначе он бы сейчас раздулся и булькал. Магия магией, а разложение свое берет. Целиться в сердце бесполезно – его нет. В голову? Да что гадать? Скорее всего, кадавр увернется. И вообще, он же спиной стоит. Хоть бы куда-нибудь…

Сложившись немыслимым образом и пригнувшись, нежить рванулась вперед. Не так быстро, как боялся Мариуш, но стремительно и ловко. Длинными прыжками пересекла половину площади, взлетела в воздух… Преодолевая соблазн просто выставить клинок перед собой, Мариуш увернулся. Рубанул наотмашь шпагой, как палашом, наугад. Проскочил мимо. И изо всех сил метнул обломок, как нож. Кадавр захрипел, приземляясь. Скособочился. Захрустели кости. Он по-прежнему стоял на четвереньках, спиной вниз. Шея вывернулась окончательно, слепое лицо поворачивалось в стороны, ища Мариуша, и тот понял лишь сейчас, что у твари вырваны глаза. Не просто бельма, как показалось ему в переулке, а пустые глазницы. Обломок шпаги торчал у кадавра между ребер, сбоку и сверху. Легкие, разумеется, не поднимались, но тварь снова захрипела, ухватилась окровавленной и пыльной рукой за лезвие и отдернула ладонь. Качнула головой, то ли прислушиваясь, то ли нюхая воздух.

Мариуш на цыпочках шагнул вправо. Так вот почему он гонится, как за дичью… В переулке кадавр упустил момент, а потом Мариуш бежал, петляя, как заяц. А Тадеус шел по следу. Еще шаг. Ботинки скрипнули – кадавр насторожился. Заманить бы его куда-нибудь… Снова понюхав воздух, кадавр кинулся к нему, и Мариуш побежал, расчетливо петляя. Через площадь, под арку, по улице… Оглянулся через плечо: нежить неслась за ним то по-человечески, то опускаясь на четвереньки. Ее явно заносило вправо, и бежал кадавр медленнее, но бежал. Свернуть было некуда.

Стиснув зубы, Мариуш выскочил на площадь перед Оперой, молясь всем богам, которых мог припомнить, чтобы им на пути никто не попался. Справа гремела музыка – финальные аккорды, а они бежали с левой стороны площади, почти прижимаясь к ограде, за которой темнел парк. Кареты, к счастью, тоже стояли справа, ближе к Опере, и оттуда послышалось отчаянное ржание. Лошади бесились, чуя приближение нежити, били копытами, рвались из упряжи. Мариуш сам понимал, что еще немного – и выдохнется. Вбежал под арку, уходя с площади, оглянулся. Кадавр следовал за ним. Размеренно, механически двигаясь без следов усталости, приближался. И даже, кажется, бежал быстрее, чем после удара.

Коронную площадь он обогнул, вовремя свернув в переулок. Едва не забежал в тупик – вынырнул в последний момент. И даже испугаться не успел – помчался дальше. Площадь Кровавых роз – мимо… Переулок Белых голубей… Лошадь, привязанная у ограды, встала на дыбы, бешено забила по воздуху копытами. Увернувшись и оббежав по дуге, Мариуш услышал за спиной дикое протяжное ржание, исполненное боли. Проклятье, лошадь-то зачем? У нее же нет души! Улицы, переулки, арки. Он уже не помнил, куда бежать – вело чутье. Нутряное чутье загнанного зверя, да еще память о городе, пропитавшая его насквозь. И мостовая стелилась под ноги, кивали, пьяно покачиваясь, фонарные столбы, подмигивали огни за ставнями. А с неба холодно и надменно взирала огромная луна, серебря тонкой пленкой каждый камень в мостовой, каждый лист и травинку, каждый завиток меди или бронзы на оградах и скамьях. Казалось, он бежит по расплавленному серебру. В затылок Мариушу глядела смерть. И город вокруг замер, прислушиваясь, присматриваясь, оценивая и выжидая.

Вот и кофейня Бельхимера. Измотанный Мариуш всхлипнул, пробегая мимо освещенных окон. Вниз, под очередную арку, по улице… Мост совсем рядом. Шагов двести. Мариуш оглянулся. Задыхаясь, ухватился за выступающую стену дома, нырнул в переулок. Выбежал на прямой, как стрела, участок дороги. Несколько минут. Всего пару минут бы… Впереди, почти перед самым мостом, улица сужалась. Там стояли друг напротив друга две высоченные толстые липы, смыкая ветви зеленой шапкой. Мост – в нескольких шагах! А ему еще нужно мгновение перед мостом. Оглянуться… Сзади, нагоняя, выскочил из переулка кадавр. Мариуш рванул вперед. Выиграл шаг. Два шага. Проскочил под липами, едва не споткнувшись о корень, взломавший мостовую. Не успеть! Влетел на набережную, сжимая эфес в мокрой ладони, склонился перед ступенями. Спину обдало холодом ужаса. Сзади послышался дикий мяв. Обернувшись, Мариуш успел увидеть, как по липе взлетает черная тень, метнувшаяся прямо перед кадавром. И как тот неуловимо медлит, будто запнувшись.

Вскочив, Мариуш взбежал по ступеням на мост, рванул к его концу, снова обернулся. Кадавр приближался, уже не бегом, а спокойно, почти вразвалочку. Дошел до середины моста… Мариуш наклонился – неудобно, обломок короткий – и провел у второго конца моста по пыльному граниту сломанным лезвием черту, замыкая ловушку. Распрямился, поворачиваясь к замершему кадавру. На темном, измазанном кровью и грязью лице нежити влажно блестели огромные, навыкате, живые карие глаза, едва помещаясь в глазных впадинах. Вспомнив лошадиный крик, Мариуш содрогнулся. Так вот почему он увидел кота. Увидел – и суеверная душа Тадеуса по старой памяти дрогнула! На миг Мариушу стало смешно. Потом безразлично. Страх, ярость… Только звенящая пустота на их месте, приправленная пронзительной чистой тоской. Глупо. Как глупо. Но Коринза платят по своим счетам сами. Он сдернул шляпу, чудом не слетевшую во время безумного бега по городу, и церемонно поклонился кадавру.

– Тьер Майсенеш! Вы еще здесь? Не уделите ли пару минут?

Мгновение, второе, третье… Кадавр стоял перед ним, покачиваясь на вывернутых ступнях, неестественно сгорбившись, словно его позвоночник был сломан в паре мест. Может, так оно и было. Мариуш глубоко вдохнул холодный ночной воздух, наполненный речной свежестью. Что ж, значит, все…

Нежить шагнула вперед. Голова трупа откинулась назад, безжизненно, как крышка, привязанная к сосуду – и на плечах кадавра проявилось лицо Тадеуса. Оглядевшись, он усмехнулся Мариушу.

– Неплохо, Коринза, совсем неплохо… Вы использовали реку как естественную границу, замкнув две другие по мосту. Умно.

– Благодарю, тьер Майсенеш, – снова склонил голову Мариуш, стараясь не обращать внимания на покровительственную насмешку в голосе призрака. – Могу я задать вам напоследок вопрос?

– Хоть три, – фыркнул Тадеус. – Решили все же капитулировать?

– Нет, – честно признался Мариуш. – Просто интересно. Что вам сделал Томек Сельневич?

Призрак скривился, словно Мариуш помянул всуе весь светлый пантеон.

– Странный выбор последнего вопроса.

– Какой есть, – пожал плечами Мариуш, подставляя разгоряченное лицо ветерку с реки. – Я всегда был любопытен…

– Сельневич – подмастерье Горесоля, – презрительно бросил Тадеус. – Вдобавок, наглый тупой мальчишка меня раздражал. Считал себя равным чистокровным тьерам.

– Он и был тьером по наличию дара, – тихо заметил Мариуш. – Древность рода – это еще не все…

– Чушь! Вы молоды, Коринза. Вы не помните времен, когда в Академию принимали только тьеров в третьем поколении. А до этого – в пятом! И всякой швали было куда меньше! Я предупреждал Горесоля… Впрочем, это наши с ним дела, и вас они не касаются.

Призрак неприятно улыбнулся, делая шаг вперед. Мариуш поднял обломок шпаги – Тадеус покачал головой.

– Не смешите, Коринза. Вы не знаете, что делать, верно? Дурачок Сельневич вам подсказал, но знаний не хватает. Ведь так?

– Так, – еще тише согласился Мариуш.

Губы пересохли, и он облизал их, чувствуя, как ветер, пронзительный и резкий, дует все сильнее: в спину, в лицо, с боков… Луна, выплыв из легчайшей дымки, снова засияла во всю мощь, заливая мост, фигуры стражей и сгорбленную нежить перед Мариушем.

– Вас выгнали, как приблудного щенка, – оскалился Майсенеш. – Вас, Коринза, лучшего студента на курсе. Выгнали за то, что вы сунули нос в запрещенные книги в поисках знаний. Не дали доучиться всего два года. И вы ведь просили коллегию, верно? А потом каждого мастера в отдельности.

– Не каждого, – ровно отозвался Мариуш. – Не каждого, Тадеус.

– А зря, – ухмыльнулся призрак. – Я вас ждал. Вам стоило прийти ко мне, мой дорогой Мариуш. Тогда мой срок еще не вышел. Вы не дурак и чистокровный тьер к тому же. Я бы взял вас в подмастерья… Испугались?

– Нет. Просто вы мне не нравитесь, Тадеус. И не подходите ближе.

Мариуш улыбнулся, глядя мимо кадавра на темный берег Кираны. Там светился огнями ночной город. Там была жизнь. А здесь лишь тьма, холодный ветер и существо напротив.

– Понимаете, – сказал он спокойно. – Я действительно не знаю, что делать с кадавром на мосту. Обидно. И все же вам отсюда не уйти. Река и мои границы не выпустят вашу душу, тьер Майсенеш. А без нее кадавр – просто труп.

– Зато у меня есть вы, Коринза, – оскалился призрак. – Я уйду отсюда в вашем теле. Героем и победителем страшной нежити… Пусть вас это утешит.

– Не думаю.

Далекие огни мигали весело и приветливо. Мариуш почувствовал, как на глаза от ветра наворачиваются слезы. Сморгнул радужную пленку. За спиной Майсенеша, у конца моста, что-то шевельнулось в лунном свете. Или ему просто показалось?

– Не думаю, – повторил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Вам ведь нужно живое тело, тьер Майсенеш.

Обломок шпаги холодно блеснул – кадавр, шагнув вперед, остановился. Лицо Майсенеша поплыло в лунном свете, искаженное страхом и яростью. Не отводя сломанного, но все же острого лезвия от горла, Мариуш улыбнулся, понимая, что выиграл. Рассчитал правильно – и выиграл.

– Не дурите, Коринза, – прошипел призрак. – Ваша душа заложена, не забыли? Мы можем договориться. Вытащите меня сейчас, а потом я найду другое тело. Вы доживете свою жизнь, а там видно будет! Всегда есть выход.

– Не думаю…

Мариуш сглотнул вязкую слюну, посмотрел в лицо Тадеуса Майсенеша, прямо в темные провалы на месте глаз, уже без всякой опаски. Неупокоенному не сладить с тем, кто одной ногой ступил за грань. А для этого нужно только выбрать по-настоящему. Слегка повернул обломок так, чтобы острый край уперся в кожу. Подумал, что это должно быть быстро – артерия же. И что Тадеусу никак не успеть. Вот только что там шевелится на границе света и тьмы буквально в нескольких шагах?

– Глупец. Вы не понимаете…

Кадавр качнулся вперед, не двигаясь, впрочем, с места. И кусок тьмы у него за спиной тоже качнулся, оказавшись немного ближе. Резким порывом ударил в лицо ветер.

– Это вы не понимаете, – устало проговорил Мариуш, понимая, что пора. Дальше тянуть нельзя, раз уж решился. – Я не отдам вам город. Его строили мои предки. Мне здесь нравилось. Не хочу, чтобы вы его поганили своим присутствием – в любом теле и виде. А впрочем, это все слова. Я не хочу, чтобы вы ушли отсюда победителем, тьер Майсенеш, вот и все…

Он почти успел. Острие кольнуло кожу, рука напряглась – кадавр прыгнул вперед, и вместе с ним рванулась тьма. Ветер вдруг стал тяжелым, плотным и упругим. Он толкнул Мариуша в грудь, сбивая с ног, отшвырнул назад и в сторону, к парапету. Бронзовое крыло хлопнуло в воздухе, выбивая шпагу из рук. Тьма, оскалившись, мелькнула в сторону кадавра, но тот увернулся, и химеру, тяжелую бронзовую химеру пронесло мимо. Со стороны берега уже взмывала в воздух еще одна темная тень, широко распахнув крылья. Кадавр оказался рядом, ухватил за рукав – Мариуш дернулся, оставил клок ткани в скрюченных пальцах. Химера обернулась, быстро, но не успевая.

Отпрыгнув, Мариуш вскочил на парапет, понимая, что лучше в воду. Разбиться о темную зеркальную гладь, утонуть – все лучше. Ветер ударил откуда-то сбоку, едва не сбив с парапета. Пригнувшись, Мариуш удержался на полусогнутых коленях, но следующий порыв толкнул в спину, потом в грудь, в другой бок. Холодный, горячий, упругий и падающий вихрем со всех сторон… Ветра играли с ним, не давая слететь с моста, поддерживая, кружа и толкая. А на мосту четыре химеры играли с кадавром, словно четыре кошки с загнанной мышью. Прыгали вокруг, мелькали и кружились, толкали друг к другу тяжелыми лапами. Кадавр, оскалясь и хрипя, пытался отбиваться, рвал воздух пальцами, но по бронзе его руки лишь скользили. И Мариуш, задыхаясь от бьющего в лицо ветра, смотрел, как небрежно и жестоко выхватывают клыкастые пасти куски плоти, не давая нежити упасть.

– Хватит, – услышал он свой голос будто со стороны и снова крикнул, пронзительно и жалко. – Хватит, прошу!

Одна из химер, оказавшаяся ближе, подняла голову, обернула к нему искаженное получеловеческое лицо. И кадавр, на мгновение покинутый мучительницами, тоже обернулся и глянул. Холодея, Мариуш дернулся, чтобы спрыгнуть на мост. Химера зарычала, басовито и гулко. Парапет под ногами Мариуша отозвался дрожью.

– Хватит, – повторил Мариуш, не обращая внимания, что ветер зло и жадно рвет развевающиеся полы камзола, треплет волосы, грубо толкает во все стороны.

Жертва и охотники смотрели на него, и ни у кого из них во взгляде не было ничего человеческого, лишь тьма и лунный свет играли тенями. Потом химера тряхнула мордой и прыгнула. Сбив кадавра на плиты моста, приземлилась сверху, ломая кости, рванула шею и затылок, отскочила. Ее место тут же заняла другая. Окружив распластанное тело, бронзовые твари рвали его на куски, прижимая лапами и мотая мордами, как живые кошки. Через пару минут все было кончено. От посмертной оболочки тьера Майсенеша остались лишь несколько пятен на полированном граните – и четыре фигуры, лениво складывающие крылья.

Ветер, затихая, в последний раз упругой лапищей толкнул Мариуша в спину – некромант слетел с парапета, приземлившись на четвереньки, торопливо встал. Сзади холод реки – темный смертельный холод. Впереди бронзовые стражи. И рассвет еле виден розовеющей полоской. Сглотнув, Мариуш заставил себя шагнуть вперед, на середину моста. Химеры смотрели на него равнодушно и даже – если не показалось – с некоторым любопытством. Одна мягко – струей ртути – перелилась поближе, села на задние лапы, склонив голову и заглядывая ему в лицо. Мариуш замер. Присмотревшись, химера тряхнула ушами, разведя их в стороны и немного назад, оскалилась, обнажив кинжалы бронзовых клыков.

– Благодарю за помощь, – немеющими от усталости и напряжения губами проговорил Мариуш.

Поднял валяющуюся тут же рядом шляпу, стряхнул пыль, поклонился. Надел шляпу, подумав, что краска для лица наверняка размазалась и похож он сейчас, в лучшем случае, на паяца, а в худшем – выглядит страшнее кадавра. Вот не зря даже химеры приглядываются… Нервно хихикнул. Химера опять встряхнула ушами, легонько толкнула его мордой, едва не впечатав в парапет, и бесшумно отошла, волоча по плитам длинный хвост с кисточкой.

– Мне же никто не поверит, – сказал Мариуш, присаживаясь на парапет и вытирая лицо платком. – Ни за что и никогда…

– А вы так хотите, чтобы поверили, сударь?

Голос был смутно знаком и совсем не страшен. Мариуш неторопливо обернулся. В двух шагах стоял седой старик в сером сюртуке. Одной рукой странный прохожий держал недлинный шест с обгоревшей паклей на конце, а другой рассеянно и ласково почесывал за ухом химеру. Бронзовая тварь осторожно подставляла голову, прикрыв глаза, расплывалась в жуткой улыбке и едва не мурлыкала. Вторая ожидала своей очереди, уткнувшись мордой в колени старика. Еще две подошли, встав по бокам и ревниво глядя на Мариуша.

– Фонарщик?

– К вашим услугам, тьер Коринза, – слегка поклонился старик.

– А-а-а-а… Э-э-э-э… – начал Мариуш, сбился и замолчал.

Посмотрел на старика, ответившего ему лукавым и слегка насмешливым взглядом. На химер, отталкивающих друг друга мордами от фонарщика. Перевел зачем-то взгляд на опустевшие постаменты, ярко освещенные луной. И на фонарщика опять: седого сутуловатого старика в блекло-сером сюртуке, такого неприметного и невзрачного, что не сразу и разглядишь некоторые мелочи. Например, отсутствие тени…

– Тьер Юзеф? – наконец вымолвил Мариуш.

– Просто Юзеф, – улыбнулся старик. – В противоположность слухам, я никогда не был тьером. Происхождение – это еще не все, как вы недавно изволили заметить, мой юный мастер.

Встав, Мариуш низко поклонился, сдернув шляпу и отведя ее на вытянутой руке – как перед старшим по титулу или наставником. Старик снова с достоинством склонил голову, и Мариушу показалось, что его глаза блеснули удовольствием.

– Прекрасная ночь, не так ли? – промолвил он, подхватывая с мостовой деревянный ящик с инструментами.

– Подождите, – жалобно попросил Мариуш. – Прошу вас. У меня столько вопросов!

– Не на все вопросы следует отвечать, – мягко улыбнулся призрак великого архитектора. – Но… на некоторые…

– Почему они мне помогли? – выпалил Мариуш.

Юзеф слегка пожал плечами, вглядываясь куда-то мимо Мариуша, в ночь над рекой и городом.

– Разве вы не считали их живыми, мастер Коринза? Разве не приветствовали изо дня в день, ощущая искру жизни, которой я их нечаянно наделил?

– Я… Они мне просто нравились, – признался Мариуш. – Они красивые. И это было забавно.

– Понимаю, – спрятал Юзеф улыбку в седые усы. – Но вежливость, даже из шалости, приятна всем. Вы приглянулись этому городу. А вот с Тадеусом Майсенешем они в свое время взаимно не поладили. Город терпел, разумеется. Камни, стены, мостовые и фонтаны. Они молчали и ждали. У города редко есть выбор. Но он все видит и ничего не забывает. Учтите это, мой юный мастер.

– Я непременно учту, – пообещал Мариуш, чувствуя, как бежит по спине озноб. Четыреста лет… Юзеф жил четыреста лет назад! И до сих пор блуждает призраком по столичным улицам…

– Мэтр Юзеф…

Мариуш замялся, чувствуя себя дураком. Но все же снова заговорил под внимательным взглядом серебристо-серых глаз.

– Мэтр Юзеф, у вас неоконченное дело? Или вас держит что-то иное? Могу я что-нибудь сделать для вас?

– Не думаю…

Старый фонарщик покачал головой, совсем как Мариуш недавно, и его слова прозвучали эхом сказанного некромантом.

– Я остался, потому что любил этот город больше жизни и больше собственной души. Он и стал моей душой, видите ли. Так бывает. Благодарю за предложение, мастер, но я счастлив и не хочу иной судьбы.

– Понимаю, – отозвался Мариуш, глубоко вдыхая предутреннюю свежесть, наполненную запахом ночных фиалок и речной сырости. Похоже, ветер, дующий сейчас на мосту, смешал ароматы чьего-то сада и Кираны. – А что мне теперь делать?

– Вам? – удивился призрак, поправляя на плече ремни ящика. – Продолжать образование, полагаю.

– Я заложил собственную душу за дневники Майсенеша, – горько обронил Мариуш.

– Жалеете?

– Не знаю, – пожал плечами некромант. – Его, конечно, надо было остановить. Но отдавать душу я не хочу.

– Ну и не отдавайте, – неожиданно развеселился призрак. – Кто вас заставляет? Вы еще даже в наследство не вступили!

Он подмигнул ошарашенному Мариушу и продолжил:

– Тьеру Майсенешу будет чрезвычайно затруднительно предъявить на вас права оттуда, где он сейчас…

Бронзовые твари, окружившие Юзефа плотным кольцом, как по команде облизнулись.

– Что до остальных сторон, то время у вас еще есть. Используйте его с толком, юный мастер. И главное, продолжите образование… А теперь простите, но рассвет уже близко. Время гасить фонари…

Мариуш молча сидел на парапете и смотрел в спину удаляющемуся призраку. Фонарщик, надо же. Выходит в сумерках и уходит в них же… Химеры, окружив создателя, проводили его до границ моста. Две, возвращаясь, прошествовали мимо Мариуша: под бронзовыми шкурами переливались мышцы, толстые лапы бесшумно и мягко ступали по граниту, длинные хвосты волочились по плитам. Одновременно вспрыгнув на пустые пьедесталы, химеры совершенно по-кошачьи потянулись, выгибая спины – и застыли, отливая темной бронзой, как и положено.

Обернувшись, Мариуш посмотрел туда, где из-за острых крыш по небу плыли розовые полосы. Усталость навалилась внезапно вязкой тяжестью, залившей ноги, плечи, голову… Заныл ушибленный где-то локоть, ему отозвалось колено… Он медленно сполз с парапета, поднял обломок шпаги, когда-то – сто лет назад, не меньше – брошенный в кадавра. Видимо, небесное железо пришлось мостовым стражам не по вкусу. Несколькими шагами дальше подобрал и эфес с частью клинка. Пригодится – можно перековать… Подергал перстень Майсенеша – тот сидел как влитой. Значит, придется что-то решать с наследством. Прошел по мосту до самого конца, еле передвигая ноги. Сошел на мостовую. Остановился. Перед ним, прямо посреди улицы, сидел кот. Тот самый, безусловно, оставшийся на той стороне Кираны. А впрочем, что странного? Уж после всего случившегося этой ночью…

– Доброго утра, сударь мой кот, – едва ворочая языком, проговорил Мариуш. – Я бы с радостью пригласил вас к мэтру Бельхимеру отметить победу, но сами видите…

Кот, склонив голову набок, немигающими глазами рассматривал Мариуша. Некромант вздохнул.

– Впрочем, если вас устроит мое скромное жилище, сочту за честь. Там неплохой диван, а в очаге живет настоящая саламандра, так что он никогда не гаснет. И можно договориться с молочницей насчет сливок.

Двинув ухом, кот встал, потянулся, совсем как химера, и, повернувшись, пошел рядом с Мариушем по мостовой, розово-серой от лучей встающего солнца.

Анастасия Абросимова

Город № 18

– Здравствуйте, дети! Добро пожаловать в Город № 18! Меня зовут Алексей Петрович Потехин, – сказал маленький кругленький человечек с полностью лысой головой. – Я комендант этого города и ваш экскурсовод на сегодня.

Толпа пятиклассников во главе с классной руководительницей стояла перед высокими двустворчатыми воротами. По обе стороны от ворот тянулся бетонный забор в два человеческих роста, над ним вилась колючая проволока.

– Обратите внимание на таблички по периметру всего забора. Колючая проволока под напряжением, – Потехин поднял указательный палец. – Убить не убьёт, но желание перелезать отпадёт точно. Вход в город только один, он перед вами. Ворота открываются дистанционно, с этого пульта.

Комендант показал маленький прямоугольник, нажал кнопку, и створки поехали в стороны.

– Что ж, начнём экскурсию, – сказал человечек, едва ворота закрылись за посетителями. – Все подобные Города имеют цифровые обозначения. Этот был построен восемнадцатым по счёту, поэтому имеет официальное название «Город № 18». Всего в нашей стране 78 таких поселений. Здесь у нас контрольно-пропускной пункт.

Потехин указал на небольшое здание, притулившееся к бетонной стене справа от ворот. Из дверей вышли два человека в форме и направились к экскурсионной группе.

– Здесь бывает небезопасно, поэтому нашу экскурсию будут сопровождать Алексей и Михаил, – Потехин указал на двух подошедших мужчин. – Ну что ж, идёмте.

Комендант двинулся вперёд. Школьники парами последовали за ним по широкой асфальтированной дороге. Охранники заняли свои места по обе стороны от колонны.

– Все Города построены по одному типовому проекту, – Алексей Петрович остановился перед стендом с картой. – Вот здесь можно подробно его рассмотреть.

На карте был изображен большой вытянутый прямоугольник. От одной из коротких сторон вверх шла широкая прямая линия – дорога.

– Мы с вами находимся вот здесь, – Потехин указал на точку в низу карты в самом начале прямой линии, – на Центральной улице. Она единственная проезжая, по ней сюда привозят всё необходимое. Автомобилей, крупной техники и, соответственно, дорог здесь нет. Это нецелесообразно и небезопасно. На этой же улице находятся все учреждения: городская управа, больница, столовые, церковь, клубы и бары. Вы можете видеть их вот здесь и здесь вдоль дороги. Далее вглубь по обе стороны от Центральной улицы идёт жилая зона. Тут находятся все дома. Тонкие линии – это тротуары. Зелёные участки – это газоны и насаждения. Сейчас первая половина дня, а значит, самое спокойное и безопасное время для посещения. Большинство наших жителей ещё или уже спит. Так что, возможно, мы никого и не увидим на улицах. Идёмте.

Колонна двинулась вперед. Сразу за стендом с картой начинались постройки. Это были одноэтажные небольшие здания без каких-либо вывесок. Отличались они между собой только цветом фасадов.

Лысый человечек остановился посреди улицы. На ней действительно было пустынно – ни одного прохожего.

– Профессор Рудковский, посвятивший всю свою жизнь изучению причин разложения личности, – сказал экскурсовод, – утверждал, что есть люди, предрасположенные к злоупотреблению затуманивающими сознание веществами. Профессор считал, что с этой предрасположенностью не надо бороться. Зависимости очень трудно, почти невозможно вылечить. С определённого момента процесс деградации становится необратимым, а все попытки вразумить зависимого – бессмысленными. Поэтому правительством было принято радикальное решение о создании сети изолированных Городов, которые бы стали приютами для всех зависимых людей. Когда количество употреблённых одурманивающих веществ превышает допустимый уровень, гражданин лишается всех прав и попадает сюда. Давайте же заглянем в бар – самое посещаемое место в городе.

Вереница школьников проследовала за комендантом к ближайшему зданию. За видавшей виды дверью обнаружилось сумрачное помещение средних размеров, насквозь провонявшее сигаретным дымом и блевотиной. Дети громко зафукали и попрятали носы.

– Да, запашок не самый приятный! – тут же подтвердил Алексей Петрович.

Бар пустовал. Почти все стулья были перевёрнуты и поставлены на столы. В центре зала задержавшийся посетитель полулежал, уткнувшись лицом в столешницу, – спал. Возле угловых обитых серым дерматином диванов другой субъект спал прямо на полу. Одинокий уборщик затирал лужу чего-то склизкого рядом с ним, не обращая никакого внимания на вошедшую группу людей.

– Вот так примерно выглядит типичный бар типичного Города. Барменов и официантов, как вы понимаете, здесь нет. Любой из жителей может подойти сюда – Потехин указал на стену, сплошь усеянную краниками с разными маркировками, – и, приложив большой палец к сканеру, наполнить свой бокал или взять дозу. С этой стороны – алкоголь, а вот здесь наркотические вещества.

Самый смелый из ребят приложил палец к считывающему устройству на стене – ничего не произошло.

– Система срабатывает только для жителей Города № 18, – сказал комендант. – Кроме того, как я понимаю, вам ведь ещё нет 18 лет, молодой человек.

– Да я так… – пожал плечами мальчишка.

В это время в бар вошёл ещё один субъект. Внешне он почти не отличался от типичного жителя Города № 18. Был так же взъерошен и неопрятен, но взгляд голубых глаз из-под косматой шевелюры был ясен и чист. Мужчина чертыхнулся про себя, опустил глаза и заученной раскачивающейся походкой направился прямиком к «Стене плача». Так он про себя называл стену с краниками. Открыл первый попавшийся из них, и в его двухлитровую бутыль с удобной ручкой потекла прозрачная вонючая жидкость. Фляга наполнялась не так быстро, как бы ему хотелось.

Обычно парень задерживался в барах надолго, наблюдал, общался с людьми, что здесь ошивались. Он расспрашивал их о жизни, задавая всегда один и тот же давно мучающий его вопрос. Но сегодня здесь были дети. Это, казалось бы, непримечательное событие моментально откинуло его на десять лет назад, когда он, будучи таким же мальчишкой, впервые здесь побывал. Те воспоминания оглушили его. Он так и не смирился. Он всё ещё искал ответ на самый главный вопрос.

Бутыль наконец-то наполнилась. Он поспешил на выход.

– Простите, гражданин, как вас зовут? – светловолосый мальчик с карими глазами решительно перегородил ему путь.

– Максим, этот человек не гражданин. К нему так не обращаются, – подскочила учительница. Охранники как бы невзначай тоже оказались рядом.

– А как к нему обращаются? – спросил мальчик.

– Никак, – строго сказала учительница и опасливо покосилась на парня с бутылью. – Лучше с ним вообще не разговаривать.

– Почему? Он ведь тоже человек.

– Уже нет, – сказала женщина, не глядя на замершего в нерешительности парня.

Во время этого короткого диалога НЕгражданин и НЕчеловек ошарашенно смотрел на мальчика, не веря, что тот решился на такое. Всех граждан с раннего детства учат презирать таких, как он, сторониться и забывать об их существовании, как только те исчезают с глаз.

– Саша… Меня зовут Александр Перкин… – голос негражданина совсем не был сиплым.

– Меня зовут Максим Голованов. Почему вы здесь? – спросил мальчик, не обращая внимания на учительницу, которая тянула его за руку прочь от парня.

– Я просто должен… – не зная, что ещё сказать, Саша бросился к выходу.

Резкое движение субъекта напугало нескольких детей. Девчонки завизжали. Взрослым пришлось успокаивать ребят. Светловолосый мальчик с карими глазами подошёл к большому барному окну и смотрел вслед убегающему негражданину Саше Перкину, пока тот не скрылся из виду.

– Продолжим нашу экскурсию, – бодро сказал Алексей Петрович, когда страсти поутихли и толпа школьников вывалилась на солнечный свет. – По обе стороны от Центральной улицы вглубь расходятся пешеходные тротуары, которые ведут к жилым домам. Давайте заглянем в один из них, чтоб понять, в каких условиях обитают наши жители. Как говорится, лучше один раз увидеть…

Школьники гуськом двинулись по узкому тротуару. Жилая зона была сплошь засажена плодовыми деревьями. На дворе стояла ранняя осень – время сбора урожая. Все насаждения были усыпаны ягодами и фруктами.

– Ммм… – Потехин потянул носом воздух. – Чувствуете запах? Города всегда засаживают плодоносящими деревьями и кустарниками, растущими в данном регионе. Это делается не только и не столько для красоты, сколько из практических соображений. Дело в том, что наши жители иногда могут сутками ничего не есть, лишь изредка закусывая вот этими дарами природы. Представляете, какая экономия для государства!

Асфальтированная дорожка привела к трёхэтажному зданию, сложенному из больших серых бетонных плит.

– Ну, вот мы подошли к типичному дому. Они строятся не выше трёх этажей, поскольку, – комендант усмехнулся, – выше наши жители часто просто не в состоянии подняться. Давайте войдём внутрь. Вход в таких домах обычно с торца, здесь же лестницы на верхние этажи. Далее вдоль всего здания расположены комнаты площадью 20 квадратных метров каждая, в конце коридора на каждом этаже – уборные и душевые.

Школьники столпились в коридоре недалеко от входа. Потехин распахнул одну из дверей. В комнате никого не было. Весь стол возле окна был завален окурками, объедками, грязной посудой. Один из стульев лежал с отломанной ножкой. На кровати валялось скомканное и облитое чем-то покрывало, на стене рядом с кроватью отпечатались пальцы рук. Запах стоял ещё более отвратительный, чем в баре.

– Да, вот так вот… – протянул комендант в ответ на детские охи и фуканье. – Не самые приятные условия! Но что поделать – они сами устраивают такой бардак. Заселяют ведь их в чистые комнаты! По правилам они обязаны поддерживать порядок в своём жилище, но мало кто это действительно делает. Что ж, следуем дальше, – сказал Алексей Петрович, когда все вышли. – Вон там, смотрите, белеет местная церковь. Она совсем небольшая, ничего особенного, поэтому заходить в неё мы не будем. Скажу только, что батюшкой там служит бывший наркозависимый. Он говорит, что ему явился бог и указал на предназначение – облегчать душевные муки местным жителям. Думается мне, что под кайфом могло и не такое привидеться… Ну да ладно…

– Простите, гражданин комендант, у меня вопрос, – сказал Максим Голованов.

– Конечно, я слушаю.

– Управа, больница и бары – это всё понятно. Но зачем здесь церковь?

– Что ж, хороший вопрос. Попробую объяснить. Видите ли, у части наших жителей в какой-то момент жизни появляется нечто вроде совести или сожаления. Иногда они хотят бросить употреблять, но уже не могут. Тут им на помощь и приходит всепрощающий бог.

Следующей остановкой была городская управа.

– Здесь находится администрация Города № 18, – сказал экскурсовод. – На первом этаже располагаются рабочие места, на втором комнаты отдыха и мой кабинет. Основную часть персонала составляет охрана, которая дежурит круглосуточно. Раз в два дня патрульный обходит все квартиры с целью поиска скончавшихся и тех, кому требуется помощь.

– Скончавшихся?! – охнула девчушка с двумя короткими косичками.

– Да, – развел руками Потехин. – Фактически сюда и приезжают умирать. После вселения человек в среднем живёт здесь 8–10 лет. Редкий организм выдерживает больше. У нас нет препаратов, продлевающих жизнь, заживляющих раны и исцеляющих. Мы лишь обезболиваем в самых тяжелых случаях, облегчаем уход на тот свет.

Комендант сложил руки на животе и сделал скорбную мину.

– Но почему?! Это же несправедливо! Во всём мире эти препараты есть в свободном доступе для любого гражданина, – сказал Максим.

– В том-то и дело, что для гражданина, – поднял палец вверх Потехин. – Попадая сюда, человек отказывается от своих прав, в том числе на медицинское обслуживание. Он сам делает такой выбор, понимаете? Наши жители ограничены во многих правах, доступных гражданам. Зато у них есть неотъемлемое право туманить своё сознание и вредить здоровью. Думаете, будет справедливым, если при таком образе жизни неграждане ещё и другие блага будут получать? Государству и так недёшево обходится содержание Городов и потеря части трудоспособного населения. Отсутствие медицинской помощи – это необходимая плата за право разлагать свою личность. Им подробно это объясняется на предварительных беседах. Судя по тому, что ни один Город не пустует, всегда найдутся люди, готовые променять одно на другое.

– А выйти отсюда и снова стать гражданином вообще можно? – спросила кудрявая девочка.

– На этот вопрос нет однозначного ответа. Законом это не запрещено. Но процедура слишком сложна. Мало кто её проходит. Я руковожу этим Городом со дня его основания, а именно – 22 года. И за это время никто отсюда не вышел. Они вроде бы начинают процедуру реабилитации, но потом всё равно срываются и возвращаются к употреблению веществ. И обычно уже безвозвратно. Профессор Рудковский говорил, что начавшееся разложение не имеет обратной силы. В данный момент кое-кто из наших жителей как раз решил вернуться в мир и проходит реабилитацию. Пойдёмте к ней.

Центральная улица упиралась в самое большое здание в городе – больницу. Её внутренние перегородки были стеклянными. Из коридора было видно палаты и неподвижно лежащих на кроватях людей, утыканных трубками.

– Это жители, которые готовятся отправиться в мир иной, – патетично сказал экскурсовод. – Когда боль становится невыносимой, мы погружаем их в сон. Как видите, всё довольно гуманно. Надо отметить, что вообще здесь никто их не осуждает за сделанный выбор. Это за стенами города они отбросы общества, здесь это полноправные и уважаемые жители. Кстати сказать, некоторые решившие завязать с зависимостью в последствии остаются здесь и помогают своим бывшим… мм… соратникам. Как, например, Катя. Добрый день, Катюша. Как Макс?

– Здравствуйте, Алексей Петрович. Плохо, – ответила бледная девушка, сидевшая возле кушетки с неподвижно лежавшим худым парнем. – Виталий Иванович говорит, что почки откажут в любой момент.

– Ну-ну, – комендант похлопал её по плечу, – ты же знаешь, что это неизбежно. Что будешь делать потом, уже решила?

Она помотала головой, шмыгнув носом.

– Ну, ладно, думай. Я буду рад любому твоему решению.

Алексей Петрович повёл свою группу дальше.

– Катя – бывшая наркозависимая, – счёл нужным пояснить комендант. – Здесь она познакомилась с Максимом, тем парнем на кушетке. Он тоже был наркозависим. Они решили завязать, пройти процедуру «воскрешения», как мы её здесь называем, вернуться в мир, жить полноценной жизнью – может быть, даже обзавестись ребенком. Вы ведь знаете, что каждый наш житель стерилен – это необходимое и очень важное условие. Поэтому для такой пары это не так-то просто. Но всё оказалось напрасно. Слишком поздно. У Максима обнаружили почечную недостаточность. Поскольку реабилитация была не окончена, он не смог получить необходимую медицинскую помощь и теперь вынужден ждать смерти.

* * *

Саша Перкин пулей долетел до парка и полез в кустарник. Он облюбовал это место совсем недавно. Здесь его никто не мог заметить. Кучерявые ветки закрывали обзор с тропинки, а забор сразу за кустами не позволял никому подкрасться незамеченным с другой стороны.

Парень, тяжело дыша, привалился спиной к бетонной стене. Перед глазами плыли радужные круги, мыслей не осталось, только чувства и воспоминания.

Ему 5 лет. Он сидит возле папиного стола и катает машинку вокруг резной ножки. «Пап, поиграй со мной!» – ноет Саша. «Сынок, я работаю», – отвечает отец.

Родители Саши были преподавателями в университете. После рождения второго ребёнка маме пришлось оставить работу. С этого момента всё и пошло кувырком. «Поиграл бы хоть с ребенком! Ты совсем не занимаешься детьми!» – то и дело восклицала мать. Сколько Саша себя помнил, отец всегда был очень занят, а мама раздражена и недовольна.

Олег, Сашин младший брат, родился слабенький, часто болел и много плакал. Это прибавляло нервозности в доме. Иногда мать срывалась в визгливые истерики с битьём посуды. Тогда отец наконец-то откладывал свои важные дела и занимался мальчиками: кормил, гулял, купал и укладывал спать.

Мама в это время запиралась в своём кабинете. Время от времени оттуда можно было слышать грохот падающих предметов, звон стекла и причитания. Саша убеждал себя, что это дикое чудовище вырвалось из потустороннего мира и терзает его бедную мать. Мальчик воображал, как сначала он долго сражается, а затем из последних сил побеждает неведомого зверя. Тогда и только тогда тьма отступала, чудовище отпускало маму, прекращались истерики, и она вновь становилась милой и приятной женщиной. А все они вместе – счастливой семьёй.

Саша всегда побеждал. Мама всегда возвращалась из потустороннего мира к нему, но каждый раз на более короткий срок. От неё всё чаще плохо пахло. Однажды она не вернулась совсем. В один слякотный весенний день исчезли все её вещи. Ему было девять, когда он пришёл из школы и обнаружил в мамином кабинете пустоту. Эту последнюю битву он проиграл.

* * *

После краткой экскурсии по больнице Алексей Петрович вывел своих подопечных на свежий воздух. На площади что-то происходило.

– Ты просто тупая курица! Чтоб ты сдохла! Ненавижу тебя сволочь! Мой мальчик! За что мне это?! Он бы… А ты тварь!!!

Перед экскурсионной группой предстала ужасающая картина. Дородная немолодая женщина, явно много выпившая, с синяками под глазами и опухшим носом, таскала за волосы девушку, которую ребята встретили в больнице. Катя заливалась слезами, но даже не пыталась вырваться. Потехин и двое охранников поспешили к потасовке.

– Что случилось?! – строго спросил комендант. Двое мужчин с трудом смогли оторвать грузную женщину от растрёпанной девушки.

– Мой мальчик умер! Вот что случилось! – крикнула женщина и разразилась рыданиями. – И всё из-за неё!

– Максим умер? – спросил Потехин у Кати. Та кивнула. – Ясно. Ладно, иди.

Ни на кого не глядя, ссутулив плечи, девушка побрела вдоль улицы.

– Иди, иди, скотина! – потрясла кулаком женщина. – Далеко не уйдёшь! Все мы тут повязаны!.. Да…

Она вытерла нос тыльной стороной руки.

– Мой мальчик, мой сынок! – опять заголосила мать Максима. – Он мог бы отойти в мир иной под кайфом, считая себя какой-нибудь чёртовой бабочкой! А эта тварь всё испортила! «Давай выйдем отсюда. Давай станем опять нормальными людьми…», – скривилась женщина и показала кукиш. – Хрена тебе лысого! Ты – дерьмо! Он – дерьмо! Я – дерьмо! Все вокруг – дерьмо! Эй, детишки, – она направилась к детям, но охрана её остановила, – что смотрите?! Никогда не видели дерьма?! Вот, смотрите! – она стала стучать себя в грудь и тянуть засаленную кофту в разные стороны. – Всё вокруг – дерьмо! Думаете, вы лучше?! Сидите у себя там в золотых домах, и, думаете, заперли нас здесь, и вас это не касается?!! Вот где я вас видала!! – она стала показывать неприличные жесты, потом снова залилась слезами. – Мой Максик! Я привела тебя сюда, думала, ты сдохнешь счастливым, а ты вон оно как, в муках…

* * *

Саша сделал ещё один глубокий вдох. Дыхание почти пришло в норму. Солнечные лучи пробивались сквозь листья кустарника.

«Она в Городе, да?» – спросил Саша отца. «Да», – коротко ответил тот. Больше они об этом не говорили. Когда человека лишали гражданских прав и отсылали в Город, это было хуже смерти. О бывшем гражданине никто не вспоминал. Его родные и друзья даже не скорбели, просто вычёркивали зависимого из жизни, как будто его никогда и не было. Саша не мог простить отцу того, что тот поступил так же, как все остальные.

В школьном расписании было отведено время для специальных занятий. С первых классов малышам рассказывали историю. О том, как уровень алкоголизма и наркомании во всём мире превысил критическую отметку в 20 процентов и неуклонно рос. И о том, что правительством страны было принято рискованное решение легализовать все изменяющие сознание вещества и дать свободный доступ к любому из них. Сначала население отнеслось к этому с недоверием. Но поняв, что за дозу никого не арестовывают, люди стали смелее. У автоматов с ранее запрещёнными веществами начали выстраиваться очереди из желающих кайфануть.

Смертность превысила все мыслимые пределы. Граждане устраивали массовые протесты, требуя отмены этого безумия. Но идеолог движения профессор Рудковский с каждого экрана говорил о том, что это «временные трудности», «необходимая жёсткая мера», «естественный отбор сильных духом людей» и т. д. Ему почему-то поверили.

После нескольких месяцев беспорядков и волнений жизнь вошла в привычное русло. Одновременно с легализацией одурманивающих веществ было организовано просвещение населения. Со всех телеэкранов и трибун рассказывали о последствиях их употребления. По всей стране стали возводить первые Города для зависимых людей и водить туда экскурсии для наглядности. В школах ввели специальные уроки просвещения.

– Их направляют туда для лечения? – с надеждой спросил Саша учителя на одном из таких уроков.

– Нет. Их не лечат, – ответил тот.

– Почему?

– Потому что это невозможно.

Саша протянул руку, взял пластиковую бутыль и отвинтил крышку. Задержав дыхание, чтобы не чувствовать запаха, он вылил половину содержимого в кусты. Дышать он начал только спустя некоторое время после того, как закрыл бутыль. Он ненавидел запах алкоголя. Это выяснилось во время школьной экскурсии на винно-водочный завод. Там пахло как от мамы, когда она была не в себе. Тогда-то Саша и осознал, что его мать пила.

Завод был гигантским и полностью автоматизированным. На площади в несколько гектаров изготавливали два десятка наименований алкогольных напитков. Предприятие удовлетворяло потребность целого региона, в том числе нескольких Городов. Пары этилового спирта летали повсюду, даже за пределами цехов. Когда мальчик сказал об этом экскурсоводу, тот лишь отмахнулся.

– Не может быть, что ты чувствуешь запах. Все цистерны герметичны. Производство строго контролируется.

Но Саша чувствовал запах спирта повсюду. Их группу водили по заводу больше часа, и всё это время он сдерживал в себе рвотные позывы. Мальчик уже тогда понял, что никогда не возьмёт в рот ни капли алкоголя.

Следующая экскурсия – в Город № 18 – тоже была мучительной. Саша так и не понял, как его учителя и отец, который давал согласие на поездку, упустили главное. В Городе № 18 теперь жила его мама. Возможно, они бы и не встретились, если бы не случай, изменивший всю его жизнь.

Экскурсии всегда заканчивались зданием больницы, чтобы наглядно показать последствия выбора и реальные страдания зависимого человека.

– У нас сильное отравление! – на ходу бросил один санитар другому, толкая перед собой каталку с неподвижно лежащей на спине женщиной. Дети, стоящие посреди коридора, расступились, пропуская носилки.

Лицо женщины было грязным, измазанным рвотными массами, но Саша моментально его узнал. Это была мама. За прошедшие два года она очень изменилась. От красавицы со светлыми волнистыми волосами ничего не осталось. Это была обрюзгшая неопрятная женщина с синюшным лицом.

Саша смутно помнил, как бросился к ней. Как цеплялся руками за каталку, а какие-то люди оттаскивали его. Как повторял и повторял одни и те же слова: «Почему, мама, почему?!» Этот вопрос не давал ему покоя долгие годы. Почему люди делают это? Почему его мама сделала это? Почему променяла его на бутылку?

Следующим, что он помнил, были тёплые руки отца, гладившие его по голове и лицу. Оказалось, что Саша уснул на диване в кабинете коменданта после истерики. За это время за ним успел приехать отец и умереть мать.

Пока отец разговаривал с главой города, Саша безучастно сидел в коридоре и рассматривал большой плакат на стене напротив. Читал и перечитывал одни и те же слова, но никак не мог понять их смысл:

Устав Города № 18

1. Город № 18 является особым субъектом Российской Федерации, входящим в сеть изолированных Городов, и подчиняется непосредственно Министерству контроля оборота сильнодействующих веществ.

2. Город № 18 располагается вдали от остальных населённых пунктов и надёжно ограждён от них высотными стенами и другими средствами защиты.

3. Жители Города № 18 лишены всех прав и обязанностей, присущих гражданам Российской Федерации.

4. Содержание Города № 18 финансируется за счёт средств из федерального бюджета.

5. Все лица, считающиеся персоналом, обслуживающим Город № 18, получают заработную плату, льготы согласно действующему законодательству.

6. Все жители Города № 18 имеют равные права и обязанности.

Права жителя Города № 18:

– разложение собственной личности;

– свободное передвижение по территории Города;

– переселение в другой Город;

– бесплатное и неограниченное получение всех благ Города (алкогольных и наркотических веществ, пищи, места проживания, развлечений).

Обязанности жителя Города № 18:

– посильная помощь персоналу Города в поддержании порядка и чистоты.

Жителю Города № 18 категорически запрещается:

– покидать пределы Города;

– связываться с кем-либо из внешнего мира.

Необходимые условия для направления на постоянное место жительства в Город:

– постоянное и доказанное употребление сильнодействующих веществ сверх установленной законодательством нормы;

– медицинское заключение о невозможности дальнейшего существования в качестве полноправного члена общества, удостоверенное подписями двух и более квалифицированных специалистов;

– стерилизация каждого жителя без исключения;

– письменное согласие близких родственников.

После этой поездки Саша ещё больше замкнулся в себе. Он часами сидел в своей комнате и рисовал. Космические войны, рыцарские бои, драконов, палящих деревни. Очень хорошо рисовал. Рисовал и рвал на мелкие кусочки. Ни одного рисунка не сохранилось с тех времен.

Учителя называли его способным, но парень так и не окончил школу. Бросил на последнем году обучения и ушёл из дома. Перебивался случайными заработками, иногда рисовал портреты за деньги, ночевал где придётся, бродяжничал.

Так продолжалось несколько лет. Он стал всё чаще задерживаться у автоматов с алкоголем, наблюдая за людьми, которые сюда приходили. Он рисовал их лица, пытаясь найти в них ответ на вопрос: почему? Почему они это делают?! Он выдумывал истории о людях и причинах, которые раз за разом приводили их к алкогольной колонке.

Тогда-то он и задумал снова попасть в Город № 18, полагая там найти ответ. Сначала пробовал стать охранником. Попасть в охрану Города было непросто. Туда брали лишь благонадёжных граждан. Саша со своим бродяжничеством явно им не подходил.

Навязчивая идея о том, что вот-вот он поймёт смысл этой зависимой жизни и то, почему миллионы людей её выбирают, не отпускала его ни днём, ни ночью. И Саша решился на отчаянный шаг: стать алкоголиком. Формально. В глазах общества. Пить по-настоящему он тоже пробовал, но даже после мизерной дозы практически сразу отключался.

– Нарушение обмена веществ, – сказал врач, который его обследовал. – Вы – счастливчик! Как раз тот, о ком говорил профессор Рудковский, – результат естественного отбора. Вам не удастся напиться, даже если вы сильно захотите! Сработает защитный механизм, вы отключитесь!

– Угу, – кисло улыбнулся Саша и пошёл искать другой вариант.

Он долго думал и придумал изощрённый план. Каждый день он набирал двухлитровую бутыль самого крепкого алкоголя, а затем выливал украдкой там, где никто не видит. Количество сильнодействующих веществ, которое можно брать, не опасаясь оказаться заточённым в Город, было строго засекречено. Это была необходимая мера, чтобы люди не высчитывали и не заставляли своих близких или случайных прохожих брать для них дозу. Саша не знал, как долго нужно будет вести эту игру.

Прошло два месяца, прежде чем пришли люди в серых пиджаках. Они увезли Сашу в полицейский участок, показывали слайды и долго внушали, что он зря тратит свою жизнь. Парень кивал и со всем соглашался, обещал исправиться, выждал две недели для конспирации и продолжил начатое.

Параллельно он наблюдал за людьми. Особенно за теми, кто уже находился на грани ссылки в Город. Саша безошибочно определял их по стеклянным глазам и небрежному внешнему виду, даже если они выглядели трезвыми. Он следил за такими людьми и выяснил, что серые пиджаки приходят дважды. На третий раз приезжают люди в белых халатах со смирительными рубашками в руках. Не каждый зависимый соглашался ехать в Город добровольно.

Саша был очень внимателен. Через пару месяцев ежедневных наблюдений он точно знал, как нужно выглядеть, что говорить и как себя вести, когда придут люди в белых халатах. Самое сложное было обмануть анализы, которые бы сразу показали, что он чист.

Парень долго ломал голову, но ничего лучше подлога не мог придумать. Анализ на наличие алкоголя в крови брали из указательного пальца специальным мини-сканером, который почти сразу выдавал результат. О подмене готового результата можно было и не мечтать. Оставалось только подсунуть машинке уже отравленную кровь, что называется «на входе».

Немного крови Саша раздобыл у одного из тех, кто был на грани отсылки в Город, с помощью обычного шприца с короткой иглой. Тот даже ничего не заметил, замешкавшись возле алкогольного автомата.

Следующим шагом было смастерить накладку на палец, в которой бы хранилась эта кровь. Немного резинового клея, несколько неудачных попыток – и фальсификация готова!

Проблема была в неизвестности. Саша не знал, когда ждать гостей. Поэтому после второго пришествия серых пиджаков каждое утро он уже опробованным способом обновлял кровь в подделке, опасаясь, что вчерашняя может показать неверный результат.

Парень до конца не был уверен в своём плане. Когда белые халаты всё же явились, он каждую минуту ждал разоблачения. Но оказалось, что переживания были напрасными. Медики и комиссия по лишению прав работали спустя рукава, действовали очень формально. Толком его не обследовали, как будто заранее решив, что он недостоин быть полноправным гражданином. Саша на собственной шкуре убедился в том, как легко и просто любой человек в стране мог лишиться всех прав, стать заживо похороненным в богом забытом месте.

План сработал идеально. Саша уже около полугода обитал в этом пристанище отчаяния. За это время он услышал больше сотни историй и столько же ответов на свой вопрос, но так и не продвинулся к пониманию причин. Каждый раз, слушая очередного забулдыгу, Саше хотелось крикнуть: «Ну и что?!» Меня бросил отец – ну и что?! Меня не любила мать – ну и что?! Начальник – сволочь – ну и что?! Дети неблагодарные – ну и что?! Жизнь паскудная – ну и что?! Всё это не причины, а в лучшем случае – повод.

Каждый остается тем, кто он есть. То, что снаружи, – лишь отражение того, что внутри. Саша долго не хотел верить, что изначально чистая душа может опуститься на такое дно. Ему казалось, что есть какой-то правильный ответ, что стоит его только отыскать – и всё прояснится. Но окружающая действительность не оставляла никаких надежд на это. День за днём он видел, как люди оправдывают своё падение ложными причинами, но бессильны скрыть главное – они не могут по-другому. Они достойны дна. Они рождены с черной дырой внутри, и нет никаких шансов на иной исход. Тьма – это их суть. А может быть, суть всех нас? Чем он, Александр Перкин, бродяга и бездельник, отличается от остальных жителей Города № 18?

Саша снова откупорил бутылку.

* * *

– Подождите! – кудрявая девочка остановилась и указала пальцем в сторону газона. – Это Катя вон там на траве?

Группа вслед за комендантом подошла поближе. Это действительно была Катя. Она лежала неподвижно с полузакрытыми глазами, изо рта медленно вытекала пена, рядом валялись несколько пустых шприцев. Алексей Петрович пощупал пульс, посветил фонариком в глаз, достал рацию:

– Санитаров к столовой, здесь труп.

Кто-то из детей вскрикнул, кто-то отвернулся, кто-то заплакал. Учительница засуетилась, уводя ребят с газона. Алексей Петрович проводил притихших детей к воротам и улыбнулся на прощание:

– Вот наша экскурсия и подошла к концу. Всего вам доброго, и надеюсь никогда вас здесь больше не увидеть!

* * *

– Я бы хотел выйти отсюда.

Комендант поднял лысую голову, оторвав взгляд от бумаг, разложенных на столе. Полминуты смотрел на чисто выбритого и опрятно одетого Сашу.

– Что ж, хорошо…

Он достал из ящика стола стопку листов бумаги.

– Заполните это, вот это и это в двух экземплярах, ещё вот здесь с обеих сторон и эту анкету.

На заполнение всех бланков у Саши ушло почти 2 часа. Отсутствие тренировки навыков письма сказывалось – руки тряслись, как у настоящего алкоголика, а буквы прыгали по строчке, как блохи по собаке.

– Я могу идти?

Саша положил заполненные листы на край комендантского стола.

– Пока да, – сказал Потехин, не отрываясь от чтения документов. – У вас возьмут анализы, когда мы проверим документы.

– И после этого можно будет выйти?

Алексей Петрович оторвался от бумаг.

– Процедура такова, что я направляю ваш запрос вместе со всеми данными и характеристиками в отдел по контролю зависимости, а они решают, можно ли вам продолжить процедуру восстановления прав. Затем у вас берут поэтапно анализы, проводятся собеседования. Если комиссию всё устроит, вы вернётесь в большой мир.

Комендант улыбнулся самой милой улыбкой на свете.

– Ясно. И сколько ждать?

– Рассмотрения документов? Думаю, около месяца.

Ответ пришёл только через два месяца – отказано. Оказалось, что младший брат Саши тоже попал в один из Городов, а отец скончался от инфаркта полгода назад. После подробного изучения истории Александра Перкина комиссия по восстановлению прав признала его неблагонадёжным элементом, которому не стоит возвращать права. Даже признание в подлоге не помогло, а лишь усугубило дело. Некому было за него вступиться. У Саши не было друзей в большом мире.

* * *

– Добрый день, Алексей Петрович!

– Добрый день. Мы знакомы?

Лысая голова бессменного коменданта Города № 18 лоснилась в лучах заходящего солнца. Он сидел за рабочим столом, как всегда, заваленным бумагами.

– Можно сказать и так. Только вы вряд ли меня помните. Двенадцать лет назад я был здесь с экскурсией. Но у вас, наверное, так много их было.

Парень подошёл к столу и протянул Потехину руку.

– Ах, да! – комендант улыбнулся, привстал и ответил на пожатие. – Конечно! Экскурсия… Как же вас зовут, молодой человек?

– Максим Голованов.

– И чем я могу вам помочь?

– Видите ли, я начинающий писатель. Хочу написать книгу об этом месте.

– Какой необычный выбор! Неужели в мире закончились все стоящие темы?! – воскликнул Алексей Петрович.

– Наверное, нет… – смутился Голованов. – Просто это место не даёт мне покоя. В детстве оно меня поразило.

– Ах, вон оно что… Что ж, хорошо, спрашивайте, помогу чем смогу.

– Нет… – Максим замялся. – Я бы хотел сам всё посмотреть, побродить, подумать, поговорить с местными.

Лицо коменданта стало непроницаемым.

– Боюсь, я не могу этого позволить. Здесь особые правила. Граждане не могут…

– Я знаю! Но у меня есть разрешение! – молодой человек поспешно раскрыл портфель и протянул бумаги. – От отдела по контролю, от совета комендантов и от министерства.

– Оо… даже от министерства! – брови коменданта взлетели вверх. – У вас хорошие связи… погодите… Голованов… заместитель министра?

– Да, это мой отец… – сказал Максим.

– Оооо! Хорошо! – Потехин натянул свою лучшую улыбку. – Если уж министерство разрешает, как я могу отказать?! Приступайте!

* * *

– А это кто?

Ещё не старый, но уже седеющий мужчина, с которым разговаривал Максим, повернулся.

– А! Это ж наш шизик! – седой загоготал. – Он совсем того…

Мужик покрутил пальцем у виска и опрокинул очередную стопку.

– Худо ему… Не пускают его отсюда. Да… давно уже. Чего он только не делал… но всем плевать… Такие дела… Жалко мне его…

«Шизик» легко и непринуждённо бежал по дорожке, как будто делал это каждый день. Максим сорвался с места, не попрощавшись с собеседником.

– Эй! Парень! Ты хоть напишешь про меня?! – крикнул ему вслед седой. – Ага, как же, жди! Дождёшься от вас чего хорошего, падлы!

Алкаш отхлебнул ещё немного из чарки и затянул песню.

– Стойте! Подождите! – Максим еле поспевал за «шизиком». – Да остановитесь же вы!

– Чего тебе? – мужчина притормозил и обернулся. У него были ясные голубые глаза.

– Я бы хотел с вами поговорить, – отдышавшись, сказал Максим.

– Говори, – продолжая бег на месте, ответил мужчина.

– Вы ведь Александр Перкин?

– Да.

– Помните, двенадцать лет назад мальчик из экскурсионной группы спросил вас, зачем вы здесь, и вы ответили, что должны…

– Не помню, – солгал Саша.

– А я помнил о вас всё это время. Я знаю, что вы не из этих…

– Из каких?

– Ну… я не то хотел сказать… – Максим смешался под пристальным взглядом Перкина, но потом вспомнил, зачем приехал. – В общем, я писатель, ну, начинающий… Я бы хотел написать книгу об этом месте. Вы расскажите мне свою историю?

Саша смерил парня взглядом. За последние 12 лет он повидал много «доброжелателей».

– С чего бы это? – развернулся и побежал дальше.

Максим бросился следом.

– Значит, вы сдались? – спросил парень напрямую, догнав Перкина.

– Так, по-твоему, сдаются? – Саша замедлил бег и показал внушительный бицепс.

– Но вы перестали пытаться выйти.

Максим развернулся лицом к Саше и теперь бежал спиной вперёд.

– Да, перестал, – согласился Перкин. – Но я не сдался, а принял правила игры. Это разные вещи.

– И в чём же разница?

Саша пожал плечами.

– Они не выпустят меня за эти стены, но здесь, внутри, у меня нет ограничений. В чём-то я даже свободнее, чем некоторые граждане по ту сторону забора. Система может пытаться тебя сломать, но сломаешься ли ты, это только твой выбор.

– Но ведь в этом нет смысла! Я имею в виду это место…

– Смысл в том, чтобы остаться человеком, даже в нечеловеческом месте.

Перкин прибавил ходу. Максим потихоньку отстал.

* * *

– Макс, ты понимаешь, что это бомба?! – Оля уставилась на него своими огромными глазищами.

– Да, я знаю. Вы это напечатаете?

– Ты же знаешь, я одна ничего не решаю, но я показала твою рукопись главному редактору. Он в предварительном восторге!

– В предварительном?! – рассмеялся Максим.

– Ну да, он ещё не читал, но я рассказала суть. Он сказал, что Города ещё никто не рассматривал с такой точки зрения. Если всё получится и будет резонанс… – она взяла парня за руку, – мы сможем его вытащить оттуда.

* * *

– Отец, почему мне отказано в доступе в Город?

– Сядь.

Виктор Иванович Голованов сидел за большим рабочим столом тёмного дерева. Стопки бумаг были повсюду, кроме идеально чистой столешницы, обтянутой зелёным сукном. Максим сделал несколько шагов по кабинету и послушно сел в кресло.

– Что бы ты там, в Городе, ни узнал, забудь.

– Но…

– Никаких «но»! Забудь! И точка.

Максим почувствовал, как кровь приливает к лицу.

– Нет. Я не могу, – он покачал головой.

Отец посмотрел на него тяжёлым уставшим взглядом поверх скрещённых пальцев рук. Его младший сын всегда был таким упрямым. Если уж что-то втемяшилось парню в голову, то его не переубедить. Хорошо хоть дочь нормальная выросла, по стопам отца пошла – высоко метит. Она будет не в восторге, но в конце концов поймёт старика.

– Что ж… ладно… – Виктор Иванович встал, обошёл стол, положил руку Максиму на плечо. – Это твой выбор, сынок.

Игла вошла в шею мгновенно. Максим почти сразу обмяк, стал съезжать с кресла на пол. Отец обнял его и осел вместе с ним.

– Прости… мой мальчик… – слёзы капали на побледневшую щеку молодого человека. – Они сказали: либо ты, либо все остальные… прости меня… Система работает, и она должна работать и дальше… на благо всех.

Александр Дружинин

Шатун

– Приехали!

Он открыл глаза. Запотевшие стёкла салона. Бритый затылок водителя. Нога затекла. Как я здесь очутился?

– Выходи.

– Это… – он шарил по карманам («Господи! Что на мне надето?»). – У меня денег по ходу нет.

– Поездка бесплатная. Компания её тебе дарит, – усмехнулся бритый затылок.

Бесплатная… Как бы не так. Что-то темнит водила. Вон, даже лица не показывает. Никому нельзя верить.

– Точно бесплатная?

– Точно. Выходи уже.

Он вышел. Хлопнула дверь. Жёлтый автомобиль с чёрными шашечками на боку рванул с места и, резко развернувшись, издав пронзительный поросячий визг, скрылся в чёрной пасте тоннеля.

Тихо и совершенно безлюдно. Ни машины, ни человечка. Он осмотрел себя. Нелепая широченная куртка синего цвета. Под стать ей штаны. Одёжка на слона сшита? Как же она называется? Ага, вспомнил – роба.

«Где я?»

Как он оказался в такси? Откуда приехал? Почему он здесь? Что теперь делать? Ответов на эти вопросы не было.

Пустое шоссе окутывал плотный, как крепостная стена, туман. Будто ничего не осталось на свете, кроме сизого марева и нескольких метров мокрой полоски асфальта.

Что это там впереди? Указатель?

Так и есть.

Город ЧИСТЫЙ. 1 км.

Он облегчённо вздохнул. Даже если по этой дороге так и не проедет ни одна попутка, минут через 20 он окажется в городе, попросит у кого-нибудь телефон, позвонит отцу или матери. Вперёд!

* * *

Туман расступился внезапно. Серая стена испарилась, словно её и не было. Он оказался в начале длинной прямой улицы, застроенной одно- и двухэтажными домиками, выкрашенными немаркими красками, с покрытыми черепицей, двускатными крышами и большими глазами-окнами.

Асфальт под ногами сменила брусчатка, а воздух наполнился звуками. Грохот железных колёс тележек, шорох скребков и щёток, гвалт приглушённых голосов. Пахло хозяйственным мылом.

Периодически, будто из мощного рупора, трубным баритоном разносился один и тот же призыв: «Чистите! Очищая наш город, вы очищаете свою душу!»

И они чистили. Угрюмого вида подростки в одинаковых синих робах, разбросанные кучками по всей длине улицы, тёрли, скребли, намывали каменные бруски мостовой.

Что за дурдом здесь творится?

– Слышь, друг, – он схватил за рукав парнишку, толкающего перед собою тележку с вёдрами. – Позвонить надо. Дай телефон, пожалуйста.

Парнишка отпрянул, будто увидел чёрта.

– Ч… чего?

– Родителям позвонить надо. Я потом тебе деньги на счёт закину. Пятьсот рублей. Отвечаю.

– Как твоё имя? – парнишка продолжал отступать, пятясь к стене.

– Меня… Я… – это было ужасно, это было необъяснимо, но он не помнил своего имени.

– Где ты живёшь? Из какого ты цеха?

– Я… я не знаю. Не помню.

– Шатун! – заорал парнишка, как резаный. – Городовые! Шатун!!!

Тут же по бокам того, кого только что назвали шатуном, выросло несколько крепких ребят. На них тоже были робы, только не синие, как на всех остальных, – чёрные.

Один из них, самый плечистый, сощурившись, поглядел ему прямо в глаза.

– Знаешь, кто я?

Он помотал головой.

– Не узнал предводителя городовых? – удивился другой «чернорубашечник», белобрысый, с тоненьким шрамом над бровью.

– Точно шатун, – маленькие глазки предводителя сверкнули хищным огнём. – Хватайте его!

«Шатун», пытаясь увернуться от леса рук, потянувшихся к нему, резко нагнулся, рванул в сторону, метнулся в образовавшийся просвет…

Путь преградил предводитель. Не размышляя ни мгновения, «шатун» прямым ударом залепил здоровяку прямо в мясистый, усеянный угрями нос. Главный городовой ойкнул, но на ногах устоял.

– Ну, мразь, этого я тебе никогда не забуду, – в руках предводителя появился чёрный, искрящий на конце жезл.

«Шокер?» – подумал «шатун».

Пустота.

* * *

Очнулся он, лёжа в тележке посреди большой площади, в центре которой стоял странный памятник зеленолицему гиганту, держащему в лапах нечто напоминающее плётку и серп. Памятник возвышался на массивном постаменте из чёрного мрамора, который был установлен на квадратной плите с четырьмя острыми шипами по углам. На постаменте светилась золотом надпись: «Порядок и справедливость».

Тело ныло. Голова гудела, как трансформатор.

– Смотри-ка, очухался, – предводитель схватил «шатуна» за шиворот, выдёргивая из тележки. – В Умный Дом сейчас зайдёшь. Советую быть попочтительнее, падаль.

Площадь венчало массивное здание с колоннами, которое на фоне своих одно- и двухэтажных собратьев выглядело настоящим колоссом.

Когда «шатун» оказался внутри, в огромном, словно половина футбольного поля, холле, а городовые выстроились в шеренгу за его спиной, загремел гром. Этим громом был голос. Казалось, он рокотал отовсюду – с потолка, с пола, с украшенных вычурными гравюрами стен, будто бы говорил сам здешний воздух.

– И впрямь шатун, – грохотал голос. – Все беды от шатунов! И зачем только вас придумали на нашу шею? – голос вздохнул, от чего показалось, что по холлу пронёсся смерч. – Ладно, – голос как будто смягчился, – мы миримся с неизбежным злом. Нарекаем тебя Юмом Приблудным, шатун! Определяем в жестянщики. Проживать будешь на 4-й улице в доме № 15 вместе с Шалом Безропотным. Но сначала – городовые! Доставьте парня в столовую на вокзале. Ему, как и всем новоприбывшим, положен обед в честь праздника. С прибытием в Чистый город! С днём рождения тебя, Юм!

* * *

На бесконечно длинный перрон, скрипя сотнями тормозных колодок, прибыл громадный состав. Из дверей забрызганных грязью вагонов, испуганно озираясь, выбирались молодые люди в одинаковых синих робах. Встречающие – ребята такого же возраста, только одетые в чёрное, суетясь, деловито покрикивая, строили новоприбывших в неровные, готовые развалиться колонны-очереди. Колонны медленно вползали во входы здоровенного серого здания, на фронтоне которого значилась надпись «Вокзал».

Внутри здания параллельными линиями располагались ряды столов и скамей, за которые, срывая глотки, городовые рассаживали всё прибывающих бесчисленных новичков. Между столами, как юркие мухи, сновали подростки в белых поварских колпаках и расставляли с подносов миски с едой. «Без команды не жрать!» – рявкали городовые. Рассевшиеся новички жадно пялились на миски с пюре и котлетой, пуская слюну.

Вожак городовых самолично усадил Юма с краю одного из столов. Сам встал за его спиной. Когда последний из новоприбывших занял отведённое ему место, снова загрохотал голос, идущий, как казалось, от каждой точки пространства, так же как в Умном Доме.

«С прибытием вас, новые жители Чистого города! С днём рождения вас! Приступайте же к праздничной трапезе!»

Юм, желудок которого давно сводило от голода, набросился на нехитрую снедь. Пюре, приготовленное явно не из картофеля, было недурственным, а большая котлета, источавшая аппетитнейший дух хорошо прожаренного мяса, и вовсе великолепна.

Всякий раз, когда Юм принимался уплетать её за обе щёки, главный городовой наклонялся к нему, и заглядывая в глаза, спрашивал: «Что, Приблудный, вкусно тебе? А? Вкусно?»

Юм кивал головой.

«Нажирайся. Долго такого ещё не попробуешь», – довольно отвечал полицай.

По окончании обеда новоприбывших, выстроенных в фаланги, повели в Умный Дом для распределения и наречения; Юма же доставили по новому адресу проживания, в дом Шала Безропотного.

* * *

Шал, юноша хлипкого телосложения, протянул Юму руку.

– Привет, шатун!

– Вообще-то меня как бы Юмом назвали, – новый сосед в ответ руки не подал.

– Шатун – слово не обидное, – Шал опустил ладонь.

– А какое?

– Скорее страшное.

Юм огляделся по сторонам. Простое убранство. Стол. Два стула. Часы-ходики. Двухъярусная кровать у стены. Чудна́я люстра с подставками для свечей, с которой до самого пола свисали цепи. Два окна. В простенке между ними глубокая ниша.

– Почему страшное? – спросил Юм.

– Загадочные вы существа. Да ты садись, – Шал указал на стул. – Всех нормальных людей на поезде сюда привозят, а вы неизвестно откуда появляетесь.

– Слушай, – Юм присел, – да что это за место вообще?

– Нормальное место, – Шал вытащил из кармана огарок свечи. – Жить можно. Если порядок не нарушаешь.

– Какой на фиг порядок?

– Расскажу, – Шал вставил огарок в залитый воском подсвечник, – слушай. Каждый тут своим делом занят. Есть цеха – мусорщики, огородники, городовые… Мы с тобою жестянщики. Все работают с восьми до шести. Каждый седьмой день – выходной. В этот день мы моем и чистим город. До пяти часов вечера. После – личное время.

– Да. Весёлая жизнь!

– Я не жалуюсь.

Смеркалось. Шал чиркнул спичкой, зажёг огарок.

– У вас что, света нет? – спросил Юм.

– Электричества мало. Оно только для палок городовых.

– Знаю. Меня такой штукой вырубили ваши сволочи.

– Драться нельзя. Ругаться нельзя. За это положены наказания, – флегматичным тоном провещал Шал.

– Какие наказания?

– Разные. А городовые – не сволочи. Они за порядком следят.

– А что ещё у вас нельзя? – Юм презрительно щурился.

– Опаздывать. Режим нарушать. Лениться. Болтать лишнее. Если часто нарушать правила, случится самое страшное – из дому на ночь выгонят.

– Вот как? – шатун рассмеялся. – А что у вас можно-то?

– Работать. Соблюдать порядок.

Юм скривился.

– Слушай, а если просто сбежать из вашего сраного города?

Шал побелел. Руки его задрожали.

– Тихо! Закройся! Об этом даже думать нельзя, не то что вслух говорить. А если…

– Что «если»?

Пол качнуло, как при землетрясении. Подсвечник на столе подпрыгнул. И Юм снова услышал голос. Не такой громовой, как в Умном Доме, не такой раскатистый, как на вокзале. Этот голос был тише и мягче, но точно также звучал словно отовсюду.

«Объясни ему, Шал!»

– Да. Да. Сейчас, – залепетал Шал, – прости его. Он же не знает.

– С кем это ты разговариваешь? – спросил сбитый с толку шатун.

– С домом!

– Чего?

– Все дома здесь живые. Они имеют глаза и уши. Они говорят с нами. Они наши учителя и хозяева. Все они связаны между собой. Что знает один, тут же узнаю́т и другие. Ты сказал про побег – теперь про это знает весь город.

В этот миг на улице раздался отчаянный крик. Шал метнулся к окнам. Двумя рывками задёрнул шторы. Шумно выдохнул.

– Кто кричал? – Юм пытался отдёрнуть занавесь.

– Отойди! Нельзя! – Шал оттолкнул его от окна. – Потом узнаешь. А сейчас спать!

* * *

Этой ночью Юм видел сон. Неясный и беспокойный. Смутно напоминающий ему о чём-то. Старшеклассники. Молодая учительница. Они зло подшутили над ней. Даже не зло – жестоко. Из сна непонятно, что именно они сделали, но сделали они нечто ужасное.

Девушка. Образ её размыт. Она учится в этом классе. Она против. Она сообщает учительнице, кто это сделал. Девушке обещана месть.

* * *

Первый рабочий день в мастерской жестянщиков показался Юму солёным и жгучим. Солёным от пота. Жгучим от натёршихся на пальцах мозолей. Сотня парней гнула листы металла под вёдра и обручи, вальцевала, клепала, паяла, кроила, резала. Юму, как новичку, вручили молоток и зубило, заставив нарезать заготовки для ковшей совковых лопат. Выходило паршиво, что заметно злило Шефа – упитанного паренька – предводителя клана жестянщиков. Стоял лязг и грохот. Болели уши и голова.

Шал стоял рядом, ловко сшивая заклёпками послушные его слабым на вид рукам жестяные листы.

– Слушай, – Юм наклонился к его уху, – здесь поболтать можно?

– О чём? – Шал отодвинулся.

– О том, как сбежать отсюда. Шум же. Мастерская ничего не услышит. И не увидит. Глаза домов, как я понял, наружу смотрят.

– Мастерская-то не услышит. И не увидит, – Шал покачал головой. – Зато другие увидят. Донесут, что видели шептунов.

– Кого?

– Шептуны – это те, кто шепчется, – пояснил Шал. – Если шепчутся, значит говорят о запретном. Усёк?

– Эти, что ль, донесут? – Юм обвёл взглядом парней, работающих в мастерской.

Шал промолчал.

– Люди – мрази, – сплюнул шатун, – никому нельзя верить.

– И мне?

– Тебе в первую очередь.

– Почему? – обиделся Шал.

– Одна кличка твоя об всём говорит – Безропотный. Такие, как ты, – первые предатели.

– Но ты же меня совсем не знаешь! – Шал опустил молоток. На глаза навернулись слёзы.

– Знаю. Всех я вас знаю, – буркнул шатун.

* * *

Обед был невкусным. Его даже не посолили. Ели недоваренные овощи, напоминающие картофель с капустой.

– Что за хрень? – поморщился Юм.

– Ямбур и холоша. Это то, что мы выращиваем на огородах. Другой еды в городе нет, – ответил Шал.

– А как же мясо? – удивился шатун. – Вчера меня накормили вкуснейшей котлетой.

– Мясо – это раз в год. На день рождения.

– А где вы берёте мясо? Тоже на огородах выращиваете? – усмехнулся Юм.

Шал замялся.

– Где берём? Давай потом расскажу.

* * *

– Эй, Безропотный! – окликнул Шала после обеда Шеф. – Сегодня тебе за овощами на огороды идти. Возьми с собой друга своего в помощь.

– Соседа, – поправил Юм.

Огороды, раскинувшиеся за домами крайней, 16-й улицы, кормили весь район. Шал толкал тележку вдоль грядок, засаженных невысокими кустиками, ветки которых были усыпаны яйцеобразными плодами ярко-жёлтого цвета.

– Ямбур, – пояснил Шал.

Юм, увязая по щиколотку во влажной вскопанной почве, шлёпал за ним. Слева наползало молочное облако густого тумана.

– Хмарь идёт, – сказал Шал, – здесь часто бывает так.

Когда они оказались укрытыми плотной завесой, Шал остановился, присел на тележку.

– Спрашивай, что хотел. Дома далеко. Не услышат.

– Слушай, Шал, – Юм присел рядом, – ты помнишь, где жил до того, как попал в этот город?

Шал покачал головой.

– Вот и я не помню. Но почему?

– А зачем помнить? Я помню только то, что меня привёз сюда поезд. Мне хватает.

– Неужели тебе не хочется знать?

Шал опять покачал головой.

– А почему в этом городе нет девчонок? Или они всё же есть? Ну, в другом районе.

– Кто такие девчонки? – не понял Шал.

– Как? – Юм подскочил с тележки. – Ты и девчонок не помнишь?

– Кто такие девчонки? – повторил Шал.

– Ну, это такие же люди… – Юм замялся. – Только другие.

– Какие другие?

– Ну… красивее, чем мы. И тело у них другое.

– У них несколько ног? – спросил Шал.

Юм хлопнул себя по лбу.

– Ладно, проехали. Я вот думаю, может, нас инопланетяне похитили? Перевезли на свою планету, стёрли нам память. Твою полностью, а мою частично. Постой, – спохватился Юм, – ты же, наверное, и про инопланетян ничего не знаешь.

– Знаю. Это те, кто живёт на звёздах.

– Ага! Значит, хоть что-то ты помнишь! А откуда ты это помнишь?

– Не знаю, – опустил голову Шал. – А звёзды я только из окна видел, потому что ночью на улицу нельзя.

– Да у вас ничего нельзя! – Юм сплюнул. – Что я здесь делаю? Мастерская знает, что мы на огородах. Нескоро спохватится. Другим домам не расскажет. А я сейчас бегом к тому месту, куда меня такси привезло.

– Такси? – удивился Шал.

– Я знаю, где выход из города.

Шал рассмеялся.

– Ты его не найдёшь. Из города убежать невозможно. А будешь пытаться – тебя наш дом ночевать не пустит.

– Да больно нужно!

– Какой же ты глупый, Юм, – Шал схватил его за руку. – Остаться ночью на улице – самое страшное наказание. После заката солнца на улицы выходят ночные. Никто не знает, откуда они появляются и куда исчезают. Никто из живых их не видел. От них не уйти. Они задушат тебя. Растерзают.

– Ой, как страшно! А ты не думал, что дома вам просто сказку рассказывают, чтобы вы, овцы, боялись?

– Ты вчера ночью крик слышал?

– Да мало ли что я слышал.

– А знаешь, что ранним утром падальщики всегда подбирают трупы?

– Трупы?

– А из чего ты котлету ел? – Шал осёкся.

В желудке что-то толкнулось, прыгнуло. Юма вырвало прямо на куст ямбура. После он долго молчал, растирая виски ладонями. Наконец спросил, глядя куда-то в сторону.

– Неужели никто не смог пережить ночь?

– Бывает, что иногда трупы наказанных не находят, – ответил Шал. – Но им тем более не позавидуешь. Говорят, их забирает Кривой Дом. А попасть в него – хуже, чем к ночным угодить. Тихо!

Справа мелькнула тень.

– Огородник! – закричал Шал. – Подслушивал!

Юм бросился за тающей в тумане фигурой. Настигнув, сбил с ног, повалил на землю, ломая кусты ямбура. Оседлал. Занёс кулак для удара.

– Не бей! – раздался позади голос Шала. – Ещё сильнее накажут.

Под Юмом лежал и сучил ногами конопатый мальчишка.

– Пацаны, не бейте, – испуганно залопотал пойманный. – Я ничего не слышал. Я ничего не скажу. Клянусь.

– Отпусти его, – сказал Шал, – хуже будет.

Юм нехотя поднялся. Конопатый выскользнул у него из-под ног и дал стрекача.

Шал дрожащей рукой вытащил из кармана фуфайки блестящий кругляш. Поцеловал. Прижал к груди.

– Что это? – спросил Юм.

– Талисман. Пока он со мной, ничего плохого не может случиться.

* * *

Ночью Юму долго не удавалось заснуть. Скрипя пружинами, на нижней койке ворочался Шал.

– Тоже не спится? – спросил Юм.

– Хочешь, расскажу, как можно покинуть город? – послышалось снизу.

– С ума сошёл? – Юм обомлел. – Дом же всё слышит.

– Об этом говорить можно, – ответил Шал. – Мы ждём поезда, который увезёт нас отсюда. Не всех, конечно. Только самых лучших. Тех, кто всегда слушал дома. Кто всегда соблюдал порядок.

– И куда же он вас увезёт? – спросил Юм с иронией в голосе.

– Туда, где лучшая жизнь.

Юм не ответил. Шал тоже долго молчал. А потом вдруг спросил:

– Друг, расскажи мне ещё о девчонках. Ты сказал, что у них тело другое. Какое оно?

– Ну… – задумался Юм, – у них грудь большая… и круглая. А ещё у них между ног нет того, что есть у нас. Но, когда о них думаешь, тому месту, что у нас между ног, становится очень приятно.

– Я знаю, – сказал Шал, – сам часто там себя трогаю.

«А ну заткнитесь, негодники! – зашипел дом. – Не сметь говорить об этом! Ещё раз услышу – накажу страшно».

* * *

Сон, приснившийся этой ночью Юму, был ещё более туманен, чем предыдущий. Его мревшие сумрачной кисеёй неопределимые образы проходили как вода сквозь пальцы сознания, уплывая в таинственное никуда. Но Юм откуда-то совершенно отчётливо знал, что это сон о той самой девушке, и чувствовал, что любит её всем своим сердцем.

* * *

По брусчатке, никогда не знавшей автомобильных колёс, топали тысячи мальчишеских ног. Жители города спешили по мастерским и цехам, фабрикам и артелям. Нынешним утром хмарь снова взяла кварталы в тугую осаду. Юм с Шалом шли вместе с толпой по самому центру улицы. Туман был настолько густым, что скрыл дома по обочинам.

– Не видят они нас из-за тумана, сволочи, – сказал Юм, имея в виду дома.

Шал кивнул.

– Слушай, а если прыгнуть в тоннель, откуда приходят поезда? Прыгнуть и дать дёру по шпалам!

– Пытались, – ответил Шал с грустной улыбкой, – да на котлеты пошли. В том тоннеле полно ночных. Даже днём.

Тут кто-то неслышно подобравшийся сзади схватил Юма за шиворот.

– О побеге разговор вести вздумали? – угрожающе произнёс чей-то знакомый голос.

Хорошенько встряхнув, вожак городовых развернул подростков к себе лицом.

– Приблудный! Я так и думал. А ты-то, Безропотный, – он укоризненно поглядел на Шала, – тоже туда же? В Умный Дом шагом марш! Оба.

Шал зажал в руке талисман.

– Стой, начальник, – на плечо вожака легла пухлая мозолистая рука. – Не они это говорили. Я рядом шёл. Видел.

Шеф!

– А не врёшь, толстяк? – городовой прищурил мелкие глазки.

– Клянусь.

– Ну смотри у меня, – он с неохотой отпустил воротники. – Если соврал – не попасть тебе в поезд.

* * *

Радость по поводу счастливого избавления длилась недолго. Ещё до обеда с вожаком пришлось свидеться снова, когда он в сопровождении трёх полицаев явился в мастерскую жестянщиков. Из-за его спины вынырнул конопатый огородник и ткнул чумазый палец в сторону Юма и Шала.

– Вот эти двое.

– Сколько верёвочке ни виться… – вожак потирал руки. – В Умный Дом их! Быстро! И толстяка прихватите.

– Сука! Ты же поклялся! – Юм бросился на огородника.

Не дотянулся. Двое полицаев схватили его и умело заломили за спину руки.

– Люди – дерьмо! – Юм брызгал слюной. – Никому нельзя верить.

– А за ругань отдельно получишь, – ухмыльнулся вожак.

* * *

Умный Дом назначил нарушителям наказание. Шефа перевели в разнорабочие. Юма и Шала определили в падальщики – одну из самых презираемых каст Чистого города, на чьих плечах лежала жуткая работёнка – собирать трупы тех, кого растерзали ночные.

* * *

Падальщики вставали первыми. В мозглых утренних сумерках по пустым ещё улицам громыхала, поскрипывая ободьями, скособоченная телега. Телегу, схватившись за оглобли, тащил Юм. Пристроившийся позади Шал подталкивал её на подъёмах.

– А может случиться так, что мы никого не найдём? – спросил Юм.

– Не знаю. Я падальщиком не работал. Первый раз по твоей милости горбачусь, – буркнул Шал.

– Не хнычь. Может быть, обойдётся.

Не обошлось. Уже за следующим поворотом их ждал первый покойник. Парнишка, раскинув руки, лежал прямо посереди мостовой. Ни увечий, ни крови. Если бы не синюшная борозда на шее да стеклянные пустые глаза, можно было подумать, что просто чудит пацан – развалился по центру улицы, словно на пляже.

Юм побледнел.

– Удушили беднягу, – констатировал Шал, движеньем ладони закрыв убитому веки.

Погрузив тело и укрыв его мешковиной, они покатили повозку дальше.

– Неправильно нас падальщиками называть, – вдруг сказал мрачный как туча Юм.

– А как правильно? – удивился Шал.

– Чистильщиками.

– Почему?

– Я фильм видел, «Чистильщик» называется. Про мужика, который похожей работкой занимался.

– А что такое фильм? – не понял Шал.

– Узнаешь, после того как на поезде своём отсюда уедешь, – огрызнулся Юм.

Следующей жертве повезло меньше. Парня насадили на обломанный сук дерева, как кусок мяса на шампур. Борясь с подступающей тошнотой, пачкая кровью робы, они сняли несчастного с ветви.

– Пилу надо было взять, – пробормотал Шал.

– И башку тебе отпилить, – прошипел Юм.

– Я-то здесь при чём?! – вознегодовал Безропотный.

– Всё готовы стерпеть, овцы.

– Тихо! – Шал взглядом показал на ближайший дом.

Апофеозом рабочей смены явился третий убитый. По нему будто бы прошёлся каток. В луже чернеющей крови лежал набитый костями мешок. Из пролома в раздавленном черепе пучилась ало-серая мозговая ткань. Юма вытошнило. Шал закусил до крови губу.

Жуткий груз надлежало доставить на вокзальную кухню.

– Хороший улов! – парень в белом поварском колпаке откинул мешковину. – Эй! – крикнул он подручным. – Забирайте сырьё – и в разделочную!

Лицо шатуна стало багровым. Тело била мелкая дрожь.

– Да, – тихонько сказал Шал, – поварам ещё хуже.

Юм бросил на него испепеляющий взгляд.

– Представляешь, они же сейчас их потрошить будут, мясо с костей снимать, перемалывать… Я б не смог.

Это было последний каплей. Юм рванулся с места и побежал.

– Ты куда? – кричал вслед ему Шал. – Робы ведь надо стирать! Сушиться…

Он бежал. Переходил на быстрый шаг и снова бежал. Он сможет найти место, откуда вошёл в этот город. Он выберется. Вот здесь его схватили городовые. Или не здесь? Да нет, здесь. Вот чахлое деревце. Вот двухэтажный дом с краповой черепицей. Ещё метров сто по прямой, потом повернуть направо, и…

Снова дерево. Снова краповый дом. Как же так? Может быть, надо свернуть налево?

Опять проклятое дерево. Опять чёртов дом. Город не отпускал беглеца, водил заколдованными кругами. Беззвучно смеялись дома. Не уйдёшь, шатун! Отсюда дороги нет.

* * *

Он вернулся домой под вечер. Голодный, измотанный и раздавленный.

– Ты где шатался? – испуганные глаза Шала лезли на лоб.

– Гулял, – бросил Юм.

– Я тебе холошки припас, поешь, – Шал показал на стоящую на столе миску.

«Холошки ему?» – разнеслось вокруг.

Стол подпрыгнул. Миска со звоном брякнулась об пол. Свисающие с люстры цепи, как змеи, потянулись к Юму. Оплели ноги. Рванули кверху. Шатун, очумело размахивая руками, повис вверх тормашками под потолком.

«Бежать он собрался!» – рокотал дом.

Невидимая и сильная рука принялась раскачивать подвешенного, как маятник. На максимальной амплитуде влепила его тело в нишу между окон. Стены ниши сошлись, зажав Юма с обеих сторон. Захрустели кости. Перехватило дыхание.

«За такое я ночевать не пускаю, но, – голос дома стал тише, – учитывая, что новичок, прощу. Проведёшь ночь в нише. Поспать тебе в таком положении вряд ли удастся. Зато удастся подумать. Так думай, шатун!»

* * *

Когда ранним утром, кляня туман, Юм и Шал обшаривали огороды в поисках трупов, до слуха их донеслось жизнерадостное посвистывание. Дунул ветерок, и в образовавшемся просвете, их глазам предстала неожиданная картина. Огородник, тот самый конопатый стукач, восседал на гладко отполированном пне, держа в руке леденец на палочке.

Он вовсе не испугался.

– А! Драчуны! Леденцом поделиться? – осклабился он.

– Леденцы в награду за донос выдали, – пояснил Юму Шал.

– Ещё и выходной предоставили, – добавил стукач. А вы, черви трупные, – конопатый противно заржал, – мертвяков своих в жопы целуйте!

Юм с размаху саданул огородника в челюсть. Тот сверзился с пня и завопил: «Убивают! Спасите!» Сейчас же час из тумана вывалились невесть откуда взявшиеся городовые. Шал сжал в кулаке талисман.

Одного из полицаев Юм знал. Это был белобрысый парень со шрамом над бровью.

– Руки за спину! – приказал он Юму. – В Умный Дом доставлю нарушителя лично, – он обращался к помощникам. – Продолжать патрулирование.

– Теперь тебя ночные порвут! – крикнул огородник вслед уводимому шатуну.

* * *

На укрытой туманом площади городовой остановился. Придержал конвоируемого. Огляделся по сторонам и сказал тихонько:

– Слышь, браток, огородник – сволочь.

«Как и все вы», – подумал Юм.

– Короче, я ничего не видел, не слышал, – он расстегнул наручники. – Ты тоже. Иди.

– Ты где шрам заработал? – Юм разминал затекшие кисти.

– Твой предшественник наградил, – улыбнулся городовой. – Но я на него не в обиде.

Сказав это, он скрылся в тумане.

* * *

Нынешний ночью Юм видел продолжение сна. Девушку, образ которой по-прежнему размыт и неясен, травят всем классом. Месть ей – клевета. Кто-то украл у училки айфон. Его подбросили девушке в сумку. Все в школе убеждены, что воровка – она.

Она дома. Говорит, что хочет покончить с собой. Юм обещает ей привести предавшего друга – друга, что, побоявшись стать белой вороной, принял сторону одноклассников. Друг знает, кто украл айфон. Юм убедит его рассказать правду. Девушка обещает дождаться.

* * *

«Чистите! Делая чистым наш город, вы очищаете свои души!» – раздавался глас Умного Дома над площадью. Выходной с еженедельным «праздником» под названием уборка города. Юм с Шалом надраивали плиту под постаментом памятника «порядку и справедливости».

– А ну подошёл сюда! – в трёх метрах от Юма, сложив на груди руки, стоял вожак городовых.

– Чего ещё? – Юм отложил скребок.

– Огородник донёс, что ты бил его.

– Враньё.

– Руки за спину, и в Умный Дом шагом марш! – рявкнул вожак. – А ты, – он поглядел на Шала, – в повара пойдёшь. Лично Умный Дом об этом просить буду.

Шала заколотило.

Наползало облако хмари.

– Пожалуйста… только не это, – заныл Безропотный.

– Не унижайся, – Юм скосил на него презрительный взгляд.

– Заткнись, шатун. Твоё наказание будет страшным, – вожак доставал из-за пазухи шокер.

Их окутал туман.

Всё произошло очень быстро. Юм лягнул предводителя в грудь. Тот, заваливаясь в падении набок, приложился виском аккурат на один из острых шипов, обрамляющих постамент. Замер, лёжа ничком. На брусчатке разрасталась лужица крови.

– Теперь нам конец, – белый как мел Шал пятился назад от бездыханного тела.

– Бежим! – крикнул Юм.

* * *

Под прикрытием тумана они уходили на огороды. Упав на грядки, переводя сбитое бегом дыхание, Юм спросил:

– Что теперь будет?

– Тебя на ночь из дома… Меня в повара навечно… И поезда мне не видать, – прохрипел Шал.

– Значит, пропали? – шатун сжал кулаки.

– В седьмом районе есть выход. Пятно света.

– Чего? – Юм схватил Безропотного за грудки. – Объясни!

– Город разделён на семь районов. Наш – четвёртый, как раз посерёдке. В первом районе жизнь самая мрачная, а в седьмом она слаще всего. И там, говорят, есть пятно света. Если его отыскать, то…

– Что ж ты раньше молчал, сволочь? – взъярился Юм.

– Чтобы тебя не провоцировать. Потому что, может, всё это сказки.

– Откуда ты знаешь об этом?

Шал медлил с ответом.

– Ну!

– От прошлого шатуна. До тебя другой был. Я с ним почти год вместе прожил. Потому-то меня к тебе и приставили.

– Ох ты и мразь! Правильно, что не верил тебе.

– Умолчание – не обман, – вяло запротестовал Шал.

– Щас как вмажу, – Юм сжал кулак. – И где теперь тот шатун?

– Сгинул. Говорят, в Кривой Дом угодил.

– А ну говори, как в седьмой район попасть!

– Не выйдет, – Шал замотал головой, – все дома уже знают о нас. Они увидят. Городовые тут же нас сцапают. Вот только туман развеется…

– Нас так и так сцапают, дурень! Давай хоть попытаемся, пока туман не развеялся. Ну! Говори!

Шал остервенело поскрёб макушку.

– Есть один способ. Правда…

– Говори!

– Сегодня приходит поезд с новенькими. После обеда их построят в фаланги и начнут разводить по районам. Если мы сможем до вокзала добраться, если сможем смешаться с толпой, затесаться в фалангу, что ведут на седьмой, то, может быть, у нас будет шанс.

– Что ж мы сидим? – Юм вскочил на ноги.

Шал тоже рванулся было, привстал, но тут же снова опустился на грядку.

– Ты чего? – не понял его Юм.

– Друг… это… – Шал запинался. – Прости… но ты уже, считай, труп. Так меня только лишь в повара отправят, а если с тобой побегу – ночным скормят.

– Зассал, значит? – губы Юма скривились в уничтожающей улыбке презрения.

– Я не хочу умирать, – Шал опустил голову.

– Все вы здесь трусливые мрази, – шатун зло сплюнул. – Пердилы покорные, овцы и стукачи. Чтоб вас всех ночные тут разодрали! Будь вы людьми, пожгли бы дома эти сраные, наделали бы топоров с копьями – и в тоннель, на свободу.

– Я не хочу умирать, – глухо повторил Шал.

– Оставайся! Будешь кишки пацанам потрошить, их мясцо от костей отделять, котлетки лепить.

Шал завыл, но с места не сдвинулся.

– Говно ты раздавленное, – Юм развернулся и решительным шагом зашагал через грядки.

– Постой! – услышал он за своей спиной.

Шал, на груди которого болтался металлический кружок на цепочке, догнал его.

– Я с тобой.

– Откуда у тебя это? – Юм показал на талисман.

– Прошлый шатун подарил. Сказал, что это меня спасёт.

* * *

Погода смилостивилась над беглецами. Хмарь, укрывшая улицы пуховым одеялом, помогла добраться до места без приключений. Фаланга на седьмой уже отошла. Они едва успели пристроиться в хвост отряда, следующего до шестого района.

– Ничего, – сказал Шал, – оттуда недалеко.

Город оказался больше, чем думал Безропотный. Уже вечерело, а фаланга под окрики городовых всё мерила и мерила множеством ног нескончаемо длинные улицы. После того как она пересекла наконец границу шестого района, её остановили у широкого невзрачного здания, под карнизом которого значилась надпись: «ГОСТИНИЦА».

Опускалась ночь, которую ещё «неотсортированным» Умным Домом новичкам требовалось где-нибудь переждать. Их заводили по двое. И когда дошла очередь до Юма и Шала, гостиница вдруг взорвалась сиреной.

«Чужаки! Беглецы из четвёртого! Городовые! Схватить!» – завыло здание иерихонской трубой.

Повинуясь инстинкту, они бросились прочь, в надвигающуюся черноту, не понимая, на что себя обрекают. Осознание пришло минуту спустя, когда, переводя дух, они обнаружили себя посередине совершенно пустой, тёмной улицы – фонари в городе были не предусмотрены.

– Мы погибли, – голос Безропотного дрожал.

– Городовые по-любому нас бы из гостиницы выкинули, – ответил Юм.

– Что делать? – Шал вцепился в рукав шатуна.

– На звёзды взгляни. – Небо украсили кружева мерцающих бусин. – Первый раз их не из окна видишь.

– И последний, – вздохнул Шал.

– Не умирай, – Юм толкнул его в спину. – К седьмому веди.

* * *

Озираясь, прислушиваясь к каждому шороху, они шли мимо тёмных уснувших домов. Шли почти целую ночь. Никто не бросился на них, выпрыгнув из пугающей мглы, не удушил, не раздавил, не порвал на куски.

– А может, здесь нет никаких ночных? – спросил Юм.

– Может, и нет, – прошептал Безропотный.

В тот же миг за их спинами послышался свист, тихий, с шипением. Развернувшись, они увидели в десяти шагах от себя горящие жёлтые точки. Несколько пар жёлтых горящих глаз. Во тьме угадывались тела – гибкие и массивные. Словно большие кошки вышли на ночную охоту. Существа не спеша приближались.

– Бежим! – Юм рванул оцепеневшего Шала за шиворот.

Они не успели сделать и шага, как задрожала земля, будто бы по ней ехал танк. Из-за угла, перекрывая путь к бегству, выкатил… дом. Покосившийся, кривенький, с двумя тускло светящимися окнами на фасаде.

– Кривой Дом, – выдохнул Шал.

Жуткие кошки остановились, попятились. И тут же раздался бой далёких курантов, возвещая рассвет. Ночные прыснули в разные стороны, без следа растворившись в предутренних сумерках.

– Что встал? – Юм пихнул Шала в бок. – Путь свободен. Бегом!

* * *

Они уже неслись по улицам седьмого района, когда просыпающиеся дома один за другим начинали гудеть и вопить вслед бегущим: «Чужаки! Городовые, подъём! Изловить!»

– Скоро? – спрашивал товарища на бегу Юм.

– Да… Шатун говорил… Там пустырь должен быть, – отвечал, задыхаясь Шал.

Тут он споткнулся. Перелетел через голову.

– Чёрт!

– Поднимайся! – Юм тянул его за руку.

Они миновали последнюю улицу, завернули за поворот. И вот он – обещанный прошлым шатуном пустырь. Здоровенный. Покрытый бурьяном. У противоположного края, на границе с редким леском, светилась белая точка.

– Пятно света! – заорал Шал.

* * *

В нескольких шагах от пятна, которое оказалось кругом искристого, вращающегося воронкой белого света, стояла сколоченная из досок похожая на нужник будка.

– Ну, вперёд? – Юм поглядел на Шала.

Тот зашарил у себя по груди, нащупывая талисман. Талисмана не было.

– Проклятье! – Шал захлопал глазами. – Наверное, уронил, когда упал.

– Плюнь!

– Ты что? Без него нельзя! Я должен вернуться.

– Я с тобой.

– Стоять! – раздался скрипучий старушечий голос. Говорила будка. – Раз уж вы сюда добрались, заслуживаете снисхождения. Пусть один идёт. Второй останется здесь. Поговорит со мной. Скучно одной здесь стоять. Ослушаетесь – закрою проход.

– Я мигом! – Шал бросился по пустырю назад.

– Предаст он тебя, – проскрипел будка, как только Шал оказался достаточно далеко. – Сейчас городовых приведёт, чтобы его не казнили. А ты, дурачок, веришь.

– Заткнись, сортир старый, – огрызнулся шатун.

Через десять минут на краю пустыря показалась кучка людей. Все они были в чёрном.

– Что я тебе говорила? – будка разразилась скрежещущим смехом.

– Сволочь, – процедил сквозь зубы шатун и шагнул в круг.

* * *

Юм готов был проклясть всю вселенную, когда, побултыхавши в молочном мареве, его выбросило на до боли знакомую улицу. Та же брусчатка, те же чахлые деревца, те же набившие оскомину монстры-дома. Только деловито спешащие по улицам люди одеты не в синие робы, а в розовые. И это не парни – девушки.

Дома подняли тревогу незамедлительно.

«Пришлый! – выла вся улица. – Городовые, на выход!»

Здешние полицайки тоже носили чёрные робы. Он справился бы с девчонками, если бы не жезл-шокер у каждой в руках.

Очнулся он в местном Умном Доме. Его поставили на ноги. Руки в наручниках за спиной.

– Знаешь, что полагается пересекшему запретный порог? Лютая смерть, другим в назидание! – вещал громовым голосом Дом. – Это случится в будущие выходные, после уборки. А до того времени неделю проведёшь в заточении. Ожидание смерти – хуже, чем смерть.

* * *

Юма заперли в крохотной камере с колючими стенами, в которой не было даже матраса на голом полу.

В ночь перед казнью он увидел последний сон. Короткий и ясный. Предсмертная записка той девушки.

* * *

Ухожу. Не могу жить, когда в меня все плюют.

* * *

Перед самым пробуждением чей-то голос прошептал непонятную фразу: «семь кругов – семь районов».

* * *

На площади перед помпезным крыльцом Умного Дома был установлен эшафот со столбом, к которому привязали Юма. Площадь от края до края заполнилась людом.

– Преступившему порог – лютая смерть! – громыхал голос дома над головами.

– Лютая смерть! – вторили хором тысячи девичьих глоток.

– Нарушителю порядка – позорная гибель!

– Позорная гибель! – отозвалась площадь.

– Каждая из вас должна плюнуть в лицо опасному злу.

Площадь заулюлюкала.

– Найдётся ли из вас та, что готова спасти его? – вдруг спросил Дом. – Она может занять его место.

Из толпы вышла девушка и поднялась на эшафот.

– Так мы выявляем неблагонадёжных! – громыхнул голос Дома. Тащите второй эшафот!

Через минуту приказ был исполнен. Девчонку привязали к другому столбу. Началось наказанье позором. Жительницы города, проходя нескончаемой вереницей мимо приговорённых, плевали им в лица. Кто-то из них делал это с нескрываемым удовольствием, кто-то со злобой, а кто-то лишь имитировал плевок и отворачивался стыдливо.

– Выпускайте дневного! – скомандовал Дом.

Из парадного входа вырвалось чудище. Вихляющаяся белая тварь размером с быка, с крокодильей пастью. Поднялась на дыбы. Перед лицом Юма клацнули челюсти. Пахнуло зловонием.

Раздался девичий визг. Зеваки кинулись врассыпную. Грохоча по брусчатке, на площадь лихо вырулил Кривой Дом. С боков его, как гигантские руки, к эшафотам потянулась пара щупалец. Дневной, поджав хвост, шеметом бросился восвояси. Щупальца единым махом вырвали оба столба и бережно переправили их в открытую дверь.

* * *

Внутри чистой и пустой горницы Шал резал верёвки.

– Меня городовые схватили, когда я за талисманом пошёл, – объяснял он, орудуя тесаком. – А тут Кривой Дом. Хвать меня. Я думал, что всё, конец. А он говорит: через неделю друга твоего вызволять будем.

Дом, словно фрегат, катил по улицам города, разгоняя перепуганных вусмерть девчонок. Юм, сидя на полу из неотёсанных досок, вглядывался в лица Шала и девушки. Он готов был поклясться, что эти лица медленно, но верно меняются, приобретая знакомые черты.

– Что так смотришь? – спросил его Шал. – Не узнаёшь, что ли?

За Юма ответил Дом:

– Просто шатун что-то понял.

– Правда? – брови Шала вопросительно поднялись.

– Мы умерли, – сказал Юм. – Ты, Люба, убила себя.

– Люба? – переспросила девушка.

– А у тебя, Шапошников, – Юм поглядел на Шала, – случился анафилактический шок, когда ты к зубному ходил. Обидная смерть.

– Костя? – глаза девушки округлились.

– Тоже узнала? – Юм грустно улыбнулся. – Ты мне скажи, зачем спасать меня вылезла?

– Просто… – девушка заморгала глазами. – Я почувствовала, что должна.

– Значит, ты тоже что-то да помнила. Знаешь, Люб, – взгляд Юма кололся, – я ведь после этого верить людям перестал. И дело не в твоих ублюдках одноклассниках, а в тебе. Когда я уходил тогда, я ведь хотел этого привести, – он ткнул в сторону Шала, – друга твоего тогдашнего. Он ведь видел, кто айфон спёр. Побоялся против класса пойти, потому молчал. Предал тебя, короче. Я за ним пошёл, чтоб душу ему вытрясти, чтоб сознался он, рассказал. Ты обещала дождаться. Обещала! Я привёл его, а ты уже две пачки маминого седуксена выпила. Обманула…

Девушка уронила лицо в ладони. Шал опустил глаза.

– Ладно. Чего скуксились? Прощаю я вас. Узнать больше ничего не хотите?

– Костя, где мы? – Шал оторвал взгляд от пола.

– В чистилище. Когда я фильм «Чистильщик» гуглил, наткнулся на книгу «Чистилище» Данте. Почитал. Муть, конечно, но интересно. Так вот. Там семь кругов. Семь кругов – семь районов. Понятно? А памятник зелёному чучелу – это ж Осирис! Бог загробного мира египетский. Помните, по истории проходили? Только чистилище наше особое – для не совсем взрослых. Ты, Люба, попала сюда за самоубийство. Ты, Шапошников, за предательство. А я… я, похоже, попал в аварию и…

– А ты не должен был сюда попадать, – перебил его Дом. – Ты, как и я, – ошибка, неправильность в этом мире. Ничто не может существовать при полном порядке. Всё остановится. Мы здесь для того, чтобы нарушать правила. Чтобы не быть как все.

* * *

Вынырнув из густого тумана, Дом встал.

– На выход! – бодро приказал он своим пассажирам.

Юм узнал это место. Именно сюда его привезло такси. Теперь здесь стояло сразу три машины с шашечками на боку.

– Поторапливайтесь! – крикнул один из таксистов.

Юм взял девушку за руки.

– Мы вернёмся туда, откуда пришли? – спросила она. – Родимся заново?

– Да. Мы будем другими. И даже если встретимся, не узнаем друг друга, – по щеке шатуна скатилась слеза.

– Поехали! – рявкнул таксист.

Юм распахнул перед девушкой дверь.

– Садись!

Подошёл к Шалу.

– А ты не такая уж сволочь, Безропотный! – он хлопнул его по плечу.

– Спасибо, друг, – Шал снял с себя талисман. – Он и вправду меня спас. Пусть он будет твоим.

Две машины скрылись в тоннеле. Юм медлил. Он развернулся к Дому.

– Поезжай уж! – ухнул Дом.

– Спросить хочу, – Юм возвращался. – Те, кто здесь умер, возродятся в мире живых?

– Боюсь, нет, – отозвался Дом.

– Значит, отсюда можно уехать только на поезде?

– Не будет поезда.

– Значит, – Юм встал прямо напротив Дома, – только ты можешь вывести из этого города?

– Я и шатун. Сам я мало на что способен, – Дом вздохнул, как человек. – Кораблю необходим капитан, а дому хозяин.

– А где же твой прошлый шатун?

– Его срок истёк, – Дом вздохнул снова.

Юм думал о народце Чистого города. Достойны ли эти людишки – жалкие и трусливые, подленькие, вероломные – того, чтобы жить в лучшем мире? Дудки! В этом городе им самое место. Но перед внутренним взором его упрямо вставали белобрысый парнишка городовой, толстяк Шеф, лица девчонок, которые не плевали…

Такси настойчиво посигналило.

Юм махнул рукой.

– Поезжай, командир! Эй, Кривой! – он глядел Дому в окна и задиристо улыбался. – Открывай калитку! Будем шататься вместе.

Александр Райн

Никто не знает где

Я не помню, кто я и откуда взялся. Хотя нет, откуда я взялся – вопрос был, скорее, философский: по факту я упал с неба. Но это ровным счётом ничегошеньки не объясняет, ведь, как оказалось, с небес упали и все остальные.

При падении земля забилась во все отверстия моей черепной коробки, мне пришлось потратить некоторое время, чтобы выковырять её изо всех щелей, особенно хорошо она скомкалась в носу. Мне кажется, я до сих пор не смог вынуть всё, и иногда, когда я падаю или ударяюсь обо что-то, из меня высыпается глина.

Сколько мне лет? Чёрт его знает, сколько лет может быть скелету примерно двух метров ростом? Где-то от шестнадцати и до бесконечности.

Я упал с неба и не разбился: не было крови, не было боли, не было ничего, даже переломов. Взглянув на собственные руки и ноги, я ужаснулся: как такое вообще возможно? Кожа, мясо, мышцы – всё это отсутствовало, были лишь кости цвета топлёного молока. Потрогав себя за ребра, засунув палец в один глаз и высунув его через другой, я без помощи зеркала осознал, кем являюсь, и это повергло меня в шок.

– О боже! Это скелет, живой скелет! Помогите! – завопил кто-то очень наигранно, но это сработало – я заметался из стороны в сторону в поисках крикуна и хотел было объяснить ему, что я не опасен и сам не знаю, как здесь оказался, и вообще не знаю, кто я такой. Но когда я увидел хозяина голоса, то понял, что он просто издевается. Мимо меня неспешно проходила группа точно таких же «тощих» ребят, у которых буквально все рёбра были на виду. Один из них и кричал. Как потом оказалось, это такой «местный прикол», что-то вроде приветствия.

– Подождите. Стойте!

Я догнал их и стал сыпать вопросами: «Где я?! Кто вы такие? Кто я? Почему я – скелет?!»

Отвечал всё тот же крикун, не прерывая своего движения, правда, ответы его были весьма односложными и малоинформативными, вроде: «Не знаю, понятия не имею, скелет, потому».

Мир вокруг был до безобразия пустым и скучным. Ни деревьев, ни воды, ни животных с насекомыми – сплошная земля да камни. Одним словом – пустыня, а посередине этой пустыни стоял город. Не просто город – целый мегаполис: железобетонный лес с высотными зданиями, связанными между собой провисшими лианами проводов, паутинами дорог и магистралей.

Группа скелетов быстро удалялась в противоположную городу сторону, туда, где их ожидало лишь бескрайнее мёртвое плато земли, раскалённое невидимым солнцем.

– Случилась эпидемия? В городе вирус? Это он сделал нас скелетами?

Молчание.

– Да что с вами такое?! Почему вы не можете просто сказать? Зачем вы уходите из города?

– Там скучно.

– Что?! – если бы у меня были глаза, они бы вылезли из орбит. Но у меня были лишь орбиты, и из них вылезала только глина.

Молчание.

Я прошёл с ними несколько километров, всё ещё надеясь получить хоть какой-то более-менее вразумительный ответ, объясняющий, что происходит вокруг, но в итоге, поняв, что мне от них ничего не добиться, я перестал их преследовать и двинул в сторону каменных джунглей.

Асфальтовая дорога обрывалась прямо в пустыне. Из земли под углом торчал обломок рекламного щита. На нём была изображена чья-то половинка лица и текст, что обрывался после слов: «Добро пожаловать в», словно хозяин этого города так и не определился с его именем.

Вдоль дороги были разбросаны разбитые машины без внутренностей. Рядом с одной из них, на обочине, склонив набок голову, сидел ещё один скелет, кажется, по-настоящему мёртвый. Его нижняя челюсть отвисла, ноги и руки были раскинуты в стороны. На тазовой кости лежала табличка: «куда угодно». Я подошел ближе, нагнулся к нему, и тут этот полоумный как заорёт: «А-а-а-а-а-а-а-а!»

– А-а-а-а-а! – невольно повторил я за ним, так как был по-настоящему застигнут врасплох и ужасно напуган. Этот тип начал ржать, стуча кулаком по своему колену.

– Чёртов идиот! Зачем ты меня напугал?! – заорал я на него.

– Ты бы видел свою рожу! – не унимался он.

– Здесь что, все ненормальные?!

– Нет, только скелеты, а-ха-ха-ха, – смех его становился всё более сильным и раздражающим. Каждый мой вопрос вызывал в нём бурю эмоций.

От него не было никакого толку, и, махнув рукой, я двинул дальше.

Чем ближе я подходил к городу, тем больше разбитых машин попадалось на пути. Широкие улицы – под стать столичным – встретили меня унылым железобетоном. Двери и окна у домов отсутствовали, словно были выбиты какой-то взрывной волной. Вдоль тротуаров здесь были высажены горбатые фонарные столбы без ламп, под ними пустовали залитые в бетон скамейки. Бесцветные светофоры и пожелтевшие дорожные знаки регулировали призрачное дорожное движение.

Абсолютно мёртвый город, если не считать тысячи скелетов, бесцельно слоняющихся туда-сюда, изредка перекидывающихся между собой несколькими фразами и занимающихся всякой ерундой. К примеру, одни из них просто валялись на дороге, мешая проходу, другие бегали от дома к дому и бились головой о стены, третьи без конца дрались между собой и с другими прохожими, но, как я потом понял, это всё от скуки.

– Добрый день, скажите, а что здесь происходит? Где мы? – я обратился к одному из наиболее, как мне показалось, адекватных скелетов, который просто сидел на скамейке, закинув ногу на ногу, и пялился в небо.

– Понятия не имею, – задумчиво ответил он, не отводя взгляда от небес.

– А кто-нибудь знает?

– Думаю, что нет.

– И давно вы тут?

– Понятия не имею, – он повторил это с той же интонацией, что и в первый раз. – Я даже не знаю, сколько я здесь нахожусь. Здесь есть свет, но нет солнца, есть небо, но нет звёзд. Я не представляю, сколько времени прошло с тех пор, как я попал сюда: день, месяц, год, век. Я даже не знаю, сколько я сижу на этой скамье. Ничего не ясно.

– Может, здесь есть какие-то представители власти? Главный скелет или что-то в этом роде?

– Нет, увы, никто ни в чём здесь не заинтересован, да и чем управлять? А главное, зачем? Никому здесь ничего не нужно. Зачем кому-то становиться вожаком, если он ничего не получит от этого? Мы не едим, не пьём, нам не нужны ни крыша над головой, ни деньги, ни работа, мы как ходячие камни. Хочешь, можешь стать главным скелетом, я даже тебя поддержу от нечего делать, но, боюсь, тебе самому это быстро надоест, – он изобразил что-то похожее на зевоту, но выглядело это весьма неуклюже. – Всё, что я умею и хочу делать, это выжигать по дереву. Но у меня нет прибора для выжигания и деревьев тоже нет. Может, у тебя есть? – спросил он с надеждой в голосе.

Но я лишь развёл руками. Тогда он отвернулся от меня.

– А что там? – посмотрел я в сторону пустыни.

– Ничего.

– Вы ходили?

– Да… Все ходили, каждый из нас был там и ничего не нашёл. Не переживай, скоро тебе станет так скучно, что ты сам туда попрёшься, а потом вернёшься и останешься, а, может, и нет – без разницы. Это всё не имеет никакого смысла. О! Ещё один!

Я посмотрел в ту сторону, куда был направлен его взгляд, и увидел, как с неба неподалеку от нас упал скелет. Потом оттуда раздалось: «О Боже, говорящий скелет! Помогите!»

– Господи, как же это всё достало, – пробубнил мой новый знакомый.

– А как вас зовут?

– А тебе не плевать? Ты всё равно меня не запомнишь, мы все на одно лицо – даже рост и широкая кость не спасают.

– Логично, – согласился я и снова посмотрел в небо, откуда, судя по всему, должен был свалиться ещё один несчастный.

– Я так понимаю, вы себе нашли занятие? – не успокаивался я.

– Вроде того…

– Ну что ж, не буду вам мешать, – я встал со скамейки и пошёл прочь.

– Ага, – ответил мне вслед скелет.

Я шёл по улице, заглядывая в разбитые окна. То тут, то там мелькали чьи-то черепушки, у каждого здесь была жилплощадь, правда, не постоянная. На самом деле квартиры и дома были общими. Кто первый зашёл внутрь – тот и хозяин. В центре города находился самый высокий небоскрёб, он сужался к шпилю и напоминал сосульку, только перевёрнутую вверх ногами. С него каждую минуту падали скелеты, затем вставали, как ни в чём не бывало, и шли по другим делам либо возвращались наверх, где занимали место в очереди на очередной прыжок (этакое местное развлечение). Очередь тянулась аж с сотого по сто двадцатый этаж, причём лифт здесь не работал. Я поднялся на пятидесятый этаж и зашёл в одну из квартир. Там в кресле сидел скелет, держащий в руках пустую алюминиевую банку и пялившийся в старый кинескопный телевизор, у которого отсутствовал экран.

– Что это ты делаешь?

– А что, разве не видно? Смотрю телек.

– Можно мне здесь остановиться? – спросил я его настолько вежливо, насколько мог.

– Да ради бога, я всё равно уже закончил – дурацкий сериал и пиво – дерьмо.

Он встал с кресла, сделал вид, что допил пиво и, смяв банку, запулил её куда-то в сторону, а затем ушёл. Я осмотрел квартиру. С точки зрения планировки она была шикарной: широкая кухня, панорамные окна, раздельный санузел. Кто-то явно постарался при строительстве этого здания. Как ни странно, здесь была мебель. Я прилёг на диван и уставился в окно напротив. Вдруг мимо моего окна пролетел скелет. «Чёрт, до чего же скучно», – подумал я. Вскоре я услышал, что кто-то роется в холодильнике, и, зайдя на кухню, увидел там пару скелетов, которые играли в какую-то странную игру. Один из них спрятался в холодильнике, а другой не хотел его выпускать. «Хоть кому-то есть чем заняться», – подумал я и решил понаблюдать за ними. Время текло непонятно, если оно здесь вообще было. Я не нашёл ни одних часов, а так как солнце отсутствовало, то и сутки не сменяли друг друга. Насмотревшись на скелеты, я вышел прочь. Очередь на прыжок растянулась до моего этажа. Я встал в её хвост и медленно поднялся с остальными на самый верх. На крыше мне открылся мир с высоты птичьего полёта. Бескрайняя пустыня за городом не имела ни начала, ни конца. «Но ведь кто-то и зачем-то всё это создал?» – думал я, глядя на свой новый дом.

– Эй, давай прыгай, очередь не задерживай!

Я посмотрел вниз и сделал шаг. Падение было быстрым, мне даже немного понравилось, говорят: первый раз самый интересный, потом быстро приедается.

Встав на ноги, я побрёл дальше. Пара скелетов, стоя под фонарём, изображала что-то вроде любви. Поцелуи у них получались не очень, и они решили сразу перейти к более «серьёзным движениям». Постучавшись друг о дружку костями и засунув их во все возможные зазоры, ребята разошлись в разные стороны, даже не попрощавшись. Печальная картина, особенно когда ты буквально не можешь определить свою гендерную принадлежность.

Проходя мимо очередного пустыря, который когда-то, возможно, был сквером с деревьями и цветами, я услышал какой-то странный дребезжащий стук. Я посмотрел по сторонам – кажется, звук исходил из переулка. Так как дел у меня всё равно больше не было, я пошёл на шум. Свернув за угол ближайшего дома, я увидел скелет, который стоял возле железного бака из-под мусора и стучал по нему своей костяной рукой, делая это очень раздражающе-монотонно, но при этом создавая определённый ритм.

– Эй, ты что это делаешь? – спросил я его.

А он ответил, не останавливаясь:

– Бью по мусорному баку, ты что, слепой?

– Но зачем?

– Это называется бит, – в голосе его слышалась приторная нотка пафоса, а ещё огорчение по поводу моего невежества.

– Бит?

– Да, бит, я – музыкант.

– Музыкант?

– Да, музыкант, тебе нравится?

– Не знаю, немного раздражает… – признался я.

– Это просто у нас разные вкусы, ты, должно быть, любишь кантри.

– С чего ты решил?

– Не знаю, просто предположил. Сзади меня лежит гитара, не хочешь попробовать?

– Гитара?!

– Да, гитара, мне нужен компаньон в группу.

– И что это за группа?

– Ты что, совсем тупой? Музыкальная группа: я на – барабанах, ты, например, можешь играть на гитаре. Если повезёт, найдём ещё кого-нибудь, сможем добавить пару инструментов и вокал.

Я подошёл к нему и увидел приставленную к стене «гитару». На самом деле это был просто какой-то ящик, прибитый к чему-то вроде лыжи. Посередине был неаккуратно вырезан круг, струны заменяли оголённые провода. Настройке гитара не поддавалась в принципе.

– Сыграй что-нибудь, – предложил мне барабанщик.

– Я не умею… – признался я в очевидном.

– Слушай мой ритм и дёргай струны – что-нибудь да выйдет. – Кажется, он был переполнен оптимизмом.

Я взял в руки подобие гитары и дёрнул за провод, до слуха донеслось глубокое «тун-н-н-н-н-н». Кажется, этот тип отлично натянул струны, ведь я не ожидал, что гитара вообще издаст хоть какой-то звук. Тогда я дёрнул другой провод, но звук был практически тем же самым.

– Зажимай струны, – посоветовал мне скелет, всё это время продолжающий стучать по баку.

Я последовал его совету и, зажав несколько струн, провёл пальцами по всем сразу. Звук был ужасный, но он привёл меня в дикий восторг. Тогда я начал бить по струнам, то и дело зажимая и отпуская их.

– Вот так! Молодец! Круто выходит! – подбадривал меня скелет, а сам тем временем стучал по баку. Мне ужасно понравилось – это было куда интересней, чем прыгать с небоскрёба или валяться в кресле, глядя в пустую коробку от телевизора. Мы продолжили играть нашу ужасную мелодию, и вскоре я понял, что нашёл занятие для себя.

* * *

Мы играли чёрт знает сколько времени.

– Ты отличный парень! – мой новый знакомый похлопал меня по костяному плечу, когда мы, наконец, остановились и уселись на бордюр. Скелет закинул ногу на ногу и, взяв в рот какой-то металлический штырь, перекидывал его зубами, точно колосок пшеницы.

– Спасибо! – я был так взбудоражен и вдохновлён, что его слова приводили меня в восторг не меньше, чем сама игра.

– Как тебя зовут?

Я начал рыться в памяти, как дворник, внезапно решивший начать карьеру библиотекаря и пытающийся найти нужную книгу, но увы…

– Я не знаю, а тебя?

– Тоже…

– У меня отличная идея! – радостно заявил скелет. – Давай сами придумаем имена!

Идея, и правда, была замечательной, и я начал подбирать подходящее имя для себя. Мой новый друг замолк, кажется, он делал то же самое.

– Блин, не думал, что это будет так сложно, ты что-нибудь придумал? – наконец обратился он ко мне.

Я обречённо помотал головой.

– Вот и я тоже…

– Предлагаю так: временно ты будешь Гитарой, а я – Барабаном, а там что-нибудь подберём получше.

Я согласно кивнул. Идея – так себе, да и Гитара было каким-то женским именем, а учитывая мои размеры, я явно был мужского пола, но, за неимением лучшего, я решил не спорить.

– Теперь нужно придумать название для группы.

– Как насчёт «Скелеты»? – выступил я с предложением.

Барабан вынул изо рта металлический колосок и постучал им по передним зубам, изображая задумчивый вид. Немного подумав, он абсолютно серьёзно ответил:

– Мне нравится. И последнее: нам нужны отличительные знаки, иначе мы быстро затеряемся в толпе. Нужно как-то выделяться и уметь быстро находить друг друга.

Я посмотрел по сторонам, но ничего подходящего не увидел, тогда Барабан открыл бак и наполовину исчез в нём, так что из бака торчали только ноги. Через пару секунд шуршания он, наконец, вылез, держа в руках какие-то тряпки.

– Вот, повяжи куда-нибудь, – протянул он мне грязную серую ткань непонятного происхождения.

Я подозрительно посмотрел на неё, не решаясь вешать на себя.

– Чего ты боишься? Ты и так уже скелет.

«И правда, чего я боюсь?» Я сложил тряпку в несколько слоёв и, повязав на голове, затянул узлом на затылке.

Барабан сделал то же самое, но на локте.

– Отлично! – радостно заявил он.

– И что дальше? – меня распирало любопытство, наверняка у этого парня есть какой-то план.

– Хм… Мы – музыканты, нам нужно выступать.

– Но мы же только начали играть, у нас даже нет ни одной песни.

– Ты прав, Гитара… Чертовски прав… – он, наконец, выплюнул металлический колосок, и тот, громко звякнув, покатился куда-то в сторону канализационной решётки. Барабан начал ходить взад-вперёд, что-то еле слышно бормоча себе под нос.

– Знаешь, – наконец выдал он, – а ведь это совсем не важно.

Я согласно кивнул и, схватив свои музыкальные инструменты, мы пошли искать наиболее подходящую площадку для выступлений.

Бесконечный день был по-прежнему ясным. Скелеты лениво слонялись среди пустынных улиц необычного мегаполиса в поисках смысла жизни и какого-либо занятия. Когда кто-то придумывал что-то необычное, экстраординарное, скелеты тут же подхватывали эту волну и старались не упустить её из виду. Привлечь внимание этих ходячих костей могла любая ерунда. Так было, когда пара костяных людей однажды затеяла драку. Все вокруг с неподдельным интересом наблюдали за нелепой битвой и восторженно болели, каждый за своего бойца. Бои быстро вошли в моду и могли начаться в самом неожиданном месте, а участником становился любой, кто имел желание подраться или просто попадал под горячую руку. Каждый раз, когда звучало ключевое слово «драка», двое вступали в бой друг с другом, вокруг них собиралась толпа, она делилась на две команды, и каждая из них болела за своего воина, но часто бывало так, что во время битвы глаз замыливался, все скелеты были похожи как две капли воды, и через минуту ты уже не понимал, за кого болел изначально. В итоге драки быстро всем надоели, к тому же без увечий они выглядели слишком однообразными. Как правило, победителя не было – кому первому надоедало, тот и сдавался, толпа расходилась.

Мы с Барабаном слонялись по городу, разыскивая самую оживлённую площадку, пока, наконец, не вышли на центральный проспект, где скопилось большинство скелетов. Мой приятель не стал брать с собой бак, а просто притащил ближайший, который стоял в одном из переулков.

Я встал рядом с ним и принялся ждать. Скелеты, гуляющие туда-сюда, поглядывали на нас, но не останавливались – для них мы были всего лишь парой очередных недоизобретателей какой-то ерунды.

Барабан был переполнен уверенностью, так мне казалось. Он поставил бак перед собой, обвёл взглядом тоскливую публику и, посмотрев на меня, произнёс:

– Ну что? Дадим жару в этой дыре?!

Я не понял, о чём он говорил, но одобрительно кивнул.

Барабан начал стучать по баку, на этот раз гораздо ритмичней, чем раньше, и я немного растерялся, наблюдая за ним.

Поначалу стук не привлекал ничьё внимание, скелеты как ходили молча туда-сюда, так и продолжали это делать.

– Ты играть-то будешь?! – раздражённо крикнул мне скелет, не сбавляя темпа.

– Я… я… – у меня был ступор. Не знаю почему, но мне вдруг показалось, что вся эта затея – полный бред.

– Что – я? – Барабан не прекращал стучать.

– Мне кажется, у нас ничего не выйдет…

– Ты что, совсем с ума сошёл? Мы ещё даже не попробовали, а ты уже сдаёшься? – он не прекращал стучать.

Я смотрел на скелеты, которых этот стук, скорее, раздражал, чем интересовал, и не мог сделать даже движения.

– Мне кажется, никому не будет до этого дела…

– А ну быстро начал играть! Иначе я найду себе другого компаньона!

Угрозы подействовали, я дёрнул струну.

Ничего не произошло, но Барабан отреагировал:

– Отлично! Не останавливайся.

Это подбадривание сработало и, зажав несколько проводов, я начал лупить по ним всей своей костлявой пятернёй.

Вдруг я заметил, как несколько скелетов изменили своё направление и пошли в нашу сторону.

– Так-так, чувствуй мой ритм, продолжай в том же духе.

Все сомнения напрочь растаяли, и, переполненный отупляющей уверенностью, я начал играть. Наша музыка была набором каких-то не слаженных между собой звуков – сплошная какофония, но она привлекала внимание, и это доставляло мне невероятное наслаждение, чувствовалась собственная значимость. Мы всё делали правильно.

Скелеты стекались отовсюду: они выходили из домов, переходили улицу, падали с крыш и шли в нашу сторону. Окружив наш музыкальный дуэт, они замерли, слушая мелодию, вырывающуюся из наших невидимых сердец.

«Им нравится! Им действительно нравится!» – радовался я про себя. Если бы у скелетов были слёзные железы, то я бы плакал от счастья.

– Драка! – вдруг крикнул один из скелетов и, разбежавшись, снёс бак Барабана ударом ноги.

– Ты что творишь?! – заорал мой друг, но тут же получил в челюсть.

Я не стал ждать особого приглашения и саданул агрессора прямо по затылку своим музыкальным инструментом. Гитара рассыпалась на части, струны свернулись и перепутались, издав напоследок грустное «тун-н-н-н». В этот момент мне прилетело по рёбрам откуда-то сбоку. Я упал на землю и только хотел было вскочить, чтобы ответить обидчику, как меня вдавили черепом в асфальт.

Толпа рассосалась мгновенно, а наша бессмысленная битва в конечном итоге закончилась тем, что мы с Барабаном просто перестали сопротивляться, и нашим обидчикам это быстро наскучило. В итоге мы грубо послали драчунов, назвав их самыми нелестными словами, которые могли вспомнить. Те удивились нашей реакции и, пожав плечами, разошлись по сторонам. Барабан и я уселись на ближайшую скамейку и, подперев подбородки руками, молча смотрели перед собой.

– А ведь здорово было? – наконец прервал тишину Барабан.

– Да, было хорошо, но, видимо, недостаточно.

– Да уж, чего-то не хватило, раз им так быстро наскучило. Возможно, нам всё-таки стоит придумать хотя бы одну песню и отрепетировать её.

– Да, наверно, ты прав, но мы не знаем нот.

– Точно…

Дальше сидели молча. Я смотрел в беззвёздное жёлтое небо и пытался понять, что же мы тут делаем, зачем кому-то понадобилось создавать подобный мир? А Барабан, кажется, размышлял о чём-то более приземлённом, так как костяшки его пальцев то и дело постукивали по подлокотнику, выбивая очередной такт.

– Пошли, – резко, ни с того ни с сего, заявил он и вскочил на ноги.

– Куда?! – без особого интереса спросил я, не желая бесцельно поднимать зад с насиженного места.

– Искать того, кто научит нас играть, ну или хотя бы того, кто будет отгонять от нас этих идиотов.

Так как дел у меня всё равно больше не было, я решил не сопротивляться и полностью поплыть по волнам решений Барабана, даже если они могли нас потопить. Кажется, этот тип был единственным среди всех местных, у кого был хоть какой-то план и цель.

Если ты впервые оказываешься в городе скелетов, то поначалу тебе кажется, что вокруг куча безмозглых бездушных зомби. Они бесцельно слоняются туда-сюда, иногда ходят по кругу, иногда вращаются вокруг своей оси, иногда лежат лицом в асфальте. Тебе становится грустно оттого, что ты – часть этой бессмысленности, но потом ты встречаешь кого-то, кто живёт каким-то делом, и тебе сразу хочется узнать его и расспросить о его занятии, целях, мыслях. Так и случилось с нами, когда я и Барабан шли мимо огромного моста, раскинувшегося над большой высохшей рекой, а может, никакой реки там никогда и не было – точно сказать было нельзя. Так вот, рядом с мостом валялась целая куча булыжников, а среди них мы увидели скелет – настоящего гиганта, про которого действительно можно сказать «кость широкая».

Этот нестандартный тип поднимал большие камни над головой, а затем швырял их в те, что поменьше. Камни разбивались, скелет смотрел на них, а затем повторял действие. Выглядело это всё весьма странно и глупо. При виде подобного сразу появились мысли, что природа одарила это создание большими костями, но при этом совершенно обделило разумом.

– Дружище, что это ты такое делаешь? – обратился Барабан к гиганту.

– Пытаюсь понять природу этой странной закономерности, – задумчиво пробормотал он тихим рассудительным голосом.

Мы с Барабаном переглянулись и удивлённо пожали плечами.

Скелет продолжал смотреть на кучку камней, оставленных после дробления.

– Что же это за за-ро… за-но… заноко… – пытался я выговорить сложное для меня слово.

– Закономерность, – повторил скелет.

Если бы он носил очки, то наверняка сейчас бы поправил их.

– Дело в том, что этот мир поразителен до абсурда. Любой материал, – неважно, появился он вследствие принудительных химических комбинаций и процессов вроде приготовления асфальтового полотна или бетона, хотя это, вообще, отдельная тема, ведь бетон без воды невозможно сделать, а воды, как вы заметили, здесь нет… – он быстро тараторил, отходя от изначальной темы, перепрыгивая в новые рассуждения, а затем снова возвращался к сути. Выглядело это всё так, будто он делал выводы прямо на ходу. – Или, допустим, вот этот камень, который был образован естественными природными процессами, хотя, опять же, нелогичными для этого мира и окружающей среды. Все они способны разрушаться и делают это постоянно. Всё ломается, разбивается, крошится, превращается в пыль. Всё, кроме костей.

Он умолк на несколько секунд, разглядывая нас с ног до головы, а затем снова продолжил:

– Вот вы, сэр.

– Кто? Я? – переспросил я на всякий случай.

– Да, вы, вы ведь упали с неба, как и все остальные, так?

– Ну… Ну да.

– Что-нибудь повредили?

– Н-н-нет…

– Вот! Я вам и говорю, а эти чёртовы камни, – он схватил один из здоровенных камней, швырнул его в не менее крупный, и те раскололись на две части, – разбиваются как ни в чём не бывало! Разве это нормально?!

Мы снова переглянулись с Барабаном, а потом тупо помотали головами в разные стороны.

– А тебе не всё ли равно?! – спросил Барабан с такой интонацией, будто все эти размышления и дробление камней не более, чем пустая трата времени.

– Мне? Не знаю… Я понятия не имею, зачем мне об этом думать, но мне постоянно нужно что-то изучать, что-то делать, я не могу сидеть на месте, не могу просто так шататься по городу, мне нужна какая-то умственная деятельность… – Он тяжело шлёпнулся на один из камней и уставился куда-то вдаль на невидимую реку, словно она не была высохшей и по ней ходили суда, на буйках сидели грязные общипанные чайки, а вдали таяли дрожащие красные огни заката.

Барабан подошёл к нему и опустил руку на большое костлявое плечо, а затем сказал:

– У нас есть для тебя предложение.

* * *

Здоровяк легко согласился проследовать за нами. Барабан заинтересовал его своим предложением, которое даже не озвучил, лишь сказал, что оно есть, чёртов психолог. Так у нас появился свой собственный философ-секьюрити. Прозвище гиганту подобрали соответствующее – Дубина. Дубине прозвище не нравилось, он считал, что оно оскорбляет его как личность, но Барабан уверил его, что это временно, пока его не переведут в разряд профессоров. Опознавательных знаков охраннику не требовалось – потерять в толпе такого гиганта было непросто.

Дубина быстро вник в суть нашей затеи и с каким-то жарким энтузиазмом включился в дело. Лупить других скелетов ему было не интересно, но и не сложно. К тому же он мечтал однажды раскроить кому-нибудь череп – исключительно ради науки. Зато тема нашего инструментального ансамбля увлекла его полностью. Музыкального слуха у Дубины не было, равно как и у нас, но он понимал такт и умел отсчитывать ритм.

Он следил за нашим темпом, указывал, когда должна вступать гитара, вместе мы научились отделять припевы от куплетов и засекать примерную длительность одной песни. Правда, слов пока у песен не было. В перерывах Дубина мастерил инструменты и рассуждал о теории света, который существовал в этом мире без солнца.

– Нам нужен вокалист, – заявил Барабан, когда мы репетировали очередную песню.

– И где мы его возьмём?

– На кладбище, где же ещё? – посмотрел он на нас с Дубиной так, словно это было так же логично, как и то, что мы все упали с неба.

Спорить никто из нас не стал, к тому же я понятия не имел, что здесь есть кладбище, меня распирало любопытство.

Кладбище располагалось на окраине города и было обнесено высоким кованым забором. Многие могилы были разрыты. У нас на глазах скелеты выбирались наружу, вытряхивали из черепа землю, громко причитая, что всё бессмысленно. Стоило одному скелету выбраться наружу, как другой тут же занимал его место и принимался себя хоронить заживо.

Кладбище было огромным – размером с целый квартал, вместо надгробий здесь использовали всё подряд. Кто-то поставил на своей могиле пожарный гидрант, остальные притаскивали из города разломанную мебель или части автомобилей – всё это напоминало небольшую свалку. А ещё здесь стоял какой-то странный вой, который доносился из-под земли.

– Что они делают? – спросил я у Барабана, который разгуливал между могилами, словно бродил по овощному рынку, выбирая самую лучшую картошку.

– Пытаются отойти в мир иной. Думают, что так смогут покинуть это место. Я как-то лежал здесь.

– Я тоже! – радостно поддержал его Дубина. Вон моя могила, – показал он пальцем в сторону небольшого холмика, из которого торчала целая телефонная будка. – Там сейчас трое лежат, если я не ошибаюсь.

– И почему мы должны искать именно здесь?

– Тихо ты, я не могу разобрать, – цыкнул на меня Барабан, а затем подошёл к одной из могил и прижался к земле тем местом, где у обычных людей находится ухо.

Из могилы доносился меланхоличный стон, напоминающий вой ветра в водосточных трубах.

– Что за звуки? – шёпотом спросил я у Дубины.

– Да ничего особенного. Знаешь, когда долго лежишь под землёй без движения, становится невыносимо скучно. Начинаешь либо разговаривать сам с собой, либо просто ноешь, кто-то, вот, поёт.

Я прислушался. И правда, среди воя, неразборчивой приглушённой болтовни доносились также звуки каких-то незатейливых мелодий.

Мы ходили от могилы к могиле, прислушиваясь и припадая к земле, чтобы отобрать нужного нам певца.

– Кажется, нашёл, – наконец сказал Барабан и запустил пальцы в почву. Могила выглядела достаточно старой, земля была утрамбована ногами, неоднократно наступавшими на неё, а само надгробие, которое здесь было выполнено из почтового ящика, покосилось и стояло под острым углом.

– Вам приглашение нужно? – посмотрел Барабан в нашу сторону. Мы тут же сорвались с места и принялись выкапывать нашего будущего певца из мира временно усопших.

Чем глубже копали, тем громче слышалось пение. Которое, кстати, действительно было довольно неплохим. Должно быть, со стороны мы были похожи на пиратов, которые откапывают клад. Мне не хотелось думать о том, что мы занимаемся эксгумацией на кладбище живых скелетов.

Наконец показалась черепушка.

– Вы что, совсем офонарели?! – заорал на нас хозяин ямы. – Ройте свои могилы!

Как ни странно, пение не прекратилось – кажется, голос был ещё глубже.

– А ну, выметайся! – скомандовал Барабан.

– И не подумаю! – протестовал «покойник».

– Дубина, воскреси-ка его. – Барабан отошёл в сторону, и над скелетом склонился здоровяк-философ.

– Вы не посмеете! – заверещал скелет.

Дубина вырвал его точно морковь из грядки. Отряхнув от земли, он бросил скелет в сторону, и мы продолжили рыть. Наконец голос вырвался наружу. Такой чистый и прекрасный… Мы даже сделали перерыв, прежде чем откопать этого певуна полностью.

– Я в раю? – спросил нас тонким голоском скелет, когда мы очистили его от земли и поставили на ноги.

– Всё зависит от восприятия. Если вы смогли постичь суть мироздания, смириться с отсутствием смысла, приблизиться к некоему абсолюту, который характеризуется… – начал было Дубина, но Барабан его перебил:

– Да, ты в раю. Твой голос привёл тебя к небесным вратам, и ты прошёл сквозь них, теперь тебе придётся петь вечно, – совершенно серьёзно, без намёка на насмешку, говорил Барабан, и скелет, кажется, ему верил.

– Что это с ним? – спросил я у Дубины.

– Должно быть, лежит здесь уже несколько веков, а, может, и тысячелетий, крыша поехала, – покрутил здоровяк пальцем у виска.

– Это прекрасно! Я готов петь столько, сколько потребуется! – кажется, скелет был по-настоящему счастлив.

Он достиг забвения и сошёл с ума – это было прекрасно, я искренне завидовал ему. Но лежать ради этого вечность под землёй я пока что был не готов.

– Итак, господа, у нас тут уже образовался своего рода коллектив. Думаю, что после нескольких репетиций мы сможем составить небольшую программу для первого выступления, – с уверенностью заявил лидер нашей музыкальной банды.

Мы поддержали его тройным несвязным «ура» и направились к нашей репетиционной базе, которая располагалась на старом полуразрушенном стадионе, где когда-то проводились олимпийские игры среди скелетов.

Игр прошло немного, кажется, всего двести. Так как время здесь никак не исчислялось, то соревнования проводились не раз в четыре года, а одни за другими, с небольшими перерывами на разговоры. Говорят, что это был настоящий расцвет в городе скелетов. Игры были захватывающим зрелищем, каждый хотел принять в них участие. И принял. Даже Барабан участвовал в одном из забегов. Тогда никто не победил – все пришли к финишу одновременно. После того как абсолютно все побывали в роли зрителей, затем – в роли судей и, в конечном итоге, в роли спортсменов, игры наскучили, как и все предыдущие занятия. Стадион находился в запустении уже бог знает сколько времени, но нам это было лишь на руку, никаких посторонних: только мы и наша музыка.

Настроившись сами и настроив свой нехитрый инструмент, мы начали играть. Барабан уже успел стать настоящим виртуозом. Он выбивал ритм обеими руками, и даже чувствовалось, что к одному баку можно добавить ещё парочку – для сочности звучания.

Я ударил по струнам. Дубина натянул их с разной силой. Гриф он сделал из кости, чтобы тот не сломался. Я не стал спрашивать, откуда он взял кость – кто знает, как далеко этот тип продвинулся в своих исследованиях. Пока мы с ним общались, главное, что он был с нами, а не против нас.

Гитара звучала потрясающе. Я даже научился немного перебирать струны и полностью подстраиваться под Барабана. Конечно, у нас по-прежнему не было нот, но я выбрал определённый порядок ударов по струнам, и благодаря ему у нас получалось раз за разом воспроизводить одну и ту же мелодию.

Наконец, когда мы разыгрались и по всем законам песни должен был вступать голос, наш вокалист открыл было рот, но тут же закрыл его, звонко щёлкнув челюстями.

– Простите, великие и уважаемые ангелы, – обратился к нам наш певец, которому, кстати, дали имя Вопль и повязали тряпку на шею. Мы тут же прекратили играть и уставились на замешкавшегося скелета. – А о чём я должен петь?

И ведь действительно, о чём?

– Да, о тексте-то мы и не подумали, – почесал свою лысую черепушку Барабан.

– А о чём обычно поют? – спросил я.

– Ну, чисто теоретически, песня должна быть о наболевшем, о чём-то таком, что волнует всех, – рассуждал Барабан, выстукивая костяными пальцами дробь по баку.

– Может, о корпускулярно-волновом дуализме? – с надеждой в голосе предложил Дубина.

Все трое обернулись к нему.

– А что, тема-то важная, – немного потупив взгляд, сказал здоровяк.

– Нет, эти идеи оставим для второго альбома, когда писать уже будет не о чем. Нужно что-то такое, что будет вопросом и одновременно ответом, такое, чтобы каждый скелет разинул рот и сказал: «Да, чёрт возьми, вы сказали о том, о чём я думаю!»

– А может, – взял я слово, – никто не знает, где?

– Чего, где? – посмотрел на меня Барабан.

– Ну, никто же не знает, где мы находимся, что это за место, откуда мы все взялись и почему мы – скелеты. Вот и споём об этом. Никто не знает, где – это и вопрос, и ответ, как ты и говорил.

– Мне нравится, философски, – заявил Дубина.

– А разве мы не в раю?! – расстроился Вопль.

– Нет, не в раю, но как только станем знамениты, обязательно попадём в рай, – успокоил его Барабан.

– Что ж, думаю, что ты прав, Гитара. Это будет настоящий хит. Итак, начинаем писать стихи. Каждый должен написать по четверостишию, и, Дубина, давай попроще.

– Без возможных теорий возникновения параллельных вселенных и чёрных дыр?

– Именно!

Гигант тяжело вздохнул, если это возможно вообще сделать без лёгких, и, сев на разбитые трибуны, начал сочинять.

Рифмовать непросто, когда в голове – один сплошной песок и ни грамма мозга, но я смог набросать несколько приличных строк о том, какие чувства меня одолевали после падения, и о том, как я удивился тому, что состою только из костей. Когда я прочёл стихи вслух, у всех моих коллег почему-то резко ухудшилось настроение.

– Чёрт, я то же самое придумал, – ударил Барабан себя по коленной чашечке.

– И я, – печально выдавил из себя Дубина.

– И ты тоже? – посмотрели мы в сторону Вопля, который почему-то не двигался.

– Эй, – пощёлкал пальцами перед его лицом Барабан, – живой?

– А? Простите, я молился, – отозвался, наконец, певец.

– Класс, мы просто прирожденные музыканты! – кричал Барабан. – Гитара, у тебя отлично получилось, можешь придумать и остальной текст?

Я немного поразмыслил и, в итоге, кивнул.

Понятия не имею, сколько времени ушло у меня на стихи, но я это сделал – написал весь текст, правда, лишь у себя в голове.

Скелеты окружили меня в ожидании строк, которые были обязаны сделать нас знаменитыми. Признаюсь, все мои костяшки и позвонки тряслись от страха: никогда ещё я не читал своих стихов на публику, с другой стороны, я их никогда раньше и не писал.

Прочистив горло, вернее, сделав вид, что прочистил горло, я, наконец, открыл рот и, пару раз щёлкнув челюстями, начал читать:

Упал я с небес, пустыня вокруг,

В груди моей сердца не слышится стук,

Не знаю, кто я и сколько мне лет,

Одно только ясно, теперь я – скелет!

Есть город один и там нет людей,

Лишь кости и смерть без особых идей,

Мы все здесь живём как в проклятом сне,

Никто не знает, кто мы; никто не знает, где.

Дальше следовал припев, состоящий из одной лишь фразы: никто не знает, где.

Когда я закончил, мои коллеги некоторое время молча смотрели на меня, казалось, не в силах выдавить хотя бы слово. Наконец, Барабан подошёл ко мне и опустил руку на плечо. Он посмотрел в мои пустые глазницы, и тихонько, по-отцовски, сказал:

– Думаю, что я могу ответить за всю группу.

Он обернулся на наш коллектив, чтобы получить одобрение, скелеты молча закивали.

– В общем, подумай лучше ещё, – он убрал руку с плеча и пошёл к своему баку.

Что ж, это было справедливо, наверно. Пришлось поработать над текстом ещё какое-то время. По ощущениям у меня ушло на это лет десять, по факту – ни одного дня. Всё это время мы только и делали, что репетировали, а Дубина постигал в совершенстве тайну перелома костей. Теперь он мог отделить любую часть от скелета, надавив на кость под определённым углом. У Барабана появились палочки, а наш ансамбль стали обходить стороной за километр. Я написал сотни вариантов стихов, но все были отвергнуты бескомпромиссными судьями, пока, однажды, я не прочёл самый первый вариант и все не зааплодировали.

– Ты смог! – заявил с гордостью мой друг и наставник.

Он явно гордился мной. И все были с ним солидарны. Мы были готовы окончательно и бесповоротно, вот только наши амбиции выросли уже выше гор, звёздная болезнь настигла нас ещё до того, как мы начали выступать, и никто уже не хотел обычного дворового концерта – все метили на вершину музыкального Олимпа. Нужна была лишь площадка подходящего значения и зрительского охвата, и она у нас была.

– Мы выступим на башне суицида! – заявил Барабан после очередной репетиции.

– На башне суицида?! – переспросили мы в один голос.

– Да! Это место идеально подходит для нашего триумфа! – от его решительности у меня сводило зубы.

Башня суицида была единственным местом, которое никогда не теряло актуальности у местного населения. Её унылый пик было видно со всех концов мёртвого города. Новички первым делом приходили именно туда, а старожилы иногда возвращались, чтобы отстоять километровую очередь и повторить тот самый прыжок, который они делали последний раз ещё бог знает когда.

– Он, несомненно, прав. Башня – самое популярное место и самое заметное, а звук… Думаю, что его волны дойдут даже до пустыни, – поддержал идею Дубина.

– Что скажете? Вопль? Гитара?

– Чем ближе к небесному плато, тем ближе к раю, – с этими словами наш вокалист вознёс руки к вечно жёлтому небу, что нависло над нами и давило, как крышка гроба.

– Что ж, я не против, лишь бы нас оттуда не скинули раньше времени, – пожал я своими «худыми» плечами.

– Для этого у нас есть профессор «Вырви-кость», – сказал Барабан, и это было веским аргументом.

– Выступаем на рассвете!

– А когда у нас рассвет?

– Когда начнём, тогда и рассвет, – Барабан щёлкнул челюстями и, схватив под мышки два бака, двинул в сторону нашего музыкального помоста.

Мы шли по вымощенным треснувшим асфальтом улицам мёртвого города. Из выбитых окон грязных бесцветных высоток на нас таращились пустые глазницы. Уверенные в себе, единственные, кто шёл прямо, прямо к своей цели, волоча за собой непонятные музыкальные инструменты и одного здоровяка, мы привлекали внимание всех вокруг. Нам казалось, что слепые фонари подсвечивают нам дорогу к башне. К этому бездушному, вылепленному из холодного железа и бетона символу скуки и бессмысленности существования.

Скелеты оборачивались нам вслед. Одни вставали с уличных скамеек, другие прекращали биться головой о стены, третьи бросали попытки размножиться или, наоборот, убиться и двигались следом за нами, словно загипнотизированные нашей уверенностью, сами не понимая – зачем.

– Вот она – наша вершина, ну что, покорим её? – кричал нам Барабан, тряся своими железными баками.

Мы пожимали плечами, но продолжали следовать за своим генералиссимусом. Очередь на прыжки растянулась сегодня аж до первого этажа и даже вышла за пределы здания. Вот со шпиля сорвался очередной бедолага, который через пару секунд пустит на асфальте очередную паутину трещин, затем поднимется на ноги и снова займёт очередь на прыжок, который никогда не принесёт ему желаемого умиротворения или хотя бы не подарит желания жить.

– Дорогу музыкантам! – кричал Барабан, продираясь сквозь толпу.

– Эй! В очередь! – перегородила ему путь пара скелетов, что, кажется, раньше принадлежали сборной по баскетболу.

– Нам не до вашей ерунды! У нас концерт! Сегодня мы дадим этому городу огня!

– А нам плевать! Здесь все равны друг перед другом! – не сдавались скелеты.

И так повторялось на каждом этаже. Всегда встречалось несколько костей, недовольных нашей наглостью. И каждый раз Барабан просил Дубину поделиться с ними своей теорией о сопротивлениях материалов. Через пару минут мы продолжали своё восхождение на музыкальный «Олимп».

Наконец – вершина. Дубина заблокировал вход, использовав одного из недовольных скелетов вместо засова, пропихнув его в большую ручку. Снизу виднелась очередь, которая уже увеличилась на несколько кварталов и продолжала расти.

Мы установили наши инструменты поближе к краю. Из вентиляционных коробов Дубина наспех сварганил что-то вроде естественных акустических усилителей.

У нас был всего один шанс покорить толпу. Если мы облажаемся, то внизу нас встретит разъярённая ватага скелетов, которую мы лишили единственного развлечения. Убить нас не убьют (к сожалению), но могут основательно подпортить существование.

– Вы готовы услышать то, что навсегда изменит ваше представление о музыке?! – крикнул Барабан в самодельный рупор, и его голос эхом разнёсся по улицам, звонко отражаясь от других домов.

Толпа снизу подняла головы к шпилю.

– Эй вы! А ну, проваливайте! – еле доносились до нас голоса этих маленьких скелетов, которые с высоты были больше похожи на белые точки.

– Сегодня вы услышите то, чего никогда раньше не слышали, – не обращал внимания на их угрозы Барабан. – Мы – известная на весь мир музыкальная группа «Скелеты», готовы исполнить для вас хит всех времён! – он поднял одну руку вверх, растопырив пальцы.

Недовольный гам внизу нарастал. На дверь тоже наседали всё сильней, это нам сообщил скелет, который её удерживал своим позвоночником. Кажется, мы теряли толпу, которую волновали только их дурацкие прыжки. Нужно было срочно что-то придумать. Вдохновляющая речь не вдохновляла.

Оставалось только одно – играть. Барабан встал за свою импровизированную установку и выбил дробь. Звук разлетелся на весь район звонким эхом. Он продолжил. Только теперь задал определённый ритм. Через пару мгновений я ударил по струнам. Вентиляционные короба передали звук моей гитары миру. Мы играли слаженно, чувствуя и понимая друг друга. Я хорошо помнил, когда у Барабана перебивка, он знал, когда у меня соло, мы были одним целым в момент игры. Кажется, голоса снизу начали стихать.

– Держим ритм, не сбавляем! – кричал Барабан. Я не мог разобрать его слов, но прекрасно знал, о чём речь.

Вопль подошёл к самому краю и, рухнув на колени, раскинул руки в стороны. Прошептав что-то монотонно в небо, он пару раз поклонился, а затем запел. Я никогда ещё не слышал, чтобы он так пел. Голос его был чист и силён как ветер. Этот парень хотел только одного: вознестись на небеса, покинуть эти мёртвые земли, и он старался изо всех сил, веря в слова Барабана о том, что если он будет хорошо петь, то обязательно спасётся, все мы спасёмся.

Он пел мой текст, тот, в который я вложил всю боль и душу, если она у меня вообще была, и толпа снизу умолкла. Мы выкладывались на полную, так, словно от этого зависела судьба каждого скелета на свете.

Когда я выжал последний аккорд из своей уставшей гитары, Барабан сделал завершающую перебивку, слегка помяв бак от стараний, а Вопль протянул последнее: «Где-е-е-е-е», снизу на нас уже смотрели тысячи пустых глазниц. Тротуары, шоссе, бетонные скверы слились воедино и превратились в море движущихся костей. Но это не всё – скелеты смотрели на нас из разбитых окон ближайших зданий и толпились на соседних крышах.

– Ну что? Как вы думаете, им понравилось? – нарушил, наконец, молчание Дубина.

– Сейчас проверим, – Барабан прочистил несуществующее горло и громко крикнул в атмосферу: «Ну что скажете, вам понравилось?!»

Секунда, две, пока его голос эхом долетел до всех.

– Да!!! – взорвалась толпа оглушительным рёвом, а затем кто-то крикнул: «Ещё!» и все моментально подхватили: «Ещё! Ещё! Ещё!» – и вот уже весь город скандирует нам.

– И что будем делать? – спросил я наконец.

– Играть, что же ещё, – ответил Барабан так, словно его слова были очевидной истиной.

– Но ведь у нас больше нет песен!

– Значит, будем играть то, что есть.

– Ещё раз?

– Столько, сколько понадобится!

Что ж, спорить было бессмысленно, тем более что скелеты реально ждали добавки и количество их было пугающим.

Барабан стукнул палочкой о палочку, а затем начал выдавать ритм. Я не стал ждать особого приглашения и быстро подключился. Моему примеру последовал Вопль. Это было невероятно, но он, казалось, начал петь ещё лучше.

Толпа стремительно росла. Наше выступление на бис было встречено такими мощными овациями, что крыша под ногами ходила ходуном. Тогда мы сыграли ещё раз, и ещё… Казалось, что скелеты со всего города собрались рядом с башней суицида, и их взгляды были направлены только на нас. Нам подпевали в припеве, повторяли за нами слова куплетов. Это было невероятно. Наш звёздный час. Наш триумф, наш…

Наш засов громко ругался, разрываясь на две части. Раздался сухой треск. Дверь не выдержала. Толпа ворвалась на крышу. Я вооружился единственным, что было под рукой – своей гитарой. Барабан взял в руки барабанные кости, Вопль упал на колени и попытался выкопать себе новую могилу, а Дубина ничего не делал – он был слишком занят тем, что изучал разрыв позвоночника у «засова» и интересовался его душевным состоянием.

Нас быстро окружили и отрезали все пути к отходу. Меньше чем через минуту вся поверхность крыши была заполнена, хрустела и стучала костями. Но нападать скелеты почему-то не спешили, чего-то выжидая.

– Ну и что дальше? – спросил, наконец, Барабан с вызовом и сделал шаг вперёд.

– Дальше у нас будет разговор, – прошамкал, а затем вышел вперёд небольшой сгорбленный тип, чьи кости были цвета пустыни. Его челюсть не могла сомкнуться полностью и болталась как подвешенная на верёвочках марионетка. Скелеты уважительно расступались, давая ему пройти вперёд, и он шёл, сильно прихрамывая на одну ногу.

– Кто это? – спросил я у Барабана, который стоял по стойке «смирно» и смотрел на этот скелет снизу вверх, несмотря на то, что был выше его ростом.

– Это первый, – ответил за него Дубина.

– Первый?

– Да, первый скелет.

– А был первый?!

– А что, по-твоему, с неба сразу упала сотня? – прошептал краешком челюсти Барабан.

– Я так долго ждал этого момента, – продолжил Первый, прервав наш разговор, – кажется, что прошла не одна вечность с тех пор, как я попал сюда.

Он явно намеревался рассказать нам свою историю – от и до. Выбора: слушать или нет, у нас, судя во всему, не было.

– Я не знал, кто я и откуда, и почему я – скелет, не знаю этого до сих пор. Когда я упал, мне хотелось лишь одного – танцевать. И я танцевал, но недолго. Мне быстро наскучило, и я бросил это дело. Тогда я прошёл пустыню вдоль и поперёк тысячи раз, пробовал рыть землю, молился придуманным богам, но не получил никакого ответа. Оставалось только одно последнее не опробованное мной средство, и сейчас, наконец, я понимаю, что это возможно.

В ожидании следующих слов мы все, стоявшие на этой крыше, томились в настоящей тишине. Он не спешил, должно быть, наслаждался моментом, ведь за многие-многие годы он впервые добился такого внимания.

– Дело в том, что я никогда не исследовал, что там, – он поднял голову к небу, и мы все машинально тоже задрали головы вверх.

– На небесах?! – с нескрываемым восторгом завопил Вопль.

– Да, на небесах. У нас нет технологий и средств, чтобы полететь туда, но у нас есть бессмертная куча скелетов.

По крыше пробежалась небольшая рябь перешёптываний.

– Мы построим живую башню и начнётся она здесь, на этой самой вершине! Благодаря вам, чудесным музыкантам, что смогли собрать здесь всё население города и привлечь их внимание к себе, это теперь возможно. Я множество раз пытался донести свою идею до масс, но никогда не мог заставить идти всех за мной – они разобщены и совершенно неуправляемы, а вы сможете, уже смогли. Нас попадало с неба достаточно, и теперь нам нужно туда вернуться!

– И как я сам до этого не додумался? – задумчиво стучал себя пальцем по зубам здоровяк Дубина.

– Думаю, что это наша последняя надежда узнать, где мы, – закончил свою речь Первый.

– Что думаешь, Гитара? – повернулся ко мне мой друг.

Я оглядел толпу, которая уставилась на меня. Трое скелетов, которые успели уже стать для меня настоящей семьёй, ждали моего одобрения. Подумать только – мы научились прислушиваться к мнению друг друга.

– Скажу, что нужно дать жару в этой дыре!

– Вот это по-нашему! – закричал Барабан и выбил дробь на одном из своих баков. Толпа мгновенно взорвалась восторженными голосами.

– Ну что, вы готовы узнать, где?! – выкрикнул Барабан в рупор.

– Да! Да! Да! – скандировали скелеты внизу, в окнах домов, на соседних крышах.

– Тогда начнём строительство!

Роль фундамента и первой фигуры нашего столба до небес досталась Дубине. Верхним звеном, по справедливости, решили сделать Вопля. Он заслужил это, к тому же Барабан привык выполнять данные им обещания.

Мы сыграли ещё раз для укрепления своего авторитета и поднятия морального духа всех присутствующих и начали строительство.

Скелеты взбирались друг на друга без остановки, цепляясь за рёбра, фиксируя свои ступни на плечах предыдущего скелета и удерживая ноги следующего. Переполненные улицы медленно стекались в одном-единственном направлении, словно вода из лужи в свежую канаву. Башня росла на глазах. Наконец настала наша с Барабаном очередь.

– Я хочу, чтобы ты знал, – обратился ко мне Барабан перед подъёмом, положив руку на моё плечо, – ты был настоящим другом и классным гитаристом! И что бы мы там ни увидели и ни узнали, я хочу, чтобы мы продолжали делать то, что начали – у нас классная банда!

– Самая лучшая в мире, – кивнул я ему и пополз вверх, цепляясь за рёбра, словно за ступеньки лестницы.

Постепенно город подо мной стал похож на серый конструктор с острыми, выступающими вверх детальками, на который, если наступить гигантской ногой, будет ужасно больно. Я полз вверх, боясь только одного – что в итоге там ничего не будет и последняя надежда окажется лишь очередной тратой бесконечного времени.

Жёлтое небо медленно сменялось синим, затем – красным, а после стало абсолютно чёрным. Когда я был уже близок к вершине, издалека донесся чей-то голос. Поначалу слов было не разобрать. Какие-то обрывки, несвязанные буквы, но чем дальше я продвигался, тем отчётливей и понятней становилась речь.

– Понимаете, Александр, внутри вас живут нереализованные идеи, назовём их скелетами, – наконец услышал я полноценную фразу.

Последним на вершине был Барабан. Взобравшись на плечи своего друга, я достиг пика нашей живой башни. Город полностью исчез из виду, и всё вокруг растворилось в абсолютной темноте, лишь плечи стоявшего подо мной Барабана не давали мне потеряться в этой чёрной бесконечности.

– О чём здесь говорят? – спросил я своего друга.

– Понятия не имею, какая-то чушь про душевный дисбаланс, тревоги, гештальт и что-то там о кризисе среднего возраста.

Я прислушался. Очень быстро послышался другой голос.

– Скелеты? – спросил он неуверенно.

Он почему-то показался мне невероятно знакомым, словно это говорил я сам. Барабан сказал мне, что почувствовал то же самое.

– Да. Все эти скелеты ваших идей так и не смогли обрасти мясом, вы не дали ни одному из них ни малейшего шанса. Вы пробовали себя в спорте, в науке, писали книги, строили, пели, выжигали по дереву и танцевали. А сколько работ и профессий вы сменили? Вы постоянно во что-то ввязываетесь, не закончив при этом предыдущего дела, как только терпите неудачу. В вас копится неуверенность. Вам кажется, что вы ничего не можете достичь, что вы ни на что не способны. Снова и снова занимаетесь саморазрушением. Но все эти мечты и стремления никуда не делись, они по-прежнему живут внутри вас, потому что вы периодически о них вспоминаете или возвращаетесь к ним, но затем снова бросаете. В вашем сознании уже выстроился целый город скелетов, и он отнюдь не процветает.

«Скелеты? Город? Кажется, он говорит о нас, но с кем он говорит? Кто этот Александр? Почему я ничего не вижу?»

Голос продолжал:

– Поймите, нужно выбрать что-то одно, иначе есть риск развития тяжёлых душевных заболеваний, тем более что в вашем возрасте давно пора определиться. Помогите вашему внутреннему миру отстроиться, перестаньте забрасывать себя новыми идеями. Вот сейчас чем вы планируете заниматься?

– Я хочу заниматься музыкой, – снова объявился Александр. И если предыдущий голос слышался откуда-то издалека, то этот звучал отовсюду, словно был этой темнотой вокруг. – Думаю, что у меня получится, я чувствую, что могу.

– Уверены? А что насчёт вашей религиозности? Вы сможете всё это совмещать? – в этот момент за мои рёбра как раз зацепились пальцы Вопля.

– Я думаю играть что-то вроде христианского рока.

– Хм, интересная идея. И что, вы как-то идёте к этому, развиваетесь?

– Да. Уже месяц как занимаюсь и пока не собираюсь бросать. Чувствую, что это моё. Эти «скелеты», как вы их называете, я чувствую, что они сильней всех моих предыдущих.

– Отлично! Это прогресс, серьёзный прогресс! Если вы полностью посвятите себя этому, то предыдущие ваши стремления смогут постепенно отойти, освободить ваш разум.

– Вы же слышите это? – наконец спросил Барабан.

– Да, – ответили мы с Воплем в один голос.

– То есть, получается, что мы – всего лишь чьи-то идеи и начинания? Мы не существуем в действительности? Этот тип – Александр, он просто ленивый и неуверенный в себе идиот, который создал в своей голове целый город, – сделал, наконец, печальный вывод лидер нашей группы.

– Да, Дубине бы это понравилось. И что будем делать?

– Я так понимаю, что единственный вариант – продолжать играть. Если мы будем стараться, то, в конечном итоге, он даст нам возможность обрасти мясом, стать частью его личности. А остальные, наконец, смогут исчезнуть.

– Получается, что никаких небес нет?

– В нашем случае, небеса – голова этого нытика Александра, который никак не может определиться по жизни. Что ж, по крайней мере, мы знаем, что идём правильным путём, да и иного выхода просто нет. Думаю, что наша музыка влияет на его решения. Мы должны продолжать в том же духе, лично я рад этому обстоятельству, а вы?

– Думаю, да, – печально произнёс Вопль.

– Я не против, мне нравится то, что мы делаем, к тому же, теперь это имеет смысл, – ответил я, а потом вдруг вспомнил одну очень важную деталь, – но, если всё получится, что тогда будет с Дубиной? Он исчезнет, как и все остальные?

– Хм, – Барабан задумался на некоторое время. – Знаете, я давно пришёл к выводу, что нам не хватает бас-гитариста.

– Спасибо вам, доктор! – раздался снова голос нашего создателя.

– Не за что, жду вас на следующей неделе, будем стараться закрепить результат.

«Хм, а ведь доктора получают хорошие деньги. Он взял с меня три тысячи за какую-то ерунду о скелетах, может…» – раздались мысли в темноте.

– О нет! Только не это! – закричал Барабан.

– Что? Что такое?

– Он задумывается о том, чтобы стать врачом. Если это так, то…

В этот самый момент на нас что-то упало. Вернее, кто-то свалился на Вопля, а тот, не удержав равновесие, подался вперёд и потянул за собой всю нашу огромную костяную башню.

Это было феерическое падение. Огромная живая конструкция распласталась до горизонта. Столб пыли поднялся в воздух и не мог улечься ещё очень долго.

– Эй, где это я? – послышался голос.

В ответ тут же раздалось:

– О боже! Это скелет, живой скелет! Помогите!

Анна Пейчева

Франсуаза

Выступать на сцене Мариинского театра – это вам не по клавиатуре компьютера стучать.

Франсуаза закрыла глаза и взмахнула рукой.

Музыка вихрем взметнулась к знаменитой люстре, скользнула по нервным хрустальным подвескам и мягко осела в партере. Зал встал. Таких оваций вряд ли удостаивался сам Иоганн Себастьян Бах.

– Дамы и господа, – голос Франсуазы легко перекрыл мерный плеск аплодисментов, акустика здесь была превосходной, – вы услышали композицию «Триумф», написанную нашей новой программой «Альтист Данилов» и исполненную домашней музыкальной установкой «Баюн-20». Благодарю.

Каждый сентябрь Франсуаза выходила на сцену Мариинского, чтобы представить очередные головокружительные новинки от «Баюна». И каждый раз в крови бурлил чистый адреналин. В такие минуты понимаешь, что все было не зря – зубодробительное программирование и маркетинг в бакалавриате, ораторское искусство и психология в магистратуре, история музыки и философия дизайна в докторантуре… Бессонные годы учебы, сменившиеся работой на грани человеческих возможностей. Вице-президент по связям с общественностью крупнейшего холдинга по производству музыкального оборудования не имеет права на отдых и уж тем более – личную жизнь. Даже если вице-президенту всего двадцать пять и друзья уже устали ждать, когда она перезвонит.

Да, еще вчера Франсуаза плакала от усталости, в сотый раз переписывая финал презентации, листая учебники по драматическому искусству, выстраивая по шекспировским канонам свое выступление перед журналистами и экспертами. Но сегодня она стояла на легендарной сцене в свете софитов, белокурые локоны завивались скрипичными ключами, а голубые глаза сияли, как сенсорный экран домашней установки «Баюн-20». Франзуаза была сейчас похожа на ангела музыкального прогресса, о чем она прекрасно знала, потому что именно такой образ тщательно выстраивала во время репетиции.

– У каждого из нас – свое восприятие музыки, – объявила Франсуаза в наступившей тишине. – Нам нравятся разные жанры и стили. Но почему? Это зависит от жизненных ценностей? Окружения? А может, от физиологических особенностей? Некоторые композиции пробирают нас до самого позвоночника, от других – мурашки по коже, а третьи оставляют совершенно равнодушными. Восприятие музыки зависит от множества обстоятельств. От тысяч констант и сотен тысяч переменных. Даже кусочек гречневого торта, который вы съели в обед, влияет на ваше восприятие вечернего концерта. Возможно ли учесть все эти мириады трудноуловимых факторов, чтобы получить максимальное удовольствие от музыки? С этой минуты – возможно.

Франсуаза вдруг вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего дня, да и тогда только выпила чашку березового сока второпях, а потом помчалась в Мариинский, репетировать. Ну ничего, после презентации она вознаградит себя двойной порцией гречневого торта с липовым медом в «Омеле». Мда, с питанием нужно что-то делать.

Она театрально повела рукой, активируя голографическое изображение громадного нотного стана рядом с собой. Полупрозрачные светящиеся ноты скакали по сцене, как частицы во время броуновского движения, – подпрыгивали на строчках, переворачивались и сновали туда-сюда.

– «Альтист Данилов» собрал все возможные данные о гостях, аккредитованных на сегодняшнюю презентацию, – торжественно сообщила Франсуаза. Гости растерянно переглянулись. – Общедоступные данные, разумеется, – уточнила она на случай возможных судебных исков. – Программа проанализировала ваши записи из социальных сетей, официальные биографии, внешний вид. Предположила ваше настроение на этот вечер, опираясь на прогноз погоды, заголовки свежих новостей и фазу Луны. И на основе всей этой информации программа написала уникальный музыкальный портрет сегодняшней аудитории. – Ошеломленный зал ахнул. Франсуаза ступила вперед, почти растворившись в ярких лучах прожекторов, и возвысила голос: – В этой мелодии есть частичка каждого из вас. Потому не будет преувеличением сказать, что «Триумф» – лучшее из того, что вы слышали в своей жизни.

Голографические ноты рядом с Франсуазой завертелись и образовали силуэт черной кошачьей мордочки – логотип «Баюна». Одновременно по всему залу повторно прокатился звучный мотив из «Триумфа». В этой паре тактов удивительным образом переплелись средневековая лютня и новомодный ханг, глубокий женский голос и далекий мужской хор, низкий гул звуковых волн Юпитера и прибрежное шипение мелких волн Финского залива.

Журналисты, самые циничные люди на земле, восторженно повскакивали с мест и захлопали изо всех сил, отбивая ладони. «Вторая овация за вечер? – отметила Франсуаза. – Чувствую, продажи пойдут».

Легким движением руки она восстановила тишину. Свет, повинуясь ее Перстню-Разумнику, драматично притушился. Гости замерли в ожидании кульминации.

– Но «Альтист Данилов» умеет не только писать новые композиции, – полушепотом, словно приоткрывая тайну, сказала Франзуаза. Она заранее проверила, чтобы на галерке ее тоже слышали. Хорошая акустика в презентационном зале – девяносто процентов успеха. – Программа создана для самого важного дела в истории искусства. «Альтист Данилов» подружит вас с великой музыкой.

В голографических нотах проявились объемные портреты знаменитых композиторов. Франсуаза дотронулась до ближайшей ноты – та тут же отозвалась приятным голубоватым свечением. Крошечный композитор внутри ноты ожил, застрочил гусиным пером, изредка дергая себя за пышный белый парик в поисках вдохновения.

– Программа синхронизируется с вашим Перстнем-Разумником и проанализирует ваши личные привычки и предпочтения – в защищенном, конфиденциальном режиме, – прибавила Франсуаза. – «Альтист Данилов» подстроит под ваше индивидуальное восприятие любые музыкальные произведения, которые вы загрузите в Перстень. Вы наконец узнаете, что хотел сказать Бах. Как если бы он сам вам все объяснил.

Франсуаза смахнула со сцены ноты и включила трехмерную анимацию старого немецкого городка Эйзенаха.

– Мы загрузили в программу все возможные сведения о жизни трех тысяч мировых композиторов, родившихся за последние три тысячи лет. Мы прописали в коде особенности воспитания и поведения каждого творца и даже взяли образцы ДНК у их потомков. Теперь мы знаем о великих музыкантах всё. Мы знаем, какие эмоции они пытались передать своим искусством. Мы знаем, что именно они имели в виду. С девяностопятипроцентной вероятностью, – оговорилась Франсуаза опять же для юридического отдела. – И как только «Альтист Данилов» соберет нужную информацию о вас – программа модернизирует классику конкретно под ваши предпочтения. «Альтист Данилов» сыграет на нужных струнах. Где-то чуть дольше выдержит паузу, где-то возьмет на тон выше. Но в мире не останется музыки, про которую вы могли бы сказать «я ее не понимаю». Вы поймете. Вы почувствуете, что композитор говорит с вами как с лучшим другом. И все это – в чистейшем звучании домашней музыкальной установки «Баюн-20».

В зале волновались. Гости не могли не доверять такой уважаемой компании, как «Баюн», но все же проект звучал слишком фантастично. Поэтому Франсуаза без промедления перешла к интерактивной части своей презентации.

– Дамы и господа, я предлагаю проверить «Альтиста Данилова» здесь и сейчас, – сказала Франсуаза. – Дайте мне любую мелодию, и программа подстроит ее под нашу сегодняшнюю аудиторию.

– Нужна классика? – спросил кто-то из зала.

– Необязательно, – Франсуаза тряхнула кудрями, – в программе заложены универсальные алгоритмы. Классика – это база. Но мы работаем и с другими жанрами. Любое направление годится. Для чистоты эксперимента даже лучше, чтобы мелодия была не известна широкой публике. Будь то африканские боевые барабаны джембе или самая жуткая исландская колыбельная, я ставлю свою репутацию вице-президента компании «Баюн», что вам понравится результат!

В партере поднял руку молодой лохматый парень. Корреспондент «Всемогущего», разумеется. Эти ребята всегда и во всем первые.

– Прошу на сцену, – пригласила Франсуаза.

Они с корреспондентом соприкоснулись Перстнями. Разумник Франсуазы принял небольшой файл «Без названия». Вице-президент щелкнула пальцами, активируя «Альтиста Данилова». Из мощных колонок «Баюна-2020» заревела электрогитара. Загремели басы. Ага, обычный рок. Программа справится с таким на раз-два, она умела работать и с гораздо более экзотическими жанрами.

В портрете аудитории не были учтены данные Франсуазы, поэтому под нее песня не подстраивалась, и Франсуаза могла оценить ее объективно. Неплохой рок. Не выдающийся, но было в нем что-то особенное. Франсуаза никак не могла понять, что именно.

Пока все завороженно слушали тоскующий голос гитары – похоже, им и правда нравилось, – Франсуаза запустила на маленьком экранчике технический отчет программы.

– О, черт, – тихо сказала она, наткнувшись на гроздья красных строчек. Потом повернулась к корреспонденту, который слегка подтанцовывал в такт музыке, и крикнула, пытаясь пересилить оглушительные колонки: – Откуда вы взяли эту песню?!

– А? – Корреспондент лениво повернул голову.

Франсуаза резким движением руки остановила музыку. Зал разочарованно запротестовал. Она от всех отмахнулась:

– Кто автор песни? – Франсуаза внимательно смотрела на лохматого парня. – Вы?

– Э, нет вообще-то, – корреспондент пожал плечами. – Один приятель. Точнее, знакомый. Вроде он рокер-любитель. В каком-то старом сарае песни записывает. Потом всем рассылает, но никто особо не слушает, так себе музыка. – Корреспондент опять пожал плечами. – Вчера вот мне прислал очередное свое творение. Ну я и решил вашей программе задачку потруднее дать. Баха-то легко адаптировать. А тут – самоучка никому не нужный. Кстати, вы сами-то понимаете, что «Альтист Данилов» – это главная революция в истории музыки с момента изобретения нот? Теперь любая бездарность с помощью вашей программули станет всемирно известным музыкантом.

Вообще-то именно эта тема значилась следующим слайдом презентации Франсуазы. За кулисами уже ждал рояль. В нужный момент рояль выкатился бы на сцену, она сыграла бы на нем примитивного «Чижика-Пыжика», а потом «Альтист Данилов» у всех на глазах превратил бы «Чижика» в мировой хит.

Но сейчас было не до «Чижика».

– Быстрее, где этот его сарай?

– Где-то на берегу Финского залива, надо уточнить, – растерялся корреспондент.

– По дороге уточните, погнали, мой беспилотник запаркован у театра, – Франсуаза схватила корреспондента за рукав и потащила к выходу. За ними бросились все остальные журналисты.

* * *

Они едва не опоздали.

Петр стоял по пояс в воде, спиной к берегу, лицом к красному закату.

– Я так и знала, так и знала, – пробормотала Франсуаза и, скинув шпильки, в нарядном белом платье кинулась в холодный сентябрьский залив. – Петр, не надо! – принялась кричать она еще издалека. – Послушайте меня, у вас вся жизнь впереди! Не отчаивайтесь!

Рокер удивленно обернулся. Лицо у него оказалось молодым, но усталым. Темные глаза расширились от изумления – должно быть, светловолосая Франсуаза в белом платье, бегущая по мелкому заливу в лучах заката, была больше похожа на видение, чем на реальную барышню.

– Я уже умер, все в порядке? – спросил он радостно. – Так быстро и хорошо все закончилось, ну надо же. А я и не ожидал, что попаду в рай… Ты ангел-проводник?

– Уфф, да, я твой проводник, – сказала запыхавшаяся Франсуаза и крепко схватила рокера за мокрый рукав. – Только я тебя отведу не амброзией забавляться, а обратно на берег, в город, в реальную жизнь.

Над ними кружили телевизионные камеры-квадрокоптеры, немного похожие на чаек.

– Стоп, я не понял, – Петр дернулся, но Франсуаза прицепилась к нему, как Сальери – к Моцарту. Только, в отличие от Сальери, намерения у нее были благородными. – Так мне что, не удалось покончить с собой? Я что, все еще жив? Я не утонул?

– Ну, во-первых, я не понимаю, как ты собирался утонуть в этой луже, тут глубина смехотворная… – скептически начала Франсуаза.

– Я хотел идти и идти, пока не свалюсь в воду без сил и не захлебнусь, – наивно сказал Петр.

– Глупая идея, – вздохнула Франсуаза. – А во-вторых, я тебе не дам уйти из жизни.

– Да ты кто такая-то? – наконец спросил Петр. – И как узнала о моих планах? Я никому не говорил.

– Говорил, говорил, – кивнула Франсуаза. – В песне своей говорил, – она мельком показала ему Перстень с отчетом «Альтиста Данилова». – Программа расшифровала твою музыку. Видишь красные строчки? Искусственный интеллект понял, что ты собираешься покончить с собой, причем в ближайшие сутки.

– Вот! – воскликнул Петр и снова сильно дернулся. – Вот именно из-за таких программ я и хочу покончить с собой! Кому нужна живая музыка, когда есть искусственная, в миллиард раз лучше? Я полное ничтожество по сравнению с какой-нибудь голографической певичкой Бетой. Говорят, этот проклятый «Баюн» на изобретении Беты не остановился и сейчас делает какую-то новую улетную программу, которая сочинит все хиты будущего. Можно подумать, мало мне было конкуренции с великими музыкантами прошлого, теперь еще и будущее навалилось во всей своей бесконечности. И что теперь прикажете делать? Где найти своих слушателей?

– Послушай, Петь… я ведь могу тебя так называть? Полагаю, что заслужила такое право, я уже из-за тебя ног от холода не чувствую… Так вот, Петя, что я хочу тебе сообщить. – Франсуаза еще раз активировала Перстень. – Программа только что завершила полный анализ твоей песни под интригующим названием «Без названия» и обнаружила в этой музыке не только суицидальные мотивы, но и еще кое-что интересное. Оказывается, твой творческий код, твое музыкальное ДНК на девяносто девять процентов совпадает с кодом Иоганна Себастьяна Баха.

– А? – ошарашенно переспросил Петр.

– Смотри сам, – Франсуаза включил небольшую голограмму над экраном. – Ты музыкальный наследник самого Баха и с вероятностью девяносто девять процентов повторишь его творческую судьбу. А это значит – годы непризнания и непонимания, зато потом – всемирная известность в веках. Могу гарантировать, что через сто лет твою «Без названия» будут на будильники ставить.

– А как же… как же новая программа «Баюна», которая напишет лучшую музыку будущего? – Петр был совершенно обескуражен.

Франсуаза посмотрела на телевизионные квадрокоптеры, которые записывали каждое ее слово, но все-таки сказала:

– Не будь ребенком, Петруша. Это просто маркетинг. Разве можно верить рекламе? Когда что-то сделано слишком хорошо – это тоже плохо. Иногда самая простая песня бьет под дых.

– Может, ты все-таки ангел? – уточнил Петр.

– Нет, скорее уж наоборот. Я Франсуаза – вице-президент того самого «Баюна», который ты так ненавидишь. Хотя, видимо, после срыва сегодняшней презентации – бывший вице-президент.

Франсуаза прервало пиликанье Перстня. Сообщение от начальства: «Блестяще, Франсуаза! Мы в топе мировых новостей. Знаешь, какие заголовки? «Альтист Данилов» спасает жизнь Баху-рокеру». Начинай думать, как потратишь повышенную премию!»

Петр закряхтел.

– Ээ, полагаю, после сегодняшнего мне необходимо пересмотреть некоторые свои взгляды. Но сперва надо выпить чего-нибудь горячего. Как ты насчет «Омелы»? Возьмем по чашке подогретой березки с лимоном, закусим гречневым тортом. Можно взять двойной липовой мед, от простуды. Как тебе идея?

Франсуаза выключила Перстень и сказала:

– И сам Бах не придумал бы лучше.

Примечания

1

Познай самого себя. (лат.)

Content

Городские легенды
Сборник рассказов победителей конкурса «Городские легенды»

Джон Раттлер Сентябрь

Катерина Ромм Анимограмма

Саша У Такси «Вечный путь»

Глеб Кащеев Песангел

Анна Якунина Борьба за город Йен

Дана Арнаутова Мост четырех ветров

Часть первая

Часть вторая

Анастасия Абросимова Город № 18

Александр Дружинин Шатун

Александр Райн Никто не знает где

Анна Пейчева Франсуаза

Примечания