Захар Прилепин

Всё, что должно разрешиться… Хроника почти бесконечной войны. 2013–2021

В оформлении переплета использована фотография агентства «РИА Новости» «Руины женского Иверского монастыря на окраине посёлка Весёлое Донецкой области»

(фотограф – Сергей Аверин).

© Захар Прилепин

© ООО «Издательство АСТ»

Часть первая

Pro Донбасс

На Донбассе купола церквей – тёмные. Гораздо темнее, чем в большой России.

Тёмное золото, будто бы замешенное с углём. Едешь на машине по Донецкой народной республике – и видишь: то здесь, то там вспыхивает тёмный купол.

Очень много разрушенных православных храмов. Наверное, надо пояснить, что стреляют по ним с той стороны – артиллерия, миномёты или танки Вооружённых сил Украины.

Порой храм стоит на открытом пространстве, его видно издалека, как единственный головастый цветок на поле.

– Это не случайное попадание, – говорит мне мой спутник. – Часто осмысленно били именно в храмы.

Если быть точным: только на территории Донецкой республики разрушено во время войны семьдесят православных храмов. Пусть кто-нибудь попытается доказать, что это случайно.

В то утро мы выехали в компании главы Донецкой Народной Республики Александра Захарченко в кои-то веки не по делам боевым, а с мирной целью – вручить ключи от новых квартир жителям Дебальцево: там возвели 111 новых, очень симпатичных, домиков.

Неожиданный звонок на мобильный заместителю главы, с которым мы едем в его потрёпанной «Ниве». Поступает информация, что по дороге может быть покушение на главу. На Захарченко были совершены десятки покушений, о которых нужно написать отдельную книгу.

Информацию тут же передали главе и его начальнику охраны. Надо было отменять поездку.

Через три минуты от Захарченко передали: нет, едем. Просто сменим маршрут.

Маршрутов всегда закладывается несколько, каким именно поедет глава, не знает до последнего момента почти никто, или вообще никто – потому что за минуту до выезда сам Захарченко может принять новое решение.

В этот раз решение его – парадоксально. Мы должны были ехать в Дебальцево, делая серьёзный крюк, – чтоб держаться подальше от передовой. Но Захарченко то ли забавляется, то ли доверяет своему чутью: и мы летим по трассе, которая проходит ровно по передку.

– Вон дом видишь? – показывает мне зам главы. – Там украинские снайпера сидят. А вон их позиции… Вон в той зелёнке они тоже есть…

Но здесь нас, похоже, вообще не ждали.

На улице – солнечный декабрьский денёк, всё кажется безоблачным и мирным.

Смотрю на купола и вспоминаю, где уже видел этот тёмный свет.

* * *

Захарченко не курил только под капельницей. Когда нас познакомили – он не курил.

Раздетый по пояс, лежал на диванчике, в комнатке за своей приёмной. Рядом, за столом, сидели врач и медсестра, тихие и тактичные женщины.

Подкапывала какая-то животворящая жидкость, сразу из двух банок.

Разговаривая, Захарченко время от времени недовольно поглядывал на эти банки: ему казалось, что всё происходит слишком медленно.

Потом я заметил, что у него так всегда: жизнь должна двигаться быстро – нестись с такой скоростью, чтоб трава склонялась по пути, или заполошно взлетал потревоженный снег.

Наконец, его отцепили от склянок, он быстро встал и начал одеваться в свою почти неизменную «горку», которая, ничего не поделаешь, шла ему куда больше костюма и даже парадного кителя.

«Горка» была выстиранная, опрятная, но явно поношенная.

– Ты всю войну в ней прошёл? – спросил я. Прилюдно я буду обращаться к нему на «вы»; в неофициальной обстановке на «ты».

– А по ней видно. Зашитая-перешитая, подряпаная, потёртая. Её от пота, и от крови стирали. Когда в меня пуля попала, мне распороли штанину; потом зашили. И в берцах в этих я тоже всю войну проходил. Вот заплатку на берцах поставили – наши мастера сапожники.

Последний раз Захарченко был ранен в ногу, пуля прошла над самой пяткой – с тех пор он заметно прихрамывал.

«Надо же, – думаю, – оставил старые берцы».

Осталось непонятным: ходить в прострелянных берцах – это суеверие, или, что ли, бравада, или ещё что-то; может, просто берцы жалко.

– Поменяешь форму?

– Конечно, одену новую.

– Когда войны не будет?

Захарченко вешает на ремень нож, он всегда с ножом, и, быстро подняв взгляд, секунду смотрит на меня:

– Войны не будет? Будет. Как начиналась Вторая мировая? Тоже с таких вот непонятных конфликтов: то Польша, то Чехословакия, то Финляндия, то ещё что-то. А тут Донбасс, тут Сирия. Давайте смотреть правде в глаза. Мы сейчас врубимся по полной программе. Уже врубились. Исходя из опыта истории пройдёт несколько лет – и мы сцепимся. Всё, что должно решиться кровью и железом, оно решится кровью и железом, и больше ничем. Ты не сможешь убрать из СБУ[1] 70 % ЦРУшников без применения силы. Ты не сможешь убрать из их Минобороны всех заезжих советников.

Захарченко затягивает ремень, и уже по дороге в свой кабинет договаривает:

– Всё, что должно решиться войной, рано или поздно ею решится. Любая драка должна завершиться чьей-то победой или поражением. Если мы решим случившееся миром, то и я, и 90 % из тех людей, которые здесь остались, – все мы будем считать, что у нас украли победу. А те, которые там, – как они будут воспринимать нас? Если у них неправильное правительство, которое выбрало себе не тех союзников, и армия их неправильно себя вела, – это не может так закончиться, как сейчас. Мы с людьми на другой стороне – одной крови, и здесь не может быть выигравших и проигравших. Если ты нёс слова правды и проиграл – значит, возвращайся на другую сторону и стань победителем.

Я слышал в словах Захарченко противоречие: если нет выигравших и проигравших, то как можно стать победителем, но вместе с тем понимал, что никакого противоречия здесь нет: потому что он не говорил о победе над собственным народом.

– Возврат в нормальную жизнь должен сопровождаться изменением ценностей, – настаивал Захарченко, у него вообще быстрая речь, он словно не поспевает за своей мыслью. – Невозможно понять, что ты сильнее, пока не определишь, что ты сильнее. Пока ты сапогом своим не наступишь на горло и не скажешь, что я сейчас могу своим сапогом передавить тебе шею, либо я убираю свой сапог и поднимаю тебя – живи. Только живи по нашим законам, воспринимай нашу правду. Не хочешь? Вали в ту Европу, которую ты себе выдумал. Свобода выбора. Это моё мнение. Я не знаю, правильное оно или нет. Победа может быть разной. Можно завоевать всю Украину. Но, может быть, этого и не нужно делать. Потому что взятие Харькова или Киева будет сопровождаться большими потерями мирного населения. И на фоне этих убийств мы будем восприниматься как захватчики. Но здесь, на своей земле, мы должны показать силу оружия. Мы выгнали их, показали силу, встали на границе, хотя могли идти дальше. Хоть вы и разрушили наш дом, мы не звери, мы не суки, мы не пойдём разрушать к вам. Но то, что ваши сорок миллионов ничего не смогли сделать с двумя миллионами – это серьёзная вещь, это повод для огромного психологического надлома у населения там. Это горечь унижения, поражения. Понимания, что они не с теми воевали, что выступали в роли карателей, убийц и мародёров. Вот это да.

– То, что ты говоришь, это… на грани жестокости.

– Я не был жестоким в апреле 14-го.

* * *

На Донбассе мне приходилось бывать в самых разных качествах.

С лета 2014-го я занимался гуманитаркой, потому что не было сил на всё это смотреть, – и объездил на своём «Mitsubishi Pajero» весь Донбасс вдоль, поперёк, наискосок и обратно. Первый раз я заезжал на переполненном джипе и за мной шла забитая под завязку лекарствами «Газель», последний раз мы пригоняли уже три фуры плюс шла за нами бессменная «Газель», плюс ещё четыре гружёных джипа, и внушительная команда моих товарищей.

С сентября 14-го я курировал деятельности одного подразделения ополченцев в Луганской республике.

Тогда же начал работать как военкор, и мои репортажи публиковали газеты с многомиллионными тиражами.

Потом, в 2015-м, волею судеб, я получил приглашение на работу в администрации Донецкой народной республики, при Захарченко, которого в первый год войны не знал.

Помню, сообщил об этом военкору Жене Поддубному, моему замечательному товарищу, он с доброй иронией кивнул, пряча фирменную свою улыбку.

– Ну, береги себя.

– Что он, совсем безбашенный? – спросил я, будучи наслышанным о поведении Захарченко и в ситуации боевых действий, и в их отсутствие тоже.

– Вообще, – коротко и веско ответил Поддубный.

«Славно», – подумал я.

Я знаю все смены в лицо на таможне в Изварино и все смены на таможне в Успенке.

Я знаю поимённо половину контрабандистов на границе Луганской области; и они знают меня.

Когда я въезжал через Изварино первый раз – там были окопы и укрепления, и дальше, в посадках, пахло мёртвым человеком, а все обочины были заминированы.

Сразу после таможни ты попадал в удивительную реальность: разнообразные, похожие то на ангелов, то на демонов ополченцы, шахтёры и казаки, осетины и чеченцы, много оружия, громкие голоса, шутки, – все были весёлые, как на самой весёлой свадьбе. Я много раз замечал, что война – по крайней мере, пока нет стрельбы, – дело радостное и задорное; мужикам нравится.

Тогда было тепло, в первый раз.

Я помню осеннюю дорогу в Донецк. Знаю зимнюю дорогу в Донецк. Видел весеннюю дорогу в Донецк.

Всякий раз все чувства были заточены, ярки, зрение становилось объёмным, нюх – собачьим, и слышал я столько всего, сколько обычно не слышу.

Посадки и кусты видишь – кажется порой – насквозь.

Запах оружия – оружие тоже пахнет по-разному, запах формы, запах берцев, запах подбитого танка, запах недавно проехавшей колонны, запах блокпостов, запах разбитого асфальта, запах заброшенных полей, запах оставленного жилья.

* * *

В этот раз я проходил таможни – сначала русскую, а потом донецкую – ночью; ночью всегда мало народа; только машины, в основном фуры, стоят многокилометровой очередью.

Меня встречали двое старых знакомых – год, или даже больше назад, я видел их в качестве ополченцев; только недавно выяснил, что оба они из донецкого спецподразделения, где работали ещё до войны – ну и с тех пор, как война началась… парни продолжили работать по профессии.

Само собой, разговор – про самое главное: где и что случалось, случается и ещё случится на этой войне.

Речь пошла об иностранцах, что приехали воевать сюда.

Надо сразу пояснить, что и на ту сторону, и на эту – идут зачастую по идейным мотивам.

Но есть одна существенная разница: туда сразу же шли за деньги, а здесь – до какого-то времени – денег вообще не платили; только к 2015 году появились зарплаты – 14 тысяч в месяц, чуть больше или чуть меньше. По нынешнему курсу – двести баксов. Настоящих наёмников за такие деньги не бывает.

Та сторона наёмников набирала – в огромном количестве.

Эта сторона – принимала добровольцев.

Мои провожатые рассказывают, как в июле впервые увидели убитого негра – лежал на дороге, застреленный, огромный, отлично экипированный.

Больше всего – поляков. Только убитых – около пятисот человек.

– Потом прибалтийки, – рассказывает водитель. – Их, знаю, тридцать убитых. Снайпера. Многие – мастера спорта и чемпионки. Но у нас тоже есть мастера и чемпионы мира, – усмехнувшись, говорит он, но в подробности не вдаётся: такие фамилии не стоит лишний раз называть. – У Изварино были чешки… Часто у них – это уже вторая или третья война.

– А у нас? – спрашиваю я; хотя сам знаю многое, но всё знать всё равно нельзя. Мои провожатые статистики не имеют, поэтому просто вспоминают, кого где встречали в последнее время.

– Два финна в «пятнашке» сейчас…

– И один испанец…

– Француз был…

– Из Сербии приезжало много… В «Призраке» Алексея Мозгового целый взвод сербов был.

– Норвежцев видел!

На следующий же день я узнаю про погибшего за Донбасс немецкого добровольца – вся семья у него в Германии.

…Виляя по разбитой дороге, за разговором подкатываем к Донецку – сейчас внутренних блокпостов уже нет, дорога стала веселей…

Тем более что и машин нет – комендантский час. Донецк – сильный, широкий, самоуверенный, проспекты в сияющих фонарях: этот город всегда выказывал спокойствие – вопреки всему, что тут происходило и происходит.

– Здесь, – говорят на очередном перекрёстке, – семья угодила под обстрел. Миномётный снаряд ровно в машину. Мать, отец, ребёнок пяти лет. Все погибли. – Едем ещё некоторое время. – В эту больницу попадало. Метили в Министерство госбезопасности, а попали в больницу. Врач погиб.

Почти на каждой улице по такой истории. Если ставить памятники погибшим, изображая их в том виде, какими их застала смерть, – в любое время дня и ночи будет многолюдно: там бабушка с авоськой идёт, там люди стоят на остановке, там машина, полная людей, там трамвай…

А то и целый дом из мрамора, полный жильцов, которых уже ничем не испугаешь.

* * *

Как началась эта история, когда.

Сразу не поймёшь, с какого места начать, с какого митинга, с какого выстрела.

Или, что ли, с разговора.

Когда уже подъезжали к месту моего обитания в Донецке, водитель вспомнил, как к ним в спецподразделение, ещё до войны, привезли то ли на стажировку, то ли на обмен опытом бойцов с запада Украины.

– Те стремались страшно, – смеётся водитель. – А что у вас, в Донецке, спрашивают, реально разборки со стрельбой идут между районами? Утром вышел с нами на работу – а здесь всё чинно, девушки гуляют, первоклассники в школу идут, никто никого не кромсает. У него шок – натурально, шок: он не верит, ему сказали, что Донецк – это рубилово и месилово в постоянном режиме, пьяная гопота и никого другого.

«Ну, кто его знает, – думаю я, – может, паренёк был только из армии, а до армии жил в своей гуцульской деревне безвылазно».

Но вот с интеллигентными людьми на гуцульщине, года за три до войны, я имел разговор.

Там был директор музыкальной группы «Перкалаба», бородач, хохмач Алик – никогда не встречал Юлиана Семёнова, но, думаю, тот примерно так же «держал» любую компанию, и всех веселил.

Ещё был славный львовский парень Стас – красавец, высоченный, дружелюбный, обаятельный, он меня и зазвал отдохнуть; с ним была его подруга – вылитая певица Шакира.

Я был с женой.

Мы очень славно пьянствовали – собственно, только и делали, что пьянствовали, никаких других занятий у нас не было вовсе; по-моему, мы даже не покидали ресторан, а только плавно переходили от завтрака к обеду, а затем к ужину; яства были восхитительные, погода чудодейственная, Алик гомонил, дурачился, влез на фонтан и там, с громкими воплями, отмокал.

Никто не смел нам сделать замечание, но фонтан на другой день отключили, с утра он был сух и нем.

Идти там было особенно некуда – малопроходимый лес да неблизкие горы вокруг, и ещё горная речка, три метра в ширину. Один раз решили искупаться, я тут же камнем располосовал ногу; Стас, помню, очень бережно отирал кровь, смотрел, насколько глубоко я порезался.

Похромали обратно в ресторан. Я всерьёз хромал, Алик меня ласково передразнивал.

Тогда мы обсудили, наверное, все на свете темы, но я не помню ни одной – кроме той, что запала в память.

К слову о чём-то Стас и Алик начали говорить про донецких и луганских, и совершенно спокойно, время от времени поглядывая на меня – чёрт знает, что я там думаю, гость из России, – сошлись на том, что донецкие и луганские – это чужие, иные.

«Другая страна и другой народ», – сказал Стас, и Алик кивнул.

Я не стал ничего уточнять.

Да и слышал я это не в первый раз.

Ещё в середине «нулевых» Юлия Тимошенко предлагала обнести Донбасс колючей проволокой, чтоб эти чужаки не мешали жить остальной Украине.

Тимошенко, вспомнил я, мы тоже видели, прогуливаясь по Киеву вместе со Стасом: я, моя жена и он.

Юлия проезжала мимо на длинном чёрном лимузине.

Кажется, Стас как-то обозвал её; например, сукой. Тимошенко тогда уже потеряла свою популярность, полученную на первом Майдане.

Стас рассказал мне, что в Тимошенко нет ни капли украинской крови – армянка и еврейка, сказал Стас. Сам он, надо сказать, был наполовину еврей, наполовину то ли русский, то ли украинец, то ли ещё кто, поэтому называл себя гуцулом, чтоб не путаться.

Украинский писатель Юрий Андрухович тоже предлагал избавить страну от ярма Донбасса, отдав его России, – это было за несколько лет до войны. Тот самый Андрухович – любимец почтенной немецкой публики и активный грантоед, – который однажды порекомендует украинским мужчинам не спать с русскими женщинами, дабы не портить породу.

И Андруховича я видел, в Киеве: мы сидели за большим столом – несколько писателей из России, Алик из «Перкалабы» там тоже был, наверняка и Стас разливал что-нибудь, и вот явился Андрухович, прямой, тонкий, отстранённый.

Увидев такое количество русских писателей в одном месте, и меня в их числе, Андрухович не стал ни с кем здороваться, а встал поодаль: вид у него был, как будто на столе разложили гнилую рыбу, и сейчас все будут её жрать.

Кто-то подошёл и представил ему нас (а то он не знал): вот, мол, русские, и Захар вот…

Я в тот момент тоже стоял, и так получилось, что неподалёку от Андруховича, посему протянул ему руку. Пожалуй, из хулиганства: я же видел, как он взирает на нас, и решил посмотреть на дальнейшую его реакцию.

Андрухович судорожно пожал протянутую ладонь тонкими пальцами, и тут же ушёл, не сказав ни слова; казалось, больше всего он сейчас боится, что мы крикнем: «Юра, а на брудершафт? А за дружбу? А рыбки, Юра?»

После мимолётной встречи с Андруховичем я сразу понял, что такое – чужие, иные, другие.

Для Андруховича я был чужим.

Хотя, надо сказать, в те времена – это был 2010 год – я ни за кого на Украине не болел. Пусть майданят, как хотят, думал я, что мне за дело до них.

Друзья у меня в основном были из Киева или из Львова, ездил я к ним в гости почти каждый год, а в Донецке и Луганске ни разу не бывал.

Хотя утверждать, что ни разу ничего дурного я не замечал – тоже нельзя.

Помню, с женой шли по Крещатику, нам нужно было попасть на какую-то улочку неподалёку, мы пять раз спросили дорогу, специально выбирая интеллигентных по виду женщин, и все пять раз нам, очень доброжелательно, более того – нарочито доброжелательно, отвечали по-украински.

Я не говорю по-украински, и моя жена тоже. Киевские женщины отлично это видели, и, ласково улыбаясь, говорили медленно, чтоб мы лучше поняли. На русский они переходить не желали – хотя, конечно же, знали этот язык и, более того, говорили на нём бо́льшую часть своей жизни.

– Зачем они так? – в конце концов поинтересовалась моя жена, отличающаяся, надо сказать, повышенной политкорректностью.

Вечером я выступал на радио, фамилию радиоведущего я забыл, но мне потом сказали, что это очень известный в Киеве персонаж, один из народных лидеров прошлого Майдана. Интервью он вёл так, словно взял меня в плен, и я должен ему немедленно признаться, что заминировал поезд «Киев-Львов» и отравил воду в Днепре.

Я нехотя отругивался, стараясь всё свести к шутке; еле получалось.

Выйдя нас провожать, ведущий, с некоторой неприязнью, вдруг предложил нас подвезти – ну, давай, согласился я, о чём через пять минут уже пожалел.

Разговор он начал сам, с того места, на котором мы якобы остановились, хотя мы об этом даже не говорили.

– Киев старее вашей Москвы. Когда Киев стоял – на месте Москвы росла травка.

«Ну так Новгород или Псков не моложе Киева», – лениво думал я, но, конечно же, не отвечал: а то высадит ещё.

Жена иронически поглядывала на меня: она стала привыкать к подобным украинским развлечениям.

– Мозги полощете – у всех донецких мозги загажены, – всё ваша работа, – сердился на меня наш водитель, продолжая разговор, который я не начинал.

«В Донецк надо съездить, наконец, – думал я, – хоть посмотрю на этот страшный человеческий подвид».

– Научили вас языку, воевать вас научили, веру вам дали – думать бы ещё научить вас, – продолжал наш добрый рулевой.

– …это да, – сказал я, рассеянно глядя в окно.

Жена положила свою ладонь мне на руку и время от времени сжимала мои пальцы: «только ничего не отвечай», – подавала она мне сигнал.

Едва ли можно сказать, что все нами встреченные украинцы вели себя именно так. Но я не совру, сказав, что подобные ситуации приключались ежедневно. Будто по городу стремительно размножался какой-то вирус, и каждый третий стремился о меня почесаться тем местом, что у него чешется.

В другой раз, уже во Львове, я пошёл поменять валюту, отстоял очередь в кассу, сказал операционистке, что мне нужно, она ответила: не разумею. Девушке на вид было лет восемнадцать, она могла и не знать русского.

За мной толпилась очередь, длинная, человек в двадцать, я оглянулся и попросил мне помочь. В очереди были молодые парни и взрослые мужики, были деды и были пожилые жительницы Львова.

Никто не шелохнулся и не ответил ни слова.

– Помогите, будьте добры, а то не могу девушке объяснить, что́ мне нужно, – повторил я, ещё не очень веря, что всё обстоит настолько грустно. Эти люди в очереди – они точно слышали меня, и бо́льшая часть понимала, о чём я их прошу.

Реакции, между тем, не было никакой.

– Ну вы и поганцы, – сказал я, и пошёл. Бить меня никто не стал.

На другой день я улетал из Львова, Стас пришёл меня провожать, принёс в качестве шутливого подарка профиль Сталина, тяжеленный, из какого-то металла.

Я закинул подарок в чемодан и сдал в багаж. Через десять минут меня вызвал железный репродуктор аэропорта в таможенный пункт полиции.

Я нашёл эту комнатку. Там, на столе, грустный как гроб, лежал мой чемодан, ещё закрытый.

В комнате находились двое полицейских, или таможенников, я теперь уже не помню, оба в белых рубашках без рукавов – было лето, – один прапорщик, другой лейтенант. Здоровые как кабаны, лет по сорок пять, типичные, как из фильмов про бандеровцев, на сале вскормленные ребята.

– Что у вас в чемодане? – весело спросили они.

– Вещи. Ноутбук… Книжки.

Дали мне листок: пишите, что у вас есть. Я написал то, что помнил.

– Открывайте чемодан, – велели они. Я открыл.

– Это что? – спросили они, и тут же, как в отрепетированной юмореске, начали оба смеяться.

Им было ужасно смешно, они никак не могли успокоиться.

Наверху лежал профиль Сталина.

– Сувенир, – сказал я. – Товарищ подарил.

– Из чего? – всё так же смеясь, и весело переглядываясь друг с другом, спросили они.

– Откуда я знаю, точно не золотой, видно же.

– А почему не задекларировали? – еле успокаиваясь, поинтересовался у меня лейтенант.

– Это сувенир, подарок. Они у вас на центральном рынке гроздьями висят. Их надо декларировать? Простите, я не знал.

Они снова захохотали. Видимо, сегодня я был на редкость остроумен.

– Мы передаём ваше дело в суд. Изымаем ваше имущество, и передаём в суд. Вы задерживаетесь до суда, – наконец, объявили мне они.

– Это шутка такая? – спросил я, чувствуя, что голос у меня пропадает.

Лейтенант снял фуражку, вытер пот, и ответил:

– Никаких шуток, понял?

– Стоп, стоп, стоп, – сказал я. – Давайте иначе построим разговор… Господа полицейские, как мне решить эту проблему?

– А на коньячок кинь нам, – просто сказал прапорщик.

– У меня есть одна тысяча рублей, я могу её отдать, – быстро ответил я.

Полицейские переглянулись.

– Мало, – совершенно спокойно сказал прапорщик.

«Этот чёртов Сталин стоит пятьсот рублей на рынке», – вспомнилось мне не очень кстати.

– Две тысячи, вот, – сказал я, извлекая две купюры из кармана, и с неприязнью чувствуя, что у меня вспотела рука.

– До свидания, – ответил мне прапорщик, взяв, не глядя, купюры, и тут же убрав их в просторный карман полицейских, с лампасами, брюк.

– А чемодан? – спросил я.

– Мы сами отправим, – сказали мне.

– Берегите себя, – пожелал я, выходя.

– Всё у вас, москалей, не так, – пробурчал прапорщик, закрывая за мной дверь с равнодушным видом.

«Такое откровенное разводилово! В аэропорту! Крупнейшего, как они это называют, европейского города!» – восклицал я мысленно, весь в треморе и раздрае.

Денег мне было не жалко – но я поверить не мог, что так возможно поступать: ничего не опасаясь и ни о чём не волнуясь! И этот их, ещё, хохот. Отвратительно. Просто отвратительно.

Едва ли надо объяснять, что со мной так себя вели, потому что я был человек с российским паспортом. Если б на моём месте оказался украинский писатель Андрухович, ничего подобного не случилось бы никогда.

Но всего забавнее был случай, когда мы с женой уезжали из того же Львова, годом раньше, или годом позже, на поезде.

У нас было купе, с нами ехала пара – судя по всему, муж и жена, только постарше нас лет на десять.

Едва тронулись, мы у них спросили, сколько идёт поезд.

Они отвернулись и не ответили. Жена моя ещё раз, на всякий случай, повторила заданный вопрос, – весь скривившись, наш сосед пробурчал что-то невразумительное на мове, и мы оставили их в покое.

Так, не обменявшись и словом, проехали весь путь.

В Москве, не попрощавшись, вышли, и отправились, как я было подумал, каждый в свою сторону.

Через три минуты в метро меня кто-то ловит за плечо и тут же, слёту, спрашивает:

– Не подскажете, а до Арбатской как добраться?

Смотрю: а это мой сосед по купе, который не разумеет ничего, и жена его с ним.

– О, – говорю, – что за встреча! Уже выучили язык?

…Мне сейчас бросятся рассказывать, что в Киеве каждый второй говорил по-русски, и во Львове таких случаев не было никогда, потому что быть не могло, – ой, я знаю, знаю, и про щедрость украинцев всё знаю, и про их сердечность, и по-русски со мной тоже чаще разговаривали, чем нет…

Тем не менее, все эти истории я, к сожалению, не выдумал, не было такой нужды; более того – подобных случаев произошло со мной куда больше; но даже вспоминать о них брезгливо.

И если со мной произошла дюжина таких историй, то с десятью людьми из России – уже сто, а с сотней – вся тысяча, а с тысячей – тысячи. И это был уже не симптом, а диагноз: внутри милого, доброго, чудесного братского народа – чья кровь течёт и во мне – поселились бесноватые люди.

* * *

Вялая русофобия сплеталась с куда более жёстко очерченной неприязнью к Донбассу – о которой я тогда ещё толком не знал, но отлично знали другие.

Андрей Манчук, украинский «левак», мой знакомец, ещё в сентябре 2011 года опубликовал статью «Донбассофобия», позволим себе процитировать её.

«“Спасибо жителям Донбасса за президента-пидораса!” Этот слоган, который скандировали с трибун несколько сотен болельщиков киевского “Динамо”, стал лозунгом и паролем нынешней оппозиции правящему режиму. В последние недели его можно слышать буквально отовсюду – из уст Юлии Тимошенко, в эфире телевизионных шоу и в интернет-комментариях национал-демократических офисных клерков. Почти каждый раз эти слова срывали аплодисменты патриотической публики – будь то дружные хлопки в студии у Шустера или несчётное количество одобрительных “лайков” на страницах фейсбука.

То, что эту фразу впервые озвучили фанаты столичного клуба, трибуны которого давно стали средой легального развития нацистского движения, никоим образом не смущает записных патриотов. Они на полном серьёзе рассматривают её в качестве удачного и остроумного вызова системе, совершенно игнорируя оскорбительный, расистский контекст этих слов.

Позорный комплекс “донбассофобии” впервые проявил себя во время оранжевых событий конца 2004 года…

“Не ссы в подъезде – ты же не донецкий!”

Не будем скрывать – эти слова пользовались массовой популярностью в те незабвенные квазиреволюционные дни…

В те дни я много раз слышал шуточку о “подъездах”. Её с удовольствием повторяли мои знакомые. Они вполне искренне считали “донецких” пассивным покорным “быдлом”, полудикими “орками” подземного украинского Мордора – противопоставляя их “граждански сознательному” и “свободолюбивому” населению других регионов.

Большинство этих людей знали о Донбассе лишь понаслышке – а мне приходилось бывать в этом регионе, останавливаясь в рабочих посёлках, спускаясь в шахты и участвуя в акциях протеста на рубеже нового века. Я знал, что, когда киевляне пассивно сносили притеснения новых хозяев жизни, шахтёры шли маршами на столицу, иногда в сопровождении своих жён и детей. В то время они выбивали себе зарплату дружным стуком касок или блокированием дорог. Ещё в 1998 году, в день независимости, когда в Киеве гремел обычный пивной концерт, рабочие в центре Луганска по-настоящему дрались с ОМОНом, который напустили на них испуганные протестом власти, – развенчивая миф о “забитом”, “покорном” Донбассе».

«Донбассофобия несёт в себе выраженный социальный подтекст, – писал Манчук. – “Интеллигентная” офисная публика (включая выходцев из восточного региона, которые с усердием неофитов утверждаются в культурной ненависти к собственым землякам) нередко третирует жителей Востока именно в качестве стереотипного “рабочего быдла”, намекая на пролетарский социальный состав этого региона, который приобрёл в глазах либералов образ эдакого “совкового” заповедника. Среднестатистический житель “индустриального” Донбасса стоит в их понимании на нижних ступенях социально-культурной лестницы…»

У Манчука имеется и ещё более ранний текст, написанный и опубликованный в мае 2009 года, где он, хоть в мраморе выбивай, формулировал: «Можно не сомневаться, что, выступая под лозунгами целостности, соборности и суверенитета, национализм всячески посодействует распаду Украины – прекрасной страны, которую так плохо знают заклинающие её именем шовинисты».

И далее: «Это ирония мстительной истории. И в том, что под громкие крики о великой Украине мы превратились в помойную яму европейского континента, есть вполне определённая логическая связь. Как оказалось, специфическое понимание любви к Родине, отождествляемое с враждебностью к инородцам, отнюдь не приносит благосостояния представителям “титульной нации”… Иллюзорные патриотические фантазии, навеянные и навязанные нашему обществу, всегда использовались в совершенно конкретных и рациональных целях».

Мысль о том, что постсоветский национализм – нужен и выгоден в первую очередь буржуазии, не нова. Другой вопрос, что и буржуазные элиты, и средний класс, и многие представители интеллигенции искренне убедили себя в своей европейской избранности – которой оказались недостойны целые регионы Украины.

Тексты Манчука, как мы видим, не были написаны задним числом, три года или пять лет спустя, чтоб объяснить начавшийся кошмар. Написанное им, да и не только им, скучно ждало своего часа.

Иллюстрацией к текстам того же Манчука могли бы послужить тысячи высказываний замайданных блогеров и десятки текстов, появлявшихся, как правило, в киевских печатных или электронных СМИ зимой 2014-го, в разгар революции.

Вот, навскидку, один из них: «Суровая правда Донбасса в том, что иначе выжить как при хозяине и твёрдой руке эти люди не могут. Многим из них довольно низкий уровень интеллекта не позволяет найти себя в бизнесе, творчестве или креативных профессиях.

Если посмотреть на их политические убеждения, то вы увидите перед собой в сущности детей, которых ещё надо опекать и вести по жизни в независимости от возраста».

Эта блажь (опубликованная под названием «Как решить проблему Донбасса?») завершалась мощным аккордом: «Просто эти люди имеют гораздо меньший эволюционный возраст, чем украинцы».

Заметим, что ещё в 2013 году Донецк давал 20 % от всего промышленного производства Украины. В Донецкой области проживало тогда 4,4 млн человек: то есть, десятая часть населения страны обеспечивала пятую часть производства и приносила 30 % валютной выручки Украины. Орки, что сказать.

Когда уже отгремел Майдан в Киеве, и Янукович сбежал, – начались серьёзные волнения в Донецке.

В первый день марта 2014 года на митинг собралось 50 тысяч человек. Вся площадь была в триколорах Российской Федерации.

Тогда в Донецке, откуда не возьмись, объявился Павел Губарев – здоровый, головастый парень, работавший рекламщиком; русский патриот, одновременно и «левый», и «правый»; самоуверенный, медвежий, то поражающий замечательной точности наблюдениями, то говорящий сущие банальности – но в любом случае открытый, бесхитростный, мужественный и упрямый.

1 марта его избрали народным губернатором Донецка (а уже 6 марта он был арестован сотрудниками СБУ и увезён в Киев).

Чаще всего люди на том митинге кричали: «Россия!», «Русские вперёд!». Были заметны две огромные растяжки: «Свобода русскому языку!» и «Донбасс с Россией!»

Что ж, Андрухович, пожалуй, не зря предлагал заранее отделить Донбасс.

Мои собутыльники – Алик и Стас – тоже не обманывались в некоторых своих представлениях о донецких.

Все они были правы.

* * *

Мы возвращались в Донецк с очередного выезда. Захарченко вёл машину сам – он иногда пересаживался за руль, и ехал в замыкающем колонну джипе; или ещё как-нибудь, вопреки правилам.

– Ты никогда не задумывался, отчего с той стороны однажды начали считать, что вы здесь, на Донбассе, тёмные люди? – спросил я.

– Мы ватники и бандиты, мы все сидевшие, и все необразованные, ничего у нас нет, и театры у нас плохие, – как сто раз слышанное повторил Захарченко, не без удовольствия управляя машиной: ему очевидным образом куда больше по душе быть водителем, чем пассажиром. – Смотри: если из человека в глазах другого человека сделать неуча, ниже его по классу и статусу, то, к примеру, крестьянин из Полтавской области будет сидеть в дерьме, но думать, что он сидит на золоте. – Захарченко круто поворнул и продолжил:

– Они… – я не знаю, кого конкретно называл Захарченко «они», но не думаю, что это нужно было уточнять, – …политически подняли самооценку тех территорий, которые разделяли их взгляды. Затем они сказали: мы образованные, мы хотим в Европу, а эти неучи хотят быть ближе к России… Понимаешь, их гастарбайтеров в Европе держат за третий сорт – за счёт нас они пытаются компенсировать своё ущемлённое самолюбие и гордость.

– А донецкий характер? Есть такая штука? Что в этом характере главное?

– Самопожертвование. На знамени организации, которую я создавал – «Оплот Донбасса», – написано: «Нет уз святее товарищества». Друг – за друга, благодаря этому и держались.

– Отношение к своему народу за полтора года изменилось?

– Гордость – она всю жизнь была за Донецк. Я могу проехать по любой улице и сказать, где какой дом когда строился, кто его строил. Почти все памятники – я знаю архитекторов. Я тебе расскажу, какие цветы здесь посажены, какое количество роз у нас. Какие бои шли в 41-м году, какие в 42-м, какие в 43-м. На Украине только два города таких. Львовяне гордятся своим Львовом, дончане гордятся Донецком. Запад и Восток. Всё – больше на Украине таких городов нет.

– А самоопределение – мы донецкие или мы русские, – как с ним было у вас?

– Мы всегда воспринимали себя русскими. Всю жизнь.

* * *

Спросил однажды у Захарченко, а как он реагировал, когда всё это только-только началось: осень 2013-го, Майдан, студенты, желающие в Европу… Равнодушно пожав плечами, ответил, что никак.

Занимался своими делами.

Они тогда хотели с женой завести ребёнка, забеременеть – и не получалось. Только этим и были озабочены. А Майдан… бес бы с ним. Сколько раз уже подобное происходило к тому моменту.

Я, впрочем, знаю, кто видел начало Майдана своими глазами и очень близко. Один из замов Захарченко.

Заметил одну вещь: если на Донбассе какого-то человека, знакомясь, видишь сразу в форме – тебе кажется: твой новый знакомый родился таким, иным он и не может быть – только военным.

Но если в первый раз увидишь человека в «гражданке», да ещё в чиновничьем кабинете, сложно переключиться и представить его в «комке», с оружием.

Дмитрия Трапезникова, первого зама руководителя администрации главы ДНР, я увидел таким: в разноцветном, серый с белым, свитере, под свитером рубашка; чуть полноватый, невысокий, с залысинами; по типу: глава какого-нибудь технического отдела.

Для сравнения: когда видишь Захарченко – минуту думаешь, что перед тобой офицер спецподразделения, другую – что шахтёр, третью – что бандит, а в четвёртую все варианты смешиваются, и вообще не знаешь, что думать.

Для Трапезникова всё это нехарактерно.

Он – идеальный чиновник, в лучшем смысле этого слова. Полный порядок в голове, полный порядок на столе, весь отлаженный и аккуратный, как таблица умножения.

Мы с ним несколько раз решали вопросы по доставке гуманитарки; так однажды и разговорились.

Выяснилось, что Майдан Трапезников встретил в качестве гендиректора торгового дома с длинным названием: что-то там «…внешторг Украина». Торговый дом располагался в Киеве.

– Это здание Укркооперации Украины – 402 рынка на территории Украины, 20 000 магазинов, множество заводов и фабрик входило в ту структуру, где я работал. Я занимался государственными рынками и магазинами, – говорит Трапезников. – Окно моего офиса выходило прямо на Майдан. И все события проходили прямо под моим окном.

Я каждый день приезжал на работу, въезд был со стороны Грушевского, – получается, ещё и по дороге изо дня в день я наблюдал развитие этой истории. Когда первый БТР сожгли – я сам видел это. Все баталии и драки происходили на моих глазах. Вот даже фотографии вам сейчас покажу. У меня всё сохранилось… – Он достаёт телефон и листает фотоархив: сначала много детских фотографий – видимо, дети Трапезникова; наконец, появляется Майдан – всем знакомые опалённые, растерзанные виды. – В начале студентов туда привели целой командой, чуть ли не под палками – надо!..

А потом появились особого вида люди: видимо, какие-то силовики. Следом, судя по всему, инструктора. Они стали готовить молодёжь – сейчас покажу, фотографии есть, – каждое утро у них тренировки были: отрабатывали противостояние «стенка на стенку». Все строятся, потом разделяются на две части. Одни ложатся на землю, руки за голову. Другая толпа бежит на них. Первые должны успеть подняться и отбежать от толпы, чтобы их не затоптали. Появились у них деревянные щиты. Мы тогда ещё не поняли, что это. Фанера в руках, и они тренируются – бросают что-то друг в друга. Потом уже, конечно, поняли: когда началось с «беркутами» столкновение, и они «коктейли Молотова» бросали.

Как делали «коктейли Молотова», мы тоже видели. Снег же тогда был, сугробы всюду. Им привозили канистры, они разливали топливо, засовывали тряпки, всё паковали пробочками, и прятали бутылки в сугробы. То есть готовили батарею, чтобы потом сражаться.

Был такой депутат Верховной рады по фамилии Гриценко. Он тоже приезжал, инструкции раздавал, что и как. Было ясно, что идёт определённая политическая игра. Когда «беркута» в наступление пошли, зачистку делать, они дошли от Майдана аж до поворота в сторону Верховной рады и кабмина. Но потом их обратно отжали до площади. Я однажды спустился вниз и «беркутов» спросил: почему вы их полностью не раздавите? Они говорят: не дают, отзывают назад. Так бы мы, сказали «беркута», разогнали весь Майдан. Видимо, Янукович боялся чего-то более страшного…

Всех приходящих на Майдан кормили. С первого дня стояла огромная сцена. Ежедневно всё начиналось с того, что в девять утра там включали гимн Евромайдана – есть такой гимн, слышали? – я отрицательно кручу головой: Бог миловал. – Священники там были постоянно…

Мне рассказывали про врача «Скорой помощи», который по работе постоянно приезжал на Майдан – вызовы шли один за другим, изо дня в день. Врач уверял, да и не он один, что основной контингент Майдана – с западной Украины, а они – греко-католики, и называл одну цифру, мне запомнившуюся: двадцать пять священников греко-католической церкви ежедневно дежурили там; это уже серьёзно.

Православные священники, стоит уточнить, на Майдане не дежурили; по крайней мере, пока никто об этом ничего не говорил.

– Политики, само собою, появлялись, – продолжает Трапезников. – Развлекательные коллективы пели и танцевали. Но, в принципе, какой-то огромной массы людей, приходящих послушать, – не было. Была, назову так, искусственная масса.

Собравшиеся там делились на сотни. Имелись свои медпункты. Были места, где в казанках готовили еду. Причём раздавали еду всем без разбора – в сотне ты, или просто гулял неподалёку. Любой желающий мог подходить, и там – колбаса, бутерброды, каша, супы, – целый день. Представь себе масштабы финансирования.

Что меня ещё удивило: Софийская площадь наверху – и там гаишники могли бы перекрыть подъезд, и всё: никто бы туда не попал. Но вместо этого постоянно заезжали микроавтобусы, вот такие вот, – Трапезников показывает мне фотографию, – каждый микроавтобус был резиной забит, покрышками. И разгружались. Если б проезд перекрыли – нечего было бы жечь, нечего было бы есть: жизнеобеспечение Майдана прекратилось бы, и он потерял бы свою силу. Но этого не происходило.

…И что они делали. Как только начинается наступление «Беркута», они в пять-шесть рядов укладывают покрышки, разливают в них горючую жидкость, поджигают – и вот уже стоит стена дыма. Видимость никакая, и – начинают камни, «коктейли Молотова» лететь в «Беркут».

Один из дней, помню, был очень страшный. У нас в здании первый этаж стеклянный был, и нам говорят: ожидается эвакуация, они будут заходить в здание, всё ломать.

(Я вдруг замечаю, что Трапезников никакого определения для участников Майдана не использует – восставшие, майдановцы, революционеры, да какое угодно, – называет их просто «они», говоря будто бы о чём-то глубоко постороннем, отдельном, по некоторым причинам даже не нуждающемся в имени.)

– Людей эвакуировали, и мы остались с ребятами в здании у меня на этаже. Как раз в тот день, когда автобусы жгли милицейские, они отступили до поворота. Мы ночью ушли – умудрились пробраться сквозь весь этот хаос. А утром нам говорят: всё, горит Дом Профсоюзов, творится что-то страшное. Мы поехали забирать машину – я машину во двор загнал, потому что на улице все машины переворачивали: делали стенку, чтоб «беркута» не попали в них, когда стреляли резиновыми пулями. Прибыли мы, «беркута» уже прошли вперёд, с Майдана всех отогнали. Стоят сожжённые автобусы, тушат Дом Профсоюзов. В кабинет я заглянул, а там всё в пепле, чёрное – визуально всё цело, но так как вокруг шли пожары, даже у меня в кабинете пеплом и гарью всё покрылось. Забрали мы автомобиль и уехали в этот день. А потом к нам на первый этаж ворвалась сотня, уже не помню какая – шестая или третья. И они говорят: всё, теперь мы в этом здании будем базироваться. Сейчас по фотографиям восстановим дату… Это было начало марта. Вот, смотри: на фотографии кабинет мой, а это Майдан в окне. Вот это биотуалеты, палатки их. А это уже Дом Профсоюзов… Вот плитку они поснимали, чтобы грунт открылся, и можно было закапывать что-нибудь… Вот здесь прятали «коктейли Молотова»… А вот Крещатик. Вот здесь – наше здание. Вот несколько уровней их баррикад. Причём разбирали они всё подряд: знаки, столбы, решётки на окнах. И всё это ставили под наклоном: на тот случай, если на баррикаду кто-то полезет. Арматуру, рекламные щиты закидывали, чтобы техника не прошла. Все магазины, все кафе разнесли – мародёрство полное – первый этаж в нашем здании разобрали начисто. Они и к нам явились. К ним вышел председатель Укрпотребсоюза, директор. Они условия поставили: мы хотим здесь базироваться, нам нужны компьютеры.

Директор им говорит: я буду давать вам деньги, только на остальные этажи не ходите и не мешайте работать. И он им выдал, по-моему, 25 тысяч долларов, вынес наличными – и они никуда больше не лезли. Потом появилась другая сотня. Директора вызвали на переговоры в какой-то ресторан. Он приехал. Они говорят – с тебя такая-то сумма денег, иначе мы заходим на этажи здания. Директор ту, предыдущую сотню вызывает и говорит: «Слушайте, вы разберитесь там между собой». Так случился конфликт между одной сотней и другой – драка была за то, кто установит влияние над зданием. Такое кино… Тогда я и уехал.

– Дмитрий, а вы откуда родом вообще?

– Родился в Краснодаре, в 1981 году, вырос в Донецке. У матери все родственники в России живут: Самара, Оренбург, Анадырь, Сургут, Питер, Краснодар.

– В детстве себя воспринимали как украинца или как русского?

– Если от Донецка отъехать в сторону, в село какое-нибудь, там люди разговаривают, особенно те, кто постарше, на суржике. У них такой язык – и не украинский и не русский, ломаный. Они по-деревенски употребляют какие-то украинские слова – в том числе и потому что в школах украинский язык учили. А в городах: ну, где вы слышали в Донецке, чтобы на украинском языке разговаривали? У нас население было ближе к России. Помню, мы в школе учили украинский язык – но я его совсем не употребляю. Я вообще его не понимал, даже ломаный. Если двигаться на запад от нас, дальше, Полтава та же, то там они в городах иногда и на украинском языке разговаривают. Хотя многие из них всё равно говорят: мы с вами, с донецкими и с луганскими. Когда на Майдане все эти события начались, один из моих партнёров, учредитель завода, звал меня в Полтаву: приезжай, говорит, там директором будешь. Я ему говорю: нет, всё, еду на родину, мы там нужнее. Он мне иногда звонит: болеет за нас.

– В той сфере, где вы работали, у вас там порывался кто-нибудь пойти на Майдан? Были какие-нибудь близкие приятели, которые начали отстаивать правоту восставших?

– В той организации, о которой я рассказывал, работало процентов 75 киевлян. У них, знаете, даже образ жизни не такой, как у нас в Донецке, более размеренный, спокойный. Это у нас ритм – давай, давай, давай, надо что-то создавать, что-то менять. Когда я там по— явился, помню, подумал, что мы попали в поздний Советский Союз – только с мобильными телефонами, – когда у человека четко в 12:00 обеденный перерыв, когда он не спешит делать свою работу. Мы, приехавшие из Донецка, конечно, всё это меняли в корне. Мы понимали, что это госструктура, но можно эффективнее работать. Но из всех тех, с кем я там познакомился и подружился, я не видел ни одного, кто пошёл бы на Майдан. Все, наоборот, плевались: вот, намусорили, всё испоганили. Поэтому, когда говорят, что киевляне дружно встали, пошли и поддержали что-то – это всё ерунда. Ну, были, наверное, какие-то определённые категории людей, но из этого конкретного семиэтажного здания не выходил туда никто.

* * *

Кто-то с мрачным остроумием назвал «небесную сотню» – людей, погибших на Майдане, – гекатомбой. В Древней Греции так называлась богатая жертва богам – убийство сразу ста быков.

Несчастные люди – погибшие за что? Каким богам эта жертва?

Говоря о первых результатах победившего Майдана, чаще всего вспоминают как, едва дорвавшись до власти, новая Верховная рада отменила закон «Об основах государственной языковой политики», в соответствии с которым русский язык имел статус регионального.

Разразился неприятный скандал, докатившийся даже до Европы. Яценюк что-то там мямлил о том, что русскоязычным гражданам ничего не угрожает, Турчинов, ставший и.о. главы государства Украины, увидев шумную реакцию, закон не подписал, однако было поздно – сразу стало ясно, что там особенно чешется у новой власти.

Если Россию и русских отменить как факт нельзя, надо хоть язык придавить, причём даже не во вторую или в третью очередь, а в первую.

Просто феерическая дурь, объяснению не поддающаяся, была тогда продемонстрирована. Дурь людей, которые в своём кругу изъясняются исключительно на русском языке.

Так ведут себя дети, без родителей оставшиеся: а-а-а! Сейчас мы всё здесь раскрутим, изломаем и немного подожжём, и ничего нам за это не будет!

Фарисейство российских либералов границ почти не имеет, но тут даже они сдержанно вздохнули: помню, как Максим Виторган, актёр, блогер и по совместительству тогда ещё муж Ксении Собчак – иконы российского прогрессивного общества и активной сторонницы Майдана, – написал в блоге, имея в виду Верховную раду: «А взрослые люди среди них есть?»

Однако на фоне этого закона почему-то часто забывают о другом, принятом революционной, оставшейся без родителей, Верховной радой, в тот же, первый день работы, 22 февраля.

А именно: они немедленно отменили закон, который предполагал наказание за «публичное отрицание или оправдание злодеяний фашизма» и «пропаганду нацистской идеологии».

Видимо, дышать было нельзя, пока этот закон существовал. Как колодка на ноге он висел. Иначе зачем такая спешка?

Отменила рада и закон, касавшийся «ответственности за осквернение или разрушение памятников, воздвигнутых в память тех, кто боролся против нацизма в годы Второй мировой войны, советских воинов-освободителей, участников партизанского движения, подпольщиков и жертв нацистских преследований».

Потому что – как строить новую свободную страну с таким законом? Как ходить по улицам, смотреть людям в глаза, если может иметь место ответственность за разрушение каких-то там памятников? Нет, этого нельзя допустить.

Сколько потом стояло крика и плача, что новую украинскую власть, принёсшую стране свободу на Майдане, оболгали!

Но как можно оболгать – такое?

Зачем вообще что-либо по их поводу лгать, если люди сами снимают на всеобщее обозрение свои порты, и так стоят: вот мы какие, взгляните, нравится?

* * *

Весь март в Донецке, Луганске, Харькове, Одессе шли массовые антимайданные митинги. Воссоединение России с Крымом (можете называть это аннексией, агрессией или захватом – это всего лишь слова; всякий может использовать по вкусу любое) подействовало на миллионы людей Юго-Востока оглушительно: многие и многие были уверены, что завтра подобное произойдёт и с ними, у них.

Наверное, однажды кому-нибудь надо будет объясниться, почему этого не произошло.

Впрочем, уже сегодня можно попробовать представить себе дугу от Харькова до, к примеру, Одессы. 547 км! На этой территории живут миллионы и миллионы людей, больше, чем во многих европейских странах, или даже в целом букете из нескольких небольших европейских стран.

Никакой гарантии, что все эти люди настроены пророссийски, – не было. Напротив, многие из живущих на этих землях украинцев были настроены антироссийски.

Не большинство, но очень и очень многие. Статистики мы не имеем и едва ли её когда-нибудь получим, но очевидцы традиционно замеряли ситуацию предельно просто: полгорода «за», полгорода «против» – например, в Одессе, две трети населения «за», одна треть «против» – скажем, в Харькове, и треть населения «за», треть «против» и треть не определилась – где-нибудь в Запорожье.

Но ведь на этих территориях находились ещё и органы полиции, спецслужбы, располагались воинские части; работали, наконец, государственные органы, которые ни о каком сепаратизме даже не помышляли.

Непросто вообразить себе сплошную «русскую весну» на таком пространстве. Это не Приднестровье и не Абхазия – это колоссальные пространства, на которых можно смело затевать столетнюю войну, и она продлится всё столетие без обеденного перерыва на перемирие.

По сути, это целая страна, где стремительно нужно ставить таможни, пропускные пункты, сменить основной управленческий состав во всех государственных учреждениях, посадить сотни новых чиновников, руководителей служб и спецслужб, отладить работу сотен и тысяч механизмов взаимодействия, стремительно перезапустить экономику…

Хаос был неизбежен. Остановить его возможно было лишь по большевистским лекалам: не просто вводом войск, а жесточайшим террором, бомбёжками, конными атаками, чистками.

Всё это невозможно было удержать даже в самых загребущих руках.

Не говоря о, мягко говоря, ограниченных, с точки зрения общепринятых мировых норм, возможностях перехода этих земель в суверенное состояние или, тем более, под ведение России.

Подобные процессы могут опираться по большей части на стихийную волю масс – желательно в сочетании с распадом властных государствообразующих структур и армии.

Однако, как мы знаем, на Украине столкнулись воли разнородные по качеству и противоположные по устремлениям – одни устремились в Россию, вторые в Европу. На счастье вторых и горе первых, пришедшие ко власти в Киеве люди оказались, при всей своей специфичности, крайне амбициозными и совершенно беспринципными, а потому готовыми к принятию любых, в том числе откровенно антигуманных решений.

И здесь началось противостояние сил, где первые, настроенные на возвращение в Россию, заведомо должны были проиграть вторым, настроенным на нечто противоположное.

За вторыми стояла государственная машина, имеющая тысячи и тысячи возможностей карать, давить, сажать и убивать – и не быть за это наказанными. За ними стояли колоссальные финансовые возможности.

Первые не могли выиграть ни при каких условиях.

* * *

Как-то у Захарченко была свободная минутка, и я попросил его рассказать, как всё было – его глазами – по порядку.

– Всё по порядку, – повторил он, и тут же начал рассказ, одновременно разыскивая глазами на столе, куда положил пачку сигарет. – Когда начался Майдан, Донецк в очередной раз смеялся над Киевом. Это была украинская традиция: каждую осень скакать на Крещатике. Поэтому наш город как работал, так и работал. Ну да, они там прыгают и хотят в ЕС, а мы хотим в Таможенный союз. Надеялись, что будет референдум по этому поводу. Никто не ожидал, что так всё произойдёт. Но когда начались столкновения с «Беркутом», народ здесь начал понемногу активизироваться.

– А где вы были, чем занимались в этот момент?

– У меня был свой бизнес, им я и занимался. Осознание у меня появилось тогда, когда я поговорил с теми, кто вернулся с Майдана. Вот тогда меня это начало тревожить.

– А кто оттуда возвращался?

– Наш «Беркут»: многих из них я лично знал, и они рассказывали, что́ там действительно происходило.

Но сдвиг у меня произошёл даже не от этих разговоров. В один прекрасный зимний вечер я сидел дома, за ноутбуком, и наткнулся на выступление главы харьковского «Оплота» Евгения Жилина – ролик под названием «К нам пришла война». И меня поразила одна вещь: когда «отец» польский или греко-униатский призывает огнём и мечом выжечь Донбасс. Избивают «Беркут», горят дома… Я этот ролик просмотрел раз десять. Я вообще редко пью один, но в этот вечер я выпил три бутылки водки. Я посмотрел и вспомнил своего деда, вспомнил своего прадеда, в общем, во мне всё перевернулось.

Я выезжал в Черкассы, в Харьков два раза ездил: когда там штурмовали администрации. В Запорожье тоже был. Если вкратце: я вскоре разочаровался в движении, которое занималось захватом административных зданий: бейсбольные биты, прочее. Не то.

Рванул на Киев. Попал уже на финал всего этого действия – был февраль, точно не помню, какое число – 10-е или 11-е – и мы там простояли дней восемь. И, когда Янукович всё сдал, в ночь на 22-е мы ушли, потому что уже было опасно в Киеве оставаться. И на самом деле еле спаслись.

«Тот человек, или те люди, – подумал я, – которые упустили тогда Захарченко со товарищи: как им теперь хочется укусить свой локоть».

– У вас там уже была своя команда? – спрашиваю.

– Было очень много донецких. Я пошёл в Мариинский парк, там из Донецка, из Макеевки ребята уже стояли. То есть отдельной команды не было: знакомились на месте, и первый костяк ячейки противостояния сформировался со мной в Киеве. Последний из их числа недавно умер, Лёха Титушка.

– То есть… все погибли?

– Да. Последним умер Лёха. У него было ранение в ногу, началось осложнение, он не просил ничего, даже не обращался к врачам. Заражение крови – и скончался. После ранения три месяца пожил и не вытянул пацан.

…Когда мы уезжали из Киева, и по нам стреляли из боевых автоматов, из настоящего боевого оружия, я понял, что это всё смешно, чем мы вооружены: травматические пистолеты, цепи, кастеты. И я, наверное, был тогда более радикален, чем все остальные.

Я уже тогда предлагал брать в руки оружие и заниматься настоящими мужскими делами, которыми уже занимались на той стороне… Раскол был, мне в ответ кричали, что это преждевременно. Вернувшись, я создал свою ячейку и назвал её «Оплот Донбасса».

* * *

6 апреля 2014 года в Донецке прошёл очередной митинг, переросший в шествие к зданию администрации. В 14:50, после короткой стычки, было взято штурмом здание областной власти, а на нём водружены российские флаги.

Возле здания начали возводить баррикады.

В одном популярном украинском блоге я, с внутренней ухмылкой, прочитал в тот день: «Алё, донецкие. Хватит одного Майдана. Быстро за работу».

Захарченко говорил про этот самый апрель – что он тогда ещё не был злой.

7 апреля в здании Донецкой ОГА[2] были оглашены Декларация о суверенитете ДНР и Акт о провозглашении государственной самостоятельности Донецкой народной республики.

Тогда же, 7 апреля, активисты пытались взять администрацию в Днепропетровске – но неудачно: в ряды активистов были заранее введены люди украинского бизнесмена Игоря Коломойского.

В тот же день Верховный главнокомандующий Вооружёнными силами Украины Александр Турчинов объявил о начале антитеррористической операции в отношении людей, занявших административные здания в Донецке, Луганске и Харькове.

На 8 апреля украинские силовики запланировали штурм Донецкой ОГА.

Донецкий «Беркут» отказался выполнять приказы. Но кроме «Беркута» имелось ещё и спецподразделение «Альфа».

9 апреля глава МВД Украины Арсен Аваков сказал, что ситуация в регионах с режимом Антитеррористической операции (АТО) имеет два варианта решения – политический и силовой, – и разрешится в течение 48 часов.

Такие высказывания надо складывать в копилку и время от времени извлекать, смотреть на свет, перебирать в пальцах.

10 апреля на странице Павла Губарева в соцсети появилось сообщение: «Молния! Штурм Народного совета ожидается в ближайшие 3–4 часа! Все к зданию Народного Совета!»

Будущий глава ДНР Денис Пушилин объявил о создании народной армии ДНР.

– …Зарыто было много чего, – спустя два года рассказывал мне Захарченко, чуть посмеиваясь. – И самое интересное, что зарыто было не только у меня. В эту ночь, подозреваю, с пол Донецка ходило на огороды с лопатами и копало. Выкопали и ППШ, и «шмайсеры», и всё что хочешь. На углах утром стояли немецкие пулемёты. Утром 10-го числа Донецк был не вооружённый, а 11-го числа вооружены уже были все.

– Можно предположить, что и с той стороны – на Волыни, во Львове – тоже отрывали что-нибудь, когда события были у них?

– Я на Майдане видел СКСы. Причём охотничьи СКСы. И ещё видел две винтовки: одна СВД, другая – австрийская снайперская. Это всё, наверное, туда завезли влиятельные сторонники Майдана. Если бы люди отрыли винтовку Мосина, это было бы заметно… Мне кажется, они начнут рыть, когда их самих начнут кошмарить.

Боевое противостояние в Донецке должно было начаться уже тогда, но – не началось.

11 апреля руководство спецподразделения «Альфа» в Донецке отказалось выполнять приказ вице-премьера Украины Виталия Ярёмы о штурме здания Донецкой ОГА.

– Я пошёл по пути качества: у меня было хорошо слаженное боевое подразделение, – говорит Захарченко. – На тот момент, в той ситуации – отлично вооружённое, потому что у нас из 57 человек у 43 были автоматы. У нас были пулемёты, снайперские винтовки, РПГ: всё, что необходимо разведроте, мы имели. Мы были слажены, разбиты на отделения, которые имели своих командиров. Почему «Альфа» не пошла на штурм? Потому что заранее, понимая, что утром будет штурм, я показательно завёл внутрь своё подразделение с развёрнутым знаменем, с расчехлёнными стволами. Все видели, что мы вооружены. Я ещё и взрывчатку туда взял: короче, усиливал оборону здания. «Альфовцы» потом сказали, что побоялись больших потерь. Причём они понимали, что нас сломят – всё-таки они специалисты – но потери среди наступавших были бы слишком ощутимы…

Это был важный день.

Если украинская власть когда-нибудь начнёт подсчитывать свои ошибки, искать те дни, когда могло случиться всё иначе – то вот один из них. 11 апреля бойцы «Альфы» после кровопролитного боя могли взять ОГА, и убить Александра Захарченко.

* * *

12 апреля, в субботу, в Донецке была взята областная прокуратура.

В тот же день на территорию Донецкой республики вошла группа бывшего полковника ФСБ (был уволен в запас в марте 2013 года) Игоря Стрелкова – 52 человека доехали на автобусе в город Славянск, где захватили гороотдел милиции и СБУ.

Потом прибыло ещё шестеро.

Среди этих 58 был будущий легендарный командир Арсен Павлов – «Моторола».

Поначалу бойцов Стрелкова приняли за «вежливых людей» – представителей российских спецслужб; но вскоре выяснилось, что это всего лишь отряд добровольцев, в основном – из Украины (в том числе, например, из Киева); граждан России среди них было всего 9.

Зашли они с территории России; рассказывали, что спонсировал экипировку и вооружение этой группы российский бизнесмен Константин Малофеев. По другим данным, это была инициатива крымских управленцев и бизнесменов. Сам Малофеев, по крайней мере, в личном разговоре со мной, отрицал какое бы то ни было участие в стрелковской операции.

Чьи бы деньги не были вложены в отряд Стрелкова – стоит напомнить, что идентичные действия тогда же предпринял украинец Игорь Коломойский, уже создавший к апрелю свои частные военные подразделения, в том числе – на основе «Правого сектора» (в чём позже признается сам Дмитрий Ярош – глава «правосеков»).

В тот же день, 12 апреля, восставшими был взят под контроль горотдел в Краматорске: инициаторами выступили местные жители – в основном ветераны войны в Афагнистане, десантники и пограничники. Несколькими часами позже в Краматорск подъехали казаки и неизвестные люди в форме, завязалась перестрелка, на счастье, обошлось без жертв: вскоре выяснилось, что это не «Правый сектор», а свои. «Народное ополчение Донбасса» – так назвали себя прибывшие.

13 апреля противниками Майдана были взяты здания администраций в Енакиево, Красном Лимане, Горловке, Мариуполе.

С какого дня вести отсчёт этой войне?

С первого убитого из числа «Небесной сотни»? С первого убитого бойца «Беркута»?

С «самоустранения» Януковича, сбежавшего 21 января?

С захвата митингующими ОГА в Донецке 6 апреля?

Первая кровь на Донбассе пролилась 13 апреля: активисты местного антимайдана Рубен Аванесян и Валерий Долгих везли в Славянск амуницию и были обстреляны. Аванесян погиб, Долгих был тяжело ранен.

Семье погибшего Аванесяна стремительно набрали 30 тысяч гривен. Валерию Долгих на операцию – 100 тысяч гривен. Никто даже не догадывался, сколько ещё будет убитых и раненых.

14 апреля исполняющий обязанности президента Украины Александр Турчинов подписал указ о проведении АТО на востоке Украины. Официальное начало войны: этот день.

Тогда же, 14 апреля, ещё не зная, что в городе Стрелков со товарищи, так называемая самооборона Майдана – бойцы «Правого сектора» – проникли в Славянск. Возле церкви случилось столкновение, погибли двое, как их в Киеве уже начали называть, «сепаров».

15 апреля Арсен Аваков выложил указ Турчинова о начале АТО на своей странице в фейсбуке и приписал: «С Богом!»

В тот же день, 15 апреля, одна из мобильных групп отряда Стрелкова расстреляла машину киевской «Альфы», двигавшейся в сторону Славянска. Теперь появились погибшие и со стороны Киева.

16 апреля «Оплот Донбасса» во главе с Захарченко решил взять под контроль Донецкий горсовет. В этот же день горсовет собирались захватить люди олигарха Рината Ахметова, игравшего свою игру на сломе интересов меж Москвой и Киевом.

Узнав о намерениях Ахметова, Захарченко отреагировал молниеносно: и опередил Ахметова.

Уже из здания горсовета Захарченко и его товарищи выдвинули требование Киеву: признать законным референдум о выборе статуса Донецкой области. Референдум назначили на 11 мая.

После горсовета подразделение Захарченко взяло под контроль телецентр.

– Когда я взял телецентр, – рассказывал он, – это было единственное здание в Донецке – в этом сами спецназовцы признались мне, – к которому они побоялись бы подходить. Телецентр был настолько грамотно заминирован и так грамотно выставлена оборона, что они понимали: в случае штурма у них будут огромные проблемы. У меня было три линии обороны, три линии минных полей, мины-ловушки, замки минные: там всё было расставлено с умом. Они бы не прошли. И они не пошли.

17 апреля в самом Донецке случился первый бой: «сепары» попытались захватить часть внутренних войск МВД, началась перестрелка, погибшие были с обоих сторон.

Всякий, кто посетует на незаконность и, более того, негуманность происходящего, при минимальном размышлении сможет догадаться, что в Донецкой и Луганской областях началось, а вернее сказать – продлилось ровно то же самое, что и почти всю зиму происходило на Майдане, а затем в других городах Западной Украины, где захватывались милицейские части и оружейные склады.

Всякий не признающий этой элементарной картины – фарисей.

Донбасс всего лишь стремительно обучался на чужих примерах борьбе за собственную свободу. Просто представления о свободе в разных частях Украины оказалось диаметрально противоположными.

19 апреля под Славянском восставшими были разоружены 26 сдавшихся в плен десантников 25-й аэромобильной бригады ВСУ.

20 апреля на блокпосту Былбасовка возле Славянска произошла стычка с бойцами «Правого сектора», пытавшимися прорваться на четырёх джипах на стратегическую гору Карачун. Погибло трое ополченцев и один из бойцов «Правого сектора». Два джипа сгорели.

24 апреля украинские силовики выбили восставших из горсовета в Мариуполе. (Но ситуация там ещё не раз изменится.)

В тот же день на окраине Славянска ВСУ захватили три блокпоста. (И позже их оставили.)

1 мая, после очередного митинга в Донецке, восставшие (в основном, безоружные люди) пошли на штурм прокуратуры, которая по-прежнему подчинялась новой киевской власти, и оставалась последним органом власти, не подчинявшимся ДНР.

В результате часового противостояния с нацгвардией было 26 раненых с обоих сторон.

Прокуратуру взяли. Флаг Украины, висевший над зданием, сожгли.

* * *

Вся эта донбасская история в очередной раз наводит на простые мысли.

Мы общались как-то с Андреем Пургиным – в пору, когда он ещё был одним из первых лиц в Донецкой народной республике и возглавлял Народный совет.

Пургин – невысокий, самоуверенный, быстро говорящий человек, любящий горький шоколад, и похожий сразу на трёх писателей-почвенников одновременно: Абрамова, Белова и Личутина.

Пургин из тех людей, которые однажды решают: «I have a dream» – и потом, вдруг, их мечта сбывается, вопреки всему.

Лет за десять до возникновения Донецкой народной и Луганской народной республик, Пургин уже болел идеей Новороссии – в связи с этим он годами находился под колпаком украинским спецслужб, и не сажали его, во-первых, из лени, во-вторых, по той причине, что ничего экстремистского он не совершал, а в-третьих, и это главное, на Украине, как и в России, самые серьёзные люди всегда уверены, что всё и всегда решают исключительно они.

А всякие фрики созданы для того, чтобы оставаться фриками навек.

Вообще этот закон, как правило, работает. Работает, работает, работает – а потом, вдруг раз, и отключается.

В наши времена он отключается настолько часто, что впору формулировать новый закон.

На территории СССР, да и на территории Евразии, включая часть европейских стран, столько раз менялась власть – вчера ещё, казалось бы, совершенно незыблемая, – что уже можно было бы научиться делать из этого какие-то выводы. Но никто не делал.

Когда всё закружилось, Пургин – он сам мне говорил – однажды виделся с Ринатом Ахметовым: негласным хозяином Донбасса, владельцем такого количества мощностей, производств и хозяйств, что влияние его было близко к абсолютному.

Он был настолько богат, что мог позволить себе подарить Донецку стадион стоимостью 400 миллионов долларов.

Возле этой, действительно бесподобной, будто выстроенной космическими пришельцами, «Донбасс Арены», я любил прогуливаться в солнечные дни 2014 года: тогда Донецк бомбили в ежедневном режиме, и в эту самую «Донбасс Арену» тоже периодически прилетало.

Характерно, что про Ахметова я услышал ещё раньше – когда крымская история даже не начиналась, но уже громыхал Майдан.

Мы встречались с очень влиятельными людьми, из высоких околокремлёвских сфер. Они – скорей, в шутку – спросили у меня: «Что будем делать с Украиной?»

Я сказал: Крым и Донбасс надо забирать, условия для этого есть.

Большие люди снисходительно покивали большими головами. Я отлично отдавал себе отчёт, что они принимают меня за редкостного чудака и мечтателя.

В тот раз мне терпеливо объяснили, что Донбасс никуда не денется – там сидит Ринат Ахметов, а он, в сущности, наш человек.

По данным журнала «Forbes», состояние Ахметова к 2014 году составляло 11,2 млрд долларов – он был самым богатым украинским бизнесменом и владел двумя десятками крупнейших донбасских предприятий.

Я тоже покивал головой. Толком не зная тогда, кто такой Ринат Ахметов, и не пытаясь даже мысленно сформулировать своё к нему отношение, я осознавал простую вещь: Ринат не мой, а «их» человек.

В «их» категориях не существует независимого Донбасса, там нет Новороссии, хоть в качестве отдельного государства, хоть в составе России. Зато там имеются и много весят какие-то очень далёкие от меня вещи, вроде финансовой целесообразности, международных норм и общности экономических интересов.

Ещё там существуют «серьёзные люди», которые с удовольствием иной раз пообщаются с чудаками и фриками, но сделают всё равно так, как диктует им их здравый смысл.

Их здравый смысл, а не наш.

Пургин что-то, скорее всего, столь же радикальное, или, может быть, менее радикальное, но более конструктивное говорил Ахметову, а тот ему отвечал, что у него триста тысяч рабочих, и тридцать тысяч охраны, или три тысячи курьеров – я не знаю этих цифр, вы сами можете уточнить, – в любом случае Ахметов, наверное, не очень понимал, зачем он всё это объясняет какому-то Пургину.

Тот самый Ахметов, который мог на свои карманные деньги без труда вооружить армию, эскадрилью, межзвёздную экспедицию.

Стоит вспомнить и головастого, небритого, не очень умеющего улыбаться Павла Губарева, за которым, как и за Пургиным, никто не стоял.

У меня, помню, в феврале 2014-го ещё оставались знакомые в Киеве, которые могли позволить себе со мной поспорить, и они писали мне: твой Губарев – выкормыш Януковича.

Я отвечал, что мне плевать; но я им, скрывать не буду, в тот момент верил. И думал: выкормыш, ну и ладно.

Оказалось, что всё враньё – Губарев выпал на донецкую, полную народом, площадь, как птенец из гнезда, и неистово стал размахивать крыльями.

Когда его избрали народным губернатором – и это показали по российскому телевидению – «серьёзные люди», в том числе ахметовские, начали предлагать ему деньги – сначала сто тысяч долларов, потом миллион долларов, потом десять миллионов – чтоб он сделал какие-то вещи, о которых его просили. (Судя по всему, ему предлагали стать человеком Ахметова, или хотя бы вслух об этом сказать. За десять миллионов долларов!)

Губарев денег не взял – а зря, потом на них можно было бы купить много оружия или нанять батальон добровольцев, или целый полк.

Когда пришло время Захарченко – Ахметов предлагал деньги и ему, причём за сущие пустяки, – что-то там нужно было сказать в интервью, сделать поклон в сторону Ахметова. Захарченко, конечно же, не сделал этого.

Впрочем, речь сейчас не о деньгах, речь о том, что «серьёзные люди» всегда уверены: за кем угодно, кто появился и стал заметен, – должны стоять некие силы.

«Кто за тобой стоит? – Никто. – Как никто? А если мы тебя убьём? – Ну, убейте. – …Нет, кто-то за тобой стоит…»

Какое-то время «серьёзные люди» пребывают в задумчивости и никого не убивают… И вдруг мир переворачивается с ног на голову.

Янукович имел целую «Партию регионов» – внутри неё был вскормлен выводок очень «серьёзных людей».

«Партия регионов» владела едва ли не всей страной, была ведущей политической силой державы, имела в хвост и в гриву политику, экономику и медиа-сферу Украины – но пришли несерьёзные люди на Майдан и «Партия регионов» от удивления раскрыла рот. В рот залетела муха, построила там гнездо, стала жить внутри.

«Серьёзные люди» всегда ждут, что кто-то придёт к ним договариваться: они так привыкли договариваться, дня не могут прожить без того, чтоб с кем-нибудь не договориться.

Но тут является Ярош, или Моторола, или ещё кто-то, не важно кто – такие, вроде бы, незначительные персонажи, которые для «серьёзных людей» были неразличимы даже в лорнет.

И вскоре всё идёт наперекосяк. С чего бы?

А история, в итоге, заканчивается тем, что в программе Савика Шустера, в разгар АТО, звучит призыв: Донбасс, одумайся и верни своего хозяина – Рината Ахметова.

Так и сказали по телевизору на всю страну: хозяина!

А то хозяин очень огорчается.

Мы сидели с Захарченко в его кабинете, когда пришла новость: Ринат Ахметов решил открыть своё телевидение в Донецке. Видимо, киевское телевидение мало действовало на дончан, и хозяина они всё никак не звали.

После двух лет войны хозяин решил вернуться.

Ахметовские ребята сняли офис в Донецке, завезли аппаратуру и сказали, что скоро начнут вещать.

– Они объявили себя телевидением? – иронично переспросил Захарченко. – Это, знаешь, как рота ОМОНа, закончив убирать поле конопли, улетела воевать в Космос с пиратами… Хорошая у них аппаратура?

– Отличная, – ответили главе, и назвали какие-то цифры, бренды и фирмы, на которые даже Спилберг отреагировал бы, подняв бровь.

– Замечательно, – сказал Захарченко. – Нам пригодится. Заберём всё. Потом кому-нибудь подарим, например, в Шахтёрск. – Ещё минуту подумав, добавил: – Может, это просто Ахметов так помогает? Напрямую не может, и…

Наверное, надо пояснить, что, произнося последнюю фразу, Захарченко шутил.

В офис, снятый людьми Ахметова, приехали люди в красивой военной форме, и за час всю аппаратуру вывезли.

…Но всё это было позже. Много-много позже.

* * *

Теперь кажется, что всё ещё могло остановиться, но…

2 мая в Одессе случилось событие, которое для многих и многих имело значение непоправимое.

В день футбольного матча произошло столкновение между активистами Антимайдана, разбившими лагерь на площади Куликово поле, и сторонниками Майдана, чьи ряды существенно пополнили футбольные фанаты.

На Куликовом поле ничего предосудительного не происходило – там собирали подписи за проведение референдума и придание русскому языку статуса государственного.

Днём к сторонникам Антимайдана заявился агрессивно настроенный человек с оружием, которого удалось связать и сдать милиции.

Когда начались столкновения (сначала возле Русского театра и на улице Греческой), неизвестный в маске выстрелил в сторонника Евромайдана и смертельно ранил его. Однако выяснить, кто был этот провокатор, впоследствии не удалось.

Так всё начиналось. А закончилось просто чудовищно.

События в Киеве, в Харькове, в Донецке и Славянске, даже при том, что погибшие были и там, столь оглушительным образом не действовали на людей.

В сущности, понятно, почему.

На киевском майдане, на площадях крымских городов, Донецка, Луганска, Харькова – имело место противостояние огромных, в основном безоружных масс с представителями силовых ведомств.

Затем это перешло в столкновение одних вооружённых людей с другими вооружёнными людьми – на финальном этапе в Киеве, в Донецке, в Славянске, в Луганске.

Всякий митинг, особенно массовый, тем более, приводящий к смене государственной власти, в любой стране мира может оборачиваться жертвами – ранеными и погибшими: в таких ситуациях это почти неизбежные потери.

Когда население берёт в руки оружие, выступая против власти, шансы противоборствующих сторон всего лишь уравниваются; что бы там по этому поводу не было написано в законах.

Происходящее в Одессе потрясло огромное количество людей показательным и каким-то разнузданным характером массовой и зверской расправы.

Не расправы безоружных активистов над озверевшими силовиками, нет! И не расправы озверевших силовиков над бунтарями.

Гражданские люди, которые посчитали, что дом Украины отныне в Европе, с наглядным удовольствием расправились над гражданскими людьми, которые думали, что будущее Украины по-прежнему в союзе с Россией.

В Харькове и в Донецке пойманных активистов Евромайдана проводили через строй, ставили на колени, заставляли просить прощения – всё это ужасно, что и говорить, – но ведь их не жгли, не рвали на части, не затаптывали насмерть.

В Харькове «правосеки» украинского неонациста Андрея Билецкого застрелили двух антимайдановцев – в Харькове! где никакой крови не пролилось ещё! – но бойцов Билецкого не сожгли за это вместе с домом.

В Донецке, да, в драке с активистами майдана, был забит толпой один боец «Правого сектора». Один. Могли бы всех активистов убить. Но не сделали этого, и не собирались делать.

В Одессе же евромайдановцы разгромили палаточный городок «сепаратистов», организованно загнали их в здание Дома профсоюзов и вдохновенно, с ликованием сожгли.

По официальным данным, в одесском Доме профсоюзов погибли 48 человек, в том числе старики, женщины, подростки. 214 пострадали. Хотя есть предположения, что погибших гораздо больше.

Очевидцы, из числа выживших в здании, рассказывали: «Получалось, что те, кто успел добраться до окон, разбить стёкла, не растерялся, те спаслись. А старики, женщины перепугались и сгорели заживо. Некоторые выбирались на карниз, но под ёлками стоял снайпер. Впереди его закрывали люди с видеокамерами, которые снимали падающих из окон, специально этого снайпера прикрывая, а он с колена расстреливал людей».

Свидетельств, что у нападавших было огнестрельное оружие и они стреляли по окнам, – более чем достаточно.

Глава управления Госслужбы Украины по ЧС в Одесской области Владимир Боделан рассказал, что сначала буквально умолял активистов Евромайдана допустить спасателей к зданию – так как милицию ему в помощь не дали, сколько не звонил в высокие кабинеты, – и только после долгих уговоров спасатели смогли начать работу. Они вынесли и вывели из здания более 350 человек, при этом многих выбравшихся из здания страшно избивали.

Подъехавших пожарных и «скорую помощь» к Дому профсоюзов не допускали всё те же бесноватые ребята и девчонки – радетели и победители Майдана.

Когда пожар уже потушили, евромайдановцы всё равно стояли у здания, ожидая, не явится ли чудесным образом ещё кто-нибудь живой.

На следующий день после массового убийства, сотни блогов на Украине полнились радостью и спесью по поводу «жареной ваты» и «горелых колорадов».

Во время демонстрации кадров пожара в Доме профсоюзов, собравшаяся в программе Савика Шустера публика начала… аплодировать. Им – понравилось.

Трагедия стала поводом для совершенно аномального по глупости и подлости вранья некоторых сторонников Майдана, сначала утверждавших, что массовое убийство в Доме профсоюзов – это провокация российских спецслужб, затем, что собравшихся в Доме профсоюзов поддерживала одесская милиция (поддерживала, но убивать не мешала?), затем, что сгоревшие были вооружены (а почему они не покосили из пулемётов своих убийц?).

Характерен в этом смысле пост активиста Майдана, российского журналиста Аркадия Бабченко, опубликованный по, простите за чудовищный каламбур, горячим следам на «Эхе Москвы».

«По поводу Одессы могу сказать только одно.

Вооружённые люди пришли за спинами ментов, желая бойни и трупов? Вооружённые люди получили бойню и трупы.

Они думали, что это будут не их трупы? Нет. Это будут и их трупы тоже.

Всем русским “патриотам”, орущим теперь про фашистов и желающим “закатать хохлов в асфальт”, – вы думаете, не будет и ваших трупов?

Нет. Будут и ваши трупы. Если начнётся по-настоящему – без ваших трупов не обойдётся. Никак. Поверьте.

Вы ждали, что будет как-то по-другому? Что достаточно побрызгать истеричными слюнями в монитор, и жидобандеровцы самозакатаются в асфальт и иннигилируются?

Нет. Они будут сопротивляться.

Если людей начать убивать – они будут убивать в ответ.

Кто бы мог подумать, да?

“Здесь будет тотальная партизанская война” – вас же предупреждали?

Вас же предупреждали, правда? Что посеяли, то и пожали».

Характерно, что вскоре Бабченко получит европейскую – если точнее: шведскую – правозащитную премию за беспримерную честность, смелость и бескомпромиссность.

Что ж, в каком-то смысле шведы правы: это и беспримерно, и смело, и бескомпромиссно.

«Вооружённые люди пришли за спинами ментов, желая бойни и трупов? Вооружённые люди получили бойню и трупы», – это он так про десятки сгоревших заживо, в адских муках, людей? В том числе – женщин и стариков?

О, перед нами мощный тип, любимец российской либеральной общественности, и совсем не рядовой блогер – но один из лидеров фейсбука по количеству подписчиков: хорошо поставленный голос колоссальной аудитории.

Не очень просто понять резоны шведских правозащитников, одаривающих своей благосклонностью человека, нашедшего такие твёрдые и мужественные слова для оправдания и объяснения омерзительного злодеяния; но это их дело.

Расчёт всех, кто одобрительно или, как вышепроцитированный тип – с наигранной стоической суровостью, воспринял массовое сожжение людей, был прозрачен и прост: запугать «сепаратистов» Юго-Востока – и в первую очередь Донбасса.

Но обернулось всё противоположным образом.

Если нужен истинный отсчёт войне: война началась 2 мая на Куликовом поле.

Потому что именно после 2 мая в ополчение Донбасса пришли сотни людей. Вскоре их будут тысячи. Затем счёт пойдёт на десятки тысяч.

Покатилась история с горки.

В тот же день, 2 мая, был предпринят первый штурм Славянска.

ВСУ заняли гору Карачун с телевышкой к югозападу от Славянска. Оттуда они начнут обстреливать город, одновременно обвиняя в этих обстрелах «сепаратистов».

Во время штурма были сбиты из ПЗРК два вертолёта огневой поддержки Ми-24 и повреждён десантный вертолёт Ми-8.

3 мая ВСУ была произведена стихийная и весьма бестолковая попытка взять Краматорск.

5 мая началось противостояние ополчения и ВСУ у села Семёновка, стоящего на самом переднем краю, перед Славянском.

* * *

– Какие были ощущения тогда? – спрашиваю я у Захарченко.

– Было ощущение, что нас всех поубивают. Не просто поубивают, а раскатают в хлам. Началась борьба за выживание.

Я молчу. Он курит и что-то листает в компьютере на столе. Что-то не связанное с насущными делами, я по его лицу научился определять. Чаще всего какие-то военные донбасские ролики в youtube крутит.

– Помнишь, с какого момента военная работа начала сочетаться с административной? – спрашиваю я.

Захарченко поворачивается ко мне:

– Любое создание воинского подразделения связано с административной работой. Мы создали штаб. Наша группа взяла горисполком. Я прекрасно понимал, что он будет нужен новой стране.

Мы в ОГА держали только седьмой этаж – а вообще наше подразделение заходило туда только, когда нужно было оказать силовую поддержку. Мы зашли и вышли, зашли и вышли. А горисполком захватили мы. Во время захвата только разбили форточку и сломали ручку в туалете. В один прекрасный момент горисполком стал центром ДНР, потому что там остались все отделы, которые необходимы для существования города и всей страны. Это благодаря тому, что мы не дали его разнести.

Нас очень долго обвиняли, что мы его держим, зато сейчас никто ничего не скажет. Потому что если бы разнесли горисполком, то потом вообще ничего бы не было.

Понимая, что это здание нужно, я его взял. Плюс штаб. Плюс налаживание контакта с общественностью и с бизнесом, но это не было первоначальной задачей. Основной моей задачей было: собрать роты, батальоны, создать армию или хотя бы, на первом этапе, подразделения, на которые можно было бы рассчитывать.

– С вами тогда хоть кто-нибудь встречался? Я имею в виду: какие-нибудь из Киева были ходоки?

– Ходоков из Киева не было – кроме одного, генерала Владимира Рубана: он приезжал с целью обмена взятых в плен офицеров СБУ. Мы поменяли их на Лёню Баранова и Павла Губарева.

В тот же день, 7 мая, когда Павел Губарев вышел на свободу, из России появилась новость, на которую народ Донбасса, кажется, не обратил должного внимания.

Президент России Владимир Путин попросил руководство ДНР и ЛНР перенести на другой срок дату референдума.

Значение этой просьбы очевидно: никаких планов на Донбасс у российского руководства не было. В Кремле представления не имели, что с этим делать.

8 мая депутаты Верховного Совета ДНР посоветовались и оставили дату прежней – 11 мая. Поздно переносить, решили на Донбассе. А то всех тут, под улюлюканье, пожгут.

9 мая более 100 бойцов «Национальной гвардии» Украины заняли пансионат «Шахтёрские зори» в Донецке, но в тот же день были выбиты приехавшими на двух «Камазах» бойцами батальона «Восток» и ополченцами из Горловки. Двое нацгвардейцев погибли, остальные сложили оружие.

В тот же день, 9 мая, произошло очередное побоище: во время празднования Дня победы в Мариуполе случилось столкновение с нацгвардией.

Результат – 9 погибших и 42 раненых среди пророссийски настроенных жителей Мариуполя.

Мариупольцы пришли поддержать городскую милицию, которая на тот момент отказалась выполнять приказы местной, присягнувшей Киеву, власти и, по сути, сохраняла нейтралитет.

Здание МВД уже было окружено силовиками. При пока не выясненных обстоятельствах, внутри начался пожар. По разным данным, погибло до 50 сотрудников милиции.

На следующий день в Мариуполе объявили траур, что не помешало замайданным активистам поджечь здания городской прокуратуры, городского совета и местной войсковой части. В городе начался хаос и воцарилось безвластие.

9 мая снайпер, находившийся на позициях ВСУ, убил 12-летнего мальчика в Славянске.

Все эти известия действовали на жителей Донецка ошеломляюще.

Захарченко как-то признался, что со 2 по 12 мая, за эти десять дней, едва ли проспал десять часов: бешеная нервная нагрузка и жуткая круговерть.

Они взяли на себя смелость объявить о создании нового государства. Небывалой, отсутствующей на земной карте страны.

В последние дни перед референдумом были постоянные совещания: Пургин, Пушилин, Губарев, Александр Ходаковский, Захарченко…

11 мая прошёл референдум. Явка оказалась очень высокой: огромные толпы были на всех открытых участках.

Андрей Пургин, уже будучи главой Народного совета ДНР, рассказывал: «Я помню эти очереди невероятные, люди стояли по шесть часов… Всё строилось на чистом альтруизме, работа комиссий не оплачивалась. Вручную выписывались данные из паспортов, возили бюллетени и протоколы, и все знали, что работают бесплатно… Не было никакой типографии. Было собрано огромное количество плоттеров, которые поставили в ЦИКе, и люди всю ночь стояли и перекладывали бумагу. Там же ложились спать, их сменяли другие, но печать не останавливалась… Это был подвиг Донбасса».

По данным правительства ДНР, на выборы пришло 74,87 % от общего количества избирателей, 89,07 % из них проголосовали за независимость новой республики.

Украинские СМИ, как могли, острили по поводу этих выборов; но правду они всё равно знали. Донбасс отказался признавать итоги Майдана.

И за эту правду надо было отомстить.

Киевские власти оказались последовательны – как они не пытались договориться с крымским населением, до тех пор, пока Крым не вышел из состава Украины, так же произошло и с Донбассом: разговаривать, посчитали в Киеве, не с кем, – надо давить.

К концу мая бои шли уже по всем направлениям: Славянск, Краматорск, Карловка, Луганск и луганщина, Донецк.

* * *

25 мая на Украине прошли президентские выборы. В ДНР и ЛНР, взявших управление в свои руки, выборы не проводились. Вместо этого на территории республик Донбасса было введено военное положение.

Президентом Украины стал Пётр Порошенко.

В тот день в донецком аэропорту едва не попало в окружение практически всё ополчение Донецка, включая Захарченко и командира батальона «Восток» Александра Ходаковского.

Это уже второй случай, когда для ополчения и Донецкой народной республики всё могло закончиться, едва начавшись.

– Для меня, – рассказывал Захарченко, – понимание, что в аэропорту происходит что-то не то, началось с момента, когда я увидел заходящие МиГи на город. Я тогда созвонился с Александром Ходаковским и спросил: «Что случилось?», он ответил: «Нас атакуют, и уже идёт бой в аэропорту».

Есть мнение, что Ходаковский закулисно договорился с кем-то из офицеров ВСУ о том, что он беспрепятственно возьмёт аэропорт под контроль.

Но когда ополченцы вошли в здание нового терминала, из старого терминала их начали обстреливать. Вскоре новый терминал атаковали два самолёта и четыре вертолёта.

Пётр Порошенко дал приказ любым способом зайти в город. Он желал заполучить Донбасс в качестве немедленной, первой президентской награды.

«Договорённость» обернулась жесточайшей подставой.

Ополченцам был дан сигнал об отходе из аэропорта.

Грузовики, полные раненых, помчались в сторону города, но угодили под обстрел – причём, обестреляли свои же: произошла чудовищная, непоправимая ошибка.

Надо сказать, что именно тогда, в аэропорту 26 мая, впервые на донбасской войне появляются ополченцы из Чечни.

Слухи о «чеченских наёмниках» циркулировали давно, но в Славянске, как позже выяснилось, не было ни одного чеченца вообще.

Первая группа чеченских добровольцев появилась в Донецке как раз накануне боя в аэропорту. Бо́льшая часть из них погибла, находясь в тех самых злополучных грузовиках.

Что было дальше, рассказывает Захарченко:

– Я спросил Ходаковского: «Чем могу помочь?», и получил ответ: «Прикрывай, если сможешь, левый фланг, или нас возьмут в окружение». Мы с частью моих бойцов сразу ринулись с «корабля» в бой, потом удалось организовать отступающих ополченцев – они потеряли командование, неразбериха была страшная, и те люди, которые отступали, просто не понимали, что делать. Мы стремительно собрали ещё взвод, около 30 человек, закрепились, и буквально через полчаса подошла первая рота «Оплота», заняла оборону от церкви до самого «Метро». После укрепления мы отбили две атаки, и я перешёл в командный пункт Ходаковского. Картину боя мы наблюдали непосредственно с передовой. С этого момента и до самой глубокой ночи мы не ушли, пока последние ребята не покинули аэропорт.

Потом до пяти часов утра по посёлку выводили отступивших, разбитых, подавленных людей, боролись с диверсантами, которых запустили из аэропорта, и 27 мая в 6 утра я пришёл домой. Я уже тогда был ранен, но, если честно, ничего сначала не понял. Задача украинских силовиков была: заманить все силы ополчения в аэропорт. Счастливая случайность, что заходили не все сразу. Если бы зашли с двух сторон, кольцо бы замкнулось. За один день мы потеряли бы всю «армию», то есть все подразделения, которые стояли в Донецке: 90 % местных ополченцев находились в аэропорту к тому моменту. Мы тогда не имели достаточного опыта. Некоторые подразделения были просто толпой мужиков с оружием… Аэропорт дал нам хороший урок, мы его поняли.

Общие потери ополченцев в тот день составили 35 человек. Украинские СМИ сообщили о 200 убитых.

Вице-премьер правительства ДНР Александр Тимофеев – позывной Ташкент, – который был в том бою рядом с Захарченко, потом показывал мне дерево, за которым он прятался во время очередной атаки одного из украинских вертолётов.

Надо сказать, что Ташкент – рослый и богатырского телосложения мужичина – был примерно в два раза шире этого дерева.

Хохоча, он рассказывал, как пытался стать меньше, ниже, незаметней, а крону в тот момент буквально состригали у него над головой.

– Я рядом с ним стоял, – минут десять спустя дорассказал мне Захарченко в машине. – Слышу, он бубнит что-то. Прислушался: а он «Отче наш…» читает…

И Захарченко потешно изобразил, каким голосом Ташкент читал молитву.

…Но пока он изображал, я услышал, что сам Захарченко молитву эту знает назубок…

– Потом нас украинский снайпер в посадке возле аэропорта держал часов шесть, – продолжал Захарченко. – Залегли и лежим, деваться некуда. Шесть часов! Все анекдоты пересказали, какие помнили!

…На войне, как обычно, всё рядом: смех, смерть.

* * *

С самого начала войны и все первые трудные годы главой министерства связи ДНР был Виктор Яценко. Признаться, я поначалу был озадачен тем, что он уже министр: Яценко очень молодо выглядел.

Потом удивился тому обстоятельству, что Яценко отец двух детей – и он перевёз их, вместе с женой, из Херсона сюда, в Донецк – во фронтовой город.

Следом меня вовсе ошарашило известие о том, что он – полковник армии ДНР.

Полковника Яценко получил личным приказом Захарченко.

С другой стороны, а что мы хотим – имело место не просто гражданская война, но ещё и становление новой государственности. Вот уж где можно было воочию наблюдать вертикальную мобильность.

– Ты чем занимался в Херсоне? – поинтересовался я.

– Производство картриджей и совместимого расходного материала для лазерной техники.

– Ничего не знаю об этом, но круто. Как там жизнь, в Херсоне?

– Херсон – это большое болото. Город морских академий и мореходок. Ежегодно город выпускает порядка 12 тысяч выпускников. И вот эти 12 тысяч человек могут трудоустроиться в любой точке мира. Через 2, 3, 4, 5 лет человек, который выпустился, либо старпомом, либо механиком, либо ещё кем-то получает от 7,5 до 25 тысяч долларов в месяц на какой-нибудь барже. И вот ситуация – в городе, где нет вообще производства – в любом торговом центре каждые шесть метров ювелирный магазин. Выходишь из торгового центра – каждые шесть метров ломбард. Это я называю «херсонский круговорот золота». Моряк жутко кутит на протяжении 3–4 месяцев, пока он дома. Машины покупает и тому подобное. Убитый город, почти нет дорог, но есть шикарнейшие тачки, шикарнейшие рестораны – в Донецке, наверное, нет такой кухни в ресторанах, как в Херсоне. Такая специфика: город для моряков и блядей. Вот почему и протеста нет: нормальный мужик ушёл в море.

– Протест ушёл в море, – повторил я.

– Да, а все, кто остались, они обслуживают 30–40 тысяч человек, которые периодически возвращаются королями и оседают там.

– А ты кем там работал? Наёмным менеджером?

– У меня было собственное производство. На самом деле деньги, которые у меня были, я заработал на Олимпиаде в Сочи. Я занимался подрядами по строительству СКС, WI-FI, оснастил отель «Radisson Blu» на побережье Имеретинской бухты. И когда встал вопрос, что делать и куда везти деньги, я решил, что нужно ехать только к себе на родину, в Херсон. Туда я и привёз заработанное в 2013 году. Основал производство, подготовил филиалы во Львове, в Черновцах, и решил открывать офис в октябре-ноябре. Но началась вся эта суматоха – и в декабре я уже был в Киеве, в Мариинском парке на Антимайдане.

– И что тебя привело на Антимайдан с таким баблом? Ты же мог пригодиться «новой процветающей Украине»?

Говоря с Виктором, я чувствовал словно бы нарастающий зуд в голове: что-то не совпадало. Наконец, я понял: Яценко не должен быть попасть в ополчение никогда. Его тип являл собой не просто слом шаблона, а реальный сбой существующей внутри меня системы представлений. Передо мной сидел безупречно одетый молодой человек: костюм, ботинки, отлично выбритый, чётко поставленная речь, уверенная жестикуляция. Так выглядит «золотая молодёжь»; правда, в отличие от колоссального количества представителей этой прослойки, Яценко зарабатывал, судя по всему, исключительно своими мозгами.

Но зачем ему могло понадобиться ополчение Донбасса? Шахтёры эти, Моторола, казаки? – это же вообще не по его части.

Яценко не очень удивлялся моим вопросам, и за минуту терпеливо объяснил, что евроассоциация означала, во-первых, (и как ни странно) крах его собственного бизнеса, во-вторых, крах сельского хозяйства в Херсонской области, в-третьих, коллапс огромной части украинской промышленности.

– То есть это с экономической точки зрения, – говорил он. – А идеология у меня, конечно, была. Я уже в детстве на контурной карте Россию рисовал вместе с Украиной и не воспринимал никакие другие границы, потому что город Херсон основал князь Потёмкин по указу Екатерины. И я всем рассказываю, почему Херсон был так назван, это мало кто знает.

– Я тоже не знаю, – признался я.

– Когда Екатерина решила получить доступ к Чёрному морю основательно и навсегда, она объявила войну Османской империи. Из Парижа в Петербург было послано Великое посольство. Пока посол ехал из Франции, Екатерина отдала приказ срочно основать крепость Херсон. И когда приехал посол и спросил, на каком основании была объявлена война Османской империи, она сказала, что мы освобождаем наши исконные земли. В городе Херсоне, объяснила Екатерина, князь Владимир принял христианство.

Тогда, где именно находится крымский Херсонес, в котором на самом деле и было принято русскими христианство, мало кто понимал.

– Замечательно: без интернета невозможно было проверить, где раньше находился Херсон, – засмеялся я. Екатерина была остроумная женщина.

– Ну а потом в Херсонскую губернию, – продолжал Яценко, – входила Таврида, Одесса, частично нынешняя Кировоградская область. Соответственно, здесь располагался административный центр российской экономической зоны, по причине того, что в Херсоне изначально были верфи. Но верфи затем убрали и перевезли в Николаев. И остался большой никому не нужный город.

– И как ты из своего большого, никого не нужного города попал в Славянск? Тут на Екатерину уже не сошлёшься.

– Два месяца я провёл на Антимайдане в Киеве. Поучаствовал в первой драке, когда там только начиналась мясорубка. Я был на зачистке улицы Грушевского, был на площади Незалэжности. В последний день в Мариинский парк привозил арматуру. Я уже понял, что будет рубилово, и поэтому лично ездил на металлобазу под Киевом, покупал арматуру. И потом я выводил из Киева всех активистов херсонских – нас было 900 человек. Тогда стало ясно, что надо брать поезд в аренду. Если бы выходили на автобусах, нам бы не дали выйти. Людей мы вывезли на поезде.

Я покачал головой: вот это да.

Наконец, догадался спросить, какого он года рождения. Оказалось – 1985-го. Ну ладно тогда. Я-то первые полчаса думал, что этому парню едва за двадцать.

Но чем больше присматривался к нему, тем лучше понимал, что изначальное впечатление было ошибочным: мимика и глаза выдавали быстро думающего и давно уже взрослого человека.

– Мы тут же пошли к херсонскому губернатору Костюку. Он сам дончанин, с Ильменского района. У нас с ним всегда хорошие отношения были. За небольшой срок он сделал немало для области. Говорим ему: всё, началось рубилово. Он говорит, что нет, нужно договариваться, нужно обеспечить охрану ОГА. Я ему говорю: всё, там людей убивают, поздно, надо разворачиваться к Москве, ведь Москва – это всё-таки наши… Председатель Харьковской ОГА Михаил Добкин устраивает мероприятие в Харькове, где должны были принять решения о создании Новороссии. Мы вчетвером едем от Херсонской области на Харьковский съезд, но там уже пошёл слив. «Партия регионов» была не в состоянии что-либо сделать, и мы вернулись в Херсон. Дома выяснилось, что моя машина в розыске: уже есть фотографии, как я привожу арматуру, как я эту арматуру выгружаю. Семью я уже вывез до этого – в Сочи, у меня жена сочинка. Машину свою прячу, и на машине брата мы выезжаем в Крым. В Крыму на тот момент никакой таможни нет. Там творится что-то непонятное. Еду в Москву. Пока я в Москве – в Крыму появились «вежливые люди» – и понеслось. Пытаюсь в Москве найти людей, которым можно объяснить, насколько важна с точки зрения стратегии Херсонская область. В Херсоне есть электричество и вода – то, что нужно Крыму.

Возвращаюсь в Крым – и в это время происходят события в Одессе. Двое ребят из Одессы, которых я встречал в Мариинском парке, – Андрей и Сергей – сгорели в Доме профсоюзов. И тогда я понял, что нужно делать выбор. Отцу позвонил и сказал, что еду в Донецк. Он благословил. Жене сказал, что поехал в командировку, типа у меня какой-то подряд, и что две недели меня не будет. Она меня до сих пор за это упрекает. И всё, отправился в Донецк. Границу перешёл, она была ещё «укропская». А все мои украинские документы – права и так далее, – остались в Киеве. Я под Киевом снимал дом – там и лежат, быть может, до сих пор все мои вещи, компьютер…

Приехал в Донецк и в свой день рождения попадаю к Паше Губареву в кабинет. Я пришёл с кучей идей того, что я могу сделать. Спрашиваю, как у них обстоят дела со связью.

– Он пришёл и предложил на основе шифрованной телефонии проект, – продолжилприсоединившийся к нам Губарев, легко качнув, в командирской своей манере, большой головой в сторону Яценко, но на самого Яценко не глядя. – Мы сразу его приняли и дали деньги. Первая связь была установлена по линии Донецк – Славянск. И эту связь ни разу укры не перехватывали.

– Вот он про себя не всё рассказывает, – наконец, улыбнулся Губарев и быстро посмотрел на Яценко. – Когда его уже назначили министром, – а министерство многопрофильное: почта, городские телефоны и фельдъегерская служба – всё нужно было сразу налаживать, – Губарев повернулся ко мне, – так он реально жил на работе, даже одежду не менял.

– А я как панк, – ответил Яценко, и тоже чуть улыбнулся.

Он вообще, заметил я позже, никогда не смеётся в голос: я, по крайней мере, так и не услышал его смеха. По типажу Яценко – всегда серьёзный отличник. Отличник сначала в школе, потом отличник в институте. Следом зарабатывает свой миллион, или десять миллионов, или даже пятьдесят…

А затем, когда на Майдане начинается война, закупает арматуру.

– …Я и в Москве жил, и в Великобритании учился, – дозированно выдавал детали своей биографии Яценко.

– С ума сойти, ты ещё и в Англии учился, – мрачно отметил я. – Сколько в твоём донецком министерском штате было человек поначалу?

– Был я, потом ещё два человека. Первые три сотрудника, которые у меня были: один из Петербурга, второй из Москвы, третий из Казани. Это был отдел спецсвязи. У парня из Петербурга была «Лада Гранта», на которой мы побывали и в Славянске, и в Лисичанске, и в Изварино – и где только не были! Мы даже хотели ролик сделать про эту машину.

– Знаешь, как этот человек принимал людей на работу? – Губарев снова кивнул головой в сторону Яценко. – Спрашивал: что ты можешь сделать? «То-то и то-то» – «Хорошо, завтра выходи к восьми».

– Я всем давал шанс, – безо всякого пафоса объяснил Яценко. – У меня 30 % министерства не имеет высшего образования.

– И все, в основном, старше тебя? – спросил я.

– Конечно, – ответил он.

Под самый вечер Яценко немного развеселился – я пил водку, он чай, и что-то в этом чае на него подействовало; особенно меня позабавил рассказ о том, как Яценко явился к Игорю Стрелкову в Славянск.

– В Славянске, – рассказывал Яценко, – такое обоюдное доверие было, все друг другу улыбались. «Люди к нам идут и нас поддерживают? Добровольцы из России? – ууух!» В общем, как я попал к Стрелку – приехал с телефоном и сказал: «Я буду делать вам спецсвязь. Позывной “Яцик”». Он такой: «Что от меня нужно?». Я ему сказал, что нужен его офицер связи. Он мне даёт своего офицера связи: всё, мы пошли в здание СБУ, в его кабинет. Я поставил связь, рассказал, как пользоваться. Он говорит, сколько ещё телефонов есть? Я говорю, что ещё пять телефонов. «Нужно в Краматорск, Артёмовск и в Дружковку ставить». Всё, есть, понял. Ни паспорта не спросил у меня Стрелков, ни откуда я, ни что я. Вот это факт. Все подумали, что меня ФСБ прислало. Хотя это была моя личная затея, потому что я в телефонии разбираюсь и знаю, как что зашифровать.

Первый раз у меня спросили документы, когда оформляли удостоверение на начальника связи, то есть, когда меня передали в подчинение Хмурого[3]. Он поинтересовался, что именно я буду делать. Я ему ответил, что могу то-то и то-то. Ну, давай, говорит, возглавишь у меня 4-й отдел радиоразведки и спецсвязи. И тогда он мне штатку подписал. Вот в тот день я первый раз показал документы. Это был конец августа. То есть май, июнь, июль, август – четыре месяца у меня документов никто не смотрел…

…В марте, апреле, мае, понимаю я, любой человек, приехавший в Харьков, в Одессу, в Донецк, в Луганск – хоть бы он был вовсе городским сумасшедшим – мог сказать: здравствуйте, я полковник Иванов – и его допускали куда угодно.

Все хотели верить в «руку Кремля».

В неё верили в Киеве и на Западной Украине, в неё верили в модных московских кафе; но самое главное – в неё очень верили ополченцы.

Но ополченцы, конечно же, первыми поняли, что никакой руки Москвы нет.

…Сидя за одним столом с Яценко, и то смеясь, то поражаясь его рассказам, я всё равно время от времени забывался и снова не мог понять: нет, всё-таки зачем было парню из Херсона – который имел подряды на Олимпиаде в Сочи, открывал филиалы своей фирмы во Львове и в Черновцах, – зачем ему понадобилось тянуть провода от одного отряда бородатых ополченцев к другим разбитным, гулевым, чубатым сепаратистам?!

* * *

Догадываясь, что наткнулся на какую-то аномалию, я отдельно обсудил схожие темы с Павлом Губаревым, стоявшим, как мы помним, у самых истоков донбасской истории.

– Ты, накануне всех событий, имел своё рекламное агентство? И нормально себя чувствовал?

– Условно я мог себя отнести к «среднему классу». Мне до среднего класса чуть-чуть не хватало. Я мог себе позволить ездить по Европе всё лето, мог себе позволить всякие «ништяки», собирался квартиру покупать.

(Мысленно я пожал плечами: человек, который может всё лето ездить по Европе и купить в недешёвом Донецке квартиру – именно что средний класс, безо всяких «условно».)

– Дело не в этом, – говорит Губарев. – Широкий средний класс не построишь на присасывании к активам.

– Нет, – перебиваю я его, – Паш, вопрос об общечеловеческих приоритетах. «Средний класс», как многим кажется, всегда выбирает бабло, либо личную возможность его зарабатывать, как абсолютную ценность. Неважно, каким образом, – более-менее в рамках закона. Поэтому в Москве «средний класс» ходит на Болотную и на Марши мира, сплошь и рядом, хотя и не всегда, поддерживая в войне Майдана и Антимайдана – киевскую власть.

– Москвичи в этом плане почему-то другие, – задумчиво говорит Губарев. – Объяснить мне это сложно. Я не совсем понимаю Москву. Я там не жил.

– И я там не жил, – говорю я. – Но это слишком часто – так.

– Майдан был нам чужд на уровне культурноисторических идей и мифов, – подумав, пояснил Губарев. – В душе все поддерживали антикоррупционную борьбу. Антиолигархические лозунги были очень комплиментарны и среднему классу на Донбассе. Просто об этом не принято было говорить, чтобы не лить воду на мельницу Майдана. Поэтому мы осуждающе смотрели и осуждающе молчали. Что касается «среднего класса», то присосками власти может быть только ограниченное количество людей. Думаю, в майданное движение пошла та часть «среднего класса», которая не пристроилась в присосочно-отсосочную пирамиду. А я не собирался в неё встраиваться. Она мне противна по духу. Я старый революционер, красный националист, мне всё это претило. Я тихо ненавидел эту власть, хотя мне иногда приходилось с ней иметь дело.

«Нет, Паша, – думал я. – Ты всё говоришь правильно, но ты был именно “средний класс”, вне зависимости от того, встроил ты себя в пирамиду или нашёл место возле. В любом случае, ты был успешнее огромного количества участников Майдана. Как, впрочем, и Виктор Яценко, с которым мы обсуждали ровно ту же самую тему».

Если вспомнить Харьков, размышляю я дальше, там поначалу все знали главу местного «Оплота» Евгения Жилина – чьи антимайданные ролики так подействовали в своё время на Захарченко. Когда никто ещё ведать не ведал ни одного из будущих персонажей и героев донбасской войны – все уже слышали про Жилина и его «Оплот». Но ведь Жилин тоже занимался бизнесом: у него был бойцовский клуб по боям без правил, и он имел возможность системно помогать ветеранам Великой Отечественной – не спорадически, а из года в год. Жилин был удачливым представителем «среднего класса», хоть и со специфическими увлечениями.

Был в Харькове ещё и другой важный человек – Алексей Верещагин. Он водил многотысячные толпы на штурм администраций; после чего Верещагина повязали украинские спецслужбы.

С Верещагиным я тоже общался – в Луганске, в октябре 2014 года. Выкупленный из украинской тюрьмы (да, так можно было), он служил в подразделении ополченцев «Ночные волки». Огромный, бритый наголо, харизматичный тип моего возраста. Верещагин до войны был руководителем производства – что-то связанное то ли с кирпичом, то ли с бетоном.

Идём дальше?

Денис Пушилин окончил Донбасскую национальную академию строительства и архитектуры, факультет «экономика предприятия», потом был функционером движения «МММ», и тоже, говорят, не бедствовал.

Или Дмитрия Трапезникова вспомним – одного из замов Захарченко, который в свои тридцать с лишним лет руководил торговым домом, и смотрел из окна своего офиса на Майдан.

Да и сам Захарченко… Шахтёрское дело он оставил давным-давно, и занимался совсем другими вещами.

Я спросил как-то Захарченко, сколько весили его активы к апрелю 2014 года, и он тут же назвал трёхзначную цифру. Вроде, ничего удивительного, но дело в том, что речь шла о миллионах. И не рублей, а евро.

Захарченко был не бедный человек. Он был более чем обеспеченным.

С нами сидел тогда в компании вице-премьер правительства ДНР, Александр Тимофеев, тот самый, что носит позывной Ташкент – потому что окончил Ташкентское военное училище в своё время, – и он с невесёлой улыбкой сказал, что до войны был в разы состоятельней.

«Мы все были куда богаче», – повторил он, безо всякой, как мне показалось, жалости, но с некоторой иронией по отношению к самому себе.

Подобных примеров – десятки, а то и сотни. Видя всё это, я просто обязан сказать одну важную вещь.

Революция на Донбассе произошла под руководством представителей среднего класса.

Этого не должно было случиться, потому что здесь заложена аномалия. Но случилось.

Можете называть это контрреволюцией, разницы в данном случае никакой. Контрреволюция – тоже революция. И то, и другое – переворот с целью захвата власти.

Раньше под революцией понималась смена экономической формации, но целая череда революций XXI века это правило временно аннулировала. Сейчас не меняют экономические формации: революции совершают в интересах финансовых групп, небезуспешно выдавая эти интересы – за национальные и, что самое смешное, за либерально-демократические.

«Средний класс» очень любит либерально-демократические ценности, искренне считая их идеальной средой обитания, посему выступает во время революций в качестве основной движущей силы. Творческая интеллигенция, по сути, тоже представляет собой «средний класс» – будь то певец Вакарчук в Киеве или писатель Акунин в Москве (или где он там сейчас).

В качестве авангардных отрядов революции может быть использован «право-националистический» ресурс: от деятельных консервативных патриотов, статусно также относящихся к числу «среднего класса», до откровенно нацистской массовки, которая, впрочем, в количественном отношении в десятки раз уступает «среднему классу».

Именно поэтому просвещённый «средний класс» столь спокойно и скептически смотрел на бритоголовую братву на Майдане – «сейчас мы их пропустим впереди себя подраться, а потом заберём у них власть», – примерно так или именно так рассуждали представители «среднего класса».

Но в итоге вышло так, что власть отобрали и у бритоголовых, и у просвещённого «среднего класса» – и отобрала эту власть, как и следовало ожидать, крупная буржуазия; но это уже другая тема.

Пролетариат и крестьяне, а также униженные и обездоленные из любых социальных групп, увы, в революциях нового века ведущей роли не играют. Зачастую не играют вообще никакой.

Есть ещё один, весьма принципиальный момент: на всей территории бывшего СССР (да и не только здесь) буржуазия и «средний класс» совершают революции сугубо, исключительно прозападного толка. «За европейские ценности».

Запад в понимании революционеров нового времени – есть символ их личного благоденствия, их обязательной и неизбежной удачи. (Надо признать, это достаточно архаичная точка зрения, – ведь Запад не может гарантировать удачу даже собственным жителям, – но что поделаешь, людям свойственно пребывать в иллюзиях.)

«Средний класс» – порождение эпохи глобализации; поэтому он так легко перемещается в пространстве, всякий край ему люб. Лишь бы это не «русский мир» был – что-то такое есть в «русском мире», от чего «средний класс» часто воротит.

Да, на территории «русского мира» тоже можно поработать – здесь недурно платят, – но главное, чтоб «русский мир» не лез в чужие дела, и помнил своё собачье место.

«Средний класс», как нам объяснили умные люди, может быть движим исключительно меркантильными интересами. Основная функция «среднего класса», как известно, – это потребление.

Идеалистов больше нет, сказали нам, романтики перевелись. Остались только буржуазные прагматики (по крайней мере, так они думают о себе).

Буржуазия желает фуа-гра, кружевных трусиков, пармезана и «Бэнтли»; и заодно демократии, потому что «Бэнтли» и фуа-гра идут с демократией в одном флаконе. В этом нас тоже убедили сразу после распада СССР. Более того, распад СССР именно этим и обосновав. (Кому «Бэнтли» не досталось – сам дурак, зато тебе дали свободу, раб.)

…Я веду к тому, что на Донбассе надорвалась и рухнула привычная картина мира.

Во главе событий донецких (а также крымских, харьковских, луганских) стояли именно что представители «среднего класса». Одни из них дошли до победы, другие были выбиты на первых же порах, третьи сдались, четвёртые погибли, – но всё это в данном разговоре уже не так важно.

Представители «среднего класса» выступили зачинщиками и застрельщиками антимайдана и начавшегося затем прямого военного противостояния.

Но ведь они сделали то, чего «средний класс» не должен делать никогда!

Зачем «среднему классу» антимайданная, антизападная, антибуржуазная революция? Да ещё и какой-то там «русский мир»? Германия живёт лучше, чем Россия. Франция живёт привлекательней, чем весь этот хвалёный «русский мир». США живёт богаче, чем русские нищеброды.

Никакой нормальный человек не будет ставить деньги на заведомо проигрышную фишку.

Кто видел этот «русский мир»? Разве его можно сравнить с Австралией, айфоном, айвой?..

* * *

Яценко внимательно выслушивает меня, всегда до конца и не перебивая – хотя, скорее всего, он уже знает, что собирается ответить.

Отлично представляю, как он отвечал в своих университетах: выдержанно и всегда твёрдо зная, к чему ведёт. Так Яценко, наверное, и связь проводил между Донецком и Славянском, с тем же невозмутимым лицом.

– Майданная революция, по-моему, – революция иждивенцев, – говорит Яценко без всякого полемического задора, ровным голосом, как само собой разумеющееся. – Фундаментальной позиции, которую готовы были изложить их спикеры, – я не знаю. Пусть кто-нибудь из них обосновал бы какие-то реальные позиции, с которыми мы идём в Европу. Кроме того, что «мы будем жить хорошо в Европе», – больше ничего. Едва ли есть кто-то из киевского круга, кто прочитал «Соглашение об ассоциации». Я уверен, что ни Мустафа Найем, ни вся эта мразь типа Антона Геращенко – никто из них не читал «Соглашения…». Продали красивую картинку, мечту. Когда российских журналистов пускали на Майдан, они у селюков спрашивали: а вы знаете, что там написано? А они в ответ: да вы – Кремль во плоти, вы – кремлёвская пропаганда.

Говорят, что бизнес в какой-то степени поддерживал Майдан. За год я объехал всю Украину. Люди говорили мне, что при Кучме было хорошо – был бизнес. А сейчас, говорили мне, тяжело и плохо. Спрашиваю: чем они занимались при Кучме. Ну, металлоломом. Металлоломом! И так каждый второй.

– Пилили там что-то… – задумчиво говорю я.

– Это люди иждивения, которые вышли на Майдан с мыслью, что Европа им что-то даст, – повторяет Яценко. – Многие из них ездят в Польшу и не понимают, что Польша – это большой обман. Организованная территория, где 20 % украинцев работает по определённой экономической модели: но это не значит, что Украине сделают такую же модель. Это всего лишь долгоиграющая европейская политика – пожирание. Кроме дешёвой рабсилы и ресурсов, им здесь больше ничего не нужно.

– А ты думал про то, почему почти все твои сверстники на Украине и в России рассуждают иначе? Отчего они наши с тобой оппоненты? Что с ними произошло?

– Стиралось понятие своего государства, – отвечает Яценко. – Люди как бы теряли внутренний суверенитет. Внедрялось мнение, что мы должны жить там, где хорошо, вместо того, чтобы формировать позицию, что мы должны сделать так, чтобы здесь было жить хорошо.

В четырнадцать лет, учась в Англии, я выходил на Оксфорд-стрит, смотрел, как там круто, как на красный свет останавливается кортеж королевы. Или в восемь утра я с какой-то экскурсией нахожусь в Кембридже: общественный туалет – и там опрятные бомжи чистят зубы… Но потом я изучал экономику и понял, что Англия – это такая большая присоска ко всем экономикам. И они могут себе позволить 30 % населения держать на содержании за счёт экономического террора. Мысль о том, что все страны могут вот так вот жить – самообман. Нужно самим.

…Что ж, я хотел получить такой ответ.

Более того: я удивлён и рад, что за два минувших года ничего в позиции Яценко не изменилось.

Это была не революция «среднего класса» против другого «среднего класса».

Тут другое: проукраинская часть «среднего класса» поддержала революцию иждивенцев, а прорусская часть «среднего класса» – выступила против.

Основания для этого каждый выбирал свои – они могли быть сугубо этнические, национальные, языковые, культурные. Могли быть монархические, могли – имперские, могли – левые.

Но технологический, исключительно рациональный подход Виктора Яценко мне кажется особенно убедительным.

На прощание Виктор рассказывает мне краткую историю типичного представителя «среднего класса», оказавшегося в ДНР.

– Позавчера пишет мне «Вконтакте» симпатичная девушка: «Виктор Вячеславович, к сожалению, вот таким вот образом к вам обращаюсь, но у вас есть серьёзная розничная задолженность по налогам и вам нужно позвонить в Херсонскую налоговую, потому что у вас будут проблемы». Я ей говорю, что приехать не могу. Тогда она предлагает решить вопрос по телефону. Я тут же её набираю и объясняю ей, что на меня теперь – после всей этой истории – на Украине заведено порядка одиннадцати уголовных дел, к тому же я являюсь министром связи ДНР и с учётом плохих дорог приеду только на танке, но в лучшем случае в следующем году. Она говорит: «Я поняла». Да, говорю, спасибо, что вы меня помните. И она мне, совершенно спокойно: «До свидания».

* * *

Есть, впрочем, типажи, которые уверенно минуют всякие классификации, и являются в историю незванно и негаданно.

Мало кого так ненавидели (и до сих пор ненавидят) в российской, приятной во всех отношениях, прогрессивной среде, – как Моторолу. Он будто бы средоточие всего того, что им отвратительно: лихой, дикий человек.

И мало кого так ценят и почитают все остальные нормальные русские люди.

Всякий раз, когда я ехал в сторону Донбасса, пацаны и мужики, никак не склонные к сентиментальности, говорили мне: передай привет Мотороле, – ну а самые лучшие русские девушки, которые ничьих автографов не коллекционировали никогда, вдруг просили, чтоб Моторола им черкнул своё имя, на любой открыточке.

Первый раз ополченцы, а затем и широкая общественность увидели Моторолу в Славянске – его беспредельную, удачливую и дерзкую команду в джипах, на которых были установлены «Утёсы». Неожиданно появляясь в неожиданных местах, они отрабатывали по тяжёлой технике и позициям ВСУ, и столь же стремительно исчезали. Неуловимый штурмовой отряд.

Моторола мог бы встать в один ряд с удачливыми командирами и партизанами Отечественной, Гражданской, и так далее – он явил собой нечто среднее между Денисом Давыдовым, Махно и Чапаевым.

Арсен Павлов, комбат «Спарты», этот русский националист с не очень русским лицом безупречно смотрелся бы среди воинства Чингисхана и всех остальных чингизидов: рыжая его борода, угорский разрез глаз, косая улыбка – всё будто оттуда.

Моторола придумал свой вызывающий стиль, это подкупало тоже: квадроциклы, или с открытым верхом джипы, где установлены колонки, из которых мощно топит качественный русский рэп: как правило, 25/17, ГРОТ, Рэм Дигга. Своя стилистика, свой наглый юморок – все помнят, как Моторола передавал приветы то президенту Польши, то Бараку Обаме, то липовым русским националистам, которые любят сражаться за Родину дома.

Я не отследил тот момент, когда Моторола стал полковником; помню только, как мы сидим в кафе (Моторолу в Донецке узнавали все поголовно, и подавляющее большинство радовалось ему) – сидим, говорю, обедаем, Моторола ест суши (он любит суши), на дворе чудесная донецкая весна, тут возле кафе начинается какое-то движение, появляются очень крупные – в смысле габаритов – военные. Моторола не спеша выходит на улицу – и я вижу, как эти трое военных, весом по сто двадцать килограмм и на полторы головы выше Моторолы, подбираются, вытягиваются в струну, и, от напряжения растаращившись, один из них докладывает:

– Товарищ полковник, трам-парам-пам-пам.

– Вольно, – даже не говорит, а лёгкой судорогой щеки останавливает доклад Моторола.

Из армии он уволился старшим сержантом. На Юго-Восток он приехал в том же звании; хотя никаких званий тут поначалу не было. И вот – то, что называется вертикальная мобильность.

В этом он был схож с Виктором Яценко: в большую историю заявился тип, которому нет тридцати, отлично отработал своё – и получил результат.

Минуту поговорив с тремя подполковниками, Моторола уселся на квадроцикл с флагом «Спарты», врубил музыку так, что задрожали стёкла в кафе, и поехал в своё подразделение.

Те, кто когда-нибудь имел отношение к российским вооружённым силам, или к органам внутренних дел, или к спецслужбам, – знает, что так себя вести не принято. Вот эта музыка дурная на полную громкость, это неформальное поведение – так нельзя, так не делают.

Но Моторола установил свои правила, ему – позволялось.

В очередной раз мы заехали к нему в гости с военкором Евгением Поддубным.

Там, где живёт «Спарта», – раньше была, кажется, школа, или что-то наподобие.

До сих пор всё было недосуг спросить у Моторолы, с чего начиналась его война здесь – в тот момент я его не застал.

– С какого ты времени на территории суверенной Украины?

– С февраля 2014 года.

– Ходит куча слухов: что ты пытался поджечь базу «правосеков», потом в Харькове нашёл себе жилинских ребят…

– Да, с жилинскими ребятами я был, – уклончиво отвечает Моторола.

Кабинет, где мы сидим, напоминает прихожую в деканате того университета, где я учился когда-то: три стола, на стене карта, много разнообразного народа, всем лет 25–35 на вид, одна строгая девушка в камуфляже.

Здесь можно курить. Моторола курит тонкие сигареты.

Постепенно все куда-то расходятся; из подсобки нам приносят бутылку коньяка; сам Моторола не пьёт, я ни разу не видел, чтоб он употреблял алкоголь; зато мы с Поддубным употребляли, и это видели, увы, многие.

– Была такая история, когда ты пришёл к Стрелкову и сказал, что ты морпех?

– Когда мы разговаривали со Стрелковым, он нас всех собирал и проводил собеседования. И тем, кто, по его мнению, мог пойти с ним, он сказал: если да, то да, если нет, то нет. Решения все принимали самостоятельно. Он меня спросил, где я служил. Я ему сказал: такие-то года, был там-то и там-то. Спросил, кто командиры. Ну, в качестве проверки, я не знаю. Я спокойно ответил на все вопросы и вот встал вместе со Стрелковым. И потом нас посадили на борт. Дали по парашюту. Забыли сказать, как им пользоваться, – Моторола посмеивается (И – валяет дурака: заезжали они на автобусе).

– А ты не прыгал никогда, в смысле, не летал?

– Нет. Выкинули. Мы разлетелись по всему Славянску. Потом собирались в течение недели.

Сдерживая смех, я доливаю коньяк.

– Я помню, как вы собирались в Славянске, террористы, – неожиданно подключается Поддубный. – Хотел убить моего оператора зачем-то. Принести в жертву, так сказать.

– На самом деле всё было иначе, ты всё не так преподносишь, – спокойно парирует Моторола.

– Я помню, как всё это было, – настаивает Женя.

– Я вышел только что из боя, – рассказывает Моторола. – Когда я шёл, в меня стреляли со всех сторон. Я потерял свои очки.

– Потом, – завершает за него Поддубный, – тебе встречается мой оператор, и ты его убить хочешь.

– Нет, меня спровоцировали. Мне сказали чтото такое, что мне захотелось выстрелить в твоего оператора.

– Да ладно, ты побежал и сказал: «Пятый канал, на землю!»

– Я этого не помню, – негромко говорит Моторола.

– А ты в какой должности начинал служить? – встреваю я, потому что их дружеская перепалка подошла к логическому завершению.

– Где?

– В Славянске.

– Звания и должности не было. Я туда зашёл командиром группы.

– Сколько человек?

– Вместе со мной было человек 10–12. Группа огневой поддержки.

– Вы без оружия заходили?[4]

– Всё здесь себе отобрали. Вгрызлись в глотки… Тех людей, которые со мной заходили, их здесь нету.

– Они ушли?

– Ушли. Именно из моей группы нет никого. Но из всех тех людей, которые были с нами тогда, – кто-то остался. Немой был, Нос, Лёлик, ещё несколько ребят. А остальные рассчитывали на крымский вариант. Но когда поняли, что они могут умереть, – стали потихонечку петлять. Бабай-алибабай с номером счёта на груди…

(Наверное, здесь надо напомнить, что одно время в Сети был очень популярен бородатый ополченец с позывным Бабай.)

– Бабая не любишь?

– Не то, что не люблю, его вообще не за что любить. Мало уважения к тем людям, которые ставят перед собой задачу и её не выполняют. Не было задачи приехать пострелять и уехать. Коли так получилось, нужно стоять до конца. Но у этих людей нет никакой идеи, нет веры в самих себя. Они приехали, поняли, что им тут придёт пизда – и решили съебаться. Вот и всё. А те люди, которые захотели остаться, – их очень мало.

Возможно, кто-то сделал своё дело, чтоб уйти на определённый этап, и потом зайти обратно. А все те люди, которые прикрывают свою трусость какими-то непонятными фактами: что кого-то отсюда выгоняли, что те, кто пришли первыми, – все они заказаны и их начинают уничтожать по одному… Ну, я не знаю. Уничтожают, уничтожают. Вот у нас четыре человека в подразделении заходили первыми – что-то второй год нас никак не уничтожат местные власти. Всё, вот завтра нас сожрут, наверное, – здесь Моторола молчит три секунды и вдруг добавляет: – Ну, сожрут и сожрут.

– А что нужно сделать, чтоб была ещё одна бутылочка коньяка? – спросил, обращаясь как бы в никуда, Поддубный.

* * *

– Мотор, а напомни, ты с какого года? – спрашиваю я.

– С 1983-го.

– На первую чеченскую ты не попал?

– Возраст не позволял. Я бы с удовольствием, но… Я был в 2003 и в 2004 году в Введенском районе. Боестолкновения случались, а такого, чтобы лютая война, – не было. Там где-то кого-то обстреляли, тут… Просто едешь на мотоброне – и из какого-то двора в тебя стреляют. Трассера отбились от брони. Никто на это даже внимания не обращал. Это происходило в основном в вечернее время, когда снимают блоки, когда останавливаться нельзя. В тёмное время суток все должны сидеть на жопе ровно.

– Какие-то свои тактические наработки ты здесь уже придумывал? Или что-то из Чечни привёз? Есть какое-то сходство, как ты думаешь, между войной там и войной здесь?

– Нет, чеченскую войну с этой никак не сравнишь. Разве только в том схожесть, что люди убивают людей. А стратегия поведения была отработана уже здесь. Пришлось подстраиваться под события, анализировать, предполагать, как думает противник, опережать его, принимать какие-то меры, какое-то противодействие на его действия. Постоянно приходилось двигаться.

– А вот эту историю с «Аллах Акбар» реально ты придумал первый? Когда в громкоговорителе врубали намаз, и это из раза в раз деморализовало противника.

– Я просто придумал на блокпосту в Семёновке поставить колонки и включать там музыку, что-то говорить по громкой связи. И туда сразу же влились намазы всякие. Потом песня Тимура Муцураева появилась, и пошла вот эта байда. И потом в Семёновке, как это положено по времени, мы начали включать намаз. И если какая-то информация приходила по поводу действий украинских террористов, то сразу же по громкой связи на всю Семёновку: «Внимание гарнизону! Противник может применить дымовые снаряды и высадиться ночью на вертолётах с тепловизорами!» и т. д, и т. п. Или там: «Внимание гарнизону! Приготовиться к ужину!» И они начинали в панике стрелять куда попало. Но так они и не смогли подавить это вещание, которое было всё время. Это была одна из психологических атак – и очень серьёзных.

– Серьёзная психологическая атака была – его автомобиль, китайский джип, – вставляет своё слово Поддубный.

– Какой китайский джип? – пытается вспомнить Моторола.

– Ну, у тебя был какой-то китайский внедорожник. Может быть, не джип, а кроссовер… От него пахло – просто ужас. Я из здания СБУ слышал, как воняла машина Моторолы.

– Ну, бог его знает. Серебристый?

– Да, да, да, вот от него пахло на две версты.

– Потому что на нём постоянно вывозили трёхсотых, двухсотых… Всё стекало в машине.

– …Мне про тебя ополченцы говорили, что у тебя звериная чуйка… – слегка подзадориваю Моторолу я.

– Нет у меня никакого чутья. У меня мордвинское лицо и часть моей крови принадлежит северным народам – может быть, из-за этого обо мне такое говорят. Я на 25 % коми, на 25 % адыгеец, на 50 % русский. Отец моей матери – русский, отец моего отца – адыгеец. Мать моей матери – коми, мать моего отца – русская.

– Ты типа коми-адыгейский охотник…

– Да какой я охотник? Я охоту люблю как прогулку. Как возможность пообщаться с природой.

– Мотор, а почему каждый раз, когда мы с тобой встречаемся, рядом с тобой нерусские лица? Это случайно так получается?

– Это специально спланированная акция, – посмеивается Моторола, и тут же серьёзно говорит: – Потому что цель, которую я преследую, – достичь того же, что имелось раньше: когда была Великая Российская империя, которая объединила под своим флагом многие народы. Эти народы жили более или менее мирно, по крайней мере, старались, и у них это получалось. Но против общего врага воевали вместе и защищали одно государство.

– Но сопровождающие тебя – часто люди кавказского вида.

– Нет, вот только Гога абхаз – из всего окружения, – говорит Моторола.

– Все русские, конечно, но не совсем русские, – говорю я, поглядывая на входящих в помещение, где мы сидим, бойцов. Согласиться с тем, что они славяне, можно только под угрозой насилия.

– Артём, не только я это заметил, что ты еврей, – не глядя, бросает Моторола бородатому «спартанцу» горячего азиатского типа, вышедшему из соседнего кабинета.

– Я этого не говорил, Артём, – считаю нужным отметить я.

– Нет, просто бороды такие, понимаешь, – поясняет мне Моторола.

– Бороды – понятно. Но почему это чёрные курчавые бороды?

– Потому что некоторые люди отращивают бороду – и она у них почему-то чёрная. После этого я начинаю подозревать их, что их кровь не такая чистая, – смеётся Моторола.

– Хорошо, последний на сегодня научно-популярный вопрос. Учитывая то, что на этой войне ты имеешь опыт, мягко говоря, немалый, ну и чеченскую прошёл по касательной, дети в школах на уроках начальной военной подготовки будут спрашивать тебя: где более сильные бойцы? Те, что встречались в Чечне, или те, что выдают сегодня себя за самых истинных украинцев?

– У чеченцев идея была, за которую они сражались и боролись, – отвечает Моторола, став чуть, что ли, злее, говоря будто бы о чём-то мелком и разговора не стоящем. – А у этих никакой идеи нет. Есть стадо овец, которых гонят вперед. И есть другое стадо овец, которым какую-то мнимую идею втюхали и они пытаются за неё бороться, но бороться на расстоянии. С нами – не соприкасаясь…

* * *

29 мая под Славянском ополченцами был сбит вертолёт Ми-8, где находились 11 украинских военнослужащих, в числе которых – начальник управления боевой и специальной подготовки Национальной гвардии МВД Украины генерал-майор Сергей Кульчицкий.

2 июня ВВС Украины разбомбили администрацию в Луганске – погибли восемь мирных граждан.

К лету на Донбассе кипела обоюдная ненависть.

Украина стянула к границам Донецкой и Луганской областей группировку более чем в сорок тысяч человек: ВСУ, МВД, нацгвардия, добровольческие батальоны, разнообразные спецназы. В распоряжении этой армады было до шестидесяти танков, более трёхсот артиллерийских систем всех калибров, миномёты.

Плюс авиационная группа: до двадцати самолётов Су-27, Су-25, Су-24, и столько же вертолётов Ми-8 и Ми-24.

А ополчение? Авиации у ополчения не было; она так и не появится до конца войны. Танков ещё не имелось, разве что один или два, времён Великой Отечественной, всем на удивление сняли с постаментов, и даже завели.

Артиллерия тоже отсутствовала.

Миномёты были.

В Славянске у Стрелкова имелась САУ[5] «Нона», захваченная ещё в апреле у 25-й бригады ВСУ. На эту «Нону», рассказывают, готовы были чуть ли не молиться. Сколько к началу лета было у Стрелкова людей, неизвестно – точный и поимённый учёт не вёлся, – предположительно около пятисот человек.

Понемногу начали тогда складываться разрозненные подразделения в Донецкой и Луганской областях. Появились полевые командиры, которые, благодаря интернету, стремительно получили известность: Игорь Безлер («Бес»), Павел Дрёмов («Батя»), Александр Беднов («Бэтмен»), командир батальона «Призрак» Алексей Мозговой…

Рос, не меньше чем на сотню человек еженедельно, отряд Захарченко.

Самой сильной боевой единицей на конец мая в Донецке был батальон «Восток» бывшего офицера спецназа Александра Ходаковского.

В целом ополчение к началу лета имело под ружьём не многим более десяти тысяч бойцов – в большинстве своём вооружённых, мягко говоря, посредственно.

Разница в количестве и технической оснащённости между киевскими силовиками и ополчением была на тот момент непреодолимой.

Однако эта разница говорит нам вовсе не о том, что украинские силовики воевали плохо (хотя они воевали, как правило, плохо).

И даже не том, что ополчение воевало хорошо – ополчение воевало очень по-разному, иногда с неожиданным успехом, иногда просто чудовищно; зато у ополчения точно было то, что именуется куражом; или можем назвать это – мотивацией. С другой стороны, сильнейшая мотивация была и у добровольческих батальонов.

В любом случае, указанная разница в оснащении доказывает лишь одно: если б подавляющее большинство населения Донецкой и Луганской областей не поддерживало ополченцев – они и недели бы не продержались. Но люди, непререкаемое большинство, были за них.

Только никто ещё не понимал, насколько прожорливой окажется эта мясорубка.

К 4 июня, после постоянных бомбёжек, Славянск остался без централизованного водоснабжения.

Однако любые попытки взять Славянск всё равно проваливались: минимальное – по сравнению с числом противника – количество ополченцев отбивало все попытки вытравить их из города. Впрочем, украинские силовики предпочитали бомбить, бомбить, бомбить.

5 июня «Восток» под личным командованием Александра Ходаковского попытался взять Мариновку – контрольно-пропускной пункт к югу от Саур-Могилы – чтоб иметь выход на Россию. Операция не удалась – батальон ополченцев потерял двух человек убитыми, 13 ранеными, был подбит их БТР. Под Мариновкой в очередной раз сыграла свою роль авиация – украинские пограничники вызвали Су-27 – и наступление задавили.

(По итогам украинские СМИ традиционно увеличили потери ополченцев в десятки раз.)

Начавшаяся война повлекла за собой различные страшные реакции: никто никогда не знает, сколько в те месяцы по всей Украине случилось разнообразных, иногда кровавых межличностных конфликтов.

Один из примеров: на тот момент в украинской армии служило множество выходцев с Донецкой, Луганской и Харьковской областей. В большинстве своём воевать они не проявляли никакого желания.

Захарченко рассказывал, как в одной из частей задержали донецких «дембелей» – восемнадцать или девятнадцать человек; это было в последние дни мая.

Отец одного из них обратился тогда к Захарченко: как вызволить сына.

– Пусть, говорю, дезертирует и добирается домой перекладными, – вспоминал в разговоре со мной Захарченко. – «Дембелям» надо было искать себе попутный Камаз, по два человека забираться в спальник и – домой.

– Они смогли? – спросил я, уже предчувствуя, что история окончится плохо.

– Нет, не смогли, – сказал Захарченко. – Над ними там измывались, раздевали, выгоняли на улицу, командиры на «губу» постоянно засовывали, наряды вне очереди и всё такое. Короче, прихожу я к отцу одного из «дембелей», а он – плачет, слёзы текут.

Спрашиваю: что случилось? Он сидит и телефон держит в руке. Говорит: ему сын звонил и сказал, что они, все кто с Донбасса, Луганска и Харькова, заняли один угол в казарме. И однажды на них пошли – резать их. И отец всю эту драку, как они там хрипели и погибали, – он всё слышал. Вот эти восемнадцать или девятнадцать человек с Донбасса и Харькова – всех их в один вечер зарезали в части. Никто из них не вернулся домой. А потом пришло извещение о том, что это был самострел. У всех – самострел… Такие были истории. Очень много ребят, которые были призваны в украинскую армию из наших регионов, – домой не вернулись.

– А с отцом что?

– Отец потом будто взбесился. Мы его боялись посылать в дело. Если бы можно было их кровь пить вёдрами – он бы вёдрами пил…

* * *

Раз за разом мы возвращались с моими собеседниками к разговору о том, как должна была себя тогда повести Россия.

В который раз, то так, то эдак мы повторяли одни и те же доводы.

Парадокс заключается в том, что разнообразные российские аналитики считали, что «Кремль всё слил».

В то время как множество людей в самом Донецке, имевшие прямое отношение ко всем процессам, зачастую рассуждали несколько иначе.

Аналитики в числе прочего уверяли, что Россия могла вернуть к власти Виктора Януковича, предоставившего России право на ввод войск.

Но давайте ещё раз задумаемся: как бы на это отреагировали на остальной Украине? Помимо Донецка и Луганска, где поддержка была близка к крымским показателям, Харькова, где прорусски настроенные были в явном большинстве, и Одессы, где сторонники Киева и Москвы раскололись пополам.

Но дальше? Чем дальше на запад Украины – тем, как правило, ниже прорусские настроения.

Начался бы вал протестов, гражданские стычки, манифестации «за» и «против», драки, вой в СМИ. И даже если бы удалось удержать ситуацию (в чём есть огромные сомнения), на ближайших выборах Януковича очевидным образом не переизбрали бы.

И что, российской армии пришлось бы пойти, сопровождаемой улюлюканьем, домой? А зачем она приходила тогда?

Возьмём другой вариант: Россия могла ввести войска и сохранить полностью две независимые области – Донецкую и Луганскую.

Но как бы на это посмотрел Харьков? С его десятками, если не сотнями тысяч пророссийских активистов, митинговавших неделями?

Русские встали бы на границе и молча бы смотрели, как там давят людей, ждущих помощи? Или войти и в Харьков тоже? А потом? И в Запорожье направить танковый клин? И в Днепропетровск? И в Чернигов?

Взять Крым было возможно, Крым этого жаждал. Взять всю Украину – нет.

Никакого пресловутого «хитрого плана Путина» не было просто потому, что его не могло существовать в принципе. Ситуация сложилась патовая.

Неуёмные аналитики твердили: хотя бы Луганску и Донецку надо было помогать лучше. Да, в этом есть безусловная правда.

С другой стороны, министр информации ДНР Виктор Яценко сказал мне как-то: Россия помогала ровно настолько, насколько жители Донбасса сами были готовы участвовать в борьбе за свою свободу. «Помощь была соразмерна вкладу здесь», – спокойно констатировал Яценко, как про очевидный факт.

Позже, один неплохо осведомлённый человек в Москве, будто в подтверждение слов донецкого министра (которых он, впрочем, никогда не слышал), говорил мне: изначально речь шла о том, что Донбасс выставит сорок тысяч ополченцев. Не то чтоб существовал подобный приказ – кто и кому мог приказывать весной и в начале лета? – но были такие ожидания. А Донецкая область выставила к тому моменту четыре тысячи бойцов. Поэтому ориентировались на эти четыре тысячи. И ещё на примерно такое же количество бойцов в Луганской области. (Плюс добровольцы из России.)

В итоге к середине лета расклад был плюс-минус следующий: 10–12 тысяч ополченцев против 44 тысяч бойцов ВСУ и добровольческих батальонов (цифры Минобороны Украины).

Люди на Донбассе готовы были голосовать, они всем сердцем, с радостью и готовностью приняли возможность вернуться в Россию. Но убивать за это они не хотели. Не были готовы! И это можно понять.

Никаких аналогов «Правого сектора» на Донбассе не было и в помине.

Кто-то из донецких моих собеседников с некоторым сожалением признал: взинченность, мотивированность и, что скрывать, озлобленность активистов киевского Майдана была повыше и пожарче, чем спокойное и твёрдое желание жителей Донбасса держаться от новой киевской власти подальше.

Между тем, даже наспех к июню собранная армия в сорок тысяч безусловно удержала бы за собой Донецкую область целиком. Исключительно своей – очевидной и наглядной! – массой.

Вместо этого во многих городках региона стояли гарнизоны ополченцев в несколько десятков человек.

Когда ВСУ всё-таки решилось идти вперёд, выяснилось, что, к примеру, город Красный Лиман, павший 5 июня, защищают плюс-минус тридцать местных ополченцев и ещё тридцать подошедших из России казаков. (А брали город – три воздушно-десантные бригады ВСУ!)

Та же самая ситуация была и в Мариуполе. При очевидном перевесе сторонников свободного Донбасса в этом городе, отряд ополчения насчитывал порядка пятидесяти человек – а ведь Мариуполь был буквально обложен многократно превосходящими силами ВСУ и добровольческих батальонов. В итоге 13 июня город пал.

Конечно же, говоря о цифрах, мы должны понимать, что набрать добровольцев на сорокамиллионной Украине, исходя из элементарного арифметического расчёта, куда проще, чем на четырёхмиллионном Донбассе.

Со временем ополчение в ДНР и ЛНР вырастет до сорока тысяч человек.

Однако к тому моменту нужно было бы выставить – ну, пусть не четыреста тысяч, – но хотя бы сто.

…Те, кто поднялись сразу, – заплатили втрое, вдесятеро за тех, кто поднялся следом.

* * *

До этой войны на Саур-Могиле ежегодно проходили масштабные церемонии – президенты приезжали, венки возлагали: в Отечественную здесь были бои.

Многое может измениться во временах: вчерашняя семья распадётся, брат пойдёт на брата, – а география веками остаётся прежней. И господствующие высоты находятся на тех же местах.

Саур-Могила – это курган, 278 метров высотой, с которого огромная равнинная местность просматривается на десятки километров.

Вершина кургана защищена широким парапетом, – частью огромного памятного мемориала. На самой вершине – памятная стела, а в основании стелы – разнообразные хозяйственные помещения: раньше там был музей.

Спустя 71 год с лета 43-го на той же Саур-Могиле развернулись новые и трудные события.

И стела, и парапет, и бывший музей – всё это пришлось очень кстати. И старые, заваленные немецкие окопы тоже.

Ополченцы рассказывали, как, заново роя окопы, попадали ровно в линию укрепрайонов, сделанных в 1942–43 годах, и находили то немецкие, то русские кости, останки, вещи.

…Теперь там всё смешалось заново. Посыпались каменные лица советских солдат на постаменте.

12 июня Саур-Могила была взята силами ополчения. Захват осуществила группа под командованием Ли́са из батальона «Луна». Группа отбила шесть мощнейших атак, которые лично возглавлял генерал Виктор Муженко – скоро он станет начальником Генерального штаба украинской армии.

Затем группу Ли́са сменили бойцы «Востока» под командованием Душмана (бывшего афганца Юрия Проценко) – в ходе героической обороны Саур-Могилы его бойцы будут несколько раз вызывать огонь на себя.

– Знаешь, что самое страшное на Саур-Могиле было? – говорил Захарченко. Я не знал: по мне, так всё свершенное там проходит по разряду аномалии, но Захарченко уточнял: – Не было воды… Я дважды к ним приезжал, и второй раз когда заехал, сразу уйти не смог… Мы зарывались под памятники побитые и получалось, что эти памятники – они сверху нам помогали, а мы под ними сидели. Только прямое попадание – это жутко. А я сидел возле «Зинки». «Зинка» – это «ЗУшка»[6], мы её звали Зина. Она героически погибла. Как настоящий боец. Последний раз, когда я её видел за три дня до смерти, она уже стояла на каких-то деревянных чурбаках, там были деревянные клинья подбиты, то есть она уже наполовину стреляла с дерева, но стреляла. Пять раз стрельнет, и мы её заново собираем. Первые сутки, когда у меня выплёскивает адреналин, я хочу пить. Я могу выпить ведро воды. Вот Кот – мой командир разведки – он жрёт. Он, наверное, лошадь на адреналине может сожрать. При мне он съел три килограмма колбасы докторской с батоном – такая громаднейшая палка колбасы. И он её утоптал. У всех по-разному это происходит. Семён из моей охраны – на адреналине чихает. Дима вообще приходит в себя только через неделю после боя. У каждого своё. Для меня, когда воды нет, – это жуть. Хрен с ним, что нет возможности помыться и воняет от тебя как от последнего козла: жара, лето, разгрузка, автомат…

Мы говорили с Захарченко о том, что упавший памятник советскому солдату на Саур-Могиле надо оставить: вот в таком виде, чтоб помнили.

– И часовня там нужна… – добавлял он. – Я обещал. Сделаю.

И сделал. Успел до того, как сам обратился в нашу память и стелящийся над русской землёй вечный звон.

* * *

Тот июнь был бешеный, новости шли каждый день.

12 июня украинская армия впервые обстреляет Славянск запрещёнными фосфорными боеприпасами. После этого в июне ещё трижды случатся бомбёжки с воздуха фосфорными и кассетными бомбами Славянска и Семёновки.

12 июня в Донецке диверсионная группа расстреляет микроавтобус сопредседателя Верховного Совета ДНР Дениса Пушилина – самого его в автобусе не окажется, погибнут три человека, в том числе помощник Пушилина.

Обстрелы и убийства диверсионными группами ополченцев, попытки, в том числе успешные, терактов в отношении политических и военных лидеров народной республики случатся станут привычной тактикой украинской стороны.

13 июня разведгруппа славянского ополчения атаковала украинскую колонну, перевозившую «Ураганы». В тот же день под Славянском сбили украинскую «Сушку».

14 июня под Луганском был сбит военно-транспортный самолёт Ил-76. На борту было 49 человек – украинская десантура и экипаж; все погибли. Жуть ситуации в том, что, по словам украинских солдат из той же бригады, что перешли на сторону ополчения, среди десантников были «штрафники» – те, кто не хотел воевать или плохо воевал против ополченцев. Точно известно, что двое десантников были из Донецка. Бо́льшая часть остальных – из Днепропетровска. Также на борту было шесть наёмников из Литвы. Самолёт шёл в сторону луганского аэропорта, находившегося тогда под контролем ВСУ. Помимо бойцов, на борту было три БМД. Это был уже 28-й (и последний) рейс поддержки аэропорта. После потери ИЛ-76 «воздушный мост» был закрыт.

В тот же день автоколонна Государственной пограничной службы Украины попала под Мариуполем в засаду ополчения.

В самом Мариуполе в результате «зачистки» пропало 74 человека – из числа «сепаратистов» и сочувствующих. По сей день никто этих людей не ищет, и пока Мариуполь под властью нынешнего Киева, искать не станет. Большинства из них, скорее всего, уже нет в живых.

14 июня Су-25 разбомбила водоочистные сооружения в городе Дружковка.

В тот же день самолёт украинских ВВС нанёс авиаудар по Горловке – ровно по казарме бойцов ополчения. В кои-то веки сработала украинская разведка. СМИ писали о семи погибших, но на самом деле погиб один боец.

15 июня произошли бои в районе Ямполя и Кировска. Бомбили Черевковку, попали в Храм преподобного Серафима Саровского – тогда ещё этим попаданиям удивлялись; потом перестали.

16 июня бомбили Краматорск – попали в хладокомбинат, автошколу и туберкулёзный диспансер. На другой день по Краматорску будет нанесён удар из РСЗО[7] «Град».

Бомбёжки Славянска к тому времени стали обыденностью. (Позже на горе Карачун – стратегической высоте, с которой велись обстрелы, – останется 16 тысяч отстрелянных орудийных гильз калибра 122 мм. Хорошая иллюстрация для многочисленных высказываний украинских аналитиков и российской либеральной публики о том, что «сепаратисты обстреливают себя сами».)

В тот же день на Саур-Могиле появились гаубицы: орудия подтащили ополченцы батальона «Восток»… с территории России.

На тот момент Россия, несмотря на многочисленные заявления украинского руководства, помощи живой силой сепаратистам не оказывала. Однако стрелковое вооружение неведомыми путями поставлялось – чаще всего с крымских складов, что не давало возможности уличить РФ в поставках оружия: маркировки на стволах стояли украинские.

При этом стоит заметить, что ещё в мае США открыли воздушный мост, по которому на Украину начало поступать со складов НАТО снаряжение, средства связи, сухпайки, медицинское оборудование. Летом ополченцы обнаруживали всё это добро в огромном количестве на отбитых базах и блокпостах.

В киевских кабинетах власти советники из спецслужб США начали занимать кабинет за кабинетом – по непроверенным данным (кто ж их даст проверить!) в летнюю кампанию на Украине побывало до трёх тысяч различных инструкторов и специалистов.

Примерно столько же к началу лета российских добровольцев вступило в ополчение, хотя в ближайшие полгода поток ополченцев из России вырастет многократно: к зиме будет называться цифра порядка 30 тысяч человек, побывавших на Донбассе в качестве военных и гуманитарных добровольцев.

Да, есть пресловутые «международные нормы», но справедливости ради заметим, что для России и миллионов российских граждан ситуация на Донбассе в прямом смысле была родственной, своей. Многие ополченцы элементарно ехали к родне и товарищам. А что там забыли ребята из США? Кто на Украине был у них роднёй?

И, конечно же, не только американцы отметились на Донбассе. На Украину (в основном через Польшу) поехали многочисленные наёмники.

Олег Царёв, тогда ещё глава Парламента Новороссии – структуры, которая должна была начать работать, но так и не заработала, – рассказывал мне, что летом ему передавали в руки, в качестве отчёта, около двадцати польских паспортов.

Чернокожих наёмников мои знакомые ополченцы видели с завидной периодичностью на разных участках фронта. Поборникам чистоты белой расы из добровольческих батальонов это не претило.

На стороне ополчения, замечу мимоходом, воевал, почти с самого начала, только один чернокожий – Бэно Айес, национал-большевик из Латвии. Других чернокожих в ополчении я за всё время работы и службы на Донбассе не встречал и не слышал о них. Но, естественно, не огорчился бы, если б встретил.

Примерно тогда или чуть позже появились в украинской армии отдельные подразделения из числа антикадыровских чеченцев.

В этом смысле нелепы сетования замайданной интеллигенции на тему «ах, на каком основании на Донбасс приехали ополченцы из России?». Можно спросить в ответ: а вам зачем столько наёмников?

Всё это, впрочем, не помогло Киеву провести блицкриг. Помимо Мариуполя, на защиту которого у ополчения элементарно не хватило наличного состава, украинским силовикам похвастаться было нечем.

Стоит вспомнить попытку взять под контроль границу с Россией в Луганской области. В июне ВСУ действительно пробили – при минимальном, опять же, за неимением сил, сопротивлении – коридор длиной почти 100 км. Но дальше их наступление остановилось, и смысл наступления обнулился – у ополчения осталось ещё 120 км границы. Поток добровольцев и разнообразной контрабанды просто сместился в сторону.

22 июня, по инициативе Киева, были затеяны первые мирные переговоры.

Председатель Совета министров ДНР Александр Бородай объявил о прекращении огня до 27 июня.

Но Стрелков написал в своём обращении, что перемирие с ним не согласовано, и его подразделение соблюдать договорённости не будет.

24 июня под Славянском был уничтожен украинский вертолёт Ми-8, погибло 9 человек, среди них 4 сотрудника СБУ.

У Славянска были свои резоны и свои, уже непоправимые обиды. На тот момент в городе сильнейшим образом, в несколько заходов, разбомбили улицу Русскую – в чём, возможно не без оснований, видели целенаправленное действие.

Очевидцы запомнили сцену, когда священник отпевал целый подъезд сразу.

* * *

«Трудолюбивые и мирные люди, которыми являются большинство дончан и луганчан, почувствовали нашу симпатию, любовь и уважение, – заявил 1 июля Пётр Порошенко. – Вооружённые силы Украины, Национальная гвардия, другие подразделения никогда не позволят себе применить силу против мирных людей. Они никогда не будут бить по жилым кварталам. Украинские солдаты и гвардейцы будут рисковать собственными жизнями, чтобы не подвергать угрозам женщин, детей, пожилых мужчин… Такова вечная рыцарская природа украинского воинства».

3 июля был назначен новый министр обороны Украины, Валерий Гелетей, пообещавший провести следующий парад победы в Севастополе.

В тот же день начались массированные бомбёжки Славянска, Краматорска, Ямполя, Николаевки и посёлка Семёновка – возле которого как раз и стояла, напомним, группа Моторолы.

С июля украинские военные будут применять РСЗО «Град» масштабно и, в сущности, не скрываясь.

До лета киевская замайданная интеллигенция и представители российской общественности, кривящейся от самого словосочетания «русская весна», ещё пытались держать лицо. В мае, в начале июня шли с их участием споры: ах, кто же это обстреливает мирные кварталы? Ах, что же это за люди? Всё-таки это, наверное, сепаратисты стреляют во все стороны.

Когда стало очевидно, что обстреливают ВСУ, большинство аналитиков просто замолчало. Ну, обстреливают и обстреливают. Что ж теперь.

Всё разом, как-то незаметно, разрешилось. Ни один из профессиональных гуманистов не изменил взглядов, не покаялся, не извинился.

Гуманизм оказался сезонной вещью. В этом сезоне его носить оказалось не модно.

Самые отвратительные из их числа теперь потирали руки и повторяли: ну, как вам «Русская весна»? Хотели «весны»? Вот она прилетела.

Существует мнение, что совершенно зверское и циничное поведение ВСУ во многом объясняется влиянием иностранных советников.

Андрей Пургин, ещё в пору нахождения во власти, по этому поводу достаточно убеждённо говорил: «Из-за вмешательства штабных американцев были начаты обстрелы по площадям для создания паники населения, выводились из строя электрические подстанции и водоводы. Фактически, войну начали не с блокпостами и ополченцами, а с народом… Всё было на грани антихристианства: попытки вывоза больничного оборудования и специалистов, неоднократные попытки взорвать ядерный могильник “Точками-У” на территории Донецкого завода химизделий… Под Славянском осмысленно разрушили водонасосную станцию, которая питает 2,5 млн человек. Били по трубам, зная, что восстановлению они не подлежат. Мы ожидали чего угодно, но не борьбы против местного населения».

«Такова вечная рыцарская природа украинского воинства», – хуже и подлей не скажешь в этой ситуации.

Смутную совесть киевской, европейской и российской промайданной интеллигенции могли успокоить непрестанно поставляемые известия о том, что российские войска находятся на территории Украины. Ведь если там российские войска – тогда все эти вопиющие безобразия оправданы.

Но российских войск, увы, всё не было. Российская армия как призрак летала над территорией Донбасса и никак не могла материализоваться.

Уже два с половиной месяца украинская война с Россией шла без участия России.

5 июля Игорь Стрелков вывел из Славянска бойцов своей бригады (по одним данным, на 1 июля бригада насчитывала 2100 человек, по другим – свыше четырёх тысяч, плюс их семьи), оставив город.

Захарченко позже признавался, что был шокирован этим решением: на 7 июля была назначена операция по деблокации Славянска.

Стрелков неоднократно будет пытаться опровергнуть слова Захарченко – но его мотивации понятны: ему точно не хочется выступать в роли человека, нарушившего приказ и оголившего фронт, в результате чего передовая сдвинулась непосредственно к Донецку, и огромная часть Донецкой республики перешла под контроль ВСУ.

Образно говоря, при Сталине Стрелкову дали бы Звезду Героя за операцию по захвату Славянска, но за оставленный Славянск – расстреляли бы.

Со второй половины июня Москва ставила уже исключительно на Захарченко.

Три четверти поставок вооружений тогда шли на его «Оплот Донбасса» Захарченко, в обход остальных подразделений ополченцев.

Есть непосредственный свидетель происходившего тогда, отвечавший – внимание! – за связь. Он констатирует: Стрелкову было прямо сообщено из Москвы, что помощь – будет, и оставлять Славянск нельзя.

Судя по всему, Стрелков доверился активно циркулировавшим тогда в Сети паническим слухам, что Славянскую бригаду решили «слить».

Захарченко по этому поводу высказывался очень жёстко: «Мы считаем, что он предал всех нас, потому что ситуация в Славянске была – и многие военные это знают, – не та, как он рассказывал потом. Оружия в Славянске было столько, что можно было вооружить три дивизии, тысяч по 10 каждая. Там около 40 тысяч стволов лежало. Поэтому можно было биться, и БК – хоть объешься. И ещё тут интересный момент получается. В Краматорске стояла наша группировка – на тот момент около полутора тысяч человек. Константиновка, Краматорск, Дружковка – всё было наше, плюс наши два батальона мы подтянули в ту точку, откуда до Краматорска 12 километров. То есть они в маршевом порядке через два часа уже были бы в Краматорске, если надо было бы. И всех этих сил хватило бы не только восьмикилометровый коридор пробить из Славянска до Краматорска, но ещё в ширину пробить километров на 30. Поэтому ни о какой блокаде города не было речи. Он просто испугался, что его там убьют».

В итоге – украинская армия победным маршем вошла в Славянск, который так и не смогла взять с боем.

Вскоре туда прилетел Пётр Порошенко, чтоб сфотографироваться на фоне трофеев или пленных русских солдат. Но трофеев и пленных для общей фотографии не обнаружилось.

Тем не менее, всё было представлено как великая победа.

«Нону» перегнали в Киев с целью демонстрации «трофейного российского вооружения». Стоит напомнить, что эту «Нону» ополченцы забрали в апреле у 25-й бригады ВСУ.

В Славянске повсюду расставлены урны с надписью «Сдай сепаратиста».

В последующий месяц в Славянске и также оставленном Краматорске были схвачены более ста местных граждан. Подавляющее большинство из них пропало навсегда. Очевидцы рассказывают, что часть жителей, заподозренных в поддержке сепаратистов, были расстреляны во дворах и на огородах.

* * *

В июле ополченцы оставили Северодонецк и Лисичанск: там воевала бригада «Призрак» Алексея Мозгового.

Тем летом у Захарченко случились первые большие потери в его подразделении. Не по его вине.

О мёртвых либо хорошо, либо ничего, но… В общем, Захарченко грешит на Мозгового.

В помощь ему он передал тогда роту бойцов, 124 человека. Живыми оттуда вернулись 57 человек.

– Сармат тогда четыре пули получил в живот, две пули в грудь, и он ещё раненый командовал, пока его волокли до Лисичанского поста, – говорит Захарченко, весь морщась, как от зубной боли. – Потом сделали Сармату операцию, и он, слава богу, жив остался.

Забирать остатки роты Захарченко поехал сам.

В ту поездку случилась жуткая история, о которой Захарченко вспоминает постоянно.

В овраг у дороги сносили раненых ополченцев, их там лежало несколько десятков. Туда заехал украинский танк, и с целью всех передавить: двинул прямо по раненым.

Один из них, пацан лет восемнадцати, на глазах у Захарченко, обвязавшись гранатами, бросился под гусеницы.

Никто так и не узнал, кто он, из какого подразделения – в карьере находились раненые с нескольких отрядов, ведущих в этом районе бои.

– …Потом я шесть дней, по просёлочным дорогам, по каким-то перелескам, по полям выводил роту, – рассказывает Захарченко. – Шесть суток из Лисичанска шли домой. Шесть дней пешком. На носилках несли раненых… Двое умерли по дороге – потеря крови.

К тому моменту ополчение контролировало только крупные населённые пункты и блокпосты на основных направлениях, но огромные участки территорий были оголены. Украинские «силовики» осознали, что у ополчения элементарно не хватает сил, поэтому было совершено множество «разрезов»; республики буквально раскромсали.

Вся эта история, с шестидневным переходом, – её бы надо запоминать. Разодранная территория Донбасса, где никакие границы ещё толком не установлены, а добровольческие батальоны или бойцы ВСУ могут появиться откуда угодно. И, по жаре, идёт группа битых-перебитых людей. Может быть, позже кино об этом снимут.

Или, как чаще всего бывает, нет.

– Потом уже, – рассказывает Захарченко, с белеющими, как у него всегда бывает в бешенстве, глазами, – когда Мозговой приехал ко мне, я его спросил: «Слышь, Лёх, а нахера ты их бросил? Неужели нельзя было забрать автобусы у кого-нибудь? Какие-то машины, вывезти пацанов раненых? Просто вывезти их и всё?» Ну, это же, говорит он мне, частная собственность. Я ему говорю: «Ты что, гонишь?» А Мозговой приехал – на «Порше Кайен». «Он что у тебя, купленный за деньги?».

Захарченко смотрит на меня. Я молчу. По мне, Мозговой был крутым командиром. Но какое значение имеет то, что думаю я.

– …Ко второму году войны из первых командиров осталось процентов двадцать – каждый пятый, – говорит Захарченко. – Кто-то уехал в Россию, кто-то в Крым…

– А что? С ними что-то случилось? Их… что-то изменило?

– Власть и деньги. Нельзя привыкать к убийствам. Убить на войне можно, никуда не денешься. Но нельзя привыкать убивать.

– А кто привык?

Захарченко назвал короткий, из трёх букв, позывной ещё одного из знаменитых «полевых командиров».

К тому времени он тоже ушёл с Донбасса.

* * *

17 июля 2014 года на востоке Донецкой области Украины – в районе села Грабово, недалеко от города Торез, у границы с Луганской областью, – был сбит самолёт Boeing 777 авиакомпании «Malaysia Airlines», выполнявшего плановый рейс из Амстердама в Куала-Лумпур. На борту находилось 283 пассажира и 15 членов экипажа. Все они погибли.

Правительства Украины сразу бросились утверждать, что имеется достаточно доказательств того, что самолёт был сбит ЗРК «Бук», находившимся в руках пророссийских повстанцев. Руководители Донбасса в ответ резонно отвечали, что не располагают средствами, которыми можно было бы сбить самолёт на такой высоте.

Судя по всему, «Буки» имелись и у ополченцев, и у ВСУ.

ВСУ могли произвести пробный выстрел из «Бука» в ходе учений: они всерьёз готовились к войне с Россией и объявляли о российском вторжении минимум дюжину раз – и хотя всякий раз этого вторжения не случалось, страх оставался, и подготовка к противодействию шла.

Ополченцы били по всем украинским военным самолётам, забомбившим к тому моменту сотни мирных людей и разрушивших колоссальное количество жилищных коммуникаций.

Ни те, ни другие и подозревать не могли, что над зоной постоянных боёв может пролетать мирный самолёт.

Хотя киевская власть, обязанная официально, через диспетчеров, «закрыть небо» над территорией полномасштабной войны, осмысленно этого не делала.

Спустя всего несколько часов после трагедии украинская сторона обнародовала ряд доказательств виновности пророссийских повстанцев: перехваченные переговоры ополченцев о сбитом самолёте.

Но вскоре выяснилось, что все перехваты являются фальшивками и склеены из разных разговоров. Судя по тому, что файлы оказались в Сети стремительно, готовили их загодя.

Российская сторона также вела себя не совсем адекватно, время от времени помещая заказные материалы в федеральных СМИ: то интервью с украинским лётчиком, якобы сбившим Boeing 777, то украинский приказ с печатью о транспортировке «Бука» в зону военных действий. Все эти сливы тоже со временем оказываются фальшивками.

Не менее странно вели себя и США, которые должны иметь данные космического слежения, но отчего-то их никому так и не показали.

Окончательный вердикт всей этой истории так и не вынесен.

Если украинская сторона осознанно вывела Boeing 777 к территории, занятой ополченцами, – значит, на ней минимум половина вины.

Если украинская сторона сама, с теми или иными целями, приняла участие в поражении самолёта – вся вина на ней.

Именно поэтому окончательную точку в этом вопросе никто не ставит. При любом раскладе Украина может рассматриваться как террористическое государство, а крупные политические и военные деятели этой страны пойдут под суд. Сначала как свидетели. А дальше суд решит.

В многочисленных наших разговорах Захарченко неоднократно признавался мне, что не знает, кто сбил Boeing.

* * *

21 июля ополчение оставило Дзержинск; в тот же день начались бои в пригородах Донецка – в Песках, в Карловке, в Авдеевке.

Однако одновременно сложился «котёл» под Изварино – и в этот раз не без помощи зашедших «северян»: так будут называть военспецов и части, зашедшие с территории РФ.

В окружение попали 72-я и 24-я механизированные, 79-я аэромобильная бригада ВСУ, подразделения «Национальной гвардии» и 3-го полка спецназа.

21 июля 80 бойцов 79-й аэромобильной бригады вырвались из котла. 22 июля ополченцами были взяты Кожевня и Червоная заря, в результате чего был отсечён «южный котел».

23 июля под Лисичанском попал в засаду отряд «Национальной гвардии» во главе с полковником Александром Радиевским, который был убит в бою; погиб или был взят в плен весь офицерский состав этого подразделения. Посмертно Пётр Порошенко присвоил Радиевскому звание генерал-майора – таким образом, он стал ещё одним украинским генералом, погибшим в ходе АТО.

23 июля ополченцы оставили Карловку и 2 населённых пункта между Донецком и Карловкой – Нетайлово и Первомайское. В тот же день авиация ВСУ бомбила фосфорными бомбами Донецк.

Следом ополченцев выбили из Кожевни и Червоной зари. Александр Захарченко, получивший 24 июля звание майора, лично возглавлял контратаку «Оплота Донбасса» на Кожевню и получил ранение в руку (второе ранение за эту войну).

26 июля ополченцы взяли Мариновку, сорвав операцию ВСУ по установке контроля над границей с Россией.

29 июля ВСУ взяли Дебальцево, оставленную казачьим подразделением ополчения, а 30 июля – Авдеевку: причины этих неудач вещей нами назывались выше – нехватка людей и бронетехники. Так, в Авдеевке находилось 40 бойцов ополчения, а брала города 93-я бригада при поддержке «Правого сектора» и десяти танков. Силы были просто несопоставимы.

Первую половину лета шли тяжелейшие бои за город Шахтёрск, которые в каком-то смысле стали своим Сталинградом для Донбасса.

Памятуя о том, что под Шахтёрском было подбито более 120 единиц украинской бронетехники – осознаёшь, что некоторые основания для таких сравнений есть.

Захарченко уверен, что в полном смысле армия Донбасса – из отдельных, более или менее обстрелянных и опытных подразделений, – сформировалась именно там.

27 июля украинский десант осуществил бросок к Шахтёрску – с целью рассечь ДНР и ЛНР и взять под контроль место падения самолёта Boeing 777. Кроме того, взятие Шахтёрска и Дебальцево означало окружение Донецка. Из Шахтёрска ВСУ должно было наступать на Торез и Снежное.

Чтобы спасти ситуацию, под Шахтёрск была переброшена часть подразделения «Оплот Донбасса».

– Константин Симонов сказал, что на передовой проявляется человеческая сущность, оголяется всё, – говорил мне Захарченко. – Близость смерти счищает всю шелуху, которая была, и оставляет только то, что есть внутри, то, что не уходит. Я сталкивался с тем, когда в бою поднималось необстрелянное подразделение и половина сразу же убегала, и это нормально: люди боятся. Если из 100 человек остаётся 50, а у врага – 300, то шансы на победу резко падают, а когда соотношение один к трём – это нормально. Когда мы выходили на Шахтёрск, я построил остатки своего батальона: две роты послуживших бойцов у меня было и рота новобранцев – они даже курс молодого бойца ещё не прошли. То есть человек 600 передо мной стояло. И я сказал: «Со мной идут только добровольцы. Домой вернутся не все. Мне в бою нужны люди, на которых я могу рассчитывать. Если кто останется здесь – по-человечески пойму и ничего не скажу. Служить будете и дальше. Если вы сейчас останетесь – это не предательство. Но если вы начнёте уходить в бою, буду расстреливать. Всё». 178 человек шаг вперед сделало, и вот с ними я и поехал. Если всех вместе сосчитать, то с танкистами, с БМПшками – было 200 человек. Две с половиной тысячи наступало с той стороны на Шахтёрск, по всем канонам военной науки и тактики нас должны были снести и не заметить. Просто численностью задавить. У них было двести единиц боевой техники, у нас… шесть. Шесть!

Шахтёрск ополченцы взяли за два дня; и потом отстояли, не сдали. В Шахтёрске украинская армия впервые применила тактический ракетный комплекс «Точка-У»: воронка от неё была глубиной в два человеческих роста и пятнадцать метров в диаметре.

Именно под Шахтёрском, в окопах, Захарченко познакомился с Владимиром Кононовым, начавшим воевать ещё со Стрелковым в Донецке, а в Шахтёрске командовавшим сводной бригадой.

– Под Шахтёрском я должен был встретиться с ополченцем «Батей» для координации дальнейших действий, – рассказывает Кононов. – Приезжаю и спрашиваю: «Где найти “Батю”»? – «В окопе спит». Он до этого сутки не отдыхал. Я нашёл его, бужу его и представляюсь: «“Батя”, я “Царь”, поговорить надо». А моим позывным был «Царь», это ещё со студенческой молодости прозвище. А он открыл глаза и отвечает: «А я император!», поворачивается на другой бок и снова засыпает… Так мы и познакомились.

Там же, в окопе, когда Батя-император проснулся, было принято решение об объединении всех подразделений под единое командование. Иного пути не оставалось.

– Очень страшно было в Шахтёрске… – говорит Захарченко. – Очень страшно! Во время одного из боёв нас было тридцать человек на позиции. После того, как мы потрепали их первую роту, у меня осталось в строю шестнадцать – остальные, в основном, трёхсотыми выбыли. После атаки второй роты у меня осталось восемь человек, а подкрепление прибывало по 2–4 человека…

У меня пацаны в Шахтёрске учились окапываться за 25 минут. Я по всем позициям бойцам говорю: пацаны, копайте в полный профиль лисьими норами. Горло сорвал, так требовал, – и всё равно не все слушались. После первого же обстрела выхожу, и тот, который громче всех ругался, что копать не будет, даже не штык ножом, а какой-то палкой выкопал яму – такую, что для того, чтобы вести огонь из неё, ему нужно было в качестве подставки использовать два ящика из-под снарядов!.. У некоторых до маразма доходило: они окопы плиточкой выкладывали, чтобы грязи не было… Окоп вообще самое классное место, где можно поспать. Прохладно! К тому же, прямое попадание в окоп очень редко бывает. Я за всю войну здесь всего один раз такое видел…

– А что с теми, кто отказался идти с тобой в Шахтёрск… что с ними стало? – спрашиваю.

– Телефоны-то у всех есть, и буквально на третий день из Донецка стали подходить те, которые не пошли сразу. То есть они уже понимали, что нам тяжело, что нам очень тяжело. Командиры рот стали выходить на связь: подразделение такое-то вернулось и готово к бою. Они уже всё обдумали, они понимали, что рискуют, но стыд был сильнее. Они до сих пор мне говорят: ты так культурно опустил нас, что даже слово «трусы» не произнёс… И они приходили. Когда люди сознательно идут – это, может быть, даже лучше, чем когда они идут в состоянии порыва.

К концу июля подразделение Захарченко стало важнейшей боевой единицей донецкого ополчения.

– Подразделение выросло до восьми тысяч человек. У меня уже появились танки, артиллерия, «Грады», БМП. К нам пошли люди, к нам стали относиться очень серьёзно.

В июле произошёл конфликт между Захарченко и Стрелковым, обосновавшимся теперь в Донецке, в качестве министра обороны ДНР.

– То, что он здесь предложил, – говорит Захарченко, – это вообще был нонсенс: взорвать на окраинах девятиэтажки, сделать здесь Сталинград, разрушить город Донецк и на обломках Донецка поднять знамя империи. Все ошалели. Зачем это разрушать самостоятельно? Зачем? Если враги смогут разрушить, значит, смогут…

– Просто он был – не местный, – сказал как-то Захарченко про Стрелкова. – Тут для Стрелкова был плацдарм. А надо – чтоб Родина.

На одном из расширенных совещаний, где решался вопрос о политической и военной стратегии Донецкой республики на будущее, Захарченко рискнул выступить против Стрелкова.

– На совещание я ехал для того, – рассказывал мне потом Захарченко, – чтобы донести, что творится в армии. Что нужно делать и что не нужно делать. Я не хотел нести бессмысленные потери. Я понимал, что мы не можем выполнять более-менее серьёзные задачи, потому что у нас разбалансировка в решениях. Во всём идёт разлад: нет единого управления, люди подчиняются непонятно кому и могут в решающий момент просто повернуть в другую сторону, потому что поступил противоположный приказ. И снова чьи-то жизни будут потеряны.

…Повисла пауза, которая могла разрешиться как угодно.

Но в итоге было принято совершенно неожиданное для Захарченко совместное (с россиянами) решение. Ему сказали влиятельные гонцы и управленцы, прибывшие из Москвы: раз так, то ты и будешь главой республики. И министра обороны, на место Стрелкова, назначишь сам.

В ходе разнообразных переговоров и уговоров Стрелкова вернули в Россию. Никаких встреч там на государственном уровне не было: он уезжал в качестве частного лица и в качестве частного лица вернулся. Его не наградили и не наказали. Он затаил смертельную обиду на всех реальных и мнимых участников своего ухода с Донбасса.

– Получилось, что я поехал на совещание с одной идеей, а вернулся назад – с другой должностью, – признаётся Захарченко.

С реализацией принятого решения не тянули.

Республике был нужен безусловный, местный, устраивающий большинство лидер.

Рискнём допустить, что в свете незатихающего международного скандала вокруг крушения самолёта Boeing 777 необходим был человек, который, при любых информационных вбросах, в принципе не мог там фигурировать. Захарченко на тот момент не был в числе непосредственного руководства армии ДНР, а его «Оплот Донбасса» работал на других участках фронта.

Наконец, республике нужен был работающий управленческий аппарат. И, конечно же, тот человек, который в условиях войны этот аппарат соберёт, и с ним справится.

8 августа 2014 года Александр Захарченко принял присягу на верность народу ДНР.

…Представляю, если б его, мирного руководителя торгового предприятия, разбудили за полгода до, и поведали: короче, слушай, Саш, к лету у тебя погибнут почти все друзья – при штурмах городов, бомбёжках, зачистках и взрывах «Точки-У». Сам ты будешь – тоже к лету, а дальше пока не скажем – два раза ранен. А потом возглавишь новое государство.

Встал бы и пошёл выпить в лучшем случае воды, чтоб постараться это всё поскорее забыть.

Приложение

Женщины Донбасса

Ирина

Рассказывает, как была контужена.

У Ирины всегда получается так, что вокруг неё разворачивающиеся события выглядят забавными, почти праздничными.

То, что в данном случае эти события называются «бомбёжкой», значения не имеет.

– …Мы были на Октябрьском. Идём, а собак нету – плохой признак. Та ладно, пошли. Я только один кадр сняла на пятом этаже, опять эта херня летит. Я даже не поняла, что это снаряд: подумала – что-то живое падает. И только – бабах! – и как начали эту площадку бомбить. Я падаю, разбила себе локоть – там трещина была. Накрыла собой фотоаппарат, я же не могу на него лечь. И чего я его спасала – не знаю… Потом женщина, которая была со мной, кричит: «Побежали в мамин подъезд, у меня есть ключ!» Я ей говорю, что бежать нельзя. Но она всё равно подорвалась, бежит. Я за ней, потому что не могу её оставить. Мы залетели в подъезд, упало ещё три снаряда. Думаю: уже всё. Чуть приоткрыла дверь – и прямо возле двери 82-й к-а-ак гахнул! Я вообще думала, что у меня одно ухо вырвало с корнем. Ничего не слышу – и начинаю смеяться. Света, говорю, я, кажется, оглохла.

…Долго слышала еле-еле. Потом стало получше… Но всё равно и сегодня слышу не очень хорошо. Когда телефон беру, иногда забываю, на это ухо ставлю, и думаю, что телефон не работает.

– Не лечилась?

– Нет, тогда было много работы.

Вообще: у неё всегда много работы. Она без работы не живёт, Ирина.

Миловидная – хотя черты лица не очень запоминающиеся, обаятельная женщина за сорок. Очень активная, очень говорливая, слышен одесский акцент.

Ну и: бесстрашная, чего уж тут.

Тут не «гвозди бы делать из этих людей», а «мужчин бы делать из таких женщин».

* * *

Она приехала сюда, в Донецк, из Одессы.

Там последнее время работала журналисткой.

Однажды с предложением работы на неё вышел Анатолий Шарий – тот самый украинский журналист и видеоблогер, от имени которого трясёт всю замайданную публику. Человек, раскрывший невероятное количество украинских медийных фейков (а эти клоуны всё рассказывают про «распятого мальчика»), разложивший по полочкам десятки коррупционных схем (а им всё нипочём), показавший лицом публике откровенных нацистских убийц, отлично себя чувствующих в нынешних Киеве, Одессе, Харькове (а они всё талдычат про «террориста» Моторолу)…

Шария хотят убить, его ищут, он постоянно меняет место жительства, и один делает столько, сколько иной государственный телеканал не потянул бы. Ну, верней, не один, а с Ириной.

Ирина выезжает на каждый обстрел, каждую бомбёжку. Снимает всё сама.

Кроме всего прочего, она практически ежедневно и долгое время подряд находила в Донецке, в прифронтовой полосе, одинокую бабушку, чаще всего – в разбомблённом доме. И передавала каждой по восемь тысяч рублей (имени Шария не называя; а зачем?): чтоб хоть чуть полегче было этот кошмар перенести. Ни расписок, ни справок не брала: просто отдавала деньги.

То есть перед нами как бы отдельная социальная служба, и ещё отдельный канал в ютуб.

Только бы в подобной социальной службе работало бы человек – надцать, или – дцать пять, и на канале ещё столько же, плюс генеральный директор, его заместитель и две их секретарши.

А тут – обходятся малыми силами.

Вернее: огромными силами маленькой женщины.

* * *

Проблема у Ирины (рассказывает мне сама) – техническая: не так просто найти таксиста, который будет лететь не прочь от места бомбёжки, а, напротив, к нему; да ещё и ждать там, пока эта взбалмошная женщина всё снимает.

В процессе проб и ошибок нашёлся один местный мужчина: интеллигентного, вовсе не героического вида, в очках, приветливый, внимательный.

– И сколько же ты платишь ему за такие поездки? – спрашиваю.

– Да по тарифу, – отвечает Ирина спокойно. – Я же у него постоянный клиент. Он уже настолько привык к моей работе, что помогает мне. Допустим, приехали на обстрел, пока я снимаю, он уже выскочил из машины, с людьми поговорил, узнал, где ещё упало. Или бабушек – он уже знает, какие мне нужны бабушки, он их высматривает. Последний раз собираемся выезжать, он говорит: «Моросит же, они в такую погоду не гуляют, давай подождём…» Он уже спец по бабушкам.

– Какие славные люди есть на свете.

– Он всё повидал. И машина его побита, и обстрелянный. Где мы только с ним не бывали. Я помню, мы были на Буслаева, – сильно стреляли там, туда вообще никто не добирался. Одна женщина хлеб там развозила людям, и я ездила, – и больше никто. Подъезжаем, а пацаны наши ополченцы стоят – они в шоке, что мы приехали. Я вышла, поговорила, поснимала. Они дали мне проводника – потому что там растяжки стоят, – он поводил нас. Уже собираемся назад, такси ждёт. И пацаны говорят: «Давай, делай ноги отсюда, потому что скоро опять прилёты начнутся». Ну, я со всеми за руку прощаюсь, обнялись ещё раз. Я достала сигареты: всё, что у меня есть, я всё время с сигаретами езжу. «Пока!» – «Пока». «На память давайте сфотографируемся?» – «Давайте». Таксист сидит, его телепает. У него, когда нервничает, привычка поправлять воротник. Он этот воротник дёргает. Наконец, я сажусь. Он разворачивается – и как дал газу. Я ему говорю: «Куда спешим? Снаряд летит со скоростью 1000 метров в секунду. Мы не можем от него убежать, можем только его догнать… Просто расслабься, бояться не надо». И он раз так: вздохнул, сбавил газ, голову опустил, – и мы поехали. Ну, молодец дядька.

* * *

– Я хотела с двух сторон посмотреть на войну. Сначала была на украинской стороне, в Песках. Это же надо, чтобы меня так занесло! В первый же день я попадаю там под бомбёжку. У меня где-то есть кадры, как глина падает мне на голову, и я всё время делаю так: ой, ой, ой. У ВСУ началось наступление, они грузят БК[8] и кричат: «Что ты стоишь? Каску надень!» – там во дворе лежала гора касок. И я подбегаю, хватаю каску, а она – в свежей крови. Я говорю: «Такую не надену». – «Ну как хочешь, стой, курица, без каски». Они со своих убитых и раненых пособирали только что эти каски…

Я к тому моменту не то что не была под бомбёжкой, но даже не видела бронетехники. Я другому журналисту кричу: «Смотри, танк, танк, настоящий танк!» Короче, я произвела на них ошеломляющее впечатление.

Потом приехала на Донбасс. Сняла квартиру: у меня из окна аэропорт видно было, то есть я в зоне прострела поселилась. В первые дни написала два-три статьи, с людьми поговорила, и отправилась в детский центр для детей с ДЦП – туда был прилёт «Града». У них это было уже в четвёртый раз. Один снаряд «Града» попал в кушетку в массажном кабинете, прошил кушетку и – торчал. Приехали сапёры, а я там снимаю. Сапёры подняли кушетку, говорят – да, «Град». И они начали его вытягивать, а он не достаётся – его нужно чем-то выдёргивать.

Там был парень с позывным Воробей, он такую фразу сказал: «Все нормальные люди пусть выйдут, а вы можете остаться» – и на меня кивнул.

Они привязали трос к «Граду», кинули трос в окно, привязали к машине «Skoda». Я вышла и из-за угла снимаю. За рулём сидел Воробей. Он завёлся и под «Ломбаду» газует, тянет эту «градину». Я кричу ему: «Сцепление спалишь» – уже дым пошёл. Не может вытянуть «Skoda». А тут по дорожке едет дедушка в тракторе. Ему: «Батя сюда, сюда». Воробей говорит: «Батя, вылезь, я дёрну». А он: «Я сам дёрну».

– Он знал, что́ будет дёргать?

– Нет. Потянул, а этот трактор аж поднимается. Я это всё снимаю. Дёргает, со второй или третьей попытки «градина» вылетает вместе с тросом на асфальт. Тракторист вышел, посмотрел и вот так сделал, – Ирина изображает, как у человека появляется обморочное состояние, и он на несколько секунд теряет координацию. – А Воробей его по плечу: «Что, батя, обделался? Ты герой, батя, герой!»

Воробей потом погиб. Незадолго до смерти просил: если он погибнет – чтобы мне об этом сказали. Он хотел, чтоб я о нём написала.

…А тогда я сняла этот сюжет про Воробья, трактор и «Град», и кинула Толе Шарию посмотреть. Я с ним до этого уже общалась. Он говорит: «Ты не можешь в Донецке остаться на месяц поработать? Не боишься?» Я ему говорю: конечно, останусь. Звоню дочке, а у нее припадок. «Ты что, обалдела? – кричит. – Ты же с собой вещей не взяла!»

Так я приехала на три дня, а прожила в той квартире с видом на аэропорт год. Я все прелести бомбежки знаю, всё, всё, всё. Мне даже интересно было там жить – всё видно, и недалеко бегать, потому что транспорт не ходил там. Когда прилёты снимала – аж к Путиловскому мосту пробежку делала.

Долгое время я делала 25 роликов в месяц о людях Донбасса. Мы показывали быт, как люди живут, как переносят войну, какие-то чувства. Наша цель была – люди. Армия – это само собой, но это опять же в том плане, если перед нами – человек. Вот в аэропорту я снимала, когда его штурмовали украинские войска. Какие классные ребята там стояли! Я ездила к ним не на десять минут, а на целый день. А чаще всего было два дня подряд. С утра и до темноты рядом с ними была. Вот мы сидим там, холодно, сквозняк, ветер воет – и ребята постепенно начали мне доверять. С ними нужно сначала общаться, а потом только писать. И мы уже настолько подружились, что они мне говорят – на́, стреляй по бутылкам. Я говорю, нет, я не буду. Они просто не знали, чем меня угостить, – у них же там ничего нету. Они могут отблагодарить только тем, что есть: «хочешь хотя бы пострелять, Ирин?»

* * *

– Ополченцы не любят рассказывать о себе, не дают интервью, – объясняет Ирина. – Особенно они не любят журналистов из Голландии там или Германии. Очень жёстко с ними, показали экскурсию – и всё: «Вон отсюда, сели и уехали», именно так и говорят.

Помню, Мёд – такой позывной, – у него «Утёс» стоял, и немцы туда приехали. Я с этими немцами хожу, меня ополченцы уже хорошо знают. Мёд подходит к немцу и говорит: «Иди сюда». Берёт так, вытирает пыль и говорит: «1943 год выпуска. Вот с этой херни мой дед твоего ебашил». А переводчик стоит и молчит. Мёд говорит: «Переводи». Тот молчит. Мёд так автомат одной рукой профессионально сбрасывает с плеча и наводит: «Я что сказал?»

Потом идём, там ступеньки вниз, и Мёд говорит: «Сюда нельзя, стоять! – только так он с немцами разговаривал. – Там наши “глаза”. “Глаза”, уёбывайте оттуда». Слышу: шур, шур, шур, наблюдатель ушёл. «Всё, “глаза” ушли, идём».

А потом Мёд немцам говорит: «Почему ваша Меркель такая блядь?» А они молчат, они его уже боялись. Я смеюсь, прошу: прекрати. А он опять автомат одной рукой так ф-ф-фух: «Я что-то не понял? Переводи».

В общем, пообщался с ними и говорит: «Всё, вы мне надоели, нахер отсюда». Они уходят, немец мне показывает: мол, пошли в автобус. Я говорю: не, не, не, я остаюсь. Он так посмотрел на меня… Ну, сложно описать, как.

Этот Мёд и говорит: «Ира как человек приезжает сюда – привозит нам торбы покушать, покурить, а вы как немцы – с пустыми руками».

* * *

– Украинских военных ты тоже видела. Что это за люди?

– Я застала интересный период… Вот Карловка, мост идёт бетонный, а дальше уже – Пески. Следом аэропорт как на ладони. На мосту в Карловке стояли ещё даже не ВСУ, а те, которых призвали первыми – кого на 10, кого на 40 дней, – и тут их – хоп! – и на три месяца на передок. Как они могли необкатанных гражданских людей кинуть на передовую?

Кто-то из них был учителем, кто-то мелкий бизнес имел – такие люди там стояли. Хорошие пацаны, на самом деле.

От моста до штаба там был такой поворот, где нужно было успеть повернуть в Пески, потому что дальше уже блокпост ДНР был. Когда мы поехали в Пески, нам сказали: «Не забудьте повернуть – дальше ДНР, они стрелять начнут». А для меня ДНР – это свои. Я не боялась. Генку, водителя, трусило, а я как-то спокойно. Я тогда ещё не понимала, что такое война. И мы, в общем, забыли про поворот, проехали его – и едем на ДНР. По нам начинают стрелять, Генка на месте разворачивается – и мы обратно.

Снова приезжаем к мосту. Украинские солдаты ругаются: «Как же вы проехали!» И один, из Кировограда, говорит: «Я поеду с ними, покажу дорогу». Ему говорят: «Ты что, больной? Тебе что, жить надоело?» Но этот солдат сел с нами и нас сопроводил, доставил в штаб, рискуя собой.

Хорошие такие мальчики были тогда… не злые. Один, с красными глазами, с Запорожья, заплаканный какой-то, говорит: «Я тут не высыпаюсь, я домой хочу. Что они упёрлись в этот Донбасс? Ну, не хотят они с нами. Отдали бы этот Донбасс». При всех говорил, не тушуясь. Тогда ещё не боялись.

* * *

– Из донецкого аэропорта забирали мы украинских пленных, – продолжает Ирина. – Отмороженные, без ног, без рук. Когда уже всё закончилось. Я к ним ходила, с ними разговаривала. Кушать носила. Зубные щётки, пасты. Причём одну сумку несла на третий этаж, нашим пацанам, а вторую – наверх, «киборгам». Медсёстры говорят: «Они нас убивают, а вы их кормите». Я говорю: «Они нас убивают, а вы их лечите». Мы же не фашисты.

И «киборги» мне божились, клялись, что не будут больше воевать. Я с ними много говорила, на разные темы. Там был один мальчик – Остап; без ноги, отрезали под корень; двадцать лет ему. Я его на себе несла в «Скорую» на обмен. Я ему говорю: если ты будешь говорить гадости на ДНР, и на людей, что тебя спасли, – прокляну. Но он молодец, дал интервью, и очень хорошее. Его спросили: что вы пожелали бы украинским солдатам, которые идут на войну? А он две секунды молчал и ответил: «Ничого не пожелаю, чтоб не буты ворогом».

А был другой, тоже с ампутацией; тоже божился, что воевать не придёт, а я смотрю: одел протез – и опять на передке. В твиттере я с матом ему написала: сука такая, ты же обещал. Я знала, что он прочитает. А он ответил: «Ирина, у вас на одной руке ангел сидит, а другой рукой вы чёрта гладите».

– Может, это он себя имел в виду во втором случае…

– …И ещё был, помню. Я с ним один на один разговаривала. Он мне рассказывает, что ни в кого не стрелял, а я ему верю. Ну не может же человек врать. И я говорю офицеру из контрразведки: «Такой хороший мальчик, он будет рыбу ловить, землю пахать. Включите его в обмен». А офицер мне: «Ира, ты что, офигела? Это спецназ. Знаешь, сколько он наших положил?» Вот так вот…

Был ещё «киборг» в возрасте: зло-о-обный… Если другие говорят: принесите то-то, то-то, – этот рычит: «Не надо мне ничего». И не разговаривает. Даже искры из глаз летят. Кидался на меня, как собака!

* * *

– Ты, когда ещё была в Одессе, проводила своё расследований событий 2 мая?

– Две тысячи человек в Одессу заранее приехали из Киева – Майдан опустел в этот день. Они в Одессе сидели четыре дня. Для них были проплачены гостиницы у моря, такие задрипанные турбазы. Их специально завозили, и они ждали. Это всё оплачивалось. Если бы не было событий 2 мая, было бы что-то другое. Это массовое убийство должно было произойти, чтобы люди испугались. (И люди в итоге очень сильно испугались.)

У меня есть знакомая девушка, Наташа; она уже уехала в Россию – не смогла жить после этого в Одессе. В тот день, 2 мая, она увидела всё по телевизору и прибежала туда. Когда эта толпа двухтысячная окружила антимайдановцев и заталкивала их в Дом профсоюзов, они были уверены, что спрячутся там: будут отбиваться камнями и дожидаться милиции. Никто же не знал, что так закончится.

Муж Наташи преподавал в военном училище, подполковник, а сыновья у них – в «Альфе». Поэтому Наташа говорит: я спецов узнаю́ по повороту головы.

И вот все побежали в здание, там темно, кабинеты закрыты, выходной. Основная часть убежала в одну сторону, Наташа пошла в другую, с камнем в руке. И увидела спецов. Это же сталинское здание, окна высокие, и в оконных проёмах, так, чтобы их не видно было, стояли спецы.

Возле них было несколько ящиков с коктейлями Молотова. Она рассказывала мне потом: «У меня сразу одна мысль – будут убивать».

Наташа догадалась включить дурочку и спросила: «Мальчики, здесь камни выбрасывать?». Они кивнули. И говорит им: мол, вам ещё принести? Они в ответ снова кивают.

И она выскочила. Стала бегать по коридору – искать выход. Второй этаж, очень высокие потолки. Одно окно открылось, она в него выглянула – искала глазами мужа; наконец, увидела, он кричит ей – прыгай! Она боится высоты, но прыгнула. Он поймал её, повредил себе позвоночник. И вокруг сразу образовалась толпа подростков – малышей этих карандашей, со свастиками, и в намордниках, и без масок, с битами. Одна девушка, очень хрупкая, – Наташа её видела потом на видео, – крикнула: «Убыйтэ еи!». А Наташа говорит: «За что меня убивать?» А эта девушка: «Убыйтэ еи, она убыла наших побратымив».

Их начали окружать. Муж её закрывает собой. Минута ещё – и всё. Тут появился какой-то видный и влиятельный мужик в кепке, видно, знавший её мужа, и спрашивает его: сможет ли он сейчас быстро увести свою жену. «Да, смогу». Так их спасли.

Муж Наташин тащил её по парку, она вырывалась, кричала: «Не убивайте их! Они будут их убивать!». Она всё уже поняла.

…Я пришла туда через месяц после событий. Здание днём охраняли шестьдесят милиционеров, а ночью – эти их нацисты в черной форме.

Днём, когда стояла милиция, я смогла попасть в здание.

Со мной была Наташа и один местный полковник. Он рассказывал, как людей оттуда выносил. Говорит: в этом туалете – там дырка – и в ней девочка пряталась, лет пятнадцати. Её туда загнали, она разбила череп. «Я её когда выносил – она как пушинка была… – вспоминал полковник, и показывал: – Вот здесь столько-то трупов лежало, вот здесь столько-то…»

Недели две я допрашивала свидетелей, которые ни с кем больше не разговаривали. Ни с милицией, ни с кем. А мне – всё рассказывали. Я им дала слово, что не буду их записывать. Что всё буду запоминать.

Итак, что сделали те, кто устроил эту бойню? Там был взрыв хлора. Всю штукатурку в сталинском здании содрать нереально. Так они перфораторами сбивали штукатурку, «с мясом», в зоне взрыва хлора: это, типа, ремонт. Сбивали и вывозили, чтобы даже следа не осталось.

– Следа того, что применяли «химию»?

– Да. На видео есть кадры, когда ломятся эти малолетки в шортах с битами, а один человек кричит: «Пять минут не входить». Они ждали, пока газ выйдет.

Я спросила у одного человека из СБУ: каким газом их травили? Он: тык, мык. Я говорю: пожалуйста, скажи. Он говорит: хлор.

Когда кинули этот хлор, люди упали. После смерти спецы их переворачивали. Они все перевёрнутые, посмотрите на фото. Редко кто лежит лицом вниз – один или два. И у всех изо рта и носом пошла типа каша манная. Это специфическое воздействие хлора. Спецы их поливали коктейлем Молотова и поджигали, чтобы по фото нельзя было определить, что травили хлором. Подчищали последствия.

По первому образованию я архитектор. Я искала план Дома профсоюзов. Это же самое большое бомбоубежище в Одессе. Там есть ход, который ведёт к зданию СБУ, по катакомбам. Поэтому спецы могли уйти по катакомбам и зайти по ним же.

Когда я ходила и снимала всё, меня поразил тот факт, что все входы в подвал, даже с пожарных лестниц и пожарных ходов, заварены толстым листом железа, а сверху – решётка, арматура: наглухо! Я думала: всё равно где-то отковырну, пролезу, – нет!

– Они после случившегося всё заварили?

– Да, все ходы в подвал. Планы эвакуации во время пожара есть, но ходы заварены – и подвала как бы и нету. Даже вход в лифт заварен, шахты заварены: к подвалу не подойти. И есть кадры, когда зашли журналисты 3 мая, снимают и говорят: «А что это здесь замуровано? Капает цемент!» Ну, толкни же ты ногой, это же подвал.

Там были убиты люди ещё и в подвале, и они в списки не входят. Оттуда был звонок одного парня: «Мама, нас сейчас будут убивать».

– Значит, там было больше погибших?

– Конечно! Тем более, что многие прятались, многие семьи боялись – и хоронили тихо, как будто их покойных там не было. Очень много пострадавших было, которые умерли потом от ран. Наконец, часто врачи в больницах говорили: «Называйте чужие фамилии и адреса, потому что вам будут мстить». И вот они писали – Вася Васин, ни документов, ничего, – зашили голову, травма черепа. Но до сих пор некоторые люди в больницах лежат с переломом позвоночника.

Я общалась с мальчиком шестнадцати лет. В самом начале этих событий кто-то из взрослых прогнал его домой: прячься, убегай. Он успел убежать. И когда уже начался этот кошмар, он обошёл с тыла Дом профсоюзов, и видел, как люди обожжённые прыгают вниз. Там же третий этаж – это как пятый по нашему метражу. И мальчик этот сидел у меня на кухне, и его просто трясло, сильнее и сильнее. Я дотянула до последнего, чтобы дать ему воды потом, чтобы он успел всё это высказать. И он говорил: «Тётя Ира, они прыгали из окон, они так кричали! А их битами добивали… Я слышал, как у них кости хрустят. Это так страшно! Так страшно! Я убежал». Там рядом школа олимпийского резерва, он перепрыгнул забор, спрятался в закоулочек и засел в углу. И говорит: «Тётя Ира, я всю ночь там сидел, а они пели песни и искали, чтобы добивать людей».

Потом, уже в Песках, когда я была в украинской армии, встретила там человека – такого здорового, бритоголового. Он говорит: «А ты меня не узнаёшь? Я на всех пабликах был, на всех сайтах». И признался мне: «Мы же 2 мая срезали с приехавших пожарных машин шланги». Когда пожарники подъехали – их тоже били. Захватывали машины и не давали тушить. И этот бритоголовый был там. А нашёлся на фронте – он сразу же уехал из Одессы. Сейчас он в батальоне «Донбасс», позывной Слон.

Там столько фактов, которые ещё не известны! Страшная тема!

Спецы знают, чем травили, сколько с огнестрелом, сколько забито насмерть, сколько изуродовано.

Допустим, был такой Генка Кушнарёв – я нашла место его гибели. Там его каска лежала, его бита – ну, верней, дрючок от лопаты. За ним стояли несколько женщин, а он дрался как лев, до последнего. В него сначала выстрелили, а потом человек 6–7 начали его бить. Они все кости ему сломали, месиво сделали из человека.

В Одессе такая трагедия произошла, что когда люди узна́ют, когда всё это всплывёт, когда всё это будет рассказано, – мир вздрогнет.

* * *

Отчего-то я не думаю, что миру это будет рассказано. И точно не верю, что мир рухнет. Столько всего он уже видел, этот мир, и даже не вздрогнул.

Но Донбассе – смотри хоть каждый день.

Мы едем с Ириной навестить самых одиноких жителей, в Октябрьский. По дороге Ирина, как заправский экскурсовод, рассказывает:

– Это местная школа. Здесь бомбили с самолётов. Во время бомбёжек все дети собирались в подвале и молились. Летали украинские вертолёты, солдаты в них сидели, свесив ноги, и с автоматов стреляли. Местные дети всё это видели. Они вам расскажут, где кого убило, кого и когда ранило. Что делать, когда прилетает. Они разбираются в калибрах. Конечно, часть детей уехали с родителями, но большая часть местных здесь была. Спрашиваю у них: поменяла ли война ваше отношение к школе, к родителям. Они говорят: «Конечно, раньше мы не ценили счастья просто ходить в школу. Я сейчас больше слушаюсь маму. У неё и так тонна нервов уходит. Ещё не хватало, чтобы я ей проблемы создавал». Ну, они как мужики взрослые. Им десять-двенадцать лет, а они как дядьки разговаривают. Не покемоны – те, что в барах сидят. Эти вырастут настоящими, серьёзными. Они жизнь ценят, они всё понимают.

Ирина молчит, эмоций её не разглядеть. Хотя таксисты, которые с ней иногда ездят вместо её постоянного водителя, могут и разрыдаться: наслушаются историй от бабушек или от детей, и плачут. И ведь вроде сами донецкие, повидали кое-что.

Октябрьский – посёлок, примыкает к городу, сельская зона.

Чем ближе к передовой, тем сильней разрушения. Те дома, что стоят на краешке посёлка, – побитые все.

Сюда попало в крышу. Здесь снесло забор. Здесь взорвалось возле окна. Здесь вынесло ворота.

Почти в каждом доме живёт немолодая семья или одинокая бабушка – им всем некуда выехать, некуда бежать. Да я и не думаю, что они уехали бы.

Так и живут: под ежевечерний, еженощный, ежеутренний грохот, когда каждую минуту может упасть ровно к ним, на них.

Мы накупили им еды, привезли денег.

– Кожный дэнь бьють, – рассказывает нам бабушка в первом доме, – кожный дэнь оцэ как вечир настае часов в восемь, в полдевятого – и бах, и бах, и бах. И оце одна ночь, потом втора. И ночь в воскресенье. И в понедельник или во вторник. И в среду до двух часов не утихали. В два часа утихли. Я выползла, подывылася кругом…

И во втором доме нам бабушка рассказывает то же самое. И в третьем. И в четвёртом.

В четвёртом бабушке – 98 лет. Очень смешно шутит: рассказала, как захотела взять кредит, а ей не дали. Я бы расхохотался, если б мне не хотелось заплакать.

И все они говорят на украинском или на суржике. А Ирина легко переходит в разговоре с ними на украинский.

Они все её знают, помнят, зовут «доченькой», обнимают и радуются ей несказанно.

По кому стреляют? – скажите мне, дорогие украинские читатели. По москалям, кацапам и сепаратистам?

Это же бабушки! Ваши украинские старухи!

(Я знаю, что сейчас ответят эти замайданные упрямцы непобедимые. Они ответят: если б Захарченко не начал… если б Моторола не приехал… Они всегда так отвечают. Хотя сами наизусть знают ответ: а если б не Майдан, если б не факельные шествия, а если б не стрельба в Харькове и беспредел в Мариуполе, а если б не 2 мая в Одессе… Но им хоть кол на голове теши.

Вопрос всё равно в другом: чего считаться-то? В бабушек-то сейчас стреляют: «кожный дэнь оцэ как вечир настае часов в восемь, в полдевятого – и бах, и бах, и бах. И оце одна ночь, потом втора. И ночь в воскресенье. И в понедельник или во вторник».

Если вечно так и будете кивать на того, кто якобы начал, – голова окривеет.)

…Начало смурнеть, и бабушки нас погнали прочь: сейчас начнут бомбить, уезжайте.

Мы поехали.

А они там остались.

Сидят с почерневшими лицами, с почерневшими руками, в своих платочках возле домов и ждут. Никуда уже не прячутся.

Мы немного помолчали с Ириной, но через минуту она уже говорит:

– А вот тут я у одной знакомой женщины ночевала. Обстрелы каждую ночь – приехала снимать. Джинсы, куртку, берцы надела. Она мне говорит вечером: переодевайся в ночнушку. А там стрельба такая, какой там спать! Я вот так под утро в берцах и обнаружила себя задремавшей на диване. А тут: «…ночнушка, рубашка». Думаю: сейчас ещё какое-нибудь попадание будет рядом, а я в этом наряде непонятном. Скажут: «Чего это Ира босиком в рубашке лежит. Чего она там делала?»

И смеётся заливисто. Ей смешно.

Ну и я улыбнулся.

А что ещё делать?

Остаётся только улыбаться: силе и жизнелюбию женщины.

Женщина победит всё.

Анна

Ждал её в совершенно пустом кафе посреди солнечного Донецка. Потом курил на улице, сидя на приступочках. Подъехало тонированное такси, и я сразу догадался, что она там.

Но целую минуту из машины никто не выходил.

Я смотрел на такси: ну, выходи уже, я тебя узнаю, уже узнал, Анна Долгарева. Хотя не видел её ни разу, только стихи читал, удивительные.

Нет, и всё; стоит себе машина, не шелохнётся. Думаю: подвела тебя интуиция, парень. Отвернулся. Но всё равно кошусь на авто: неужели ошибся?

Совсем разуверился уже – и вдруг вышла. Чуть неуверенная в своих движениях, как человек, вдруг, после долгой темноты, оказавшийся на свету.

Присела рядом. Говорит:

– А я сигареты не взяла. Думала, в кафе нельзя.

– В кафе нельзя, – говорю, подавая сигарету.

Она была вся в чёрном. Майка, брюки – чёрные.

Сигарету держит как-то по-женски, не очень естественно.

Бо́льшую часть войны Аня провела в Луганске. Теперь живёт в Донецке – в Луганске сейчас стреляют меньше, а она старается всегда быть там, где стреляют.

Вообще Анна журналистка, потому и ездит туда, где бомбёжки. Сто раз уже видела всё это, и всё равно едет.

«Не страшно?» – спросил потом.

«Я же приехала сюда умереть».

Она произнесла эти слова так, что почти невозможным образом в них не осталось ни пафоса, ни позы. Но она всё равно улыбнулась, словно извиняясь, что приходится так отвечать.

Друг мой, друг мой

(друже),

Когда вы развернёте на нас оружие

(коли запалає сніг),

промедли пару мгновений

(помовч хвилину)

и вспомни меня (звернися до мене),

и помни, что куда бы ты ни стрелял

(пам’ятай, коли будешь стріляти),

у тебя под прицелом будет моя земля

(перед тобою будуть зморщені хати),

у тебя под прицелом буду я – растрёпанная,

с чёрным от боли лицом, как эта земля

(пам’ятай, моє сонце, коли ти стрілятимеш,

бо стрілятимеш в мене, куди б ни стріляв).

потому что я – эта земля и её терриконы,

и её шахтеры, взявшиеся за оружие.

(пару хвилин зачекай,

а потім всё одно,

всё одно стрілятимеш в мене, друже).

Это она, её стихи.

Анна Долгарева – поэтесса, родом с Украины, но последнее время жила и работала в России.

Выпустила книжку стихов, ездила по российским городам – выступала как поэт, имела свою толику успеха и узнаваемости.

У неё был парень, она его любила.

Когда началась война, парень пошёл в ополчение воевать. И его убили.

Она бросила всю свою прежнюю жизнь и переехала на войну.

И с тех пор она на войне.

Я знаю несколько аномальных историй, связанных с чем-то подобным: люди бросают свою жизнь, рвут все связи и оказываются на Донбассе.

Чаще всего это мужчины, но несколько женщин я тоже знаю.

Но только одна из них – прекрасный поэт. Это Аня. Стихи здесь будут только её. Они тоже часть рассказа. Куда более важные, чем все остальные слова.

* * *

Наверное, такие вещи нельзя говорить, но я скажу. Поэзия способна оправдать многое. Поэзия, смею наивно надеяться я, один из самых лучших адвокатов на любом страшном суде.

Ну ладно, если не на Божественном, то уж точно – на человеческом.

Если о времени сложены стихи и песни, если время породило эпос, – значит, оно удалось, оно останется, его запомнят. Даже если посреди этого времени выросла как самый страшный сорняк – война. Тем более: Гражданская.

К примеру, про советскую власть, красноармейцев и красные знамёна – очень много хороших стихов, и как бы мы к той власти не относились – она всегда будет реабилитироваться если не напрямую, то контрабандой через Блока, Маяковского, Есенина, Багрицкого и Луговского. Мальчишка новых времён зацепится за поэтическую строчку, словно рубашкой за гвоздь на заборе, надорвёт душу, и зависнет в тех временах, и неизбежно начнёт о них ностальгировать.

А про постсоветскую «демократию» хороших стихов нет, и об этом времени будут думать и помнить только те, кому там было хорошо. Остальным там делать нечего, и цепляться не за что.

Когда начиналась вся эта история на Майдане и затем в Крыму, я меньше всего об этом думал. Но когда с той стороны зазвучала песня «Никогда мы не станем братьями…», пришлось задуматься.

Хорошая новость, в том, что замайданная сторона любит не просто пафос, а пошлый, дурно срифмованный пафос. Видеть себя и только себя в качестве жертвы, расцарапать себе лицо и на камеру произносить страстные монологи в духе древнегреческого театра, только не очень умные.

Когда Россия бомбила Чечню, никому и в голову не приходило складывать стишки про ваххабитов и хором, по ролям, их читать. Я испытываю по этому поводу некоторое уважение к своему народу.

На Донбассе первое слово сказала Анна. Аня.

Это было слово ломкое и женское. Но очень важное и сильное.

* * *

– Ты родилась в Харькове.

– …в 1988 году. И там же выросла. Родители у меня оседлые люди – даже сейчас не хотят оттуда уезжать.

– У вас такая русская советская семья, родители – интеллигенция?

– Ну, да – инженеры.

– Когда ты росла, там уже было что-то специфически украинское в Харькове?

– Было. Учебники у нас были.

– Истории, имеется в виду?

– Истории и украинской литературы… Они создавали когнитивный диссонанс. Например, в учебнике истории могло быть написано, что Богдан Хмельницкий – лучший сын украинского народа, потому что он нас освободил от гнёта поляков. Одновременно в учебнике украинской литературы писали, что Богдан – это зрада, предательство, потому что он нас присоединил к России.

– А в домашней среде, на улицах, были какие-то разговоры на эту тему?

– Нет. Люди старшего поколения – все были нормальные. И учителя, и мои знакомые, и родители.

– А одноклассники?

– С одноклассниками мы начали ругаться, когда началось всё это: УПА, Бандера и так далее. А потом случился оранжевый майдан, и многие у нас надели оранжевые ленточки.

– Многие – это как? Три человека в классе, или половина класса?

– Они были очень активные, поэтому казалось, что их много. Они были меньшинством, но у них была выраженная гражданская позиция.

– То, что сегодня говорят о себе самые заядлые украинофилы – о своей литературе, о своей истории, – как ты это расцениваешь?

– С украинской культурой я знакома, наверное, лучше, чем многие, кто про неё пишет. Украинская культура есть и местами она очень неплоха. Та же Лина Костенко, вне зависимости от её политических убеждений, – прекрасный поэт. Украинские народные песни мне очень нравятся, есть хорошая литература, преимущественно XX века. Можно меня сейчас закидать камнями, но Василь Барка – ярый русофоб и антисталинист – писал с литературной точки зрения очень неплохо. Микола Хвылевой, Сосюра, Малышко – замечательные поэты. А Лина Костенко – просто моя любовь.

– Ты по-украински говоришь?

– Да, свободно… Только устала от него. Наверное, потому, что мне его слишком активно навязывали. Когда я приезжала в Россию, ещё живя на Украине, мне очень нравилось, что вокруг русский язык, надписи на русском языке, вывески. К украинским надписям тоже привыкла, но русские лучше, как оказалось. Читать на украинском тоже свободно могу. Но сказать, что украинская культура в чём-то круче русской – это будут очень большой ложью. И это не от того, что Украина меньше России. Франция тоже меньше России. Просто у Украины истории толком нет. Вся её история заключается в том, что она была под тем-то и под тем-то… Но я категорически не согласна с утверждением, что в силу этого самой Украины нет. По факту мы её имеем. Давайте уже с этим что-то делать. А пытаться делать вид, что её не существует, – нелепо.

* * *

Аня заказала себе мохито. Безалкогольный.

На улице стояла ужасная жара.

– Ты была единственным ребёнком в семье?

– У меня ещё братец есть. Причём вот он – яростный украинский националист.

– Он же русский.

– Технически да, но он говорит, что раз он родился на Украине, значит, он украинец.

– А что, как ты выражаешься, «технически» происходит с людьми, раз у них случается такая перезагрузка программы?

– Во-первых – школа. Во-вторых, насколько я понимаю, у них там какая-то особая тусовка – я не очень в это вникала, но он очень интересуется бодибилдингом… Но я этой среды не знаю, я уехала из Харькова, когда он был ещё мелким.

– То есть, вы ещё не успели с ним сдружиться, о чём-то поспорить?

– Да, всё же разница семь лет.

– И ты с ним не общалась больше? Не звонила, не спрашивала: что с тобой стряслось, брат?

– Мы поссорились не из-за политики, а… он действительно очень хамоватый ребёнок вырос.

– А у родителей как с ним отношения?

– Родители к этому относятся так: это, конечно, дурак, но это же наш сын.

– Он никуда не ездил воевать? Он просто бродит и кричит кричалки?

– Нет, он даже не кричит кричалки. Он больше в интернете воюет. Какое-то время я ещё думала, что можно с ним помириться, но когда после Одессы я увидела его пост про «жареных колорадов», я подумала, что всё.

– Слушай, давай ещё раз проговорим. Я не понимаю, как юноше можно отказаться от принадлежности к огромной стране, к своему народу, который побеждал на протяжении почти тысячи лет, и, вместо этого, присоединиться к народу хоть и красивому, задорному, даровитому, но, давай называть вещи своими именами, региональному. К тому же придумавшему очень увлекательную, но, к сожалению, крайне неправдоподобную собственную историю. Я понимаю, если человек реально украинец и он думает: малый народ, да свой. Это стоит уважать. Но когда русский человек меняет свой код… Кажется, молодые люди хотят быть причастным к чему-то, что ли, более сильному, более надёжному?

– То, что они хотят прислониться к сильному, как раз и было той причиной, по которой у них поплыли мозги. Дело в том, что Майдан шёл путём маленьких побед. Сначала там объявились какие-то люди, говорившие что-то про евроинтеграцию, следом побили студентов. Потом они собрались и увидели, что они сильны и могут на что-то влиять, потому что власть всё время шла на какие-то уступки – шаг вперед и два назад. Они увидели, что если ещё чуть-чуть поднажать, то они смогут чего-то добиться. В итоге это привело к тому, что уже в феврале Майдан без большой крови уже было не разогнать. А когда Майдан победил, они решили, что они могут называть себя сильными и ассоциировать себя с победителями. Если ты ассоциируешь себя с Майданом, ты ассоциируешь себя с победителями.

– Логика правильная, но только если начинать отсчёт с Майдана. Но ведь это раньше началось.

– Тогда всё-таки школа, потому что там все десять лет их обрабатывали. И это действует на внушаемых подростков. В них уже сидит это знание, что Украина на самом деле прекрасна и крута. Плюс когда мы учились, Россия была довольно слабая – ельцинская Россия, которая умудрилась промотать то, что было у Советского Союза. И в России было плохо, и у нас здесь было плохо. Да, был сильный Советский Союз, но он кончился – и это прошлое; логично на прошлое не ориентироваться.

– В текущей ситуации ты можешь сказать, что твой брат, и многие его сверстники, и те, что постарше, – могут измениться? В силу собственных неудач или в силу того, что, к примеру, Россия будет выглядеть объективно лучше?

– Они – нет. Их дети – да. Отказываться от того, во что вложено столько эмоционального ресурса, они не станут. Это для них всё равно что отказаться от самоидентичности. «Если я столько времени вкладывался в неправое дело, значит, я очень плохой? Невозможно». Это чисто психологическая штука.

Мы некоторое время молчим.

– …Как ты к ним относишься? – спрашиваю.

– Я не хочу ненавидеть. Потому что если начнёшь ненавидеть, скатишься туда же, где и они сейчас. Потеряешь способность адекватно оценивать ситуацию и ничем от них отличаться не будешь. Мне скорее кажется, что это война идей не на уровне «великая страна» против «не великой страны», а на уровне людей, которые способны трезво мыслить, против людей, которые одурманены. Одурманены ненавистью.

* * *

Откуда-то в кафе появился человек с гитарой, местный музыкант, и начал наигрывать что-то невыносимо лирическое.

– Пойдём-ка на веранду, – предложил я.

Мы расположились на тихо вскипающей улице.

– …Когда я закончила институт, я уехала в Киев, потому что была очень домашней девочкой и мне было страшно вот так сразу переезжать, например, в Питер. Я училась на химфаке, причём абсолютно не по прикладной специальности – квантовая химия. И думала, что буду наукой заниматься. Но у меня напрочь отсутствовали способности к тому, чтоб пробиваться в жизни. А в Киев меня как раз звали в аспирантуру – и я поехала туда. И мне очень повезло, потому что в аспирантуру я не поступила. Тогда вышла игра «World of Tanks» – я начала в нее играть и не смогла поступить.

– Ты так увлеклась компьютерной игрой, что не смогла поступить в аспирантуру?!

– Ну, да…

– И что ты там делала, в Киеве?

– Прожила там три года, работала журналистом… Сейчас смотрю, что пишет моя бывшая редакторша из «Бюро новостей», – она даже не за Порошенко, а прямо за «Правый сектор». А так это было очень хорошее, годное издание; настолько годное, что я только спустя год работы узнала, что оно принадлежит Яценюку. То есть, до этого я не знала, и нам разрешали там писать всё, что хочешь. Я там работала с Виктором Трегубовым – это был мой хороший друг, и даже сейчас мы остались хорошими приятелями…

– Это какой-то замайданный журналист?

– Да. Например, Виктор писал яростно статьи евроинтеграционные, я писала яростно за Таможенный Союз, и никого это не парило, главное, чтобы это было хорошо написано. Поэтому меня всё устраивало.

* * *

Когда смотришь на Аню… верней, даже так: когда говоришь с людьми, угодившими на войну, и расспрашиваешь их о прошлой жизни, – всё последующее кажется совершенно невозможным.

Ну, вот человек родился. Ну, вот человек учился. Дальше работал. В танчики играл. Аспирантуру пропустил.

Всё время ждёшь, что будет какая-то тропка вбок, и человек не увидит смерти, не узнает смерти, не привыкнет к ней.

Потому что – война, это же, как все мы знаем, не про женщин. Более того, это вообще не про людей. Это про какое-то кино. В лучшем случае – про историю: было когда-то, но сейчас так никто уже не делает.

Но продолжаешь говорить с человеком, и видишь, что время на исходе, а боковой тропки всё нет и нет.

Из Киева она перебралась в Питер. Это было в 2013 году, совсем незадолго до Майдана.

В 2014 году, уже после победы Майдана, но ещё до войны, Аня приехала в гости к своим киевским друзьям. И один из них сказал: если придут русские, мы всех вас убьём. И если ты, Аня, придёшь воевать – мы в тебя тоже выстрелим.

– Это было всерьёз или вы шутили?

– Это было всерьёз. Мы не ругались, мы даже продолжали дружить. Собственно, это была констатация факта.

– А этот киевский круг, в том числе твой знакомый, – что это за люди по типу? Ну, грубо говоря, они реально украинцы?

– У большинства из них ярко выраженная самоидентификация «я – украинец» возникла уже после Майдана. До этого они не задумывались… До этого мы с тем же товарищем увлекались кельтской культурой и язычеством.

– А на украинском языке он разговаривал хотя бы?

– Киев в принципе весь русскоязычный был. В 2014 году я заметила, что в маршрутке чаще слышно украинский язык, но знакомые, в том числе и замайдановские, говорили на русском. И говорят на нём до сих пор.

* * *

Я, наконец, спросил Аню про её любимого. Про парня, которого убили. Кто он был, откуда.

– Лёшка мой? – переспросила Аня быстро, как про живого и очень родного человека.

Что-то по-хорошему деревенское было в этом её «Лёшка мой?».

Аня быстро, чуть близоруко посмотрела по сторонам, словно где-то рядом была подсказка.

– Нет, он тоже со сложной географией, – сказала она, собравшись. – Он сын военного, вырос в Одессе. Когда мы познакомились – он жил в Днепропетровске… Перед отъездом в Питер я некоторое время гостила у родителей в Харькове. А Харьков и Днепропетровск рядом находятся – и мы с ним… активно общались. У нас всё как-то глупо получилось, потому что встретились два человека с очень заниженной самооценкой. Я, к тому же, была после тяжёлого романа – там меня активно убеждали, что я никто и звать меня никак. И мне было сложно поверить, что такой красивый и умный мальчик всерьёз ко мне потянулся.

– Он молодой парень тоже? – спросил я почему-то в настоящем времени.

– Мой ровесник, 1988 года.

– И тоже русский?

– Русский, русский. И убеждённый коммунист. Он за коммунизм пошёл воевать.

* * *

– Мы оба были ролевики, – говорит Аня. – Я сама из ролевой среды вышла не так давно, когда уехала на Донбасс.

Тут я перестаю что-либо понимать. То есть, я что-то слышал про ролевиков, но никогда не встречал и думал, что это какие-то подростки, штурмующие кусты с деревянными мечами.

– Ролевики – это не только те, кто с мечами бегает, – поясняет Аня. – Это субкультура, это тусовка, это общение людей, которые знакомятся через ролевые игры, через каких-то общих знакомых. Не все они постоянно играют в ролевые игры. Многие выезжают на игры раз в год, раз в два года.

– А как эти игры выглядят?

– Некоторые действительно выглядят так, что люди бегают с муляжами оружия. Но бывают игры не только по Толкиену, бывают по Гражданской войне, и по Желязны, и по Агате Кристи. Господи, по чему только не бывают.

– Ты всю эту литературу читала? Она тебе нравится?

– Да, конечно. В наших кругах очень любят фантастику, фэнтэзи.

– И что, это действительно очень увлекательно?

– Очень.

– А Лёшка… что он был за парень, как выглядел?

– Рост – 1.95, худой и с длиннющими волосами, зелёными глазами, очень правильными чертами лица, низким голосом, и с какими-то очень детскими жестами, мимикой. Хотя на самом деле он был очень заморочен на гиперответственности.

– Какое у него было образование?

– Мехмат.

– А почему «левый»?

– Потому что структурализм – жизненная философия среди ролевиков. Плюс примат государства над человеком в его понимании. Плюс экономическая точка зрения. Ему казалось, что жить для себя, в том смысле, что неважно, что будет с государством, важно – что будет с тобой, – это позиция бактерии, вируса… – она недолго молчит, что-то вспоминая. – В общем мы с ним так и не поверили, что друг другу всерьёз нужны. Я уже постфактум узнала, что он был готов переезжать за мной в Питер, но решил, что я не проявила достаточной заинтересованности. Так мы разъехались. Он не продолжил общение, ушёл из всех соцсетей. А потом позвонил мне уже с войны.

* * *

– Он пошёл воевать в середине июля. Приехал на поезде, тогда ещё поезда ходили в Луганск.

Он собирался поехать в июне, но подобрал птенца стрижа и выкармливал его. Птенца стрижа нужно выкармливать сорок дней. Он выкормил стрижёнка, а потом поехал на войну. Его взяли в батальон «Заря», в артиллерию.

Сначала его вообще брать не хотели, потому что он действительно странно выглядит: очки, длинные волосы, худой. Потом спросили: «А ты кто?» «А я математик-программист». «О, это же вычислитель в артиллерии».

Там реально не было никаких книжек и лишь пара человек добровольцев из России, которые что-то знали, что-то умели и показали. Потрясающе! Я вообще не знаю, как они тогда умудрились Луганск удержать. На Металлисте стояла его батарея во время августовских страшных боев. Там было две батареи. Потом, когда я уже после его смерти приехала, мне рассказывали, что вторая батарея страшно мазала, «…а вот наша не мазала, потому что у нас Паганель был вычислителем». Позывной его был – Паганель.

Он погиб 26 марта 2015 года. В Лутугино под Луганском. К тому времени он уже командовал батареей, был капитаном. Хвост пришлось обрезать – обменять на капитанские звёздочки.

…А потом его уволили задним числом…

Есть такая команда сверху: минимум боевых потерь. Поэтому избавляются от погибших задним числом. После активных боёв порой озвучиваются такие низкие цифры жертв – оттого что мёртвых увольняют.

Я сижу у окна, в пасть гляжу фонарю.

мой возлюбленный благословен, – говорю,

и мне чудится за спиной у меня движенье.

И земля, на которой его шаги, —

не остави ты нас, сохрани, сбереги,

и трава, что была под ногами его и тенью.

Жгу свечу на окне – заходи же, мой гость.

Будь же благословен его рыжий хвост

и лукавый прищур его, и большие ладони.

Будь же благословенна его родня,

(я не знаю, в неё ли включат меня,

мой невенчанный вечный жених бездомный).

Будь же благословенна весна и трава,

и земля уготованная – два на два,

где мы тесно уляжемся рядом, словно впервые.

Будь же благословен. Не скажи «прощай»,

лучше крепче держи меня, не отпускай,

пока мы идём сквозь вороний грай

по-над пропастью, и колосья ржи вокруг золотые.

Сначала, когда первый раз прозвучало «Лёшка», она чуть не заплакала.

Но как-то быстро, и, показалось, уже привычно, взяла себя в руки.

Мы заказали ещё по мохито, уже алкогольного. Она предложила; хотя тут куда лучше подошла бы водка. Но… было бы странно, да? Купить водки и, чокаясь, её пить.

И вот мы сидели, и тянули этот дурацкий мохито из трубочек. И всё время курили.

– Родители у него остались?

– Мать в Одессе.

– Ты её не видела?

– Видела. Она тоже была на похоронах.

– Какая она?

– Странная. Последний год он не хотел с ней общаться… Как я поняла с его слов, его мать очень истеричная и непоследовательная женщина, которая очень хотела, чтобы он был при её юбке.

– Обычная мама… Ты так и не приехала к нему?

– Самое удивительное: нет. Сначала он говорил, чтобы я этого не делала, потому что опасно. Потом говорил: подожди, мне отпуск буквально через неделю дадут, и я сам приеду к тебе в Питер. Я решила ждать. И этого себе никогда не прощу…

– …ты приехала на похороны и решила остаться здесь?

– После похорон я вернулась в Питер, раздала вещи, уволилась с работы…

– И поехала в Луганск.

– Да.

* * *

– Что мне запомнилось?.. – переспрашивает она.

…Запомнилось, как я приехала на первое интервью. Бабушка из Новосветловки – там очень долго стоял батальон «Айдар». Эту бабушку избили двое «айдаровцев» до такой степени, что она потеряла зрение. Причем избили её из-за совершенно нелепой и мутной темы. Дело в том, что у неё во дворе её знакомые поставили джип, но вытащили из него аккумулятор. И эти «айдаровцы» били её, чтоб она сказали им, где аккумулятор. А его просто не было, его забрали…

И вот этот первый разговор произвёл на меня неизгладимое, тяжелейшее впечатление. Потом уже были моменты, когда, скажем, неподалёку от Троицкого мы были на передовой, мины совсем рядом летали, – но даже тогда не было такого ужаса. Потому что, блин, эта бабушка – она маленькая и худенькая, как воробушек, с абсолютно белыми глазами и с котёночком на руках. Плачет, ходит наощупь…

– Что местные жители говорили про «Айдар»?

– Ничего цензурного. ВСУ многие жалеют, мол, ребята по призыву пришли. А про этих… Кстати, в Новосветловке ВСУ и «Айдар» перестреливались. В библиотеке сидят «айдаровцы», в школе «вэсэушники». Спускается ночь – и они начинают друг с другом внезапно перестреливаться. Такое было.

– А среднестатистический наш ополченец – какой он? Взгляды, привычки, характер? Коммунист, анархист?

– Всё это очень эклектично. Много мужиков, которые всю жизнь работали на шахте, и тут к ним пришли. И они взяли в руки оружие и отправились воевать. Преобладают именно шахтёры. Многие из них как бы типа за казачество, но если копнуть поглубже, то окажется, что этот казак – за СССР и за коммунизм. В общем, они просто не заморачиваются на этот счёт.

– У тебя есть знакомые, которые сюда приехали из России?

– Да. Есть знакомый питерский ролевик, менеджер среднего звена. Он послушал, как я рассказываю про Луганск, и в августе 2015-го сорвался и тоже оказался здесь. Пошёл в батальон «Ермак», он стоял под Первомайском на передовых позициях ЛНР. Потом батальон расформировали – но он остался в Первомайске в полиции. Вообще – это по сей день передовая, город наполовину разрушен.

– И как он объясняет свой переезд?

– А что, говорит, я в Питере забыл?

– Ты сам прожила в Луганске чуть ли не год?

– Год.

– Потом решила, что там ты уже всё знаешь, и решила в перебраться в Донецк?

– Да.

* * *

Всё это время, целый год, тихая, невысокая и очень женственная Аня жила одна в квартире, снятой за три тысячи рублей в месяц, работая журналистом и военкором, и появляясь время от времени в социальных сетях.

Долгое время её блог представлял собой удивительную, болезненно действующую на меня, но местами очень остроумную (и оттого ещё более болезненно действующую) смену постов – попеременно о бомбёжках, «двухсотых», «трёхсотых» и, следом, о жизни её котёнка по имени Феликс. Котёнок то болел, то выздоравливал, с ним всё время что-то происходило.

– Феликс? – спрашиваю я. – В честь Дзержинского?

– Да.

– Где ты его нашла?

– В луганском приюте. Я его увидела в ленте Вконтакте. Он сидел с очень надменным лицом – и я поняла, что нет мне жизни без него. Я сразу же позвонила и сказала, что давайте мне прямо сейчас этого котёнка. Мне было очень плохо тогда. Я даже ложилась в больницу, в неврологию, и месяц лежала с тяжёлой депрессией.

– Здесь?

– В Луганске. Я и сейчас на антидепрессантах.

– Они помогают?

– По крайней мере, они делают жизнь приемлемой. Вот… И взяла котёнка. А женщина у меня спрашивает по телефону: «Почему вы так торопитесь, почему сейчас? Это подарок?» – «Нет, я беру себе. Срочно».

* * *

– По Харькову не скучаешь?

– Скучаю и по Харькову, и по Киеву, и по Одессе. Я же автостопщица, я очень много поездила по Украине.

– Вот как… Социофоб-журналист, и особенно социофоб-автостопщик – это, конечно, не рядовой случай.

– Разговаривать с человеком, когда он подбирает тебя, – просто: он уже не против общения.

– И что, никогда ничего плохого не происходило?

– Нет, от меня, наверное, идёт какая-то уверенность. Я долгое время занималась ножевым боем, у меня при себе нож. И этот факт уже несколько защищает… Нет, один раз мне пришлось его достать, но не воспользоваться. Просто сказала: чувак, давай разойдёмся миром.

– Поверил?

– Наверное, как-то чувствуется, что не побоюсь воспользоваться.

Я смотрю на неё. Наверное, я чего-то не понимаю. Потому что я чувствую всего лишь, что это очень добрый человек.

– Какие у тебя планы? Будешь тут до конца войны?

Она пожимает плечами, словно не знает ответа. Но тут же отвечает:

– Боюсь самое важное пропустить.

* * *

– Как тут люди живут? – спрашиваю я.

Мы немного говорим про то, что в Донецке очень много кафе и магазинов, и салонов, и новые рестораны открываются чуть ли не каждую неделю, и можно покупать корма для животных, и вообще здесь идёт вполне себе светская жизнь, в которую не поверишь, пока здесь не окажешься.

В эту минуту к нам на веранду приходит гитарист из кафе, и подключает гитару уже здесь. И тут же начинает играть. Нам приходится ретироваться обратно в помещение.

– …но если пообщаться с людьми в том же посёлке Весёлом… – говорит Аня.

– Что они тебе говорят?

Аня некоторое время раздумывает, чуть морщась, словно пересказывать всё это ей не очень хочется. Но отвечает всё равно.

– Там про одну женщину сосед рассказывает, как 1-го числа такого-то месяца убило её сына, потом 17-го убило её мужа, а 21-го, говорит этот мужчина, я заходил к ней, и тут начали стрелять. «Я сказал ей, чтобы уходила в подвал, но она не ушла, и ей голову оторвало. И одиннадцать дней мы не могли оттуда её унести, потому что стреляли. Ну и когда уже забрали, она была уже вся объедена собаками». И это всё очень спокойно рассказывается…

– …ты считаешь, что Россия должна была ввести войска?

– Введение войск – это был бы гуманный шаг. Это особенно хорошо было видно и слышно, когда я была в Горловке.

– Совсем недавно?

– Совсем недавно. По нам стреляют украинцы. Стреляют, стреляют, стреляют. Стреляют, стреляют, стреляют. Два часа подряд… Тут вдруг отвечает наша гаубичная батарея. После этого тишина. Всё.

* * *

Нам кажется, что мы знаем, о чём мечтает и о чём может говорить как о самом важном всякая женщина.

Едва ли мы ожидаем, что молодая женщина вдруг скажет:

– Есть надежда, что мы отобьём Авдеевку.

Авдеевка – это населённый пункт, находящийся под контролем ВСУ.

Я не помню, о чём я спросил Аню, – уж точно не о мечтах, но о чём-то, что, по её мнению, сейчас может произойти хорошего.

Она сказала именно эту фразу: отбить Авдеевку.

– Авдеевка очень важная, – сказала она. – Там они очень хорошо сидят. Они заняли промзону и у них очень удобная наступательная позиция. Если их оттуда не выбить, они будут ползти вперёд. Либо они будут ползти вперёд, либо это будет гнойник, где постоянно гибнут люди. И потому нужно эту промзону отбить…

Спорить тут не о чем.

– …Как ты добираешься до передовой, Ань?

– До той же Горловки легко добраться на автобусе. А дальше за мной приезжают и подвозят.

– И тебе правда не страшно?

– Ничего хуже, чем случилось, уже не случится. В принципе, я, скорей, агностик. Но вот все говорят, что после самоубийства ничего хорошего не будет. А я хочу с Лёшкой встретиться.

Часть вторая

Час «Ч» Захара

Захарченко, он же Батя, он же Захар, он же Александр Владимирович, он же – Глава.

Ближний круг, «личка», бойцы звали его Батей. Управленцы уважительно, в третьем лице – Главой. Иногда, за глаза, близкие (но не родня) звали его Захаром. Совсем близкие – по имени.

Глава нового государства, солдат, революционер, контрреволюционер, шахтёр, контрабандист, казак, романтик, бандит, стратег? – какое определение было бы самым верным? Все сразу?

Точно не авантюрист. Захарченко был человек эмоции, причём эмоции его – долгие, они не перегорали. Эмоциональность Захарченко не была завязана на его «я»: им двигали вещи, которые вне его, не связанные с ним лично.

Амбиции – это не о нём. Жажда политической удачи, конформизм, стремление править и управлять – тоже не про него.

По всей видимости – он был нормальный, крепко стоящий на ногах мужик, в котором однажды «взыграла кровь».

Если вы знаете книгу «Тихий Дон», то должны немного в этом разбираться.

Удача – если можно называть удачей его круглосуточную, бешеную военную пахоту – сама пришла к нему, он её не искал. Он готов был быть одним из многих, или пусть даже одним из первых – но никогда не претендовал на роль самого первого.

Просто однажды звёзды сложились так, что он оказался в центре. Все оглянулись по сторонам, и решили, что отныне Захарченко будет главным.

Тут нет почти ничего от Уго Чавеса или Фиделя. Если б в Захарченко было больше романтизма, причём не русского, а какого-нибудь греческого, испанского, латиноамериканского – он, конечно же, оказался бы по типу ближе к Че Геваре.

Но, кажется, Че Гевара не мог родиться в потомственной казачьей семье и начать трудовой путь в шахте. Че Гевары там не растут.

В Захарченко, казалось бы, ничего романтического не присутствовало.

Он был просто мужик – с русскими чертами лица, с внимательным, иногда тяжёлым взглядом, с чуть оттопыренными ушами, и – если развеселить его – с почти юношеским, заливистым смехом. Если ему было смешно – он смеядся. Если было ему очень обидно или очень неприятно – он ни секунды не думал и бил либо рукой, либо любым находящимся поблизости предметом по объекту своей неприязни.

Про Захарченко знали в московских и минских кабинетах, что на проявленное к нему или его стране неуважение он может немедленно ответить физически. Ещё у него ноздри раздувались, когда он злился, и лицо могло побелеть от бешенства. Не человек, а пособие для физиолога, или кого там, психолога.

Он не трибун был.

Захарченко, как правило, уверенно держался, но точно не был мастером жеста; публичные интервью, общение с журналистами – всё это выводило его из себя, никакого удовольствия от этого он не получал. Самое важное для него было: оказаться в естественной среде, быть естественным. Он ненавидел политику именно за узаконенное фарисейство, за весь этот политес.

Собственно, его должны были сразу убить; потому что, несмотря на внешнее отсутствие какого бы ни было романтизма – Захарченко именно что являл собой тип идеалиста.

Думаю, он совершил в жизни немалое количество сомнительных поступков, несколько дурных, и, может быть, совсем ужасных тоже, – но при всём этом у него имелись непререкаемые представления о правде.

Скорей всего, они располагались в пространстве памяти, рода.

Отец, деды, прадеды – они завещали определённый тип поведения, землю, язык, веру. Можно преступить многое, можно – очень многое, – но память – нельзя.

* * *

Вы можете сказать, что сравнения Захарченко с Фиделем или Чавесом неправомерны – ведь на каком-то этапе Захарченко поддержала Россия.

Но половина европейских, африканских, азиатских и постсоветских лидеров была прямо посажена в свои кресла Соединёнными Штатами (причём за право управлять страной они не воевали и не рисковали ни секунды), иные из них до вступления в должность имели американское гражданство, – давайте дружно сделаем вид, что мы не знаем об этом?

Советская Россия на каком-то этапе поддерживала, в той или иной мере, и Хошимина, и Ким Ир Сена, и Фиделя. А Фидель поддерживал Чавеса, а Чавес в ответ помогал Фиделю. Никто не существует в безвоздушном пространстве. Кому-то выдают банку варенья и коробку печенья, кого-то привозят в пломбированном вагоне, кому-то дарят вагон винтовок, кому-то присылают бесстрастных и бесплатных инструкторов.

Но потом вдруг история целой планеты, скрипнув, начинает двигаться наискосок, или вообще в противоположную сторону.

Мы же всего лишь делаем заметки к феноменологии персонажей, вдруг оказывающихся во главе тех или иных процессов.

Про Уго Чавеса писали, что он опытный манипулятор, старающийся обаять всякого, кто с ним разговаривает. С папой римским он был католиком, с Хатами – мусульманином, с Шираком – консерватором, с китайцами – маоистом, с Путиным – так писали биографы Чавеса – немного большевиком.

Не знаем, насколько Путину симпатичны большевики и много ли в нём самом большевистского; в любом случае, всё это было не про Захарченко.

Как выглядела его работа, его встречи?

Со священником он – Захарченко, с китайцами, французами и немцами – Захарченко, он Захарченко в Москве и оставался тем же Захарченко где угодно.

У него имелись минусы. Например, он не очень любил долго слушать, мог перебить собеседника, – но это объялось совсем иным ритмом жизни: так долго нельзя размышлять, излагать, обсуждать – говорил весь вид Захарченко, – короче, ребята, надо вот так сделать. Возражения? – не сто́ит; идите, выполняйте. Впрочем, он даже не говорил: идите, – он сразу отворачивался, у него уже другое дело.

Каждый выход на публику Уго Чавеса, писали о нём его биографы, был продуман до мелочей и служил чётко обозначенной политической цели.

Каждый выход на публику Захарченко – становился отказом от работы по сценарию, импровизацией и сломом канона.

В этом смысле он и был: народный лидер – но не потому, что умел нравиться народу, или умело играл на ожиданиях народа, или только и делал, что думал о народе. Он был народный в том смысле, что народная жизнь для него – своя, привычная.

Я думал тогда, когда работал с ним: еесли сейчас все эти чудовищные декорации рухнут – война, бомбёжки, передел и беспредел, – и Захарченко, вышедший, скажем, на рынок в окружении охраны, – вдруг останется один, – как тот, прежний, довоенный Захарченко, – он сделает шаг, другой, третий, потеряется в толпе – и никогда не вспомнит про весь этот невозможный бред.

«Чтобы стать президентом Венесуэлы, сначала нужно этого захотеть», – сказал один остроумный человек: это, как вы уже поняли, не про Захарченко.

Чтобы стать начальником Донбасса – нужно было никогда в жизни об этом не думать.

* * *

Без ложной комплиментарности заметим, что Захарченко легко представить в доспехах легионера, или в шлеме и накидке гладиатора. И в княжеском облачении тоже можно его вообразить.

Но сколько я не принаряжал мысленно в разнообразные доспехи Порошенко, Турчинова и Яценюка – получался какой-то карнавал, не очень даже смешной.

А Зеленского?.. Боже мой, Боже.

Кому-то не понравятся эти мои заметки; но если всерьёз – признайтесь! – вы же не можете этих персонажей вообразить на войне?

Однажды мы подробно обсуждали предков Захарченко. Генеалогическое древо не рисовали – я чистил вяленую рыбу, мне было не до этого, – просто говорили. Впервые на моей памяти Захарченко взял половину воскресенья на выходной. Сказал: ни с кем не соединять. Баня всё-таки…

– Сработали гены, – рассказывал Захарченко: – отцовские, дедовские, прадедовские. У меня дед кадровый военный, прадеды прошли войну офицерами, отец воевал. Так что на генном уровне, с молоком матери всё это впитывалось. С детства помню обсуждения каких-то боёв, позиций, почему эта дивизия смогла, а эта не смогла. Сама обстановка в доме позволила мне восполнить нехватку знаний: гены подсказали, что делать. Одному из моих предков Александр Суворов подарил серебряный рубль за переход Альп. Рубль от Суворова – это… понимаешь. История была в роду, с этим рублём связанная. Мой батя очень психовал, когда женился на матери, – хотел ей этот рубль показать, а он пропал – растворился у кого-то из родни. Отец рассказывал, что, когда вывозили и раскулачивали семью – а в семье было шестнадцать детей, – то прабабка просила прадеда, чтобы он продал этот рубль и купил хлеба. А прадед сказал: «Слышь, мать, не тебе его давали – и не тебе его продавать». Рубль он сохранил, а из шестнадцати детей до Сибири доехало восемь – остальные от голода умерли. Такие нравы были.

Получается, в роду есть рубль от Суворова, шашка от Платова – за Бородинское сражение, и маузер у меня хранится – от Фрунзе.

– Предки были красные?

– Наган лежит и от Врангеля.

– Захар, там точно «Тихий Дон», – коротко сказал мне третий человек в нашей компании, улыбчивый, обаятельный и очень умный Саня из Москвы; я и сам, признаться, о том же подумал. Саня уже разбирался в генеалогии Захарченко. – Слушай дальше, – посоветовал он.

– Да. Дальше, – рассказывал Захарченко. – У брата остался кинжал – от Махно… И один из моих предков получил наградную саблю за Варшавский поход… Вот у меня сейчас лежит шашка и две сабли. Саблями я сейчас кручу – отрабатываю удары – двумя руками. Полтора килограмма веса, на локоть нормально ложится… А на Отечественную войну из нашей семьи ушло 26 человек, вернулось семь.

– Идеальный русский род, – говорит московский Саня: – Суворов, Платов, Кутузов, Фрунзе, Врангель, Махно…

– Будённый тоже был, – напоминает Захарченко.

– В роду семь героев Советского Союза, – добавляет московский Саня.

– Просто род большой, – поясняет Захарченко.

– Прабабки, прадеды, ветвится род, фамилия, естественно, не у всех Захарченко. На кладбище заходишь, ограда большая, там лежат два моих деда – Мишка и Ефим. Они оба с геройскими звёздами. У одного фамилия Непраный. Есть в роду Гайдуки. Бабка Машка вышла замуж и после замужества стала Загайдачная. Дед Мишка посмертно получил звезду героя за Курскую дугу – лётчик, герой Советского Союза. На Украине по количеству наград мой род входит в десятку семей. Род разветвлённый – в семье было по шесть, по семь, по восемь детей. Если у меня у самого только официальных четверо детей… И всех кормить надо.

– Пришлось целую страну отвоевать, – рискованно шучу я. Московский Саня ласково жмурится.

Захарченко не реагирует.

– Платов – знаешь, за что дал шашку? Не поверишь, – вдруг вспоминает он. – Легенда рода! Казаки во время Бородинского сражения стояли в резерве. Потом отправились по французским тылам. Нарываются на обоз. Один из моих предков видит генерала в сапогах, – а тогда за пару сапог можно было коня хорошего взять, – ну он и пошёл за сапогами. Снял с генерала сапоги, а в сапоге письмо – какая-то переписка, связанная с Наполеоном. Сапоги себе оставил, а бумаги отдал – читать он не умел, тем более по-французски. Тут Платов шашку наградную ему и вручил – за грабёж, получается, – Захарченко посмеивается.

– Первая награда была у меня – присвоение есаульского звания, – рассказывает он дальше. – Атаман Козицын подарил шашку, папаху и бурку. Наградили за десятый караван оружия, который я подогнал.

– Это ещё когда Славянск был, – поясняет московский Саня.

– Да, – говорит Захарченко. – До меня никто нормально караваны не проводил. А я десять караванов провел без единого потерянного Камаза. У меня на двенадцатом была потеря и на восемнадцатом. По одному Камазу.

Когда мне вручали есаула, слова Козицына были такие: «Казак потомственный, но не идейный». Они проверили, что я казак потомственный по крови – посмотрели по бумагам всех дедов, у них с этим строго, – но на идейного я не тяну, – без улыбки иронизирует Захарченко.

– Потому что в папахе не ходишь, – то ли шутит, то ли всерьёз говорит московский Саня.

– И не ходил никогда в папахе, – отрезает Захарченко; через минуту он завершил тему так: – Вот у меня жена спрашивает: что ты с этим кинжалом всё время? А он у меня от прапрапрадеда, старый уже! Большой казачий кинжал, который удобен в бою. «Вот ты, – жена говорит, – его хранишь, чистишь… и что ты с ним только не делаешь!». Ну это же не мой, говорю, кинжал, а предка моего… Сыну его передам.

Если б на Украине имели силу принципы наследства и крови, то род Захарченко проходил бы разряду национального достояния, а все эти временщики в киевской власти – числилась бы по ведомству дурных анекдотов.

* * *

Про четвёртого ребёнка Захарченко я знаю одну историю. Он как-то вскользь обмолвился, но рассказывать до конца не стал – я сам уже догадался.

Когда начался Майдан, весь этот киевский бедлам не очень трогал Захарченко, и на то была недосказанная им причина: они с женой хотели ребёнка, но забеременеть не могли. Пробовали лечиться – результата не было. Всё шло к тому, что Захарченко с женой собирались на время съездить в Аргентину пожить – там, сказали, толково помогают в подобных вопросах. Средства, как вы понимаете, позволяли Захарченко уехать за океан хоть на год.

Вместо этого он поехал сначала в Харьков, потом на Майдан, потом создал свой боевой отряд, потом перегнал восемнадцать караванов с оружием, а потом стал удачливым боевым командиром.

А когда уже вовсю пошла война, и Захарченко получил два первых, но, увы, не последних ранения, – тогда жена и забеременела, безо всяких врачей. Потому что, когда смерть всё время рядом, жизнь берёт, вырывает своё.

Так и не добрались они до Аргентины.

– У тебя дети какого возраста? – спрашиваю я главу, рабочий день которого снова начинался под капельницей: врачи говорили, что так жить, так работать, переносить простуду на ногах и спать по четыре часа – нельзя.

– Старший уже в институте, – говорит Захарченко, разглядывая что-то на высоком потолке. – Младший – четырёх месяцев нет. А средние в школе учатся. У меня четыре сына…

– План – создать свою футбольную команду Захарченко. Нужно 11 сыновей, – добавляет чуть погодя.

– Генетика хорошая, – глядя на циркуляцию жидкости в капельнице, замечает врач: располагающая к себе, очень спокойная и выдержанная женщина.

– Как жена моя говорит: «Наш сыночек из хорошей, порядочной семьи. Посмотрите на папу», – мрачно комментирует Захарченко.

Вполне возможно, что жена Захарченко говорила это всерьёз; но не уверен, что сам он воспринимает её слова схожим образом.

– Как сыновей зовут? – спрашиваю я.

– Старший – Сергей, в честь брата назвал, потом – Вовик, Толик и Александр Александрович.

– И как, часто видите Александра Александровича?

– Сегодня мы с ним мультик смотрели… Он чувствует, когда я просыпаюсь. Хоть я сейчас в другой комнате сплю, чтобы не заразить простудой, не дай бог. Я захожу, а он уже лежит, смотрит. Сам переворачивается на живот – Наташка на телефон поставила мультфильм – и смотрит.

– А старший на кого учится?

– В академии управления при Президенте РФ. Я его туда отправил. Вчера Собянин читал ему лекцию. Спрашиваю: «Ну, как тебе лекция Собянина?» «Ничего, – говорит, – живое общение получилось». Проблема с английским у него пока, зато по-испански говорит лучше, чем сами испанцы.

– Наши донецкие – хваткие, – замечает врач.

– Сейчас готовит на английском языке проект развития Липецкой области, – продолжает Захарченко. – …Хорошая, кстати, область.

– Там нужно только один завод обанкротить, – говорю я; это шутка о заводе «Roshen», принадлежащем Петру Порошенко.

– Как я понимаю, он как раз план его подрыва готовит, – без улыбки говорит Захарченко. – Что-то из пластида мастерил.

Наблюдающий этот разговор со стороны – многое воспринял бы за чистую монету.

* * *

Или вот ещё история, из романа «Хождение по мукам» прямиком.

Спросил как-то у Захарченко: а какие у него отношения с друзьями, которые довоенные. Как там ваши, говорю наугад, к примеру, кумовья: всё же четверо крещёных детей.

– Один кум погиб смертью храбрых, когда мы брали Докучаевск. Он воевал на стороне Украины.

– В смысле?

– Ну, пошёл служить, он бывший погранец.

– В ВСУ?!

– Да, причём в спецподразделение.

– …Вот так история, – говорю. – Вы как-то успели с этим кумом объясниться?

– Не до того было… Жена однажды общалась «ВКонтакте», – здесь Захарченко позволяет себе нецензурное выражение, чем он обычно не злоупотребляет, однако краткий пересказ переписки жены с роднёй кума выглядит в его подаче сейчас как «хуем-за-хуй-похуй-нахуй». – Короче, на том дело и закончилось. А потом, когда передавали данные убитых в бою, я смотрю, а среди документов: бля-я-ять, что ж такое, старшина – мой кум…

…Самое интересное: моего кума «сняло» подразделение моего брата, – вдруг добавляет Захарченко после паузы. – Брат был тогда контужен, но то подразделение, в котором он служил, как раз и порешило кума.

Так я выяснил, что у Захарченко есть родной брат, который тоже воюет.

В другой раз, между делом, поинтересовался: а брат – в какой должности? И почему брат… ну, не держится поближе.

Захарченко отмахнулся: начнутся все эти разговоры, «семья», не нужно ни мне, ни ему. А в должности он самой простой, без командирских чинов.

В третий раз выяснилось, что и отец у Захарченко служил. Он не в Донецке живёт, а в области. Когда война была возле дома – отец встал под ружьё. Старик ведь!

Ну и семейка, боже ж ты мой. Все эти платовские казаки, красноармейцы Будённого и белогвардейцы Врангеля – они живут и дышат по-прежнему в их роду, никуда они не уходили.

– А он какого происхождения, чем занимался, какого возраста? – возвращаюсь я к убитому куму.

– На год младше чем я, 1977-го. Занимался рыбой, бизнес был.

– А чисто по-человечески ты понимаешь, отчего его на ту сторону потянуло?

– А у него получается ситуация какая: жена львовянка, и он очень долго жил во Львове. Потом мать у него умерла, они сюда переехали, в материнскую квартиру вселились. Вообще говоря, у него всю жизнь была на уме «соборность и независимость» – он реально был на этой теме нездоров. Когда мы вместе здесь жили: ну, Украина и Украина – мне было всё равно. Тем более, нужно отдать ему должное: он Бандеру тоже не любил. Но, когда всё началось, он искренне воспринял, что мы тут подрыв государства устраиваем, и всё такое. Сам обратился по мобилизации и пошёл в военкомат, добровольцем. С Донбасса – и пошёл служить туда: редкий случай. А он был хороший специалист, в Крыму служил – противодиверсионная деятельность погранвойск.

– Кое-что умел, то есть. Но вот не спасло… А ещё какие-нибудь друзья были, не из близких, а просто, к примеру, знакомые, которые туда ушли?

– Нет, все остальные здесь воюют. У меня одна кума сейчас живёт в Киеве. Последние два года периодически приезжала сюда и кричала, что мы тут все уроды: почему мы не хотим в Европу?! Но что-то у неё, наконец, поменялось недавно, и крайний раз, когда приезжала сюда, вдруг спрашивает: «Как можно к вам вернуться?».

– …из Европы, – подсказываю я.

– Думаю, что и кум бы поменялся, перешёл бы, если бы не убили, – говорит Захарченко. Я смотрю на него и не вижу каких-то явных эмоций. Хотя, это ж не кино, какие ещё должны быть эмоции? – …А остальные три кума – все со мной воюют. Так или иначе.

…В тот момент я не сразу понял, отчего прозвучало это обобщающее «так или иначе», но потом вдруг догадался, что самый последний кум – крестивший младшего сына, – находится в Москве, а место его работы – строгий кабинет с высоким потолком в самой главной администрации страны. Я в этом кабинете был однажды.

Немного поговорили как раз о Захарченко.

Зовут этого кума – Владислав. Отчество – Юрьевич. Фамилия – Сурков.

Покрестил младшего сына Захарченко он как раз тогда, когда курировал донецкую тему в Москве.

Когда я был у него в гостях, Сурков позвонил при мне по прямой линии Захарченко, и поздоровался с ним именно так: «Привет, кум».

* * *

Рассказав многое о Захарченко, мы до сих пор не изложили его биографическую канву: всё руки не доходили. Исправляем ошибку.

Родился 26 июня 1976 года в Донецке. После школы с отличием закончил Донецкий техникум промышленной автоматики. Донецкий юридический институт не закончил, так что у первого главы республики ДНР было неоконченное высшее.

Трудовая биография началась на шахте: горный электромеханик. Потом был самый разнообразный бизнес – временами более чем прибыльный.

Рассказывал так:

– Я родился на посёлке, в котором рабочий люд живёт. Уличная жизнь, а то и бандитская. Посёлок Игнатьевка – раньше туда боялись таксисты ездить, милицейские патрули ходили по восемь человек… Боксом я занимался. Потом борьбой. Тренировался чуть ли не два раза в день. Потом сломал руку, на соревнования в Турцию не поехал…

– То есть, до такой степени занимался, что мог участвовать в международных соревнованиях?

– Мы тут победили в местных соревнованиях, потом приезжали к нам республиканцы, и мы готовили команду. За две недели до соревнований я сломал руку: был сложный перелом со смещением, и я вынужден был бросить это дело… Лежал в больнице, потом восстанавливался, а после уже как-то не до того стало. Но позже я ещё рукопашным боем занимался… А в шахматы здесь особо никто не играл. Это как-то не было принято…

– …в нашем кругу… – договариваю я за него.

– Зато все неплохо владели холодным оружием, всё-таки посёлок Игнатьевка о себе даёт знать. С ножом до сих пор неплохо управляюсь, хоть и специально никогда не тренировался… Так и текло: спорт, техникум, шахта – взрослая жизнь пришла скоро, и взрослели рано. 91-й год: развалился Союз. Наше поколение оказалось выброшенным. Вот именно наше поколение, которое воспитывалось на том, что от Балтийского моря до Тихого океана и Дальнего Востока «…Красная Армия всех сильней». Вдруг оказалось, что не сильней. И нам начали вправлять мозги. Был ужасный стыд за всё происходящее. Уже в то время была сумасшедшая обида. Я это как сейчас помню – в душе заселилось такое ощущение, будто тебя окунули в дерьмо: потому что мы свято верили в страну и свято верили в то, что живём в лучшем государстве, не взирая ни на что. И вот что вышло!

Политикам уже тогда не доверял, на выборы мы не ходили никогда. Апатия была, чувство неудовлетворённости. Возникало желание что-то изменить, и в то же время царило ничегонеделание – вот эта борьба противоположностей внутри всегда присутствовала. Что-то хочешь поменять – но понимаешь: что бы ты ни сделал, ты систему поломать не сможешь.

– Это про социум, про экономику, – говорю я. – А когда началась огульная украинизация, но не столько во благо самой Украины, сколько в ущерб всему русскому, стали появляться мысли, что какие-то неправильные вещи происходят?

– Уже в 92-м году здесь воспринимали как дикость то, что герб сменили на трезуб, а красное знамя на жовто-блакитное… Но ситуация сложнее. Донбасс очень интересный регион: нас всё там, у них происходящее, – не очень касалось. Неприятие киевской повестки было на таком уровне, что даже коррумпированные лизоблюды здесь всё равно делали не так, как хотели того в Киеве. Многие из нас воспринимают Украину как часть Советского Союза, другие – как часть СНГ, кто-то – как часть Российской Империи. Но все мы сходимся в одном: Украина – составная этого пространства. Смотрящая на Запад часть украинской элиты, все эти западенцы – они нас ненавидели и боялись. Потому что, начиная с первых шахтёрских забастовок, Донбасс показал: мы можем собрать сто тысяч человек, чтоб касками постучать. Шахтёры шли пешком на Киев – и мимо колонны нужно было ехать три дня. Обычно дорога до Киева занимает десять часов, но шахтёры движение перекрывали – и дорога, как ты понимаешь, получалась очень долгой. Они нас боятся, потому что мы сплочённее, у нас выше самоорганизация. А у них этого нет. Их психология – психология сельского обывателя. Ещё Махно всё это осознавал: «Это трохи до себэ, моя хата с краю, уце – моё, а цэ – сосида». Пролетариат – он лучше организован. Ну и, наконец, мы – русскоязычные, и даже суржик у нас ближе к южнорусскому говору. Никакого единого и чистого украинского языка на самом деле нет. Ну, может быть, Винница, Житомир – что-то такое сохранилось там. А в Киеве даже акцент польский. Уже на Полтаве и в Сумах наблюдается сильное влияние русского языка.

– Ты сам на украинском говоришь?

– Ещё в 2014 году я разговаривал на украинском языке. Но за год я его забыл.

– Это не из-за памяти, – отмечаю я, скорее, для себя.

– Я свободно могу переходить с русского на украинский, – объясняет Захарченко. – Но когда я хочу с ними поговорить… Слова эти не идут сквозь зубы. Не могу. Пока не могу.

* * *

Захарченко сказал как-то, что войну на Донбассе выиграли люди 35–45 лет.

– Обрати внимание, – сказал он: – в первые месяцы Великой Отечественной войны потери были колоссальными: теряли именно молодых, порывистых. И что сделали? Начался призыв тридцатилетних, которым есть, что терять, которые бездумно на амбразуру не кидались, которые не бегали в полный рост, а ползали. И вот эта возрастная категория: тридцать и более лет – это они совершили перелом в войне. Те, кто воевал в Первую мировую, у кого были дети, у кого был опыт. Так же и в донбасскую.

…Я не вполне уверен, что это так, но Захарченко, быть может, видней.

Размышляя, поинтересовался мнением своего донбасского товарища, пошедшего воевать сразу после Одессы. Он был явным примером противоположного толка, потому что воевать пошёл в 21 год.

– Ты отделением командовал, да?

– Я был замкомвзода в Иловайске.

– И какого возраста был твой взвод?

– Все были за сорокет.

– А тебе едва за двадцать. И они тебя слушались?

– Ага, невероятно. Один только там был «малёванный», и то к нему Дед подошёл. Самый старший во взводе. Дед всё «малёванному» объяснил… Слушался меня даже покойный уже Форос, местный пацан, – он вообще три войны прошёл.

– А где воевал?

– В Сьерра-Леоне первый раз… Я, когда узнал его биографию, у него спрашиваю: «Что ж ты сам отделение не взял?». «Веришь, – говорит, – меня так всё достало, а ты на юношеском заводе, который со временем пройдёт. Думаю, пацан всё правильно говорит, а если пацан какой-нибудь лишак сморозит, то я его поправлю. Юношеский задор лучше опытного глаза».

– Мне Захарченко сказал, что войну на Донбассе отыграло поколение людей, которым в районе сорока.

– Обделалось моё поколение, что тут говорить, – легко признал мой собеседник. – Очень многие уехали. Обидно. Так и я это мог сделать. Нам же сколько вдалбливали, что воюют только дураки. Мы же это впитали…

Захарченко успел впитать другое. Он видел историю с позиций своего поколения.

Хотя в данном случае, уместнее сказать: нашего. У нас разница в год: я родился в 1975-м. Он был пионером, но не попал в комсомольцы. Я был пионером, но в комсомол меня не приняли – 91-й был последним годом, когда принимали в комсомол, и мне, единственному в классе, – отказали. Я был упрямый ревнитель всего советского; упрямо преданный судьбам красных командиров и заветам Аркадия Гайдара, влюблённый в песню «По военной дороге, шёл в тоске и тревоге боевой 18-й год…» и всерьёз смотревший фильмы про молодого Ильича.

Моя мизерная человеческая история никого не волнует, но для меня распад Союза начался с того, что я – я! единственный настоящий комсомолец в классе! а может, во всей школе! а, может, на всю предперестроечную Россию, чёрт меня подери, – не стал комсомольцем.

В моей стране всё покатилось через голову, кубарем.

И с тех пор не может остановиться.

Захарченко, меня это забавляет, тоже летний, и родился под тем же созведием – Рака – что и я.

Скепсис по поводу всей этой звёздной мишуры мне понятен; но вместе с тем я часто замечаю за собой, что угадываю главные мотивации и побуждения тех, кто родился в разгар лета.

Мне иногда кажется, что я всё понимаю про Гаврилу Державина – боевого офицера, великого поэта, государственного чиновника, достигшего предпоследней ступени в табели о рангах: он стал тайным советником.

Всё понимаю про Дениса Давыдова – боевого генерала, легендарного партизана, великого поэта, остроумца и провидца.

Понимаю про Владимира Маяковского, революционера и невротика.

Понимаю про солдата, понтореза и охотника Хемингуэя. Про бесстрашного лётчика и гения – Антуана де Сент-Экзюпери.

Это всё мои соседи по звёздам, я порой верю в эти штуки, и совсем этого не стесняюсь.

Я даже Гиви – тоже, как и я, июльского – понимаю лучше, чем Захарченко.

Про Захарченко я понимал меньше, мало. Кажется, – лень проверять, посмотрите сами, – Захарченко родился в один день с Майком Тайсоном, или в соседние дни. Но я даже про Майка Тайсона знаю больше.

Я могу перечислить всего несколько вещей про Захарченко, которые понимал в нём ровно потому, что они есть во мне.

Сейчас перечислю, вот.

Легче сказать правду, чем соврать. Если нет возможности сказать правду – лучше смолчать.

Никого не обманешь, и самое главное – не стоит обманывать себя.

Мужчины могут убивать друг друга; к несчастью, это данность.

Свобода и достоинство твоего рода выше твоей личной свободы.

Преодоление – нормальная форма жизни.

Мало спать, много употреблять алкоголя и никотина – это нормально: если ты щедро, и не себя самого ради, делишься с жизнью своей жизнью – она тебе многое вернёт.

…Пожалуй, всё.

Если вспомню что-то ещё – добавлю.

Я, будучи старше его на год, всегда признавал его старшинство.

Он слишком многое умел из того, чему я никогда не научусь.

* * *

– И вот ты, Александр Владимирович, глава целой страны. Каковы первые ощущения? – спросил его.

– Я в политику не лез до самого августа 2014-го. И тут как ушат холодной воды вылили на голову. Не ушат, а… водопад… – Одна сигарета бычкуется, тут же прикуривается вторая. – Первым назначением, которое я сделал, был министр обороны Кононов. На тот момент это был единственный человек, который мог объединить «Славян» с «Оплотом» – две самые мощные силы, – Захарченко имеет в виду «Славянский батальон», созданный Стрелковым, и свой «Оплот Донбасса». – Стрелков привёз с собой из Славянска шесть тысяч бойцов. Я занимался их размещением и разместил их в Донецке за три дня. Общая численность двух подразделений составила более 15 тысяч человек.

– Большинство бойцов, которые пришли из Славянска, – они и сейчас на позициях?

– Да, воюют. Но это не близкое окружение Стрелкова. Близкое окружение Стрелкова уехало вместе с ним.

– Самая главная твоя государственная задача на тот момент была какая?

– Держать территорию. Мы думали, что здесь будут «вежливые люди». Пример Крыма нас всех на время просто окрылил, но это же и загнало нас в будку, где мы просидели слишком долго. Если бы не было примера Крыма – мы бы не допустили тех ошибок, которые произошли. Когда появилось осознание того, что ситуация другая, – мы начали стремительно её выравнивать.

– Ты говоришь, что политика не интересовала, но когда ты рассказывал, как вы в самом начале брали донецкий горисполком, ты о нём говорил как о здании, которое должно было обеспечить функционирование государства.

– Подожди, давай разберёмся. Я же пришёл не от сохи и меня никто не оторвал от отбойного молотка. Я человек, у которого когда-то был средний бизнес. Да, в масштабах Рината Ахметова – это, наверное, не очень заметно, но я всё-таки имел некоторые возможности: у меня тысячи людей были в управлении. Я прекрасно понимал, что такое жизнеобеспечение города и для чего нужно это здание. Когда я защищал это здание – я делал это не для себя. Не для того, чтобы стать мэром или кем-то ещё, а для того, чтобы люди в городе жили нормально. То есть я не имел представления о том, как работают коммунальные службы: мне это тысячу лет не нужно было. Но я знал, что они должны работать, и поэтому этот центр городского управления сохранил. А то, что пошло дальше, – стечение обстоятельств, и я не в курсе, за что мне такую кару дали.

– Наградили, со всей силы.

– Я пять раз перекувыркнулся с этой награды, пока не упал… – бычкует вторую и тут же прикуривает третью. – Просто я понимал, как работает система, и ключевые точки этой системы сохранял – не для себя, а для дончан…

– Много времени заняло упорядочивание распавшейся, а точнее сказать – никогда и не существовавшей в качестве отдельной единицы государственной системы? Были серьёзные конфликты?

– Конфликтов была масса и серьёзных, и несерьёзных. Дело и до стрельбы доходило, и приходилось показывать зубы. Тут нужно понять, какое было время. Мы спали по два или по полтора часа, а некоторые дни по двое суток никто вообще не спал. Ситуация, которая была на фронтах, требовала ежедневного присутствия. Плюс то, что творилось в городе. Я не был политиком, я и сейчас не политик. Наверное, я наберусь опыта, но в душе я всё равно останусь другим. Я не взращён в кабинетах, и в интригах я – не искушённый человек. Тогда я был свято уверен, что нужно говорить всю правду – всё, как ты думаешь. Доносить до людей все свои мысли. Сейчас у меня мнение поменялось. Наверное, не всегда и не всем нужно говорить то, что думаешь. Но тогда – это было так. Я на все политические игры смотрел через розовые очки. Я думал, что те люди, которые меня окружают, на самом деле преследуют те же интересы, что и я, и разделяют те же ценности. К сожалению, жизнь иногда показывает обратное. Но, слава богу, меня в нужное время окружали нужные люди. Может быть, это божье провидение.

Учиться приходилось всему. Я непрестанно читал, я изучал банковское дело, сельское хозяйство, металлургию. Угольную промышленность, к счастью, я изучал до этого. Пришлось изучать медиа: у меня до сих пор всё забито книгами по этой тематике. Я каждый час старался что-то прочесть, выяснить или уточнить в интернете. Я очень много учился и до сих пор учусь. Смотри, чем сейчас занимаюсь: можно ли выращивать картошку в промышленных размерах в теплицах, – Захарченко показывает мне кипу бумаг. – Тепличный комплекс, бизнес-план организации тепличного хозяйства – всё серьёзно…

Хорошо, что был опыт управления разными предприятиями. У меня находился Донецкий мясокомбинат в управлении, Азовская продуктовая компания, элеватор… Многие вещи я знал до этой должности. Но всё равно мне было очень сложно. Да и сейчас непросто.

Была главная задача – собрать команду. Потому что короля делает свита. И потом я понял, что мне не нужно знать всё. Мне нужно знать людей, которые всё это знают. Но неизбежно из работы выбивала война…

* * *

7 августа ВСУ после многодневных боёв всё-таки взяли Саур-Могилу.

Отчёты о том, что высота захвачены поступали с украинской стороны 28 июля и 3 августа, но были фейками.

Благодаря взятию Саур-Могилы был осуществлён прорыв из южного котла, который покинуло до трёх тысяч украинских военных (утеряв при этом около семидесяти единиц бронетехники).

Однако в тот же день, украинские силовики, отступая, угодили в новый котёл между Миусинком и Красным Лучом: в частности, 24-я отдельная механизированная бригада.

Одновременно ВСУ не оставляло надежды взять Донецк в кольцо, атакуя Иловайск.

7 августа батальон ВСУ «Кривбасс», два танка и БМП 51-бригады осуществили первую безуспешную попытку.

10 августа провалился второй штурм Иловайска, осуществляемый украинскими батальонами «Азов», «Шахтарск» и «Донбасс».

12 августа ВСУ вошли в Углегорск, который, увы, охраняли всего сорок ополченцев (против 562 военнослужащих 25-й бригады ВСУ).

13 августа ВСУ обстреляли детский пляж в городе Зугрэс – погибли пять человек, среди них девочка двух с половиной лет.

В Петровском районе Донецка в тот же день диверсионная группа «Правого сектора» пыталась совершить прорыв, был бой.

На следующий день артиллерия ВСУ обстреляла центр Донецка – горбольницу № 1, торговый центр «Гринплаза», Донецкий национальный технический университет – всё сплошь мирные объекты.

Вскоре, в результате бомбёжек, Донецк останется без централизованного водоснабжения.

14 августа под Шахтёрском у села Большая Шишовка попала в засаду и была разбита колонна украинской бронетехники.

В тот же день ополчение взяло село Степановка и КПП «Мариновка», загнав в очередной котёл украинских силовиков: на этот раз 30-ю механизированную бригаду.

16 августа Александр Захарченко объявил, что ополчение имеет свыше 150 единиц бронетехники и готово к наступлению. «Иду на вы».

Техника по большей части пришла, конечно, из России.

18 августа ополченцами был пробит коридор к российской границе в районе города Снежное.

18 августа ополчение выбило Нацгвардию из Ясиноватой, и, согласно сводке штаба ДНР, в большом бою под Нижней Крынкой подбило около 32 единиц украинской бронетехники, на поле боя остались 43 погибших украинских военнослужащих.

В тот же день начался очередной штурм Иловайска силами добровольческих батальонов (при поддержке четырёх танков и БМП). Со второй попытки украинские войска зашли в город и заняли часть Иловайска, но дальше всё пошло как-то не так.

Был ранен самый знаменитый украинский комбат Семен Семенченко (на самом деле этого человека зовут Анатолий Гришин, он русский) – глава добровольческого батальона «Донбасс» (его эвакуировали с поля боя и дальше он якобы руководил по телефону). Наступление застопорилось, начались городские бои. Вскоре вся украинская группировка окажется здесь в котле.

И, наконец, 21 августа обвально, неожиданно началось масштабное контрнаступление со стороны ополчения воинства на юг – в сторону Тельманово, к морю. В тот день в среде ополчения царило необычайное ликование: многие из них вдруг и наконец увидели воочию долгожданную «руку Москвы».

Самая смешная шутка в среде ополчения в тот момент была: «Москва сливает Новороссию». Хохотали до слёз. Слёзы были счастливые.

Четыре месяца и одну неполную неделю – со дня объявления АТО и аваковского «С Богом!» – этой рукой пугали; и здесь, наконец, был явлен один её, стремительный жест.

Несколькими днями спустя Захарченко публично объявит, что из России поступила в помощь ополчению колонна бронетехники, и 1200 добровольцев. Ну, будем считать, что так и было. Так, или примерно так.

Просто потому, что это были хоть и добровольцы, то есть, пошедшие добровольно – но вполне себе конкретные части российских вооружённых сил.

23 августа со второй попытки был разбомблен в Краеведческий музей города Донецка – чтоб, наверное, никакого краеведения не осталось и в помине, ВСУ отбомбились по «Донбасс Арене», видимо, за что-то мстя Ринату Ахметову, и заодно по Дворцу молодёжи «Юность». Массированные бомбёжки были наглядной попыткой ВСУ сорвать зло и хоть как-то выправить ситуацию.

24 августа Захарченко, имея возможность провести по улицам города семьсот имевшихся в наличии пленных, отдал приказ вывести всего лишь 68 человек, вослед которым прогнали захваченную ополченцами бронетехнику. После этого дорогу вымыли поливальные машины.

По этому поводу в либеральной российской прессе поднялся чудовищный вой: какое зверство, гнать пленных. Бомбёжки Донецка не вызывали и сотой доли того возбуждения.

В тот же день под Донецком был бой в посёлке Еленовка, ВСУ перебросило туда бронетехнику, но фланговые удары ополчения создали в Волновахском районе небольшой котёл.

24 августа силами теми самыми «добровольцами» из России было взято Тельманово.

В приморском посёлке Седово была уничтожена база батальона «Азов».

25 августа нами был взят Новоазовск.

За четверо суток клин врезался до самого Азовского моря.

Киевские силовики на неслыханных скоростях отступали к Мариуполю.

Существует видеозапись совершенно ошарашенного украинского политика Яценюка, который, держа в треморных руках какие-то листочки, посекундно задыхаясь, говорит примерно следующее: «…мы ещё можем воевать с ополченцами… но когда из России… заходит вот это… очень трудно… что-либо предпринимать…»

По версии Минобороны Украины, РФ ввела на Донбасс восемь тактических групп – всего четыре тысячи человек. Давайте на минуту поверим этим заявлениям – но даже при таком раскладе ВСУ имели почти троекратное численное превосходство над противником. И что в итоге?

26 августа был образован Иловайский котёл. 27-го подразделения Моторолы и Гиви выбили украинцев с их позиций у железной дороги.

В ночь на 26-е – вновь взята Саур-Могила, причём, согласно поздним ополченским апокрифам, на этот раз никто даже не узнал даже имён героев. Некая, неведомо откуда появившаяся спецгруппа в 12 человек, двигалась в том районе по каким-то своим делам. Войдя в контакт с подразделением ополчения, стоявшем на подступах к высоте («Как дела, мужики?» – «Да вот, высоту потеряли, взять бы!..») спецгруппа посовещалась, и стремительным рейдом за ночь высоту вернула, не потеряв ни одного человека. Далее спецгруппа исчезла в неизвестном направлении, поскольку задачи у них были другие, и высоту они взяли «заодно», «по пути».

В действительности, конечно же, всё было несколько иначе, но апокриф всё равно любопытный и… небеспочвенный.

(Согласно украинской версии, их силовики оставили высоту сами. Врут.)

27 августа ополченцы взяли Старобешево.

К 28 августа ВСУ оставили Старченково, Республику, Зелёный Яр, Боевое, Малиновку, Демьяновку, Стародубковку, Червоное поле, Осипенку. Кроме того, был, наконец, освобождён аэропорт Луганска. Здесь тоже не обошлось без помощи «тактических групп»: луганские аэропорт брали конкретно россияне.

29-го силы ополчения вышли в Запорожскую область.

В те критические дни, судя по всему, было принято решение о срочной ликвидации Александра Захарченко – с целью дестабилизации обстановки на Донбассе, а если ещё точнее – с целью спасения Киева.

В Донецке на него было совершено покушение – обстреляли машину. Водитель получил ранение, но сам Захарченко не пострадал.

30 августа ополчение обогнуло Мариуполь с севера, взяв под контроль трассу Донецк-Мариуполь, и затем вышло к Азовскому морю.

К 1 сентября силами ополчения был ликвидирован Иловайский котёл. Иловайская группировка перестала существовать. Из техники были потеряны: 7 танков, 22 БМП, 3 БТРа, 6 МТЛБ и т. д. По данным украинской стороны, озвученным военным прокурором Украины Анатолием Матиосом, в боях под Иловайском погибли 459 человек. Другой факт: 29 августа – в течение одного дня! – в днепропетровские госпитали поступило 395 военнослужащих ВСУ.

1 сентября руководитель Центра военно-политических решений Дмитрий Тымчук, один из основных киевских аналитиков, добрую сотню раз пойманный на лжи, вдруг заговорил сомневающимся, взволнованным голосом: «Наши войска оставили ряд населённых пунктов. Мы отступаем. Но я бы не сосредотачивался на факте отступления как проигрыша. Гораздо больше важно в данной ситуации другое. Если наше командование действительно отводит войска только для недопущения попадания их в котлы (а это официальная версия) – это не трагедия, а нужное решение».

Но это была трагедия. Она могла завершиться полным разгромом ВСУ.

Виктор Муженко, глава Генштаба ВСУ, получил тогда сразу два прозвища: «Витя-война» и «Генерал-катафалк».

Год спустя он призна́ет: «У нас от Луганска до Харькова и от Харькова до Киева не было боеспособных подразделений. Также их не было по направлению Донецк, Херсон и даже Одесса».

Вернее было бы сказать: «больше не было».

К концу августа вооружённые силы Украины потеряли убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести до 20 % личного состава (только в трёх разных котлах оказались свыше пяти тысяч человек).

Если говорить о технике: порядка трёхсот танков и САУ уничтоженными и брошенными – то есть, 25 % имеющегося парка.

Иными словами всё это можно было назвать «принуждением к миру».

Киевская власть в тот момент желала только одного: чтоб всё это прекратилось.

В итоге, последняя горячая неделя августа привела к тому, что уже 5 сентября, в Минске, трёхсторонняя Контактная группа подписала договор о прекращении огня.

Ополченцы хотели идти вперёд, но их остановили.

…Военные действия, впрочем, продолжились уже 6 сентября.

Киев, едва отдышавшись, тут же начал проверку: что там с рукой Москвы.

Скоро стало понятно, что руку прибрали.

Но если рука Москвы вылезла хотя бы по локоть – ещё через неделю она дотянулась бы до Киева. Всё, кто на тот момент принимал решения в Киеве, знают об этом, и время от времени просыпаются в обильном поту, помня последние дни августа.

* * *

Первые минские соглашения поспособствовали тому, что начался более-менее постоянный и легитимный процесс обмена пленных.

Выглядело это поначалу очень своеобразно: украинские пленные все, как на подбор, были молоды, насуплены и явно представляли собой либо представителей вооружённых сил, либо бойцов добровольческих батальонов – в возрасте до тридцати лет; что до ополченцев – то подавляющее большинство из них были мужиками в районе «полтинника»: шахтёры, работяги, интеллигенция, журналисты – возвращавшиеся из плена, словно бы с трудной, но наконец закончившейся переделки вроде лесного пожара или подземного обвала.

На первом этапе войны наблюдалось огромное количество перебежчиков с украинской стороны. Глава комитета по военнопленным ДНР Дарья Морозова (и не только она) говорила, что к началу осени 2014 года каждый третий украинский пленный не желал возвращаться обратно. «Каждый третий» – это не фигура речи, а статистика.

Многие из них, хотя далеко не все, переходили в ополчение, но здесь точное количество ополченцев из рядов ВСУ или добровольческих батальонов неизвестно. Историй подобных предостаточно, некоторых перешедших на эту сторону я встречал лично.

Ввиду всего этого, властям Донбасса иной раз не хватало пленных для обмена. Выходили из положения остроумным способом.

– Пацаны на позициях, – рассказывает Захарченко, – поставили матюгальники: «Ребята, сдавайтесь! Утром плен, вечером – уже дома!». Однажды сразу 63 человека прибежало сдаваться. Спрашивают: «Правда, мы вечером домой поедем?». Да, отвечаем. Они сдались, мы их поменяли. А потом Украина обижалась на нас, что мы неправильно меняем. Зачем, дескать, вы наших заманиваете в плен, чтобы отправить их домой.

– А что, их обратно после обмена не забривают?

– Там получается, – пояснил Захарченко, – что если ты побывал в плену, то как минимум полгода должен находиться на реабилитации. Дошло до того, что в Минске Германия и Франция подняли вопрос, что мы неправильно воюем. Мы их в плен заманиваем: они прибегают и сдаются. Это, мол, нечестно.

Историй о пленных – как их содержали и что им довелось испытать, – я слышал десятки, а то и сотни. Самый простейший вывод, который многие стараются поскорее сделать, чтоб не вдаваться в лишние и болезненные подробности: везде есть люди и нелюди.

Ну да, везде.

Однако в первые месяцы войны историй о зверствах, свершаемых в украинском плену, было слишком много. Если хотя бы малую часть их здесь перечислить – нас обвинят в жестокой лжи.

Мне не приходилось встречать украинцев, вернувшихся из плена, – может быть, им тоже есть что рассказать. Но я встречал ополченцев, которые угодили в плен в самый разгар первого лета войны.

Быть может, стоит назвать поведение украинской стороны «одесским синдромом». В Одессе, напомню, когда горели люди в Доме профсоюзов, в толпе, возбуждённой и радостной, раздавались крики: «Так и надо! А то здесь будет как в Донецке!»

Судя по всему, поздней весной и летом часть украинских спецслужб и силовиков (да и огромная часть общества, что скрывать) находилась в состоянии ярости, казавшейся им праведной. Многие из них искренне были уверены, что «сепаров» надо закошмарить насмерть.

Истории, которые я слышал из первых уст, от людей, только что вернувшихся из плена – в начале осени 2014-го, мне до сих пор не хочется обнародовать; потому что ничего человеческого в этих историях нет, а жить, рано или поздно, всё равно придётся вместе – и тем, кто пытал, и тем, кто выжил.

Достаточно привести один обескураживающий факт: когда в сентябре ДНР и ЛНР предоставила киевской стороне списки пленных, спустя некоторое время по поводу двухсот человек из этого списка прозвучал ответ, что их «больше нет в наличии». Якобы сбежали.

На самом деле, большинство из этих двухсот – были замучены, убиты и зарыты без суда и следствия.

Потом ситуация начала понемногу меняться. Видимо, какое-то количество информации о беспределе в украинских тюрьмах стало уходить «в люди» – а за процессом наблюдали европейцы, а Киев собирался войти в семью цивилизованных государств – а тут такая жуть творилась; в общем, обороты сбавили.

Хотя к некоторым подразделениям – и едва ли не в первую очередь к «Оплоту Донбасса» Захарченко – счёт всё равно оставался особый.

– У нас в «Оплоте» негласный обычай, – рассказывал Захарченко: – мы меняем только тех наших пленных, которых они взяли с боем. Да, есть раненые и контуженные: мы всё это учитываем специально, и при обмене учитываем. Но если ты сам сдаёшься… Таких у нас не должно быть. И каждый об этом знает. Только с ранением или с контузией! Остальные не меняются. И второй момент – «оплотовцы» очень редко в плен попадают. Если брать статистику всех попавших в плен, то у нас – менее двадцати человек.

– А сколько всего поменяли ополченцев за два года войны?

– Почти тысячу. Но «Оплота» – меньше двадцати. И мы своих пленных в основном сами и забираем. Там человек шесть сидит по-прежнему наших, но они расцениваются той стороной как особо злостные, и они их вряд ли отпустят.

– А украинцев много в плену?

– Хотелось бы, чтобы было больше, но достаточно для того, чтобы работать на одном угольном предприятии, восстанавливать.

– Иловайск ведь пленные восстанавливали?

– Да. КПД громаднейший. Зарплату не платишь, кормишь, никаких соцобязательств, 12-часовой рабочий день. Меняешь только пацанов-конвоиров, и пашут как заведённые.

– Есть ли какой-то установленный порядок их возвращения: они год должны отработать, или сколько там?

– До нашей победы, – сказал Захарченко; было не очень ясно, шутит он или нет.

– А всех на всех?

– «Айдар», «Азов», «Днепр» – этих ребят мы ещё подержим. Пускай хоть на дерьмо исходят. По одному мы их меняем на важных наших. Это своего рода «золотой запас» пленных. И отношение к ним не такое, как к обычным ВСУшникам – сидят не в тепле и неге, похуже… Я стараюсь не лезть в эти «пленные» дела.

История с пленными – впрочем, совсем в другом свете – всплыла ещё раз, когда Захарченко был под капельницей.

– …у нас месяц лежал украинский разведчик, – уже знакомая мне врач обращалась вроде бы к медсестре, сидевшей с ней через стол, но на самом деле рассказывала с тем расчётом, чтобы и Захарченко, и я эту историю услышали. – Потом за разведчиком приехала его мама. Мы постелили ей в нейрохирургии в палате – простая женщина, юбочка, тапочки, белая рубашечка.

– Эта история у Шахтёрска случилась, – вдруг негромко пояснил мне Захарченко, и я понял, что он в курсе, о чём идёт речь.

– Это был её старший сын, ему 36 лет, – рассказывала врач про украинского разведчика, – у него самого шестеро детей. Наша группа разведчиков захватила его во время вылазки. Завязалась рукопашная битва, и наши ребята его ножом или штык-ножом подрезали, хорошо подрезали. Ножевые ранения брюшной полости. Но когда эта заваруха прошла, они остыли – видят, что раненый, добивать не стали, рука не поднялась… Привезли его к нам, в травматологию, тяжеленного. И мы месяц его выхаживали – колоссальная кровопотеря, ранения внутренних органов. Лечили, как своего. Уходило порядка 6–8 тысяч гривен в день только на этого парня. Он был месяц на управляемом дыхании. В конце концов начали связываться с днепропетровскими: заберите вашего пленного. Приехала мама, ей разрешили. Я говорю, как вы отпустили-то его? Мотивация? Она нам и говорит: обещали землю, квартиру и шесть батраков. А мы стоим втроём: я и две медсестры. Я говорю: «Это мы батраки ваши?» А она мне: «Да не, не вы». А кто? Кого они хотят в батраки взять? Вот мы стоим здесь, люди, которые в Донецке живут. Ну, она расплакалась – простая женщина.

– А сама хотела батраков, – сказал я не в осуждение, а так, скорей, в задумчивости.

– «Ну, нам же казалось, что тут только россияне, а россиян можно брать», – говорила эта женщина. Они многого не понимают, – продолжала врач. – Откуда в основном идут в армию? Из сёл, из деревень. Эта женщина рассказывала, что в их деревне мужчин не осталось. Сами они с Винницы… Перевели этого разведчика в днепропетровский военный госпиталь. Мы созванивались с их докторами, много рассказывали про диагноз, про состояние его. Поначалу они даже боялись его забирать, из-за того, что он мог во время транспортировки погибнуть. Сами врачи благодарили нас за то, что парню сохранили жизнь. Но когда его привезли в Днепропетровск, появились такие статьи! Будто медики донецкие пытали его, гвозди под кожу загоняли, лечили только глюкозой. А ведь мы его промывали с тяжелейшим перитонитом, сделали в течение месяца шесть или, нет, восемь операций. А про нас пишут, что мы его не лечили, что мы врачи-убийцы, – здесь врач посмотрела на меня, и во взгляде её было удивление, но обиды не было никакой, словно она не то, чтобы разозлена, а просто озадачена слабостью человеческой природы. – Информационная идёт война, – неожиданно заключила она; и у меня возникло твёрдое ощущение, что если она и знала эти слова по отдельности пару лет назад, то наверняка ими ни разу не пользовалась в такой последовательности.

* * *

То, что никакого мира не будет, бойцы на передовой отлично знали. Не потому, что были столь прозорливы – а потому, что в реальности мира не было вообще ни дня.

Министерство обороны ДНР констатировало: режим прекращения огня украинская сторона нарушила… через пятнадцать минут после его начала, обстреляв Горловку.

Позиционные бои происходили в ежедневном режиме; бомбёжки не прекращались. Только в первый месяц «мира», с 6 сентября по 6 октября, на территории ДНР и ЛНР погибло около 330 человек.

В сентябре по Донецку украинская сторона стреляла как по часам: в 6 утра ежедневно. Целились они, хочется верить, именно в позиции ополчения, но попадали – куда придётся.

Не заметить некоторые вещи было просто невозможно; при всём фарисействе западных СМИ и патентованных правозащитников, какая-то фактура начала проявляться.

Правозащитная организация «Human Rights Watch» обвинила батальон «Айдар» в совершении преступлений против человечности на оккупированных территориях. «Amnesty International» предоставила доказательства того, что украинская армия использует установки «Ураган» и «Смерч», а также запрещённые кассетные бомбы.

Сначала Пётр Порошенко в некотором полемическом запале объявил, что пока украинские дети ходят в школу, дети Донбасса будут сидеть в подвалах, – а следом ОБСЕ подтвердила, что как минимум два сентябрьских обстрела донецких школ, в результате которых погибли и дети, и взрослые, были произведены с территорий, контролируемых ВСУ.

18 сентября под обстрел попал Свято-Иверский женский монастырь. Помимо списка Иверской иконы Божьей матери, почитаемой как чудотворная, в монастыре находилась икона с частицей мощей Серафима Саровского. Монастырь располагал мощевником с мощами святых угодников: преп. Амвросия Оптинского, преп. Митрофана Воронежского, преп. мученицы Елизаветы, преп. мученицы Варвары. Стреляли прицельно из миномётов и гаубиц: монастырь находился в прямой видимости с позиций ВСУ и попасть туда случайно было нельзя.

20 сентября обстрелу подвергся Донецкий казённый завод химических изделий. В радиусе трёх километров почти все здания остались без стёкол, но завод разбомбить не удалось.

Спустя месяц, 20 октября, украинские силовики снова осмысленно пожелали устроить апокалипсис в конкретном Донецке – и в казённый завод химических изделий была выпущена ракета «Точка-У»: взрывная волна была такой силы, что пострадали постройки в центральной части города: школы, Главпочтамт, стадион «Донбасс Арена».

С 23 сентября начались жестокие бои в районе Донецкого аэропорта, посёлков Пески и Авдеевка.

27 сентября было ВСУ провели наступательную операцию на пригород Донецка – Спартак. Операция провалилась.

К концу октября Киев отозвал свои подписи под линией разграничения сторон конфликта: а чего кривляться-то. 4 ноября Пётр Порошенко поставил вопрос в Совете Безопасности Украины об отмене «особого статуса» Донбасса, а 9 ноября председатель Верховной Рады Александр Турчинов отказался подписать закон об амнистии участников конфликта на Донбассе.

Кто-то, видимо, сказал этим ребятам, что если они ещё раз дружно пойдут в атаку – то уже наверняка победят.

К осени на Донбассе было разрушено более пяти тысяч домов, более ста школ, десятки больниц – цель была очевидна, давайте не станем её скрывать: по возможности сберегая личный состав армии, Киев желал довести население Донбасса до полного отчаяния. Ставка была на восстание в тылу. Но восстания всё никак не случалось: жители Донбасса оказались на редкость упрямы.

Причём, что греха таить, терпеть населению приходилось не только разнообразных украинских силовиков.

Объективный факт: к осени 2014 года никакой единой «армии Новороссии» всё ещё не существовало. Территории ДНР и ЛНР были, прямо говоря, поделены между наиболее удачливыми «полевыми командирами».

Андрей Пургин в октябре того года честно признался мне, что в некоторые города рискованно ехать даже руководителям республики; а куда-то не стоит ехать вообще – это чёрная зона, такие населённые пункты едва ли не отвоёвывать надо у самих же «ополченцев», что там кормятся.

Помимо нескольких серьёзных боевых группировок, на территориях работали ещё и многочисленные банды, иногда этнически окрашенные. Очень часто в негативном контексте шла речь о казаках, или о выдающих себя за таковых.

– Когда очередную казацкую банду разоружали, – вспоминал Захарченко, – нашли тактический рюкзак – мы вдвоём его поднять не могли: причём один я спокойно поднимаю 80 кг. Но этот рюкзак мы тащили волоком. Общая сумма добра в нём была на сумму более трёх миллионов евро. Золотые часы, коронки, крестики, серёжки, иконы – грабили всё.

Причём есть другие казаки – нормальные парни. Я лично знаю многих казаков, которые воевали в Иловайске. А другая половина пошла для чего: ствол имеешь при себе, можно разжиться. Как в том анекдоте про гаишников: «…а тут ещё и зарплату платят?..» Очень много грязи было.

Известно о нескольких стычках бойцов Моторолы с казачеством, происходивших прямо в Донецке; стычки заканчивались натуральной стрельбой и потерями с обеих сторон. Мы с Арсеном дружили с того самого 14-го, и он несколько раз повторял, что никаких казаков к себе в батальон не брал, и брать не будет.

Дмитрий Трапезников, до того как перейти в администрацию ДНР, был главой Тельманово – так на него было совершено четыре покушения! Со стороны, с позволения сказать, «соратников по оружию» – имевших свои взгляды на судьбу местного хозяйства и разнообразных активов.

Зоны влияния имелись не только в более-менее отдалённых и, тем более, прифронтовых населённых пунктах, но и в самом Донецке: заправки, автосалоны, гостиницы, отели, коттеджи – всё что угодно могло попасть в ведение того или иного командира.

Тем более, что некоторые подразделения ополченцев, в связи с изменением линии фронта, остались в тылу, и передвигаться к передовой не спешили – но откровенно разлагались в безделье.

В октябре 2014 года в гостиницах Донецка можно было наблюдать ошалевших и мрачных ополченцев, сидящих за пустыми столиками в гостиничных ресторанах и тоскливо разглядывающих проституток: денег у бойцов явно давно не водилось; и поступлений не предвиделось.

В ожидании зимы нужно было срочно запускать экономику молодого государства и стремительно наводить порядок.

18 октября Захарченко объявил о грядущей национализации основных предприятий Донбасса. Он начал строить свой, донецкий социализм.

Крупнейших финансовых воротил, владельцев заводов и фабрик физически в Донецке не было. С ними, с каждым в отдельности, придётся разбираться позже – и в основном на нейтральной территории, чаще всего – в Москве: в Донецк они элементарно боялись сунуться.

Куда важнее было насадить тотальную дисциплину в собственных вооружённых силах.

– Ввели суды рот и батальонов, – рассказывает Захарченко. – Роты судили своих мародёров: и смертные казни были, и через палочный строй прогоняли. Сделали так, что армия сама боролась с этим. А самое сложное – амбиции командиров подразделений… Поэтому порой приходилось принимать и жёсткие, и очень жёсткие решения.

Самый трудный момент был с Игорем Безлером, командиром горловского ополчения – Захарченко, чуть морщась, говорит, что у этого командира к определённому моменту было «изменённое сознание»; но Безлер отбыл по собственной воле.

Или, скорей, его настоятельно попросили из России.

Установка правопорядка в самом Донецке шла в муках и передрягах: достаточно вспомнить, что когда республике возвращали городские заправки, в одной перестрелке было убито двое бойцов Захарченко – обстрелянные, повоевавшие мужики, погибли от рук «своих» же.

Но заправки вернули.

– Поначалу здесь было очень много чеченцев, – однажды в разговоре вспомнил я. (На них иногда грешили московские «националисты», как на рассадников бандитизма.) Захарченко в ответ рассказал несколько убедительных историй про отлично воевавших чеченцев, причём так и оставшихся в ополчении. Про других, вдруг повеселев, сказал, что их передали на руки родственникам.

– Почти все уехали, – в своей иронично-серьёзной манере, когда даже глаза не улыбаются, повторил Захарченко. – Некоторые даже в багажниках. Вывозили, торжественно вручали. Сдал, принял, протокол: ухо есть – есть, нос есть – есть: нормально. – …В другой раз Захарченко горько признается: – Самое обидное, что к нам иногда ехали – не самые лучшие…

Зверская история на территории ДНР связана с захоронением под Старобешевым – там было обнаружено 26 человек, убитых людьми, выдающими себя за «ополченцев». Тех из них, кого смогли поймать – судили и наказали смертельно.

Следующий этап – пока не начался новый виток большой войны – ознаменовался попытками установить контакт со средним и малым бизнесом.

Местные бизнесмены при каждом перемирии – сколь бы условным оно не было – понемногу возвращались на Донбасс. Первое время они придерживали свои кровные – в уверенности, что вот-вот вернётся Украина, и всё будет как прежде.

– Я честно пытался устроить разговор между бизнесом и властью на предмет того, что мы друг друга понимаем, что мы союзники, – признавался Захарченко. – У меня этого не получилось. Союзником власти бизнес не стал, и никогда не станет – я это понял. Я пытался строить с ними партнёрские отношения. Но получилось так, что власть выполняет свои обещания, а бизнес начинает обманывать. И тогда я решил, что власть должна заняться бизнесом – в том плане, чтобы бизнес понимал, что власть всё-таки зубастая. Только надо объяснить, в каком именно смысле зубастая. Появились республиканские супермаркеты, республиканские заправки и республиканские аптеки. Бизнес получает конкурента в виде власти и начинает её бояться. Этих людей нужно наказывать не автоматом! К примеру, я провернул операцию, когда за свои деньги я купил 3,5 тысячи тонн картошки. И всё! Картошка упала в цене и не поднимается. Я уже ничего не покупаю: цена встала. Бизнесмены в итоге привыкли к определённому заработку и теперь живут на этих деньгах, а не на баснословных прибылях. Я, конечно, понимаю, что в этот момент кого-то разорил…

– Это озарение снизошло – с картошкой? – с доброй иронией спросил я.

– Жизненный опыт, – совершенно серьёзно ответил Захарченко. – Я же занимался продуктами питания. Это была моя работа. Опыт показал, что это правильно: почему нет?

Опыт у Захарченко был самый разный; уточнять не станем – кто смог, сам давно догадался.

Новым начальникам республики приходилось выкручиваться не только в сложнейших отношениях с Киевом, с местным бизнесом и с «полевыми командирами», но и с российскими чиновниками тоже: огромная их часть, признаем, далеко не всегда выступали в качестве сторонников и соратников донбасских республик.

– Россия никак не могла понять, – смеялся Захарченко: – почему она перекрывает границу, а мы всё равно получаем 20 тысяч тонн бензина в месяц. Причём каждый пограничник сидит под каждым кустом и пытается нас поймать. К какому-то моменту я понял, – продолжает Захарченко, – что если на этом этапе внедрить демократическую модель – государство не выживет. Диктатура – единственно правильная модель управления государством в период его становления. Причём государство должно иметь рычаги влияния на все до единой сферы жизни общества. Особенно экономические: безопасность продуктовая, энергетическая и так далее. Если на ключевых направлениях вовремя не проявить волю – всё, конец.

– А общество?

– Общество можно направлять. Что такое на самом деле управление? Это искусство направлять события так, как тебе нужно. Искусство приказывать людям делать то, что ты хочешь, не говоря при этом ни слова.

– Что особенно раздражало тебя в тот момент, когда ты от войны стал переходить к экономике?

– Первое время очень бесил телеэкран – когда я видел там себя. Прибегал домой, включал последние новости, и – просто не мог себя видеть… А потом стал равнодушен к этому, и сейчас вообще ничего не смотрю.

* * *

Мы сидели втроём; в Донецке, в дома Захарченко, в воскресение. Когда про все виды стрелкового оружия переговорили, и плюсы-минусы ношения бронежилетов обсудили, речь зашла про кино; я спросил у военкора Евгения Поддубного:

– Жень, а у тебя есть самый любимый фильм? Или три?

– У меня есть, «Брестская крепость», – вклинился Захарченко, пока Женя раздумывал.

– Новый? – спросил я.

– Нет, хотя и новый тоже смотрел. Мне клип нравится, «Небо славян».

– На Кинчева? – удивился я; с рок-н-роллом Захарченко у меня мало ассоциировался; он предпочитал другие мелодии.

– Да. Сделали клип, вот там, где рукопашная идёт из «Брестской крепости».

– А ещё какие?

– «Русь изначальная». Там оконцовка, когда выскакивает сотня, а тут же всё войско стоит, и они понимают, что сейчас драка будет – последняя. И они перед смертью – «мёртвые срама не имут» – и доспехи, и рубашки с себя снимают, и остаются по пояс голые с мечами в руках.

– А третий?

– А третий – старый довоенный фильм «Ушаков: взятие Мальты».

Признаться, я был озадачен. В этом выборе круто замешалось детское, эстетское, советское и мужицкое.

Если короче: это очень человеческий выбор; и мне он кажется правильным. Нормальная хронология для человека, помнящего родство: Русь изначальная – Ушаков – Брестская крепость.

– Очень нравится «Кутузов», кстати: тоже старый чёрно-белый фильм, – подумав, добавляет Захарченко. – И «Освобождение». Большие съёмки: два округа участвовало в съёмках фильма – Киевский и Западный.

От такого кино до Шахтёрска и Дебальцево, как в той песне пелось, «четыре шага». Или даже один.

…На работе, я несколько раз был свидетелем, Захарченко, если выпадает свободная минута, включает в компьютере советские военные песни. При мне он несколько раз слушал «Как прекрасно: в дни войны / есть минуты тишины…» в исполнении Николая Караченцева из прекрасного фильма «Батальоны просят огня» по Юрию Бондареву; в другой раз – песню из старого советского фильма «Офицеры» – «От героев былых времён…», в третий – из «Мгновений весны…», когда мгновения летят, как «пули у виска».

Героическое наследство прямых предков Захарченко, да эти песни, да книжка про войну Симонова, да правильное кино, – тот самый, кажется, залог, когда из своей, весьма, прямо скажем, разнообразной биографии он вдруг осознанно ступил на путь государственника и солдата.

Вряд ли политики нового времени и нового типа станут коваться из подобных сплавов – увы, нет. Они по-прежнему будут приходить из чиновничьих кабинетов, с их дистиллированными биографиями и постными лицами тайных маниаков. Иногда успешные дельцы будут перебираться в кресла президентов из своих финансовых корпораций, или, на худой конец, шоколадных фабрик. Время от времени, куда реже – во власть будут попадать революционеры, в том числе религиозного толка; или профессиональные военные.

Однако диковатое исключение в лице Захарченко – донецкого пацана, борца, шахтёра, «водителя караванов», ополченца, революционера в силу исторических обстоятельств и президента по случайности, – оно забавляло; а то и радовало. В мире ещё случаются странные чудеса: так я думал тогда.

Другие песни, которые слушает Захарченко, – это не по моей части. Я настолько голую харизму воспринимаю с трудом.

– Есть такая песня хорошая, десантная, – рассказывал он, – и там поётся: «А мы береты надвинем на глаза, / мы по локоть закатаем рукава, / будем резать, будем бить / и Чикаго разваляем на дрова». Или есть ещё такой стишок, посвящённый Дню Победы: «Хмелел солдат, слеза катилась, / играл трофейный саксофон, / а на груди его светилась / медаль за город Вашингтон». Такое вот восприятие. Почему появляются такие стишки и песни? Это говорит кровь наших предков. Болит внутри! Если мы вернёмся на тысячелетие назад, то тогда мораль была другая. Если оскорбили твой род, твой город, твою страну – ты должен отомстить.

«…Ну, если только в таком контексте…» – мысленно пожимал я плечами.

* * *

27 октября 2014 года в Донецком театре оперы и балета прошёл концерт Иосифа Кобзона: непотопляемый советский артист привёз гуманитарку, целую фуру, встречали его как государственного деятеля: охрана, кортеж, – всё это, в сущности, было объяснимо – до него артисты подобного уровня в прифронтовой Донецк не приезжали.

Вместе с Захарченко они исполнили на концерте песню «Я люблю тебя, жизнь».

– Ему бы лет на пятьдесят меньше – думаю, он бы, сто процентов, с автоматом уже сидел в окопе, – рассказал мне Захарченко. – Психует сильно, очень сильно психует, и воспринимает то, что здесь происходит, реально как зверства. Проедет по городу, насмотрится… Перед концертами его обкалывают – он же на обезболивающих выступал здесь. Очень сильный мужик, очень.

– И концерты даёт – по четыре часа…

– Последний раз распелся, почти шесть часов пел. Другой раз на улице устроил выступление… Сейчас таких людей не делают.

Когда речь заходит о Кобзоне, сразу вспоминается одна старая песня Константина Кинчева, называвшаяся «Всё это рок-н-ролл». Там ещё были слова: «Здесь каждый в душе Сид Вишес, / а на деле – Иосиф Кобзон».

Кобзон, как вы понимаете, в этой песне был представлен как символ конформизма – в противовес панку и нонконформисту Вишесу.

Но когда Кобзон дал, один за другим, несколько концертов в Донецке и в Луганске – за что немедленно был обложен самыми разнообразными санкциями, став много где невъездным, – я с невесёлым смехом пошутил, что Кобзон – это и есть Сид Вишес; едва ли не в единственном роде.

Представители российской эстрады, чьи имена даже называть не хочется, чтоб бумагу не обидеть, – эти сплошь и рядом перекормленные паяцы с мутными глазами, увешенные многочисленными орденами и медалями, которые даже настоящим солдатам достаются редко, – так и не докатились за годы войны в Луганск или Донецк. Да и в Крым тоже. За что их, позвольте спросить, награждали? За какие такие боевые заслуги?

Седые бойцы рок-н-ролла, молодые бойцы рэпа, ставшие для миллионов символами стойкости, вернувшие подросткам и молодым мужикам ощущение традиции, русскости, принадлежности к славянскому миру, – и эти едва ли не поголовно слились. Их так ждали, а они – не соизволили.

Исключения можно по пальцам пересчитать – Алексей Джанго Поддубный, Александр Скляр, Юлия Чичерина, группа «Агата Кристи» в усечённом составе – только старший брат Вадим, без Глеба, группа «7Б», Сергей Галанин и его «Серьга», Сергей Бобунец, Ольга Кормухина, рэперы Типси Тип, Рэм Дигга, Рич, Хаски, Птаха и «Саграда». Дюжина имён – это на всю Россию, где есть полсотни маститых рокеров, несколько сотен бойких рэперов, дивизия шансонье, и так далее, и тому подобное.

Помню Александра Розенбаума, какого-то потасканного и неопрятного, на одной пресс-конференции, где он, в своей самоуверенной манере, хрипло басил о том, что Крым – русский, а Донбасс надо вернуть Киеву, и доводы приводил отменные: он-де ездил на гастроли по Юго-Востоку Украины, от Одессы до Харькова, – его отлично везде встречали, полные залы. Поэтому какая ещё война – если залы полные и люди аплодируют?

Доводы неоспоримые.

Может, самого Александра Семёновича стоит передарить Украине, раз его там так любят?

Чаще всего (здесь мы уже не о Розенбауме) любимцы публики оказываются то ли инфантильны, то ли пугливы, то ли волнение о своих будущих гастролях по европам или судьба недвижимости за границей пересилили всякие гражданские побуждения в них – если они даже имелись, что тоже сомнительно.

На этом фоне даже человеческая поддержка – и та оказалась на вес золота.

Юрий Лоза вёл весьма дерзкий, прорусский и задонбасский блог всё это время, выражений не выбирая, Владимир Шахрин из «Чайфа», Шклярский из «Пикника», Григорян из «Крематория», Гарик, наконец, Сукачёв в своих интервью давали очень жёсткие оценки киевским пляскам и уж тем более – бомбёжкам Донбасса. Сукачёв записал песню в поддержку ополченцев и передал на детей ДНР крупную сумму денег. Пацаны из группы «25/17» пересылали немалые суммы на гуманитарку для Луганска и Донецка. Наконец, оперная певица Анна Нетребко оказала весомую помощь Донецкому оперному театру, за что ей благонравные европейцы всерьёз потрепали нервы; об истерике, начавшейся по этому поводу в замайданных украинских кругах, мы даже не говорим: такое ощущение, что Нетребко не театру помогла, а танк в батальон Гиви купила.

Справедливости ради стоит сказать, что Константин Кинчев, с которого начался этот разговор, едва ли не первым эмоционально ответил на Майдан, сочинив песню «Вас наебали» и отменив гастроли на Украине, а затем дав концерт в «оккупированном» Крыму.

Но даже с перечисленными – это всё равно весьма ограниченный список; особенно на фоне демонстративного молчания целый кодлы людей, которые из года в год поют всей стране каждую новогоднюю ночь: как будто нас с ними насильно поженили.

Не говоря уже о нашумевших гастролях Андрея Макаревича в зоне АТО, и всех его высказываниях по этому поводу («Андрей, а почему вам не сыграть концерт и для ополченцев тоже?» – «Они мне неприятны»), о молодёжном кумире Нойзе МС, обмотавшемся на концерте в Киеве украинским флагом, о демонстративных, раз за разом, поездках Бориса Гребенщикова и группы «Аквариум» в Киев, Львов и Одессу.

Слушавший Гребенщикова добрые тридцать лет, я пребывал в некоторой растерянности, и осенью 2014-го связался с группой «Аквариум» по электронной почте. Ребята, написал я, хорошо, что вы поёте на Украине, вы, наверное, за мир во всём мире – так приезжайте ещё и в Донецк.

Конечно, ответили мне ребята из группы, организуй нам приглашение, мы передадим Борису.

Обрадованный, в течение получаса я организовал приглашение: официальное, с печатями, от администрации – зал нашли тут же, аппаратуру, гарантировали охрану и всё положенное.

Ответа не получил.

Вернее, не так. Ответом стали очередные украинские гастроли Гребенщикова – и, плюс к тому, отдельный концерт для Михаила Саакашвили, ставшего тогда украинским политиком.

«Мама, я не могу больше пить», – пел там, за уставленным яствами столом, Гребенщиков.

Даже не в том беда, что русофобия Саакашвили общеизвестна и очевидна; но ведь он несёт прямую ответственность за войну в Южной Осетии и гибель миротворцев – наших солдат. Он, повторяю, убийца русских солдат, у которых могилы есть, – какой разумный человек будет после этого петь для прямого, патентованного и последовательного противника твоей собственной страны? А если б Турчинов позвал – главный киевский «ястреб», инициатор АТО и бомбёжек, в результате которых погибли тысячи мирных жителей, – ему тоже спел бы?

Мне запомнилась фраза, произнесённая в одном из интервью Гребенщиковым: «Выключите телевизор – и никакой войны не будет». Обращал он её, естественно, к россиянам. Метафорический смысл её понятен, мы ж не глухие: имеется в виду, если б российские СМИ не обратили внимание на Майдан – всё окончилось бы мирно. Однако после убийства тысяч мирных людей фраза эта звучит отвратительно. Никогда не был злорадным, но мне искренне хочется, чтоб сразу после того, как Гребенщиков произнёс свою сомнительную мудрость вслух, рядом с ним что-нибудь взорвалось бы, не смертельное, но очень громкое. Я думаю, он этого звука никогда ранее не слышал. Если только по телевизору.

В разгар бойни на Донбассе я, вернувшись в Россию, посетил один концерт Гребенщикова. Перед исполнением миротворческой песни «Любовь во время войны» он безапелляционно объявил на весь зал: «Вам ебут мозги». Поначалу я, как и все, думал, что это эмоциональная реакция на работу российской пропагандистской машины. Теперь я думаю, что это творческое кредо самого Бориса Борисовича.

Непрестанные его украинские гастроли привели в итоге к тому, что группа «Аквариум» треснула пополам – часть музыкантов из действующего и прошлых составов высказала своё, мягко говоря, критическое отношение к позиции Гребенщикова. Но он, естественно, в своей правоте не усомнился.

Михаил Борзыкин и его группа «Телевизор» огорошила многих своих прежних слушателей, в том числе и, призна́юсь, меня песней «Прости нас, Украина». После этого Борзыкина, естественно, позвали в Киев – где он последние лет десять даром был не нужен, а тут вспомнили, вновь возлюбили.

С Борзыкиным мы приятельствовали; у нас, к тому же, была одна общая знакомая, Оксана Челышева – правозащитница, имевшая в России серьёзные проблемы с нашими ретивыми «правоохранителями» и уехавшая за границу, от казённого дома подальше.

Казалось бы, от Челышевой сложно было ожидать объективности – но она на первом же этапе войны отправилась сначала на Украину, а оттуда в Донецк – и честно описала, что увидела: украинские войска несут прямую ответственность за массовую гибель граждан.

Челышева, я в курсе, передала свои впечатления и наблюдения Борзыкину, тот был озадачен.

– Украинцы виноваты? – переспросил.

– Да, Миш. Они стреляют по мирным кварталам.

– Вот так да.

Борзыкин замкнулся – ну, где-то, кажется, на день – а потом снова объявился с ещё более озлобленной позицией: при этом он теперь и на саму Челышеву был рассержен. В числе прочего, Борзыкин сообщил, что Челышева ездит по Донбассу и доверяет тому, что ей террористы шепчут на уши.

Стыдоба просто: сидит в Питере двухметровый огромный мужик и обвиняет хрупкую женщину, между прочим, лично попадавшую под обстрелы, в обмане. Съездил бы сам лучше.

Впрочем, он же, повторюсь, съездил – в киевский паб, там ему и объяснили, где правда. Они там в Киеве отлично знают, как дела обстоят на самом деле.

Наверное, наши певчие птицы не стоят столь пристального внимания.

Впервые об этом я всерьёз задумался, когда спросил у Захарченко, обращает ли он внимание на промайданную и антидонбасскую позицию разнообразных российских деятелей – поющих, пишущих, снимающихся в кино.

Захарченко пожал плечами и совершенно равнодушно сказал, что ему нет до этого никакого дела.

Он никогда не читал их откровений – этих людей для него просто не существовало. Не потому что испытывал к ним болезненное презрение – а просто они никакой роли не играли в его мире. Ни малейшей.

Это меня просто поразило.

В его мире был Иловайский котёл, донецкий аэропорт и Саур-Могила, Моторола и Гиви, обмен пленными, донецкие рынки и тысячи тонн картошки, купленной за собственные деньги, чтоб сбить цены. В его мире был Иосиф Давыдович Кобзон, песня «Минуты тишины» из фильма «Батальоны просят огня», и чёрно-белый фильм про Кутузова. А певиц, размахивающих украинским флагом, актёров, сдающих деньги на АТО, и писателей, в неиссякаемом бешенстве обзывающих дончан последними площадными словами, – не было.

Мы в большой России устраивали дискуссии, рвали друг друга за штанину, оспаривали оппонентов, не выбирая выражений, – но всё это можно иногда просто выключить, – и ничего не изменится.

Я даже как-то повеселел, когда услышал это от Захарченко.

* * *

2 ноября в Донецке прошли выборы депутатов Народного совета и главы республики. Захарченко набрал 77,51 % голосов. Явка составила более 1 млн человек. Из них 765 тысяч проголосовало за Александра Захарченко.

4 ноября в Донецком академическом музыкально-драматическом театре прошла инаугурация новоизбранного: других помещений в Донецке для такого действа предусмотрено не было.

Праздновали события в узком кругу: никем на свете, кроме Южной Осетии, не признанная страна никаких особенных гостей не имела.

На следующий же день украинская артиллерия обстреляла Донецк – в качестве, надо понимать, громового привета новой власти. В результате на стадионе 63-й школы убили двух пацанов и ещё четверых ранили.

6 и 7 ноября Захарченко объявил траурными днями.

В таких обстоятельствах он окончательно вошёл в должность: за инаугурацией сразу последовало убийство детей.

Но если – во время мучительных для Захарченко минских переговоров – он однажды, в бешенстве, пытался сложить с себя полномочия, то теперь пути назад уже не было.

Дмитрий Трапезников в общих чертах и ярких деталях рассказывал мне о том, как шло «мирное строительство» молодой страны.

– Я тогда ещё был главой Тельмановского района. Мы приехали на инаугурацию всем коллективом из Тельманово. И уже через неделю было большое собрание: в зале сидели все главы городов. Мы не знали друг друга с Захарченко. Помню, идём по коридору, и я ему говорю, что хотел бы попасть на приём. Он говорит: а заходи ко мне. Я прихожу к нему через два часа, рассказываю, что собираюсь проводить круглый стол по энергосбережению и по инвестициям. Говорю, что нужно сделать так, чтобы предприятия работали в замкнутом цикле. Пшеницу собрали, положили на элеватор, элеватор отдал хлебозаводу, хлебозавод хлеб выпек и продал. В результате – все деньги здесь. Он сказал, что ему всё это очень интересно и что он приедет на круглый стол. Так мы с Захарченко и познакомились.

Общаясь с Трапезниковым – мы вместе ехали в сторону Новоазовска, – я особенно удивлялся, что он с одной и той же интонацией рассказывает о вещах, казалось бы, несовместимых.

– …Вот здесь мы налетели на украинскую колонну… С этой лощины нас обстреливали… – и уже через минуту: – В Тельманово мы одними из первых выдали учителям зарплату, одними из первых организовали банк. Я приехал в Донецк, говорю: мы открываем банк. Они говорят: надо то-то и тото. Говорю: у меня всё готово. Мне говорят: «Что вы тут рассказываете? Люди месяц всё необходимое готовят!» Говорю: завтра вечером можете приехать принимать у меня банк… Правда, сутки там все у меня работали не покладая рук, но и мебель мы нашли, и компьютеры, и всё. Нашли банкиршу – женщина до этого работала в «Райффайзене», и вот до сих пор работает. – И тут же: – А вот здесь я диверсантов задержал. Они были не местные, побежали, не зная дороги, и прибежали в тупик. Я уже знал, что они в тупик бегут. На машине подъехал, я в «гражданке» был, вышел с автоматом… – И через минуту – опять про хозяйство, с тем же невозмутимым видом.

– У вас какое образование? – поинтересовался я.

– Я закончил по первому образованию Строительную академию – инженер-строитель. Там же спустя время защищал кандидатскую. Закончил Академию управления: менеджмент, экономика, и экономико-правовой факультет Национального университета.

– Три образования?

– Да, так сложилось. Хотел учиться.

В который раз с внутренней усмешкой вспоминаю киевскую пропаганду про донбасских «братков и бандитов», взявших власть.

Я попросил его охарактеризовать Захарченко.

– Могу рассказать следующее: каким я увидел его в первый раз и нынешний Захарченко – совершенно разные по восприятию. Он совсем по-другому говорил тогда. Сегодня у него уже поставленная речь. Да, он учится. И надо понимать, какая у него нагрузка: если даже в нашем масштабе нагрузка была сумасшедшей, когда там всего лишь Тельмановский район – 14 тысяч население; а когда вся республика… Тем более и война, и гражданская жизнь – всё вперемешку. Понимаешь: время пролетело быстро, в иные дни вечером казалось, что то, что было утром, – случилось неделю назад. Столько было информации, столько решений, что постоянно ловил себе на мысли: а когда это было? Вчера или час назад? Конечно, бешеная нагрузка, и, да, Захарченко очень изменился. Он начал ориентироваться в политике, в госстроительстве. Я пришёл в донецкую администрацию в конце декабря и приступил к обязанностям где-то после новогодних праздников. И я ему сразу сказал, что нужно выстраивать штатное расписание, систему оплаты и так далее. И он вникал во всё. Все эти талмуды, которые я приносил ему, – он всё смотрел, всё читал. Он очень обучаемый; вы у меня учитесь, говорил он, я у вас – будет у нас нормальная команда и будут результаты.

– Командный состав республики: мэры, прочие управленцы – это что за люди?

– История любой революции повторяется. Не зря когда-то Михаил Булгаков высмеивал шариковых и швондеров. Конечно, и у нас это всё произошло. Почему называли наш первый депутатский созыв «нулевым»? У многих была полная невменяемость. Они не ориентировались ни в политике, ни в экономике, ни в войне, ни в чём! Кто-то пришёл ради идеи, а кто-то пришёл нажиться. Люди абсолютно разные были.

– А много ли важных специалистов – без которых в республике как без рук – выехали отсюда? И насколько сильно они обижены на новую власть?

– Во многих случаях выехали те люди, что сидели у бюджетного корыта, а их оторвали, – спокойно отвечает Трапезников. – И для них это очень больно. Они понимают, что больше сюда не вернутся. К примеру, начальники БТИ, начальники теплосетей. Здесь было больное государство: существовала незыблемая система откатов. Те же теплосетевики показывали, что они убыточные. Что население платит тариф меньше, к примеру за газ, значит, нужны от государства дотации. Соответственно, зарабатывали миллионы. Часть отдавали своим вышестоящим руководителям. Как правило – это именно те люди, которые ожидали, что всё вернется. И теперь у них страшная ситуация: нужно самим зарабатывать…

Я посмеивался, слушая это; Трапезников даже не улыбался – он не шутил, он рассказывал вещи, простые до банальности.

* * *

Зиму с 2014-го на 2015-й все следили за событиями в донецком аэропорту.

Замайданная Украина болела за своих, как она их прозвала, «киборгов»; было понятно, что не сдавать аэропорт – государственная, на высшем уровне, принципиальная установка киевских властей: что хотите делайте, но чтоб аэропорт держался.

Тем более что оттуда было так удобно стрелять по Донецку в честь инаугураций и прочих праздников.

Характерная черта украинских СМИ: первые месяцы они даже не делали репортажей из зоны АТО. Журналистов туда элементарно не пускали – по крайней мере, на передовую: видимо, чтоб в прессу не попали известия о том, как артиллерия бьёт по городам.

Когда российские военкоры – Евгений Поддубный и Семён Пегов, Саша Коц и Дмирий Стешин, и далеко не только они, – уже выдали десятки репортажей из самых горячих точек войны, – украинские их коллеги ещё даже не расчехлили свои видеокамеры.

Первые настоящие репортажи у них начались, когда тема «киборгов» стала общеукраинской. Страна должна была знать своих героев – ну, и узнала.

Тогда в который раз выяснилось, что «киборги» ничем особенным от русских не отличаются: то есть, они русские и есть, и говорят на русском, и ведут себя так же.

Разве что, по факту, воюют похуже.

Захват аэропорта – заслуга батальонов Моторолы и Гиви.

Недаром одной из первых марок, которую выпустило ведомство Виктора Яценко – министерство связи Донецкой народной республики, – была марка «Герои Новороссии Гиви и Моторола».

Как в Гражданскую: чтоб человека признать героем, долго ждать не надо, герои нужны живыми.

Видные российские персонажи, рискнувшие приехать и поддержать Донбасс, к Мотороле ездили в гости едва ли не чаще, чем к Захарченко, – всё-таки Захарченко глава республики, ему некогда, а Моторола всем казался своим – что называется, парнем из соседнего двора.

31 октября Евгений Поддубный доставил прямо в аэропорт к Мотороле актёра Михаила Пореченкова: юмор ситуации состоял ещё и в том, что Пореченков привёз в Донецк фильм «Поддубный» – о легендарном борце. Пореченков в аэропорту немного пострелял, – скандал по этому поводу разразился неимоверный. Российская, преисполненная гуманизмом, интеллигенция призывала Пореченкова исключить отовсюду: из кино, из театра, из профессии.

Через месяц, 30 ноября, в гости к Мотороле заехал актёр и священник Иван Охлобыстин, привёз в подарок жене Моторолы шубу. Так, по смутным моим ощущениям, приезжали в своё время в гости к Степану Разину – с шубами в подарок.

Моторола, чаще всего, прямо из аэропорта, с поля боя, периодически объявлялся на городских мероприятиях – и сразу становилось ясно, кто тут «звезда»: дончане выстраивались в очередь, чтобы с ним сфотографироваться.

По сути, Моторола явил собой давно забытый пример – когда не представитель актёрской или певческой профессии обретает всенародную славу, а солдат. Такое бывало в ходе второй чеченской – но тогда в фокусе всё-таки были генералы; офицерам, а уж тем более младшим командирам, такого внимания не доставалось никогда.

Украинская сторона, стоит признать, не смогла предоставить персонажей хоть сколько-нибудь сопоставимых по харизме с Моторолой, Гиви и другими легендарнами комбатами – скажем, командиром батальона «Пятнашка» Ахрой «Абхазом» Авидзба или командиром батальона «Легион» Сергеем «Французом» Завдовеевым, – и многими-многими иными.

Едва ли в этой роли может всерьёз восприниматься комбат Семён Семенченко. Герой Майдана Ярош тоже, конечно, харизматичный, но он всё-таки не комбат, а служил в зоне АТО рядовым бойцом в одном из подразделений, сформированных «Правым сектором» – да и с батальоном Моторолы ни Ярошу, ни его сослуживцам встречаться не пришлось. Те же украинские «киборги», что с Моторолой встречались, – харизмой своей похвастаться уже не могут.

Характерный момент был, как однажды глава МВД всея Украины Арсен Аваков похвалил себя в публичном обращении к президенту Порошенко. Аваков сказал о себе: «Я остановил Моторолу».

Не важно, где он его «остановил» (скорей всего: нигде; хотя имелся в виду Харьков, где Моторола не то что комбатом не был, но даже перочинного ножа при себе не имел для того, чтоб сразиться с Аваковым и его вполне реальной армией).

Важно, что целый Аваков смешно хвалится даже не победой над Моторолой, а тем, что он его «остановил» – видимо, на пути к стольному граду Киеву. Это о многом говорит. Так в древности хвастались тем, что встретились с полубогом и не погибли.

Как-то я присутствовал при разговоре между Захарченко и одним из его командиров.

– Знаешь, почему я Мотора очень люблю? Пацанов держит. Он за каждого готов зубами рвать, – говорил Захарченко.

– Это – его подразделение, его батальон, – поддержал Захарченко командир. – У Мотора куча косяков, но он, сука, комбат. Причём без образования. Я Мотора знаю по Чечне. Был такой старший сержант, такой охеренный капрал, который говорил: «Ну, ты чего очкуешь?» Он у Востока был наводчиком во вторую чеченскую.

– …Мотор, ты дембельнулся, как мы знаем, в звании старшего сержанта. Тебя новая должность комбата не пугала? – спросил я в следующий заезд в гости к Мотороле.

– Я четыре месяца от неё отказывался. Идею сформировать батальон я не преследовал… Просто пришло время, когда ополчение поставили перед выбором: либо мы формируем корпус, либо мы превращаемся в незаконное вооружённое формирование на территории ДНР. Это было осенью. Мы формировали батальон прямо в аэропорту… С самого начала было много непонятностей: как я буду управлять батальоном? Естественно, что знаний у меня недостаточно…

(Здесь я почему-то вспомнил Чапаева из одноимённого советского фильма.)

– …Просто я был пытливым сержантом, – продолжал Моторола, – и в своё время попал под очень интересное руководство генерал-майора Пушкина, который командовал 77-й отдельной бригадой морской пехоты. Авангард дислоцировался в Каспийске, в Дагестане. Нас ещё с учебного подразделения заставляли очень прилежно изучать уставы. И уставы учили все: и кто ниже тебя, и кто выше тебя; вплоть до самых верхов, до командира полка. Все мы это перечитывали, зубрили. И мне ещё помогло то, что я был связистом командира батальона тактической группы. То есть управление батальоном всегда проходило через меня, в то время, когда командир батальона находился вне территории лагеря. Я видел со стороны, как это всё происходит.

– Есть какие-то различия между российской армией и твоим нынешним подразделением? – спросил я.

– В нашем подразделении есть множество отличий от российской армии. У нас основа основ – боевая подготовка. Допустим, если взять сейчас какую-нибудь отдельную бригаду морской пехоты и поставить их рядом с нами, заставить выполнять одну и ту же задачу на полигоне, действовать мы будем по-разному. Конечно, российская армия по техническим возможностям нас превосходит, но всё это лежит где-то у старшины в коптёрке. Чтобы боец это не поломал, не испортил. А мы одеваем и обуваем своих бойцов по максимуму. Мы хотим, чтобы у каждого были индивидуальные средства связи, чтобы с каждым лично можно было общаться в бою. Они все завязаны друг с другом, они все заряжены. У нас постоянные тренировки – это сильно отличается от российской армии. Нас, наверное, нужно сравнивать не с армией, а со спецподразделениями, которые выполняют отдельные задачи: типа ОМОНа или СОБРа. Но только мы со своей примочкой, приставкой: у нас ещё и разведка. Мы стараемся отовсюду взять различный опыт и адаптировать его под нынешние условия.

– Ты сам учишь своих?

– Всё, чему я мог обучить, – я обучил. Есть другие люди – вот у нас товарищ Немой занимается боевой подготовкой. Он раньше служил в спецназе местной украинской службы исполнения наказаний. Приглашаем ветеранов различных спецназов – не только внутренних войск. Каких только найдём – и ГРУ, и МРУ – людей пенсионного возраста, у которых есть опыт применения вооружения, имеющегося у нас.

– А ты российскую армию видел здесь? – казалось бы, немного невпопад спросил я.

– Я – никогда. Мы с ними не пересекались, – безо всяких эмоций ответил Моторола.

– Много людей приходит в твой батальон?

– Желающих довольно много, но возможности попасть у них мало.

– Ну, к примеру, из десяти желающих сколько попадает в батальон?

– Из сорока желающих – четыре.

– У тебя есть какие-нибудь ноу-хау в том, как ты определяешь людей?

– Нельзя понять о человеке, кто он такой, до тех пор, пока мимо него не пролетит первая пуля. Основной костяк управления подразделением – это командиры рот и групп: люди обстрелянные, боевые. Когда им ставишь задачи, они уже понимают, что эти задачи немножко отличаются от тех, что ставят командиры других групп и подразделений, зачастую необдуманные: «Пойдите туда, сделайте то-то, возвращайтесь с результатом и доложите». У нас всё иначе. Мы всё чётко прорабатываем, во всё вникаем. Во время освобождения Миусинска мы потеряли одного человека. Во время освобождения и зачистки Иловайска мы потеряли одного человека. Во время штурма старого терминала мы не потеряли ни одного человека. Во время штурма нового терминала мы потеряли двух человек убитыми. В новый терминал заходило сорок человек под прикрытием двух танков. Тогда не было ни одного погибшего. Соотношение реально 170 на 40, из которых 170 обороняющихся, 40 – штурмующих.

– Тут байки про тебя рассказывали, что «киборгов», засевших в подземных помещениях, заливали то бетоном, то дерьмом.

– Нет, мы такой хернёй не занимаемся, – отмахнулся Моторола. – Что-то такое было, но тогда ещё казаки там стояли, это было до нас. У нас совсем другие вопросы, совсем другие задачи… Я не участвую в боевых действиях только в том случае, если я физически не готов выполнять задачи как руководитель и как боец, если я буду непосредственно находиться в бою. Если я готов идти – физически готов, – то я иду. После старого терминала, где я получил ранение, я передавал команды, а Воха выполнял мою функцию внутри подразделения. И они принимали уже на тот момент самостоятельные решения и докладывали, делали предложения: мне не нужно было за каждого из них думать, как это было в начале войны. «Ты пойди сюда, встань здесь и здесь. Ты стреляй туда, а ты стреляй сюда». Люди стали самостоятельно работать. Обдумывать и грамотно принимать решения. Они приносят своё видение, мы принимаем общее решение и начинаем действовать. Что-то я добавляю, что-то убираю.

– Есть какие-нибудь особенные слова, которые ты утром каждый день жене говоришь?

– Нет особенных слов, просто на работу пошёл.

…Вскоре мы стали прощаться, и Поддубный в своей манере – когда он шутит, но улыбается только одними глазами, – поблагодарил:

– Спасибо тебе, дорогой Арсен, за такой подробный рассказ о твоей жизни.

– Это разве жизнь? – тут же, с той же, неулыбчивой иронией, отреагировал Моторола.

«Именно, что жизнь», – подумал я; но не сказал, конечно.

– …и в Сирии я не был, – сказал Моторола, глядя на Поддубного, приехавшего на Донбасс как раз из Сирии.

– Ты в плену там был вообще-то, – тут же вспомнил Поддубный один украинский «фейк».

– Нет, там его убили, – поправил я.

Раз в месяц украинские СМИ обязательно сообщали, что Моторолу убили.

Это было их затаённой, мучительной мечтой.

* * *

Донецкий аэропорт был полностью взят под контроль 16 января 2015 года: новый терминал пал.

Миф о непобедимых «киборгах» рухнул. Донецкие СМИ писали, что в районах, прилегающих к аэропорту, осталось не более 15 % жителей. Можно только удивляться, как же эти 15 % перенесли весь этот кошмар.

Уже через два дня, 18 января, в отместку, Донецк подвергся жесточайшим обстрелам из тяжёлых орудий. Проиграв личное, лицом к лицу, противостояние, киевское начальство мстило горожанам из больших пушек. Обстрелам подверглись все районы города, кроме Пролетарского.

Только 18 января в больницы Донецка было доставлено 44 человека, в том числе четыре ребёнка. В тот день погибло девять человек, среди них – девочка четырёх лет.

Помимо бомбёжек, судя по всему, были и другие планы отмщения за потерю аэропорта.

– 18 января 2015 года – первый и единственный раз, когда ВСУ зашли в город, – рассказывали мне местные. – Уже пятиэтажки начались, а перед ними – прямой Киевский проспект. Из МЧС тогда звонили командованию армии ДНР докладывали: «Едем на Путиловку. Там вызов». – «Какой вызов, там бой идёт!» Оказывается: позвонила какая-то бабушка из уцелевшей пятиэтажки и сказала: «Хлопци, тут танк горыть. Прыедьте, потушите». Люди, которые не получали зарплату уже полгода, без ложного пафоса, реагировали просто: «Ну как не ехать, там же вызов? Нет, нужно ехать». Это на уровне условных рефлексов! По большому счёту, отмороженные люди, но героические. Но самое занятное, что они даже не считают себя героями. Ему говоришь: «Ты хоть понимаешь, что ты герой?». Он в ответ: «В смысле?».

…Украинских силовиков, руководил которыми специально прибывший Виктор Муженко, выбили в тот же день, но ежедневные обстрелы города продолжались.

22 января разнесло остановку на улице Куприна в Ленинском районе: попало сразу в троллейбус, в трамвай, в маршрутку, сгорела легковушка. В течение нескольких минут погибло 13 человек и 12 было ранено.

В связи с этим ещё и субботу 24 января объявили Днём траура по погибшим.

В День траура снова бомбили.

30 января было зафиксировано 21 попадание в жилые дома. Погибло семь человек.

11 февраля обстреляли автостанцию «Центр» и проходную Донецкого металлургического завода: погибли шесть человек и восемь были ранены.

Бомбёжки Донецка продолжались ежедневно с 18 января до 14 февраля: такова была сила обиды.

Кто-то конкретный принимал решение третировать город целый месяц. Где-то лежит такая бумага, и на бумаге есть подпись. Может быть, когда-нибудь отыщется этот документ?

Бомбёжки никогда бы, наверное, не прекратились, но в феврале началась Дебальцевская операция. И если изначально мстили за потерянный аэропорт, то продолжили уже за Дебальцево: там с украинской армией происходила очередная катастрофа.

* * *

Дебальцевская операция была не менее принципиальной для киевской власти и замайданного обывателя.

Про аэропорт они тут же сказали: зачем нам эта груда камней и металлоконструкций; заодно сочинив новую сытную порцию историй о том, что там полегло сорок тысяч бойцов российского спецназа.

Позиционные бои – теперь уже с целью вернуть аэропорт продолжатся ещё многие месяцы; с украинской стороны против «Спарты» выступит батальон под подлым названием «Киевская Русь», – но очередные «киборги» не добьются ровным счётом ничего.

Что до Дебальцево – это даже не аэропорт, а целый город, имевший высокую стратегическую важность для ВСУ: отсюда можно было совершать рейды на Шахтёрск и Красный Луч, имелась возможность для окружения Горловки.

К зиме 2014 года в Дебальцево и прилегающих районах находилась группировка украинских войск в количестве восьми тысяч человек (называют цифру до 12 тысяч, но это преувеличение).

На 8 февраля была намечена трёхсторонняя встреча канцлера Германии Ангелы Меркель, президента Франции Франсуа Олланда и Владимира Путина в Москве. Причём Меркель и Олланд должны были перед этим погостить у Порошенко, и в столице России оказаться, что называется, заряженными его позицией и его пожеланиями.

Захарченко нужно было взять город до этой встречи: чтоб переговоры начались, а никакого Дебальцево у Киева уже нет.

30 января ополченцы освободили прилегающие к Дебальцево населённые пункты Углегорск и Никишино.

Сразу после этого киевские власти снова выступили с неожиданным предложением о перемирии – которое сами ранее и отменили.

В этой ситуации перемирие естественно означало бы сохранение Дебальцево за киевской властью.

К первым числам февраля ополченцами был установлен контроль над автомобильной дорогой Артёмовск – Дебальцево – и дебальцевский котёл замкнулся.

Но украинских силовиков ещё нужно было выкурить. К восьмому числу не успели. Пока шла встреча в Москве, дебальцевская группировка сидела в котле и ждала спасения.

Всё это время киевские власти огульным и самым нелепым образом врали всей Украине, что никакого котла нет, очередные «киборги» вот-вот пойдут в атаку, в результате которой голову Захарченко воткнут на кол и будут носить по базарам.

– По уставу Советской Армии перевес при наступлении должен составлять хотя бы три к одному, – вспоминал Захарченко; мы как раз ехали с ним в уже освобождённое Дебальцево. – По американскому уставу – шесть к одному. У нас всё было наоборот – нас тогда было меньше. Углегорск мы взяли за шесть часов. Наших бойцов было, как минимум, в три раза меньше, чем обороняющихся. Дебальцево, которое вмещает в себя семь Углегорсков, мы взяли за трое суток. В самом Дебальцево их было пять тысяч. Нас, без подразделений поддержки, – порядка 1300 человек: атакующий кулак из 680 бойцов армии Донецкой Народной Республики плюс 200 человек выставил луганский корпус и прибыло 400 казаков Козицына.

По количеству танков они превосходили нас в пять раз. У нас на всё Дебальцево было задействовано четыре танка. Изначально было шесть, но один сломался по дороге, а второй танк, из Луганска, в Дебальцево заходить не стал: луганские никогда не штурмовали города, а у нас уже был опыт штурма Ясиноватой, Шахтёрска: когда танковые подразделения использовались как в прежние времена пушки. Подкатили пушку, бах в окно, и сразу назад – «сорокапятка» же небольшая. Так же и танк: подъехал, лупанул – пока пехота поддержала, чтоб его не спалили – и отъехал.

– Ты, как командир, можешь рационально объяснить, как вы, при таком численном перевесе украинской армии, взяли Дебальцево?

– Нет слова «невозможно». Нет его! Мы воюем на своей земле. Дома и стены помогают. Поддержка местных жителей в Дебальцево была колоссальная. Местные рассказывали, где сидят «вэсэушники» – потому что «вэсэушники» входили в дома и квартиры, где эти люди жили. И местные указывали на свои окна и говорили: «Бейте туда! Бейте!». Мы говорили: «Это ж твой дом!». А нам в ответ: «Да чёрт с ним!». Можно рассказывать массу сказок, басен и баек по поводу личной подготовки бойца, по поводу подготовки и слаженности подразделений и всего остального. Здесь, как и в любой драке: их может быть двое, но в тебе просыпается такая дикая злость, что ты идёшь рвать: просто рвать, а не победить по очкам, по количеству синяков. Вот когда ты перед собой видишь не противника, а – жертву, то всё по-другому получается. Если люди боевой кураж поймали – всё иначе… Ну ты представь, глава республики вторым номером АГС[9] работает.

– Когда Батю бойцы увидели – охренели, – добавил кто-то из охраны главы. – «Вы Захарченко?» – «Да», – говорит. Сразу крику: «Захарченко здесь!»…

– Когда ярость появляется… – тут же продолжил Захарченко, и мне показалось, что он это сделал только затем, чтоб перебить своего бойца.

– …с той стороны это чувствуют? – довершил я.

– Да, на каких-то флюидах человек понимает, что он уже не боец, он – жертва. Что бы он ни делал – он загнанный зверь, его обложили.

– Ты как-то сказал, что в Дебальцево сломили дух украинской армии.

– Да, шла борьба за дух.

О ранении Захарченко мы договаривали уже в другой раз: при бойцах мне не хотелось; мы завершили эту тему за кружкой чая.

15 февраля должно было начаться выполнение первого условия договорённостей Минска-2 – о прекращении огня; но всем было не до этого: 16-го ополченцы вошли в Дебальцево и начали зачистку.

Киев надеялся за счёт этих договорённостей уцепиться за Дебальцево, и не отдать; но кто б им позволил.

Три ночи – с 14-го на 15-е, с 15-го на 16-е и с 16-го на 17-е – Захарченко и его окружение почти не спали: по часу-полтора в сутки.

– Если думаешь, – говорит Захарченко, – что подобные операции – результат безукоризненно спланированных действий, то… ерунда это. Все планы начинают срываться в первые же минуты.

Связь вся полетела, вокруг – настоящий хаос. Единственный выход – выполняешь боевую задачу несмотря ни на что. Атаки, контратаки, зачистки… Калейдоскоп!

Ранили Захарченко 17-го, в самом Дебальцево.

Он заприметил дот: адреналин – через край, предложил закидать дот гранатами – и с личной охраной рванул туда.

– …Я получил ранение в правую ногу, над пяткой, на бегу. Сгруппировался, левую ногу вперёд выставил и упал на спину. Когда упал – впереди сразу очередь, прямо видно было: тра-тах-тах. Если упал бы вперёд, как раз мне спину бы прошило. Здесь меня Хищник, позывной такой у бойца, за воротник – и под забор вытянул. А там лежала плитка или что-то такое, я уже не помню, какая-то херня строительная, – я за плиткой лежу и от выстрелов по нам начинают разлетаться осколки. Тут Ленин, – ещё один боец из моей охраны, подбегает – он как-то исхитрился перескочить дорогу, которая вся простреливалась. Вскрывает мне берцы, смотрит, и я по его глазам вижу: кабздец. Он говорит: дырка такая, что через неё асфальт видно. Я говорю: мотай жгут и попёрли. Он говорит: буторфанолом уколоть? Говорю: нет. Но потом он начал меня переворачивать, и чувствую, что аж в ушах стрельнуло: так больно. Говорю, коли нахер, а то сейчас могу от боли отъехать. Мне буторфанола вкололи и потащили до «таблетки». Там врач ещё и промедола вколол.

– Из чего попали в тебя?

– 7,62. Два варианта, либо с пулемёта Калашникова, либо с СВД. Но судя по тому, что сразу очередь была передо мной, думаю, что там пулемётчик сидел.

– А ты ведь был без бронежилета?

– Я ж не ношу его никогда. Я посчитал, что лучше возьму восемь лишних рожков, чем один бронежилет. По весу почти одно и то же, но рожки – они ценнее, чем броник.

– Ну, не всегда, – предположил я.

– Ранили ведь не в грудь и не в спину, а в ногу, – резонно оспорил Захарченко. – Это что, мне тогда «бронесапоги», получается, носить нужно?.. Меня вытянули и повезли на «геленике» – это вообще легендарная машина по количеству переделок, в которые она попадала. Едва мы отъехали – как раз были на железнодорожном переезде, – метрах в пяти от нас сзади как шарахнуло: взрыв. У «геленика» подкидывает зад, он мордой в шпалу, у меня аж с ноги жгут слетел. Половина «геленика» в крови. Меня вытащили, а из меня струя крови буквально бьёт. Начинают жгут затягивать по новой, вену искать, чтоб уколоть, а у меня уже всё, никаких вен – двадцать минут после ранения и ни одной вены нету. Я говорю: давай в руку…

С передовой забирала обыкновенная буханка с фельдшером-коновалом. Я на него посмотрел, мне аж страшно стало: он бородатый весь, морда чёрная от пороховой копоти. Говорю: ты где был? Он говорит, что с артиллеристами стоял. Ну, тогда всё понятно. Чумазый такой араб меня спасает, всё в порядке.

На машине с пробитыми колёсами доехали до Алчевска. Беркут, начальник моей охраны, там аж трясся, потому что жене моей обещал, что меня спасёт, и прикроет, а тут такое. Наташка, жена, уже ножик готовила, яйца ему резать. По дороге ещё какую-то дрянь вкололи. Помню, что перед тем, как они мне сделали укол, я с Богом договаривался, что нужно как-то пожить ещё…

– И что ты Ему обещал?

– Всё обещал!.. В Алчевске переложили уже в нормальную «скорую помощь», не в «таблетку», а в реанимобиль. Я уже не помню, пацаны рассказывают: тебя перекладывают, а ты таким жалобным тоном говоришь: «Если бы у меня был сейчас “Стечкин”, я бы вас всех перестрелял»… В больницу меня привезли вконец обдолбанного. Слава богу, сознание я потерял всего два раза. Первый раз в Алчевске, когда меня перекладывали, а второй раз, когда уже привезли в Луганск. Знаешь, из реанимобиля салазки они выкатывают, но что-то валялось на дороге, салазки в парапет – бух! – и я опять вылетел на землю. Снова кровища, шибись оно всё конём.

Перед операцией говорю: последний тяг сделаю, потом на операцию пойду. Врачи начали возникать, а я говорю Беркуту: «блять, сигарету быстро!». Там ещё этот стоял, Лёня, наш бывший министр МГБ[10] – что он там делал, чёрт его знает. Мне Беркут «Мальборо» подкуривает и суёт. Лёня смотрит на нас и говорит: «Вы оба звезданутые на всю голову». Я покурил, меня в очередной раз переложили, и вперёд. Потом, уже во время операции, появилась грудь медсестры, четвёртый размер. Она наклоняется, лифчика нет, и ей лет двадцать пять, огонь просто. Что творится, думаю…

– Может, это просто тебе лишнего вкололи? А на самом деле там была старуха Изергиль? – Мы начинаем смеяться, и совсем смешно становится, когда Захарченко завершает свой рассказ:

– А потом я открываю глаза и понимаю, что всё-таки попал в ад. Потому что первое, что я увидел после операции, – это лицо Плотницкого. Большое лицо Плотницкого.

…Ну, вы видели Плотницкого? Можете себе представить.

* * *

Украинский главнокомандующий, генерал-катафалк Виктор Муженко позже скажет о Дебальцево: «Да, мы оставили город. Но это война. Да, военные операции считаются успешными, когда освободили территорию или захватили у противника какие-то объекты. Но иногда оборонительные операции и отход считаются успешными, если противник понес серьезные потери… Была информация, что в конце февраля Путин проводил совещание с российскими военными. Он им задал вопрос: “Мы можем все-таки преодолеть оборону украинской армии и захватить Украину?” Те ответили: “ВСУ такого не допустят. Без всей авиации, пока мы не начнем использовать ядерное оружие, – нет”. И они отказались от таких планов».

…и это взрослый человек говорит. Не малолетний какой-то кретин, а взрослый.

О, сколь изворотлива человеческая психика!

В те зимние дни 2015-го в украинских СМИ бурлила истерическая радость по одному единственному поводу: как же, ранили Захарченко, подстрелили главного «сепара» – может, умрёт?!

Нет, не умер.

Но всё равно успокоиться никак не могли. Чем-то надо было компенсировать потерю Дебальцево.

Пока, наконец, один из украинских сетевых публицистов, абсолютно замайданный, желающий Донбассу только погибели и ничего больше, вдруг не выдержал и написал: а чего вы радуетесь? Вы знаете, где ранили Захарченко? Целого главу ДНР? Его ранили в бою! Вы можете себе представить, что в бою ранят кого-нибудь, – так писал этот публицист, – из наших? Яценюка? Кличко? Порошенко? Кого из них может ранить? Куда? При каких обстоятельствах?

Ему даже отвечать не стали. А что ответишь?

Дебальцево перешло под контроль ополчения 18 февраля.

Ополченцам достались: 58 танков (по другим, с украинской стороны данным – 46), 104 БМП (по другим данным 94), 14 САУ «Гвоздика» (по другим данным – 16) и т. д.

В тот же день, в одностороннем порядке выполняя Минские соглашения, армия ДНР начала отвод тяжёлой техники.

Могло бы ополчение республик и в этот раз развить наступление? Наверное, да.

Но сложности были, пожалуй, почти те же самые, что и в начале сентября, когда остановились под Мариуполем.

Понятно, что существовали российские договорённости с Меркель и Олландом, и нарушать их было не комильфо; но, быть может, и не это самое главное.

Дело в том, что если 1300 человек штурмовало Дебальцево – значит, это и было основной боеспособной частью ополчения. Да, остальные боевые части стояли на своих рубежах, дабы предотвратить возможное наступление – но всё равно понятно, что на прорыв ополчение могло выделить весьма ограниченное количество бойцов; и бронетехники, кстати, тоже – захваченная техника, в основном была не исправной.

Можно было гнать украинских силовиков дальше – но как потом закрепляться на захваченной территории? Для этого элементарно не хватило бы не только ресурсов, но и людей. Сначала бойцов, а потом и управленцев.

В отместку за Дебальцево украинские силовики пытались атаковать под Мариуполем, и уже через несколько дней отчитались: взяты несколько населённых пунктов (в числе прочего – Широкино).

Всё это были очередные фейки на потребу заинтересованным зрителям: оттого, что деревни находились в нейтральной зоне, там вообще не стояло сил ополчения; собственно, и жителей тоже не оставалось.

Деревни накрыла артиллерия ополчения, и «вэсэушники» с добровольческими батальонами как пришли туда, так сразу и ушли; вот и вся перемога.

23 февраля 2015 года Захарченко подписал указ о том, что этот день объявляется в республике выходным.

28 февраля состоялся первый съезд движения «Донецкая республика», где 700 делегатов избрали председателем партии, конечно же, Захарченко.

В марте началась посевная и запустили на шахте «Холодная балка» новую угольную лаву.

Всё бы хорошо, но война продолжилась дальше.

Армии в ежедневном режиме продолжили убивать друг друга – просто чтобы не забывать, как это делается.

* * *

В череде этих смертей была стремительно забыта гибель Виктора Алексеевича Давыдова – политика и спортсмена, красивого парня 1981 года рождения.

20 марта 2015 года Виктор Алексеевич Давыдов выехал под запрещающий знак на лёд озера Байкал за рулём микроавтобуса «Фольксваген». В салоне находилось шесть пассажиров. Когда машина начала уходить под воду, все шестеро успели выбраться – и только водитель выбраться не смог.

На самом деле погибшего звали Виктор Викторович Янукович, он был сыном президента Украины Виктора Януковича, год назад собравшего вещи и оставившего свою страну в полном раздоре.

Что известно о погибшем?

Депутатствовал три созыва подряд от «Партии регионов». Выступал за государственный протекционизм украинского языка – выдвинул три законопроекта по этому поводу; но своим для замайданных украинцев всё равно не стал.

Занимался автокроссом, кольцевыми гонками, вейкбордом (разновидностью сёрфинга), стендовой стрельбой. Выиграл самую трудную внедорожную гонку Украины, был мастером спорта в категории «Автоспорт».

После смерти его знакомые подтвердили, что кататься по мартовскому льду, миновав запрещающие знаки, – вполне в духе Януковича-младшего.

Смелый был парень, похоже.

Януковича похоронили на Братском военно-мемориальном кладбище в Севастополе, среди героев Крымской войны 1853–1856 годов. Мужики подвинулись, им не жалко.

Русский человек щедр: хочешь лечь рядом – ложись.

При всей жалости к погибшему – а что, сильный, видный мужик, жгучий брюнет, маленький ребёнок у него остался, жена, наверняка, красавица, – тем не менее неизбежно задаёшься одними и теми же вопросами.

Как так может выйти, что эти люди – вся их порода – оставляет власть, и едет кататься на Байкал, когда оставленную ими страну колотит и трясёт? Когда люди идут в атаку на пулемёты и горят города?

Ну, сбежал старший Янукович в Россию и где-то спрятался там – явился б вместо него младший.

Сказал бы: я, как молодой князь, как депутат и патриот, как представитель «Партии регионов», как украинец, как русский, как ваш брат, сват и отец, – я беру на себя ответственность, я буду стоять рядом с вами плечом к плечу, простите нас, простите за батю, простите за всю нашу позорную партию, я всё исправлю.

Рассказывают же про утонувшего в ледяной воде Януковича, что он никакой работы не боялся: в машину на морозе лез и чинил своими княжескими руками, а если застревала – выталкивал вместе со всеми.

Ну так вытолкал бы из колеи мать Украину – или, ещё лучше, мать Новороссию.

У него же источники дохода, активы и пассивы оставались, наверняка, в огромном количестве! Можно было купить бронепоезд, поехать на нём в любую сторону.

Пишут, что Виктор Викторович имел собственный автопарк – целую коллекцию. Так перегнал бы этот автопарк в Донецк, передал бы «Оплоту Донбасса», а? «Катайтесь пацаны на здоровье, вам пригодится. Готов стать рядовым рулевым!»

Почему он вместо этого под чужой фамилией оказался на Байкале, объясните кто-нибудь.

Почему у людей, управлявших самой большой страной в Европе, оказался столь ничтожно мал инстинкт власти? У этого высоченного небритого брюнета, похожего на всех голливудских героев сразу, у этого мастера спорта, стрелка и бильярдиста с безупречной реакцией, гонщика, умеющего мчать на бешеных скоростях, в трезвом, пьяном, любом виде, – отчего его личный инстинкт власти еле мигал зрачком, как умерший аккумулятор?

Если ты так не боишься смерти – найди её в том месте, где она стоит того!

Из тех донецких, кто был с Захарченко в Мариинском парке, на Антимайдане, – умерли – все. Поголовно! Включая их командира.

…Но никого из них не похоронят среди героев Крымской войны.

Приложение

Мужчины Донбасса

Теймураз

На Донбассе встречал множество ополченцев с невозможными, головокружительными биографиями, но случай Теймураза – исключительный даже на этом фоне.

Мы познакомились, когда он, не без моей помощи, получал гражданство Донецкой народной республики.

Высокий, красивый библейской красотой мужчина. Широко расставленные глаза, спокойный, внимательный, сдержанный. 37 лет.

Я спросил у него, как лучше: на «вы» или на «ты». Он говорит: «Как вам удобно». Имея дурную привычку тыкать всем подряд, я тут же перешёл на «ты», но в процессе разговора случилось что-то странное: спустя минут десять я понял, что могу с ним только на «вы» разговаривать.

Он вёл себя с безупречной корректностью, был доброжелателен и спокоен; но что-то было такое в нём…

Возникло ощущение, будто я разговариваю с аристократом – князем, к примеру; и посему место своё мне надо знать.

Или, быть может, монахом.

Или монахом из князей; как-то так.

* * *

Теймураз родился и вырос в Грузии, в Тбилиси.

Скрывать не стану: у меня есть особенное любопытство к представителям другим этносов, воспринявших войну на Донбассе как свою, личную.

На первом этапе войны даже визуально было заметно серьёзное количество выходцев с Кавказа: в основном осетины и чеченцы. Чуть позже подтянулись сербы. Были ребята из Казахстана, встречал таджика, якута, приезжали из Франции, немец был – погиб; в созданном мной батальоне служили чехи, итальянцы; но вот Грузия… с Грузией, сами понимаете, отношения не простые.

Захарченко говорил мне как-то, что с той стороны стоит целое грузинское подразделение, его несколько раз пытались взять в окружение – но их особенно берегут, и сразу отводят с позиций.

А тут вот что: передо мною колоритный выходец из солнечной Грузии. Поэтому я сразу спросил:

– Вы кто по национальности?

– Я грузин.

– Чистокровный? – не унимался я.

– Да. Грузинов не бывает наполовину, – мягко улыбнувшись, сказал Теймураз.

– И бывших, – сдержанно посмеялся и я.

В 1995 году Теймураз вместе с матерью переехал в Луганск (с восьми месяцев он рос без отца – родители развелись), но гражданство у него так и осталось грузинское.

– Трудно было в Грузии тогда, в девяностые?

– Было очень трудно, длился переходный период. Появилась местная валюта: просто купоны обыкновенные. На них ничего нельзя было купить; если продавали, то по сумасшедшему курсу. Всё шло на российские рубли. Их достать было невозможно. Бюджетникам никто не платил зарплаты в рублях. Поэтому народ просто всё продавал. Грузины ведь жили зажиточно в своё время. У нас в семье были всякие сервизы, люстры и прочее, и прочее. Это всё копилось годами: считалось, что вот я женюсь, у меня будет сервиз, у меня будет люстра. Сейчас это выглядит смешно, но тогда в это верили, и накопленное переходило из поколения в поколение. И мы начали сдавать все эти вещи, на вырученное покупали хлеб, картошку. Про мясо вообще не было и речи. Газ, свет, вода – со всем были проблемы. Мы жили возле большой лесополосы. В детстве в этом лесу мы бегали: физкультура, прогулки – красиво там. А потом мы ходили туда и собирали щепки, чтобы на буржуйках варить еду. Это было в самом Тбилиси. В квартире буржуйку не поставить. Мы ставили в подъезде. И вот 2–3 этажа собиралось – чтобы дрова экономить – готовили большую кастрюлю на всех. То есть просто стояла кастрюля в подъезде: возвращался кто-то домой, подходил, насыпал себе еды, она же постоянно подогревалась, шёл домой кушать. Такое время было.

– А почему поехали не в Россию, а на Украину?

– Тогда Россия была для всех, все в неё рвались. В Россию – это было очень дорого. А у нас друзья семьи были с Луганска.

* * *

– В Луганске кто тогда по большой части жил – украинцы, русские? На каком языке они разговаривали?

– В Луганске всегда говорили на русском языке – это был приоритет. Государственным языком считался, конечно, украинский, но все и всегда разговаривали на русском. Совещания в обладминистрации проходили на русском языке. Старались разговаривать на украинском, только когда Тимошенко приезжала в регион и все пытались ей соответствовать.

– Учебники были уже с украинской историей?

– Да, конечно. У нас были предметы «украинский язык» и «украинская литература». Я был освобождён от них, но посещал эти занятия. Мне было интересно. Мне языки легко даются. Я ведь жил на Украине, было естественным выучить язык. Но, преподавая остальные предметы, все учителя разговаривали на русском. Мы заполняли тетрадки по-русски, хотя вывеска на фасаде школы была на украинском.

– Какая-то политизированность чувствовалась тогда?

– Нет, у нас этого не было. В Киеве национализм и политизированность больше ощущались. Национализм, но без фанатизма. Это ощущалось и когда я путешествовал по Украине: я был во Львове, в Запорожье, в Виннице. Мне было интересно посетить разные регионы, узнать культуру страны. Там это ощущалось, в Луганске – никогда. В Донецк я тоже приезжал. Здесь был единственный «Макдональдс» на тот момент, и мы со студенчеством, конечно, мотались сюда, это был такой фетиш. Здесь было точно так же всё на русском, всё просто, никакой политизированности. Атмосфера была – люди просто жили. Такое цивилизованное, красивое село, которое превратилось в город.

* * *

– В Луганске я закончил Машиностроительный институт; когда поступал – это ещё был Машиностроительный, а когда заканчивал – университет им. Владимира Даля, экономический факультет, международные отношения. Периодически я ездил в Грузию, и с каждым разом мне было всё тяжелее: я понимал, что мне сложно общаться с ровесниками, потому что они остаются на том же самом, прежнем уровне. Образования они никакого не получали. Если и учились в ВУЗах, то эта учёба носила символический характер: друзей проведать, потусоваться в центре города.

У нас в семье русский язык никогда не был второстепенным. Он был вторым главным, и я с детства разговаривал на русском, родители разговаривали свободно, бабушка с дедушкой. У меня дедушка был военным лётчиком, служил в России. Поэтому русский язык был абсолютной нормой. Ну и до развала – все разговаривали на русском языке – дети, взрослые.

– А сейчас?

– Весь бизнес построен либо с Украиной, либо с Россией, либо с Белоруссией, либо с Казахстаном: страны, где разговаривают на русском. В Белоруссии никто не захочет разговаривать на английском, просто потому, что его мало кто знает. В Казахстане ещё меньше. Мои сверстники в Грузии сейчас платят деньги репетиторам для того, чтобы выучить русский язык. Учительница русского сегодня в Грузии зарабатывает больше, чем учительница английского, потому что учителей мало.

* * *

Я заказал себе пива и рюмку водки, а Теймураз – чай.

Он отвечал размеренно, никогда не повышая голоса – не то, чтоб отстранённо, но не вкладывая в рассказ какие-то явные эмоции. Даже когда подробности начнутся вовсе обескураживающие, а события приобретут характер откровенно трагический, голос и манера его речи не изменятся.

– 14-й год, Майдан – где эти события вас застали?

– Я работал экономистом в Москве, в логистической компании. Для меня военная ситуация была достаточно далёкой, политикой я тоже не интересовался до такой степени, чтоб проявлять какую-то активность…. Но когда начались волнения непосредственно здесь, по телевидению рассказывали про перестрелки – для меня это стало шоком. Применяется авиация, тяжёлая техника: дикость. Мне, как человеку, который жил в этих местах, всё происходящее было очень сложно представить. В голове у меня была полная каша – я ничего не понимал. Зато знал, что могу сам поехать и посмотреть. Всё получилось очень просто: я купил билет на самолёт из Домодедова до Борисполя. Это было в апреле 14-го. На работе я взял себе выходные за свой счёт. У меня ещё работа такая, что я могу себе позволить выходные брать и вести какие-то дела удалённо. Но… как говорится: хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах. Я не представлял, что это может растянуться на такое количество времени. Я взял неделю, и с запасом ещё вторую. Почему я взял две недели? Ну, думаю, приеду, увижу всё, – но у меня же ещё есть друзья студенческие, с ними нужно встретиться. У меня с собой была одна сумка, в ней сменное бельё и банка витаминов. Думал: ну что там ещё надо на две недели?..

(…Теймураз вернётся домой только через год. Вернее сказать, никакого дома у него уже не будет.)

* * *

– В Киеве всё было прекрасно, – рассказывает он про впечатления весны 2014-го. – Киев жил своей жизнью. Из Киева я купил билет на поезд до Луганска. Проводницы, которые сами были из Луганска, сказали, что там ничего особенного не происходит. Сидят люди в здании СБУ, забаррикадировались, и всё. Подъезжаем мы к Славянску, остаётся там сколько-то километров, – пассажирам говорят, чтобы они к окнам не подходили, сидели по своим местам: в Славянске стреляют, там всё серьёзно. Я спросил у проводницы, когда будет следующий поезд. Мне сказали, что будет вечером, тоже проходящий в сторону Луганска. Ну, думаю, выйду тогда, всё равно мимо проезжаю. 15 апреля в 7:30 я вышел со своей сумкой в Славянске.

Я бороду носил всегда. И примерно в таком же, как сейчас, виде, только с короткой причёской, я иду по Славянску: всё мирно, тихо, город убирают, люди куда-то идут по своим делам – кто на работу, кто на учёбу. Я купил кефир, сижу, пью. Думаю: сейчас народа станет побольше, поговорю с людьми. Но мне уже было понятно, что ничего здесь не происходит. Просто блокпосты поставили, ну, ребята в балаклавах стоят там, с дубинками. Тогда ещё оружия не было; щиты, палки – выглядело это всё достаточно смешно: какая-то игра «Зарница» мальчишечья. Думаю: вечером уеду. Допил кефир, и решил пройтись дальше по улице. Прошёл метров двести, до первого блокпоста на выезде из города.

…Так вышло, что я приехал в тот день, когда должны были хоронить ребят, которых расстреляли на блокпосту. Мимо проезжала машина, расстреляла их – молодых жителей Славянска.

– Тот самый случай, когда нашли визитку правосеков – все тогда издевались над этой новостью, а потом выяснилось, что визитка всё-таки была… – вспоминаю я.

– Меня на блокпосту остановили, попросили показать документы, досмотрели личные вещи. Я совершил глупость, когда сказал, что просто приехал посмотреть. Слово «посмотреть» после расстрела тех ребят, конечно, вызвало у них внутреннюю агрессию. Говорят – вы тут ходите, смотрите, потом приезжают люди, стреляют. Они вызвали микроавтобус и меня повезли в здание СБУ на проверку. Там я провел 42 дня – в подвале СБУ у товарища Стрелкова.

* * *

Такой поворот сюжета, призна́юсь, был для меня совершенно неожиданным.

Некоторое время я смотрел на своего собеседника и лихорадочно думал: может, вместо легендарного ополченца Теймураза я познакомился с каким-то другим Теймуразом, пострадавшим от «сепаратистов»?

– Там, в процессе допросов, появлялись ли вменяемые люди, которым можно было всё как-то объяснить? – аккуратно спрашиваю я.

– Учитывая то, что я сейчас здесь с вами сижу, вменяемые люди там были, – едва-едва улыбаясь, отвечает Теймураз. – Хотя я тогда думал, что в лучшем случае меня расстреляют, а в худшем случае я погибну в ходе очередного допроса. Потому что люди, которые хотят услышать то, что хотят, – они в любом случае пытаются это получить. У них всякая последовательность в ответах вызывает агрессию: мол, неужели ты сильнее нас, мы же тебя по-любому можем сломать. И когда ты рассказываешь, что живёшь в Москве, что у тебя есть семья, есть телефон и всё это можно проверить, – в том числе у меня на теле татуировки имеются достаточно давно, и найти второго такого же человека просто нереально… И это всё равно не срабатывало.

42 дня я провёл на подвале. Я встречал новых людей и провожал старых, я стал там неким старейшиной. Потом нас перевезли в РОВД Славянска, мы сидели в ИВС. Там были более комфортные условия, потому что в СБУ был реальный подвал.

– Среди допрашивавших вас были какие-то известные люди, которые потом вам встречались? Приходилось пересекаться с теми, кто допрашивал?

– Да, конечно. Только я сейчас не хотел бы об этом говорить, потому что эти люди сегодня занимают официальные посты. Собственно, к ним у меня никаких претензий, так как именно они стали тем буфером, и, в конечном итоге, гарантом того, что я сегодня живой.

– Как вы оттуда выбрались в конце концов?

– 3 июня в Семёновке началось полномасштабное наступление, был очень жёсткий бой – и большие потери среди ополчения… Появились потери – понадобились резервы. Был придуман штрафбат, чтоб было, кому копать окопы. Мне посчастливилось попасть в этот штрафбат. Его только создали – и 4 июня мы уже копали окопы под огнём миномётов. На второй день случился такой обстрел, что конвойная служба, которая нас охраняла, просто потерялась. И я обращаюсь к ополченцу Боцману: «…поговори, чтоб оставили меня здесь. Потому что на подвале – это точно не моё. Я не буду никуда бежать. Не зря же я провел 42 дня на подвале, надо завершить эту историю правильно».

Тогда ещё не было никакой «Спарты», но Моторола уже руководил своей группой. Было его волевое решение – он взял и позвонил в военную полицию. Мне тут же выписали вольную, и я остался там, на переднем крае войны, у Мотора в отряде.

* * *

– Нет-нет-нет, подожди, – прошу я, почему-то перейдя на «ты». – Как так могло случиться? У меня психологически это не стыкуется. Ты безо всякой вины сидишь полтора месяца на подвале, тебя допрашивают, тебя пытаются запугать, унизить, – ты же должен всю эту «русскую весну» возненавидеть, и уж точно не воевать за неё. Какая-то идеологическая подоплёка должна была возникнуть? А то получается: приехал, сел, из тюрьмы пошёл на войну – какой-то важный момент выпадает.

– Вы правы, – соглашается Теймураз. – Идеологическая подоплёка возникла в подвале СБУ. Вроде как я военнопленный, непонятно по каким мотивам угодивший в подвал. Чем дольше я сидел, тем лучше понимал: меня просто так не отпустят. Мало ли, я выйду и расскажу, что сидел на подвале. Сейчас правду может рассказать каждый, даже без журналистов: интернет, камера – и всё.

Но, с другой стороны, я видел, что нам приносят ту же самую еду, которую едят ополченцы. Нам всем готовили местные жители. Обычные люди приносили нам консервы, компоты, всякие закатки. Ополченцы, которые с нами выезжали и нас охраняли, – они с нами делили эту еду.

Наконец, я был поражён, что ополчение составляли местные; почти все они были люди не военные. Спрашиваю у одного: а ты чем занимался? Говорит, на рынке очками торговал. «А зачем тебе, – спрашиваю, всё это?» Он: «Ну как? Я же в Славянске вырос, здесь у меня мама живёт, здесь отец похоронен». Для меня всё это явилось мужским показателем: люди ничего не бросили, не убежали. Они не наступают, не убивают, они просто защищают свою территорию…

К тому же – на подвале были разные люди: имелись представители «Азова» и другие, им подобные.

* * *

– А в Москве у вас остался кто-нибудь?

– Супруга с ребёнком.

– Они подали в розыск, когда вы пропали? Или вы смогли как-то передать им весточку?

– После этих 42-х дней, только на третий день я смог позвонить. В Семёновке тогда не было никакой связи. Попросил ребят-журналистов, чтоб позвонили и передали, что я нахожусь там-то и там-то, и при первой возможности наберу.

– И? – не унимаюсь я. – Когда вы с женой поговорили впервые? Какой была её реакция?

Теймураз секунду молчит, потом всё в той же совершенно спокойной манере поясняет:

– Это сложно объяснить постороннему человеку, сложно понять умом… Но, ещё в Москве, собираясь в дорогу, я понимал, что еду туда, где идут боевые действия, и я могу просто оттуда не вернуться. У меня был опыт, когда мой приятель уехал по туристической путёвке и пропал. И у его жены возникли трудности с документами, с разрешениями и т. п. Поэтому я развёлся. Это было непросто, потому что супруга не понимала, как такое можно совершить. Но я переписал всё, что у меня было, на неё, и уехал. И когда я сидел на подвале, я понимал, что поступил правильно.

(Здесь возникла пауза: я пытался хоть как-то обдумать услышанное. Теймураз невозмутимо ждал следующего вопроса. Если б я молчал три минуты, он тоже молчал бы и, ничем не смущаясь, ждал.)

– …сколько вы были в браке?

– С 2011 года.

– То есть три года?

– Да, но до этого мы были знакомы пять лет, поэтому нажитого общего было много. Тем не менее, этот поступок я совершил.

– Правильно ли я понял, что у вас уже не было отношений? Или, когда ты дозвонился, она сказала: приезжай уже домой, прекрати всё это?

– Конечно, для неё это был шок, и она просила приехать, но я сказал, что не смогу этого сделать. И это был выбор не между семьёй и войной. Я должен был здесь остаться, потому что оказался неслучайно в этих местах.

– Сколько было твоему ребенку тогда?

– Два года.

* * *

Я больше эту тему не затрагивал. Ну, действительно всё это сложно понять умом. В конце концов, если ты хочешь перевести имущество на жену, разводиться необязательно. Но человек сделал так, как сделал, и мы можем только принять это как данность. Мы знаем лишь то, что нам сказали. То, что мы хотим додумать по этому поводу, в конечном итоге, характеризует исключительно нас самих.

– Моторола легко тебя вытащил из заключения, Теймураз. Он на тот момент обладал таким статусом, что мог элементарно позвонить и сказать: вот этого к себе забираю?

– Да, у него был именно такой статус. Чтобы вы понимали, Семёновка – это был такой край, который всё держал.

На самом деле это даже смешно и сейчас уже можно об этом говорить – но у нас не было ничего для того, чтобы сдерживать этот рубеж, кроме автоматов. Гранат было штук десять – это не преувеличение. Ничего тяжёлого, чтобы сдерживать танки. Только люди, вера и автоматы.

В Семёновке было не больше трёхсот человек. С левой стороны были люди полевого командира Корсара, посредине стояли мотороловские, с правой стороны – люди командира Наиля, его потом ранили, и командиром стал Викинг. И дальше ещё Поэт стоял. Может, я кого-то не упомянул, но на Семёновке было четыре или пять полевых командиров.

Окопы вдоль Семёновки, болото, небольшое поле, и всё. Через мост уже находилась армия ВСУ. К нам они могли просто подойти, но они не знали нашего состояния. Или ничего не умели.

(Скорей, ничего не умели, – думаю я. Позже мне рассказывали ополченцы, что уже в Семёновке в ряды «сепаратистов» были внедрены два офицера СБУ, их потом вычислили. Если СБУ хоть какую-то работу выполняло, они должны были бы знать про «десять гранат». Правда, когда я спросил у Моторолы про рассекреченных офицеров, он посмеялся и сказал: ничего такого не помню.)

– Почему провалилось их первое наступление, – рассказывает Теймураз. – Они просто пошли через мост. И когда их стали обстреливать, они приняли решение сойти с моста. А там была болотистая местность. Они сошли – и стали как на ладони в поле. По тебе стреляют, а ты в поле. Трава не защищает, как выясняется. Поэтому и потери у них были очень большие.

А мы же в окопах. Уж лучше быть с автоматом в окопе, чем с РПГ в поле. Поэтому тот человек, который придумал выкопать окопы в Семёновке, хоть, может быть, на него смотрели, как на дурака, – был очень прав.

Мы, моторовские, выкапывали окопы ещё глубже. Потому что украинская армия совершенствовалась. Сначала она просто накидывала. Дальше она накидывала специальными боеприпасами. Потом накидывала всё точней и точней. Но правильный окоп – спасал. У нас были ранения у двоих или троих, но очень лёгкие. Да и это случилось, когда танк попал прямой наводкой. А всё остальное когда прилетало (а прилетало в минуту один раз) – не наносило нам никакого вреда.

Поначалу мы ещё считали, сколько раз упало по нам, но потом уставали и останавливались. Потому что цифра переваливала за 50 буквально за час. Стреляли очень много, и у нас не было потерь только благодаря окопам. Никакого чуда, никакой уличной магии. Только окопы.

– А страх? Ты же гражданский человек – и вдруг оказываешься под постоянным обстрелом, и более того, начинаешь под обстрелом жить… Чтобы понять, что окопы могут спасать, надо было немало там времени провести.

– Слава богу, ощущения, что мне не страшно, у меня так и не появилось. Я всегда опасался людей, которые говорят, что им не страшно. От них нужно подальше держаться. Конечно, мне было страшно, потому что я не собирался умирать. У меня есть, для кого и ради кого жить.

К Мотору приходили новобранцы, он их отправлял на передний край, и мы им смотрели в глаза и спрашивали: «Тебе страшно?». Когда человек говорил, что нет – мы его сразу же отправляли обратно. А когда человек честно отвечал, что ему страшно, мы ему говорили: просто два дня побудь с нами. Тебе не надо будет никуда высовываться. Если ты скажешь: это не моё, – мы тебя отправляем назад. Страх естественен.

* * *

– А ты оружием-то умел пользоваться на тот момент?

– Только как парень, который вырос в Грузии. Пистолет, автомат, нож. Но никакой специальной подготовки у меня не было.

– А там кто-то был среди вас с опытом? Помимо Моторолы.

– Не сказал бы, что там были люди с боевым опытом… Были взрослые люди, но не на Семёновке, а в самом Славянске. Не знаю, где они сейчас. Но они, к примеру, с идеальным знанием дела объяснили, как правильно построить из мешков нужные заграждения. У них был опыт, но никто из них не распространялся о нём. Да я ни у кого и не хотел ничего спрашивать. Потому что если начинаешь спрашивать, то каждый второй – спецназовец, каждый первый ГРУшник, и через одного какой-то спец. Поэтому уже ни у кого ничего не спрашиваешь, а когда возникает какая-то ситуация – ты видишь, как человек себя ведёт. Сразу становится всё понятно.

У нас были очень любопытные ребята; тот же Боцман. Вот наш ополченец видит с той стороны танк – и он тут же просит со Славянска привезти распечатку информации про этот танк. Он изучает: ага, какая скорость перезарядки, какие боеприпасы, это так, а это вот так.

И это любопытство было небезосновательным. Был, например, бой, ввели танк украинский – мы в него семь раз попали. Один раз прилетело с ПТУРа, всё остальное прилетело с РПГ – но танк уехал своим ходом. У него только башню заклинило. И после этого задумались – а как же так? Вот ракета, точно видели, что она попала, – а он уехал. Оказывается, если попадаешь в одно место, то это танку не навредит, нужно бить в другое место.

Мы всё это узнавали по ходу дела. Люди с военным опытом скажут, что это и так совершенно понятно. Но это вам понятно, тем, кто учился в военном училище. А мы познавали всё на практике.

Сначала, когда я попал в Семёновку, – у ВСУ были только миномёты. Потом появились «Грады», потом миномёты более крупного калибра, потом фосфор, потом зажигательные, потом ещё более крупные миномёты. Танки следом появились. Я никогда не забуду тот случай, когда мы шли – всякими окольными путями, потому что первая линия была вся простреляна, – и тут, представляете, сбоку по диагонали вы видите периферийным зрением дом метрах в тридцати от вас. И он безо всякого шума на ваших глазах рушится. Я остановился, потому что не понял, что произошло. И только через секунды две-три услышал выстрел – бабах! Боцман меня толкает: ложись! Это танк стрелял. Я раньше думал – выстрел сразу слышен. На самом деле дом разрушился – и только потом я услышал выстрел.

Все эти трансформации происходили с нами в Семёновке. И я могу смело заявить, что этот опыт был круче, чем у людей, которые были в Чечне. Разговаривал с уважаемыми людьми, с ветеранами, – они слушали и говорили: всё, что ты рассказываешь, – это делали мы, когда были федералами; а вы, ополченцы, оказались на месте «духов». И теперь, говорили мне ветераны Чечни, мы понимаем, как «духи» страдали.

Поэтому люди, которые вышли из Семёновки, имели сумасшедшую боевую практику и настоящий боевой опыт. Моторовские люди – мы везде закапываемся. Когда в Углегорск приехали, первым делом что я увидел? Что ополченцы без лопат. Просто поле. И я смотрю; ну это же жесть, где там прятаться? В итоге ребята за это сильно поплатились. Неважно, какой у тебя ангел-хранитель, и какая у тебя степень защиты. Лучше выкопать окоп.

* * *

– Когда тебе впервые задали вопрос: грузин, что ты здесь делаешь? Иным может показаться, что для тебя это чужая война.

– Сразу задали, – улыбнулся Теймураз. – И всякий раз задают. Единственный человек, который не задавал мне этот вопрос, был Мотор. Когда мы с ним познакомились, он спросил: ты кто по национальности? Говорю: грузин. Он: ну и отлично!

– А сами себе такой вопрос вы не задавали?

– «Что я, грузин, здесь делаю?» Я не могу себе такой вопрос задавать, потому что у меня дети родились в России, они граждане России. Я же понимал, что то, что происходит здесь, – это может быть в Ростове, в Краснодаре, где угодно это может быть.

– С грузинами не приходилось тут сталкиваться?

– На другой стороне были и русские чистокровные. Нет, мы с грузинами не пересекались.

– Говорят, под Широкино грузинскому подразделению хорошо досталось.

– Вопрос был: видел или нет. Ответ: нет. Другое дело, что было бы, если б довелось бы. Но ведь тут ты не разделяешь: и с той стороны православные люди, и с этой стороны православные. Если мы уже не делим веру и стреляем друг в друга, то как я могу сказать: «я вчера с вами стрелял, потому что там грузин не было, а сегодня – не могу»?

– Вы воцерковлённый человек?

– Я не афиширую этого и не ношу как предмет гордости. Но я осознал, как это всё важно, именно на войне. Потому что все люди, которые так или иначе поплатились, – они грешили очень сильно. Очень примитивно, но очень сильно пренебрегая элементарными вещами.

– Есть такая прямая связь, между грехом и наказанием, и она работает, да?

– Абсолютно. Она есть… Мы жили – ночевали и дневали – в окопах, а позади нас был посёлок Семёновка. Там стояли ухоженные дома. А что тебе нужно, когда ты живёшь в окопе? У тебя вода, еда и то примитивная, потому что тебе не до еды. И тебе не нужно больше ничего, никакой роскоши. Ну вот что ты там можешь в доме найти? Подушку, одеяло, игровую приставку?! Поэтому у нас не было желания заходить в дома, смотреть, проверять: нам ничего не было нужно. Но отдельные люди рассуждали так: я сейчас это возьму, потому что лучше это будет при мне, а потом, если что, выкину. Я видел таких, которые плеер старый притаскивали – «Смотрите, сейчас приедут ребята и я попрошу батареек!» Даже желания не возникало взять этот плеер послушать. Что за бред? Но такие люди попадались.

Попадались и такие, которые думали, что я сейчас здесь перекантуюсь, потому что дома имелись какие-то проблемы.

Кто-то хотел получить оружие в свободное пользование, а потом спрашивал: а можно ли в город съездить, привезти крупы, что-то ещё? Да, можно, оставляй оружие и езжай, зачем оно тебе в Славянске? Оружие здесь пригодится.

Думаю, в любой естественной среде – в тюрьме, на войне – всегда очень легко вычислить человека. Фальшь скрыть очень сложно.

…Мотор в этом отношении строг: у нас не было никаких алкоголиков. У нас никто не употреблял. Все понимали, что просто за употребление может приехать Мотор и прострелить ногу. И никто ему ничего за это не сделает.

* * *

Теймураз, замечаю я, часто произносит слово «просто».

Но ничего простого в нём самом, конечно же, нет. Он сложноорганизованный и сложно думающий человек.

Всякий раз, когда я встречаю подобных ему среди ополченцев (а такой типаж имеет место быть), я со смехом вспоминаю расхожую в нашей «прогрессивной» среде идею о том, что со стороны Украины воюют лучшие люди страны – бизнесмены, журналисты и оперные певцы, а с этой – алкоголики и охлос.

Великая глупость – недооценивать противника. Наши «прогрессивные» блогеры эту ошибку совершают. Украинская публика покупается на эту дешёвку.

Люди любят, чтоб всё было предсказуемо, дуалистично.

Преуспевающий московский бизнесмен, говорящий на нескольких языках – вот этот самый Теймураз, – думает сложно, но любит формулировать так, чтоб смыслы казались прозрачными.

– Я живу по принципу, что всё хорошее притягивается к хорошему. Я оказался в той ситуации, когда я оказался там, где я хотел и где мне было комфортно, – говорит он тихо и оттого ещё более убедительно. Повторы в речи и тавтологию он использует осмысленно; и это придаёт его словам новую степень убедительности. Он говорит без кавказского акцента, но сама манера себя держать, строить речь, – неизбежно выдаёт в нём кровь.

– Что было с вами, когда оставили Славянск?

– Получилось так, что мы разделились с группой. У нашей группы ещё до выхода из Славянска был Ямполь. Такое стратегическое место, перекрёсток, который вёл в Краматорск, в Славянск, в Донецк и ещё куда-то. Там отличные леса, отличная почва, чтобы закопаться и охранять там всё.

Мы приехали туда, когда первая атака уже состоялась. Было очень много потерь, как с нашей стороны, так и с их. Пока мы пытались вникнуть, как тут обстоят дела, пошла вторая волна атаки. Мы стали заложниками этой ситуации, пришлось принимать бой. Вечером поняли, что кроме нас, моторовских, никого больше тут нет. И мы остались, мы люди, не привыкшие отступать, – тем более, что оружия там было много. На Ямполе было очень глупое командование, потому что имелось много оружия, много боеприпасов, но всё это не помогло, потому что состав был не на местах.

Там проходила дорога. Когда началась атака, состав не был на своих местах и вели бой, кто как и откуда мог. Когда мы там оказались под вечер, мы поняли, что мы одни, и пешком отходить очень долго. К тому же мы все были не местные, и даже не знали, куда идти. Телефонов у нас так и не было, раций тоже. Мы начали собирать БК, нашли там единственную возвышенность и попытались на ней закрепиться. Стали копать окопы по старой доброй памяти.

Ближе к ночи пришёл человек и привёл с собой ещё семерых, и сказал, что, кроме нас, больше вообще никого нет на всей территории, и Стрелков дал приказ отходить. А там квадрат – ну, километра четыре, такой огромный плацдарм. Мы говорим, что нам он такой приказ не давал, и что у нас и связи-то с ним нету. Человек тогда набирает его при нас, Стрелков подтверждает, что дал всем команду отходить. Мы говорим: ладно, но нам Мотор ничего не говорил; позвонили Мотору, он сказал, что действительно все начали отходить, что завтра та сторона ещё не успеет мобилизоваться, но послезавтра они начнут наступать. Но отойти мы уже не сможем, потому что нам нужно будет пройти прямо через армию ВСУ.

Мы тогда ушли в лес, три ночи провели в лесу, и на четвёртый день вышли на связь с Мотором. Нам дали человека из соседнего населённого пункта, и мы вышли с Боцманом и с нашей группой в Северск.

Когда мы добрались до Донецка, так получилось, что мы попали в личную охрану к председателю Совета министров Александру Бородаю. У нас был достаточно серьёзный боевой шлейф, и нам легко было попасть в охрану. Мы оставались у него в охране до самого его выхода, который был в августе. Тогда мы вернулись в «Спарту».

* * *

– Самая стрёмная ситуация на этой войне где у тебя была?

– А вот в Ямполе была ситуация: когда мы приехали и случилась вторая атака.

Ну, чтоб вы понимали: на весь Ямполь приехал Камаз моторовцев – а там настолько большая территория, что это просто ни о чём.

Я был в расчёте АГС – у меня было подчинённых два человека. Боцман был в расчёте РПГ. К нему подошёл местный житель, и говорит: пойдёмте, я покажу вам танк. Боцман пошёл сжигать танк. А я выбирал позицию для АГС, чтобы встречать пехоту.

И вот на каком-то уровне – а на войне всегда интуиция играет очень важную роль и к ней нужно просто прислушиваться, – я ощутил, что мне здесь вообще не нужно находиться, никакой пехоты здесь не будет, и мне нужно идти искать Боцмана. Я забрал свой расчёт вместе с орудием, и мы пошли искать Боцмана. Я даже не знал, куда он направился. Мы просто двигались в какую-то сторону, интуитивно. Я шёл, шёл, и в итоге, смотрю, навстречу идёт Боцман с такими вот огромными глазами.

«Там, – говорит, – не просто танк, там целый взвод стоит, и они готовы идти на нас наступать. Меня, – говорит, – этот придурок вывел, сказав, что там один танк. Я выхожу, а танк дулом на меня смотрит».

А Боцман, чтоб вы понимали, он такой ярый, всегда готовый ко всему: сжечь танк – это же такое счастье… И он, экипированный, в полном обмундировании вылезает на горку, карабкается, тащит с собой заряженный РПГ, встаёт в полный рост – и замирает, потому что на него смотрит дулом танк, а сзади ещё стоят два БТРа, и ещё пехота, они там разговаривают между собой.

«Понимаю, что забивать сейчас танк, который на меня смотрит, – бессмысленно. Себя запалю – сто процентов. И не выстрелить тоже нельзя, – говорит, – я же уже вылез, и РПГ заряженное. И я вижу, что уже и люди начали на меня смотреть, с явным удивлением». Ну, то есть, это всё на самом деле длится секунды, но вы в это мгновение как будто проживаете какой-то этап жизни определённый…

И он в итоге выстрелил и давай быстро сваливать. Там переполох, начался кипиш. Я говорю: «Боцман, нам реально не нужно находиться на этом месте, потому что это ни к чему не приведёт». Он говорит: «Да, я видел сколько их там: никакой АГС их не размотает».

Всё это время мы стоим возле дороги, в зелёнке. И тут слышим приближающийся к нам гул. И видим: мчатся четыре БТРа. И они нас тоже увидели. И представьте: вы стоите, начинают пролетать БТРы мимо. А у тебя только автомат. То есть ты вообще ничего не можешь сделать. Ну, что в такой ситуации сделаешь? Мы просто тупо падаем, каждый в какой позе успел, в такой и упал. И только мы упали – по нам начинают стрелять. И все эти БТРы, которые проезжают, они все стреляют в нашу сторону – беспрерывно…

Когда наступила тишина, мы встали и смотрим – живые. «Ты живой?» – «Да». «Ранен? – «Нет». Как это вообще возможно было?!

А на самом деле чудо произошло потому, что там был перепад ландшафта, и пушка ниже уже не могла наклониться. Они максимально низко поставили пушку, но угол был такой, что пули всё равно прошли мимо. Все пули всех БТРов, они же ехали друг за другом, шли под одним углом, и ни одна пуля в нас не попала. Но если в тебя стреляют четыре БТРа на ходу, ты слышишь, как пролетает каждая в отдельности…

Когда мы встали – мы были просто в шоке. У нас была такая радость, что мы живы. Знаете, я сейчас вам это рассказываю – и как будто сейчас снова там нахожусь… это непередаваемое ощущение. Это было, наверное, не самое стрёмное, но это было очень впечатляюще.

(Здесь стоит уточнить, что бойцы ВСУ в Ямполе элементарно не поняли, сколько против них идёт. Они просто сбежали. Боцман напугал их одним РПГ. И когда они мимо проезжали на БТРах – это они отступали. Просто их некому и не на чем было нагонять. Но и закрепиться такими силами было нельзя.)

* * *

– Что ты можешь сказать о боевых качествах украинской армии?

– В донецком аэропорту – единственные, кого я зауважал, – те ребята, что после штурма аэропорта остались на втором этаже. Жалко, конечно, что их в живых нету – в том плане, что они не смогут рассказать о героизме, который там имел место. Потому что у них была возможность уйти, у них была возможность сдаться, но они выбрали свой единственный путь – стояли до конца. Ребята, которые остались там, – они должны быть настоящими героями для нынешней Украины. Мне было очень смешно, и это был циничный смех, когда я слышал, как украинские СМИ говорили: нет, аэропорт наш, никакого штурма не было. По украинским каналам рассказывали, что всё нормально, ребята там. А ребята на самом деле были уже не там. Они уже давно на небесах находились. И вместо того, чтобы увековечить их фамилии, их сделали никем. Совершенно никем.

Это единственный случай, который у меня вызвал уважение. А всё остальное…

Вот в Дебальцево выходят из частного сектора их пленные, которым сказали, что они могут сдаться, что ничего им не будет. До последнего они отстреливались, и когда поняли, что кольцо зажимается, и пули прилетают не только в стены и окна, а уже точно рядом с ними ложатся, – они начали выкидывать автоматы из окон: «всё, мы сдаёмся». И они выходят с рюкзаками какими-то баульными. Куркульство какое-то! Я думал: может, вдруг сейчас один идейный с этим рюкзаком подорвётся, там, где толпа наших стоит. Начинаем проверять, а там – постельное бельё. И оно не то что ветошь, которой можно оружие протирать, а, знаете, мятое такое бельё, которое даже не разглаживается. Почти как занавеска, такого качества. Зачем оно тебе? Ты сдаёшься – но ты сдаёшься с вещами! Чужими! Вы представляете, что у человека должно быть внутри, насколько он должен быть духовно богат, чтобы такой поступок совершить?..

* * *

– Все эти годы, с девяностых, у вас так и оставалось грузинское гражданство.

– Да, я регулярно ездил и получал визу и возвращался обратно.

– А сейчас вы столкнулись с тем, что если поедете туда – вас посадят.

– Да, в Грузии по просьбе Украины в отношении меня возбудили уголовное дело: я, пособник террористов, способствую убийству мирных граждан. Сделали запрос в Грузию, выслали мою фотографию: это ваш гражданин? Пришли к моему отцу: а где сын? А у меня квартира и машина в Грузии есть. На меня оформлены. Отец говорит: он уехал уже давно в Россию, и я не знаю, где он. Они ушли. Через пару дней вернулись с постановлением: «…машина арестована, на ней ездить нельзя. И квартира тоже арестована. С ней тоже делать ничего нельзя. Пускай приедет. У нас есть к нему вопросы».

(Вопросов у них нет только к тем грузинским военнослужащим, что воюют на стороне ВСУ.)

– Когда вместо ополчения появилась армия ДНР – вы ушли на гражданскую работу?

– Армия – это не моё. Воевать – это одно, армия – это совершенно другое. Для профессионального военного армия – это как экзамен, к которому его готовили, и затем он применяет свои знания. А я человек не военный. И в 37 лет идти в армию странно: я не вижу никаких перспектив для карьеры.

– Но могут сложиться какие-то обстоятельства, при которых вы возьмёте в руки оружие?

– Да, конечно. Более того, в другой стране я вряд ли возьму в руки оружие, только здесь. Потому что этот этнос мне знаком. Да, я грузин и этого не отрицаю. Но мне не чужды: русский язык, русский мир, русская культура. Я вырос в стране, которая была многонациональна. Никто не говорил, что Грузия должна быть для грузин. Я это всё видел – и это приводит к очень плохим последствиям.

– Как вы смотрите на российско-грузинские отношения?

– Они преодолимы. Когда в Грузии придёт один человек и скажет, что пора снять розовые очки и понять, что мы не вернём Осетию, мы не вернём Абхазию. Нужно к этому реально подойти и признать. Так же, как и Украина должна признать, что она потеряла Донбасс. Захотят жители вернуться или нет – это уже будет их решение. Но сегодня никто не горит желанием. Их куда больше устраивает даже ДНР, лишь бы не быть в составе Украины.

– Мне кажется, – говорю я, – что элементарное нежелание быть в составе страны, которая ведёт себя как не родная, и желание сохранить свою идентичность, – вот что было причиной войны. А не «фашизм на Украине», про который надо говорить крайне аккуратно. То, что в стране есть 5 % зигующих маргиналов, и проамериканская администрация, не делает всю страну фашистской.

– Когда начинают рассказывать, – говорит Теймураз, – что они воюют с фашизмом, у меня лично это вызывает улыбку. Хорошо, с каким фашизмом ты воюешь? Где ты его встречал за столько времени? Если ты его не встречал, то как ты с ним воюешь? Либо его нет, либо ты не с теми и не там воюешь.

* * *

Я допиваю своё пиво, Теймураз спокойно ждёт: если есть ещё вопросы, он готов отвечать; если нет – и не надо.

Он явно не испытывает ни удовольствия, ни раздражения от своей роли. Ну, задали вопросы, ну, ответил.

Его жизнь – где-то в другом месте. Точно не в воспоминаниях о том, какой он славный воин.

Он восстановил свой бизнес в Москве.

Со странным чувством представляю, как он сидит, безупречный джентльмен, на каких-нибудь переговорах, и напротив коллеги – наподобие его, или чуть похуже джентльмены. И даже не подозревают, что перед ними «международный преступник» с гражданством «непризнанной террористической страны», отсидевший на подвале с неплохой перспективой остаться там навсегда, участвовавший в боях под Семёновкой, в боях в Ямполе, в жуткой одиссее в донецком аэропорту и в боях под Дебальцево. И эти джентльмены – они думают о себе, что все тут – люди одного порядка, одного опыта. А они иной – раз взрослые дети, с ничем не подтверждёнными понтами.

Но это я так вижу. Теймураз наверняка ничего такого даже не думает.

Зато подросший сын его наконец увидел отца воочию, и смог его обнять. (Военкор и поэт Семён Пегов очень смешно рассказывал, как Теймураз при любых обстоятельствах просил у военкоров скайп, чтоб поговорить с сыном. Теймураз говорил с ребёнком при первой возможности. Правда, у Пегова возникло ощущение, что сын этот у Теймураза не единственный. Но мало ли, что там может показаться военкорам.)

Новую жену Теймураз нашёл здесь, в Донецке.

У новой жены уже имелась дочка на тот момент.

– Теперь у тебя есть приёмная дочь? – переспросил я.

– Это моя дочь, – ответил Теймураз очень мягко, но с таким убедительным ударением на слово «моя», что я, даже если б хотел, не стал бы эту тему продолжать.

И я спросил про другое.

Указав на кафе, где сидели вполне себе сытые и довольные молодые люди, скорей всего, никогда не бывшие на передовой, я поинтересовался:

– А тебе не кажется обидным, что все эти жертвы и все эти смерти были… вот ради них? – я кивнул в сторону той компании. – Они ведь не за что и никому не благодарны.

– Это не ради них, – ответил Теймураз. – Вот смотри, у меня есть видео…

Он взял свой телефон и нашёл какой-то ролик.

Там ополченец Теймураз – высокий, такой же, как и сейчас, спокойный, в идеально сидящей на нём форме, – из подвальных помещений побитой «хрущёвки» выводит женщину и её дочку: они там прятались четыре дня, пока город покидали украинские силовики.

И вот мать и дочь выходят на свет, почти наощупь, жмурятся; они очень удивлены и, кажется, счастливы.

Насколько возможно быть счастливыми в таких обстоятельствах.

Теймураз говорит им:

– Больше не бойтесь.

Честно говоря, я не слышу, что он там говорит, – но, кажется, именно эти слова.

Андрей

Про журналиста Андрея Бабицкого я помнил давно – слышал о нём, ещё когда был в Чечне, во второй половине девяностых, сначала бойцом, а потом командиром отделения ОМОН.

Бабицкого там воспринимали как однозначного врага. Описывая освободительную борьбу брутальных горских бородатых мужчин, он мотался по всей Чечне, меняя машину за машиной: за свои чеченские командировки Бабицкий потерял шесть авто – в основном, транспорт ломался от сверхизноса, но одну-две из них реально подстрелили российские федералы; в сущности, если б Бабицкий попался на глаза моему отряду – при иных обстоятельствах и мы могли остановить его работу навек; откуда мне было знать тогда, что я встречу Бабицкого почти двадцать лет спустя и с удовольствием пожму ему руку.

Случай Бабицкого – аномалия. Он – единственный журналист мощнейшей и вреднейшей структуры «Радио “Свобода”», которого уволили с работы вскоре после того, как он высказал свою позицию по присоединению Крыма и по «сепаратистскому движению» на Донбассе.

Вместо того, чтоб раскаяться, исправиться и произнести какую-то сакраментальную фразу вроде «Я был ослеплён и наивен…» – Бабицкий перебрался в Донецк и остался там жить.

Мы с ним несколько раз созванивались, и наконец однажды встретились в легендарном донецком кафе «Легенда» – любимом месте обитания донбасских военкоров.

Бабицкий оказался невысоким дядькой в очках, умеренно приветливым, очень внимательным; невозмутимым и ведущим себя с безупречным достоинством. Некоторое время я разглядывал его, пытаясь понять, что за крови в нём замешены; потом спросил прямо, он сказал, что по матери он таджик, а по отцу еврей. Что ж, редкая замесь.

* * *

– Достаточно близко общаясь вторую половину «нулевых» с российскими либералами, я предполагал, что рациональное осмысление тех или иных ситуаций в итоге нас может привести к одним и тем же выводам, – издалека начал я. – Кардинально разойдясь в 1991 году, мы, надеялся я, когда-нибудь сможем сойтись хоть в каких-то вопросах. Но после киевского майдана, у нас, напротив, случился полный разлад. Почти со всеми поголовно! В итоге, я начал исследовать личный путь каждого, кто в этой истории сделал неожиданно иной выбор. Их не так много, кроме тебя. По пальцам одной руки можно пересчитать.

Пока я говорил, Бабицкий заказал себе одну рюмку водки, и больше ничего.

– Я бы не сказал, что был выбор, – начал он, не раздумывая, отвечать, едва я замолчал. – Вот у меня есть приятель, который с очень популярным в среде либеральной общественности аргументом ко мне регулярно обращается: вот, дескать, представь коммунальную квартиру, и вот там взяли и отобрали комнату. А я ему говорю, что эта аналогия не работает. Потому что речь вообще не идёт о собственности.

– Это он про Крым так говорил?

– Да. Эта аналогия работала бы, если бы мы оперировали аналогиями пространства, территорий. Но речь идёт – о людях. И так как люди были несчастливы, поскольку судьба их соединила с Украиной вероломным образом, у политиков нашлась воля и решимость поправить эту историческую несправедливость. А что там с территориями – это глубоко плевать. Я исхожу из того, что единство страны или право нации на самоопределение – это всё работает до тех пор, пока не вступает в конфликт с интересами человека. Я вообще считаю, что право – это частный случай нравственности. Исторические формы меняются, появляются какие-то новые конфликты, новые отношения. И тогда высокие нормы нравственности, императивы переходят на язык конкретных человеческих отношений. Право должно соответствующим образом меняться. Поэтому когда наши оппоненты и партнёры говорят, что нужно исходить из норм международного права – я могу соглашаться: надо, но ровно до тех пор, пока не приходит очередь исходить из интересов людей.

Я думаю, именно здесь кроется наше с ними отличие. Кроме этого, они же объявляли себя гуманистами более гуманными, чем кто бы то ни было. Они могли в любой момент про слезинку ребёнка рассказать увлекательную историю. Но, похоже, они очень легко меняют стандарты.

– А ты раньше это замечал – до Крыма, до войны на Донбассе?

– Да, конечно. Поэтому я всегда держался в стороне. На радио я последние четыре года занимался Грузией, и меня это абсолютно устраивало, потому что я разносил в пух и прах Саакашвили – самого омерзительного политика на всём постсоветском пространстве, который для меня воплощает вообще всякую антидёмократическую – ну, под вывесками, связанными с либеральными ценностями, – политическую деятельность. В этом смысле он создал самое настоящее полицейское государство. Он нагнал на своё население такого ужаса, которого не нагонял никто на советских и постсоветских людей со времён Сталина. В этом смысле по «эффективности» ему равных нет. Он такой постсоветский Пиночет. И я занимался тем, что громил Саакашвили, и его сторонники из Грузии заваливали жалобами на моё подразделение американское посольство.

– А в чём причина того, что у него, как нам рассказывают, что-то даже получилось, но при этом население Грузии его отринуло? Всему этому есть какое-нибудь объяснение?

– Есть. Дело не в том, что грузины свободолюбивый народ. Я думаю, что свободолюбие – это такая форма общественного бытия, которая очень органично сформировалась в постсоветскую эпоху. Я не беру Среднюю Азию – там какие-то свои традиции, но вот, скажем, более или менее европейская часть – навести совсем уж тоталитарный полицейский порядок нигде здесь уже не получится. Ведь в Грузии всё это выходило за всякие пределы: людей тысячами бросали в тюрьмы, калечили им жизнь, ежедневные пытки имели место, перераспределение собственности. Он действительно уничтожил коррупцию на низовом уровне, но элитная коррупция таким пышным цветом цвела! Думаю, просто люди устали. И понимали, что за пределами Грузии всё иначе. Может быть, кто-то не понимал, но чувствовал.

– А поражение в Южной Осетии повлияло на падение его статуса?

– Не думаю, что это напрямую связано.

– Но жители Грузии поддержали его авантюру.

– Люди поддержали, но это тоже был общественный обман. Несколько месяцев Саакашвили и его окружение заявляли: мы возьмём Осетию за несколько дней. Россия со ржавыми танками не посмеет даже вздрогнуть. Уже когда Саакашвили ввёл войска в Осетию, он по телевизору заявил о том, что сейчас договорится с Дмитрием Медведевым, чтобы никаких действий с той стороны не предпринималось.

– Он так сказал?!

– Да, причём он в это верил. Он был настолько неадекватен, хотя Путин его лично предупреждал – не тронь, получишь в ответ обязательно. Саакашвили человек редкостной неадекватности, хотя некоторые вещи он действительно сделал. Но вообще постсоветское население, повторяю, не может жить в состоянии тотальной несвободы. Население научили определённым свободам: может, оно ещё не умеет с этими свободами обращаться, но оно не готово расстаться со свободой абсолютно.

– Готово, судя по Украине.

– Ну, нет. И в Грузии был вот этот вот нацистский угар. Она его просто постепенно изживала. Я думаю, что и с Украиной это произойдёт.

– В чем сходство моделей грузинский и украинской?

– Национализм. Это очень любопытная история, связанная с «Радио “Свобода”»: как было устроено вещание, причём с самого начала. Для русской службы предлагаются ценности демократического мира – свобода собраний, самовыражения, вероисповедания и всего на свете. Для национальных служб – национальная идея. То есть, такой показательный подход был в пределах одной маленькой организации.

– Что, и фашизм в гомеопатических дозах можно?

– Да, фашизм иногда можно: если он работает, как они рассуждают, «за нас, против нашего противника». Западная политика была устроена таким образом, что национализм за пределами России воспринимался как союзник. И его начинали поддерживать. Так было и с Молдавией, и с Грузией, и с Украиной.

– А эта ситуация может быть переломлена, или это навсегда?

– В Грузии она отчасти преодолена. Очень отчасти.

– Я имею в виду: в восприятии Европы, в европейском подходе. Они так и будут себя вести по отношению к России и ко всем постсоветским режимам?

– Думаю, это переломить невозможно. К сожалению, здесь дело в постколониальном снобизме. Европейцы смотрят на те народы, которые не создали то, что создали они, – как на население, которое может кормиться, так сказать, тухлой рыбой.

– И поэтому можно поддерживать национализм?

– Его можно использовать и можно позволить этим народам жить как бы в дореформенную эпоху.

– А для чего использовать? Для того, чтобы России было плохо? – я осмысленно упрощал разговор, чтоб получить предельно четкие ответы.

– Да, конечно.

– А зачем немцу или, там, чеху, чтоб России было плохо? – не отставал я.

– Ты знаешь, это глобальный взгляд на Россию, как на противника. Она непредсказуема, она дышит какими-то своими, непонятными Европе идеями, она ведёт себя странно…

– Она двадцать пять лет вела себя никак, и за это время у Европы привычки не изменились.

– Это инерция советской эпохи: они не доверяли России, хотя Россия всячески рассыпалась в поклонах. Но через двадцать с лишним лет выяснилось, что не доверяли они совершенно правильно.

Здесь я в голос рассмеялся, и тоже заказал себе рюмку водки. Бабицкий улыбался; впрочем, сдержанно и спокойно.

* * *

– Возможна ли, – спросил я, – обратная инерция в связи с факторами, все из которых мы не станем перечислять, потому что их много: эпоха евроцентризма заканчивается, европейцы не самым лучшим образом чувствуют себя в ЕС, социальная обстановка в Болгарии, Греции, Румынии тяжёлая, и так далее. Обратный тренд в Европе допустим ли?

– Думаю, что в среднесрочной перспективе – нет. Политические парадигмы задаются на десятилетия. От них очень сложно избавляться, потому что вокруг них нарастает большое количество институций – это огромный бюрократический аппарат, в который заложены достаточно жёсткие парадигмы. На уровне общественности – да. Там как бы симпатии к России – колеблющиеся, неоформленные – наблюдаются… Но в целом у Европы нет желания сводить воедино аналогичные проблемы: те, с которыми сталкивается Россия, и те, с которыми сталкиваются они.

– С их точки зрения, это разные проблемы: у нас – потому что мы сами виноваты, а у них – потому что они ни при чём, – предположил я.

– Да, совершенно верно. Если у нас проблемы с терроризмом на Кавказе – это потому, что мы притесняем Кавказ, и он в искажённых формах свободолюбия себя реализует таким образом. Но если то же самое у них – то это абсолютное зло, и даже непонятно, откуда оно взялось… Никто его не воспитывал, не подкармливал, оно просто само по себе вырвалось из ада и разгуливает по планете.

– Ты с какой поры всё это понял и начал об этом говорить?

– У меня с Европой было связано колоссальное количество иллюзий. Я предполагал, что есть непонимание. (И оно есть. С Европой и с Америкой есть огромное непонимание.) Но я надеялся, что если дойдёт до дела, если целые страны упрутся мордой в какие-то проблемы, то начнут меняться и оценки, и отношения. Но нет, ничего подобного не происходит.

Для меня конфликт в Украине был показательным. Всё-таки Грузия – это очень маленькое пространство. Там произошла одна чудесная вещь: с одной стороны, это был маяк демократии – Саакашвили и компания, – а с другой стороны, там работало колоссальное количество наблюдателей, осуществлявших очень жёсткий контроль на выборах. Они не дали Саакашвили сфальсифицировать итоги парламентских выборов, где одержала победу «Грузинская мечта».

В 2012 году он проиграл выборы Иванишвили. Причём люди Саакашвили творили там бог знает что: избивали людей, весь административный ресурс использовали самым безобразным образом, всех бюджетников обязывали, давили через родственников – в итоге собрали двадцать с чем-то процентов.

– И тогда ты начал корректировать свою позицию?

– Да нет, для меня это было всегда абсолютно выверенной позицией, сформированной очень давно: люди имеют право жить достойно. Не обязательно богато, но достойно. Жизнь крымчан в Украине была недостойной. Достойно – это когда ты себя ощущаешь человеком не раздавленным, не униженным, имеющим право высказать всё, что хочешь.

– Когда ты написал первую колонку на эту тему на «Радио “Свобода”»?

– Это было в апреле 2014 года. Путин обратился с посланием к Федеральному собранию, и там были упомянуты «национал-предатели» и «пятая колонна». В самой колонке про Крым было два слова – о том, что я поддерживаю решение Путина по Крыму, следовательно, я в числе граждан, которые не могут быть причислены ни к национал-предателям, ни к пятой колонне. Но президент – тем более в такое конфликтное время – если какая-то небольшая часть граждан выступает против возвращения Крыма, президент должен этим людям гарантировать и обеспечить безопасность, – а он, вместо этого, открывает на них сезон охоты. То есть смысл колонки был такой, но обратили внимание, естественно, на первые фразы – и всё.

– Ты понимал, когда писал, что всё это плохо закончится?

– Понимал. Конфликт уже начинался. Мне уже было очень неуютно на радио. Радио превращалось из журналистской организации в пропагандистскую.

– А, условно говоря, было такое, что ты жене сообщил об этом решении, или самому себе сказал: напишу! Ну – сколько можно уже?

– Да нет, написал и написал. И ждал спокойно последствий. Не было какого-то решения, не посыпал голову пеплом, не рвал на себе покровы. Никакого Рубикона я не перешёл.

У меня было очень нервное состояние, потому что среда, в которой я работаю, становилась не потенциально, а уже откровенно враждебной. Я понимал, что мои взгляды не просто отдельные, а – противоречащие. И меня убрали с должности главного редактора радио «Эхо Кавказа» – одного из подразделений «Радио “Свобода”». Перевели меня корреспондентом в самую заштатную, самую убогую службу – Молдавскую.

– Сейчас мы обидим Молдавию.

– Нет, Молдавия – прекрасная страна, но сама служба оставляла желать лучшего. После этого я съездил в Приднестровье. Месячишко там провел, подготовил пару материалов. Но уже я как-то совсем себя не сдерживал. Попросился сюда. Молдаванам вообще было всё равно, поэтому я приехал сюда – в мае. А второй приезд сюда уже привёл к увольнению – это был сентябрь 2014 года. В Новосветловке я наткнулся на ситуацию, когда вскрывали могилу и доставали четырёх человек, расстрелянных батальоном «Айдар», который там квартировал до того, как его выбило луганское ополчение. Я снял сюжет, смонтировал, написал одну строчку, что это эксгумация тел людей, расстрелянных, как утверждают местные жители, «Айдаром». Ну и всё, украинская служба на «Радио “Свобода”» просто озверела. Про сегодняшнюю ситуацию не знаю, потому что год уже там не работаю – а тогда это было такое гестапо на «Радио “Свобода”». Абсолютно спятившие националисты устроили дикую выволочку.

– Там большое украинское отделение на радио?

– Вместе с корреспондентами – пару сотен, а то и три сотни человек… И аккурат к моему дню рождения меня уволили. Я не стал возражать, и вообще сейчас уже понимаю, что это было очень правильное решение: идти на разрыв. Мне уже просто заходить в это здание было крайне неприятно.

– И ты окончательно поехал на Донбасс.

– Да, в конце октября 2014 года – заехал и всё. Живу здесь.

* * *

– Расскажи, как в прямом уже смысле местный житель, про донбасскую внутреннюю политику. Что они тут строят? Что у них тут получается, что не получается?

– Я вижу всё это взглядом обывателя. Какие-то вещи меня абсолютно устраивают. Например, когда стали появляться милицейские патрули на улицах, я понял, что один из главных признаков государства здесь появился. Самое главное – безопасность населения. Уже потом на этом можно строить всё остальное. Реформа армии, лишение отдельных воинских подразделений излишней самостоятельности – все эти вещи были абсолютно правильными.

– А у тебя что, бывало такое, чтобы тебя на улице задерживали пьяные ополченцы?

– У меня нет. Но у моих знакомых ещё прошлым летом бывали проблемы.

Теперь обвешанные оружием, не всегда адекватные, иногда нетрезвые люди исчезли с улиц. Это было самое главное и с этого они начали: с формирования условий безопасности.

Второе, что мне, так сказать, кажется очень симпатичным – отсутствие политического давления. Здесь нет оппозиции – это понятно. Нет сложной политической жизни, нет политических партий…

– Здесь нет и пророссийских политических партий, ты заметил?

– Весь Донбасс – это одна большая пророссийская политическая партия. Поэтому отдельно свою пророссийскость нет смысла маркировать.

– Смысла нет, но все российские партии сюда рвутся.

– Все сюда хотят, но не получится. Потому что все будут друг у друга драть знамя первенства… В общем, продолжаю, здесь нет политического давления. Мы же всех знаем, мы сами сталкиваемся с людьми, которые говорят о том, что в ДНР не власть, а чёрт знает что – бандиты, что здесь должна быть Украина, что она должна вернуться. Но этих людей не выдёргивают, по шее им не дают. Насколько я знаю, они спокойно выражают своё мнение. Но, правда, если громче, чем нужно, то могут нарваться на неприятности, и это объяснимо.

Что касается структур управления: я думаю, что они, конечно, не в полной мере функциональны. Я читаю и слышу о каких-то не всегда верных решениях. Но я скажу иначе: для меня не так важно, насколько быстро и хорошо себя сформирует система управления здесь. Я немного другими порядками смыслов измеряю эту ситуацию. Для меня важно, что состоялось возвращение в Россию. Хотя я совершенно точно знаю, что какие-то российские болячки будут и здесь. Притом, что здесь нет иммунитета к российским тяжёлым заболеваниям, связанным с гораздо более жёстким капитализмом, там развивавшимся.

– Каким, например, заболеваниям?

– Я имею в виду бюрократию. Не коррупцию – в этом Украина даст России сто очков вперёд. А именно непроходимость вот этой чиновничьей системы, её абсолютную необращённость к человеку. Это всё будет в обязательном порядке. Здесь всё-таки немножко другая традиция политической культуры. Украина была двухсоставной. Это не было демократией в полной мере, но, поскольку две части Украины тянули одеяло на себя, то было подобие диалога; Россия в этом смысле куда более гомогенна политически.

А здесь имелась традиция относительной политической свободы, которая будет свёрнута под политическим влиянием России. Но и в этом я не вижу ничего страшного, потому что даже при наличии этой политической свободы Украина пришла к своеобразному нацизму. У них была ситуация и возможность диалога, они должны были научиться договариваться за двадцать с лишним лет. Но ничего подобного!

Ситуация в России в этом смысле лучше. Болячки придут, но они станут на место куда более тяжёлых болезней. Поэтому – главное произошло, а всё остальное выстроится. Здесь я вижу процессы, которые шли в Абхазии и в Осетии. Если говорить о социальном и политическом устройстве – то платится та цена, которую можно заплатить за исторический выбор своей идентичности, за память о том, что ты русский, за принадлежность к величайшей культуре.

– Наши замайданные ораторы закричат: ничего у вас не отнимали, могли бы продвигать потихоньку свою российскую культуру.

– Всё это от лукавого, потому что вытеснение языка в сферу бытового общения лишает язык значения культурного кода. На самом деле, язык – то, чем человек является. В языке – шкала ценностей, фантастические смыслы, которые формируются в течение столетий. Это вот такой расширитель каждого человека и, собственно говоря, та система, в которой происходит формирование и возрастание личности, формирование человека. Поэтому, когда язык обрубается, и ему оставляют просто функцию общения – это удар по идентичности.

– …но тут явилась из России специально подосланная группа диверсантов. Захарченко захватил горсовет и откуда-то привёз караван с оружием. Или восемнадцать караванов. И Россия стала страшным агрессором. (Это я слегка пародирую наших оппонентов.)

– Мне кажется, если Россия таким образом собиралась помогать Донбассу – пятьюдесятью диверсантами, защедшими в Славянск – это вообще какая-то постыдная помощь. О чём мы говорим? Это инспирация войны такими силами? Попробуйте Яроша запустить с 48 людьми в любой русский город? Где-то я прочёл на фейсбуке такую идею. И что? Моментально от него останется мокрое место. То есть – здесь свои пришли к своим. Они были единым целым. Бунт не зависел ни от Стрелкова, ни от кого. Люди просто поднялись против майданного нацизма.

Если бы Россия помогала в самом начале, то она помогала бы, как помогла потом, в конце августа. А изначально России здесь не было. Ну, да, насколько я знаю, стрелковое оружие перебрасывали из России, вернее – люди с Донбасса сами его таскали.

Тут проблема-то ещё в том заключалась, что здесь не было структур, потому что Россия сделала ставку на «Партию регионов». И когда та слилась, оказалось, что Россия не может опираться на народный протест, он не структурирован. Всё-таки нужна какая-то система управления, какая-то вертикаль. А тут просто люди на улице. Поэтому очень сложно войти в это движение и реально как-то чем-то управлять. Невозможно управлять стихией. Только когда здесь стало появляться ополчение – вот тогда уже появилась возможность с кем-то вступать в контакт. А поначалу – ни черта не было, никакой руки Москвы.

* * *

– Ты читаешь украинские блоги? Как-то на них реагируешь?

– Я украинские блоги не очень читаю. И украинские блогеры мне не пишут. Они меня не очень любят как собеседника. Я это понял. Хоть и не баню, но мягкостью характера тоже не отличаюсь. У меня очень много либералов в ленте, я никого не выбрасывал, их читаю. Там правозащитники, в основном. Среди них есть абсолютно упоротые, есть помягче.

– А есть люди, которые восприняли твои аргументы?

– Нет.

– Я вот знаю Оксану Челышеву – правозащитницу, которая приезжала сюда, на Донбасс.

– Оксана изначально была близка к вашим национал-большевикам, которые теперь здесь воюют.

– Нет, мы просто общались, близка она нам не была. И Станислав Дмитриевский, правозащитник – кстати, основатель Общества российско-чеченской дружбы, – общался с нами. Но в итоге что: Оксана приезжает и понимает всю сложность ситуации. В том числе видит, слышит бомбёжки – когда стреляют с той стороны. И Оксана честно пишет: «ВСУ бомбят и убивают». А её ближайший соратник Дмитриевский пишет: нет, это на Донбассе – фашисты, а украинская армия – это как Советская армия в 1941 году, и она доблестно сражается с донбасскими и российскими фашистами. Ты понимаешь механику этого всего, что у человека в голове? Объясни мне, пожалуйста.

– Смотри, какая интересная вещь произошла. Раньше говорить о революции была прерогатива – радикально «левых», национал-большевиков. А наша либеральная сторона, наоборот, дула на воду, говорила – ни в коем случае! Никакой революции! Опять таки, слезинка ребёнка дороже всего, говорила наша сторона. Сейчас всё перевернулось. Сейчас принципы гуманизма восприняты стороной, которая считалась как бы антигуманной, а либералы вдруг заговорили о революции, всё забыв: и Пушкина, и Достоевского, и Бердяева… колоссальный культурный багаж отринув за одну секунду. И даже Ходорковский уже говорит о революции.

– Как так получилось?

– Они вышли на войну. И выяснилось, что цель оправдывает средства.

– Я всё равно этого не пойму.

– Могу объяснить на своём примере. Меня всегда спасает то, что я всегда себя чувствую на стороне людей. На стороне их достоинства.

– Дмитриевский тоже скажет, что он на стороне людей. Или Ходорковский, кто угодно. Все они так скажут.

– Не на стороне людей, а на стороне их будущего. Они вкладывают в это своё представление о том, как должна состояться жизнь того или иного человека. А я считаю, что если не нацизм, то всё нормально. Если человек живёт так, что он не наносит вреда другому, то он имеет право жить с любыми взглядами, кроме человеконенавистнических. А связано это с Европой или ещё с чем-нибудь – не важно.

Я вообще очень сильно «полевел» в последнее время. Мне, например, кажется, что человеку настолько тяжело живётся в принципе, что любая помощь, любое доброжелательное отношение к нему – это не просто норма, это идеал. Только он сам может проголосовать за своё будущее, которое ему нравится. Но есть какой-то малый народ – я употребляю это словосочетание не в том смысле, в котором этот термин использовал философ Ростислав Шафаревич, – есть малый народ, который узурпировал право на истинное знание о России. И всё! – если этому знанию сама Россия не очень соответствует, то из неё вычитаются какие-то свойства и объявляются недолженствующими.

– На этом месте, быть может, надо вернуться к началу. Потому что если сегодня ты пришёл к таким взглядам, где-то у них должен быть исток. Верно?

– Я формировался в православной патриотической среде. Мой бывший тесть Виктор Аксючиц – довольно известный религиозный философ. В своё время он был депутатом и совсем недолго советником Бориса Немцова, когда тот был главой правительства. Я помню свои восемнадцать – двадцать лет – помню эту наполненность любовью к России. Причём это не была любовь неофита. Я формировался ещё до этого в лоне русской литературы. Но когда я начал работать на радио – это был тоже мой осознанный выбор. И понемногу из патриота с очень демократическими взглядами я становился либералом, который ценил более свободу, нежели справедливость. Вернее, всё это как-то жило во мне параллельно. Патриотическая идея не ушла совсем, а просто была отодвинута на какое-то время, хотя всё равно давала о себе знать. Например, я очень негативно оценивал экономические реформы, которые происходили при Ельцине, команду Гайдара, ограбление страны и нищету колоссального количества людей, которые еле пережили эти времена, а многие и не пережили. Ельцина я не воспринимал абсолютно. В 1993 году, когда был расстрелян парламент, я ушёл с «Радио “Свобода”». Не работал там полтора года. Савик Шустер, который тогда был шефом московского бюро, уговорил меня, в связи с началом второй чеченской войны, вернуться.

– То, что ты делал в Чечне, и то, что ты делаешь здесь: имеет ли это общие черты какие-то? Изменились ли твои оценки первой чеченской и второй чеченской кампании?

– Что касается Чечни, мои оценки не изменились в связи с первой войной и, отчасти, со второй войной тоже. Потому что тогда российской стороне можно было вести себя иначе и не положить такое количество гражданского населения. Всё-таки там десятки тысяч человек погибли. Конечно, не двести тысяч, как утверждают «ичкерийцы». «Мемориал» даёт от сорока до шестидесяти – статистики нормальной до сих пор нет. Помнятся и чудовищные фильтрационные пункты, и колоссальное количество гражданского населения, которое прошло через эту мясорубку, через все эти издевательства. Это всё, на мой взгляд, абсолютно недопустимо.

Во вторую войну вели себя ещё более жёстко, хотя погибших было значительно меньше, потому что люди уже научились многому. В первую войну колоссальное количество жертв объяснялось тем, что люди просто не умели прятаться, не умели себя вести, оберегать себя от обстрелов. К тому же, во вторую войну практически вся Чечня находилась на выезде.

Но я хочу заметить сейчас, что по части издевательств украинцы наших обогнали. Наши проигрывают в этом конкурсе. Возможно, по части пыток и издевательств украинцы имеют куда более серьёзные традиции? Я узнаю́ здесь о том, что происходило с захваченными в плену, – в Чечне о подобных издевательствах никто слыхом не слыхивал…

Из дня сегодняшнего по итогам чеченской войны могу сказать: конечно, с этим нужно было что-то делать, потому что весь Кавказ трещал по швам. Если бы на самом деле вот это ваххабитское подполье сумело выйти из национальных квартир – потому что оно всё же оставалось обособленным, каждое подполье в пределах собственной республики, – то последствия могли бы быть гораздо более серьёзными. Это был наш опыт борьбы с ИГИЛ. Это была вещь необходимая, и задача была решена. И вот это можно полностью поставить в заслугу руководства России. Ваххабитское сопротивление оказалось вытеснено за пределы России, что очень важно. И сейчас его, между прочим, уничтожают на территории Сирии, что тоже представляется необычайно разумным. Но главное сегодня происходит здесь. Я вообще считаю, что Донбасс – в авангарде русского мира.

* * *

…В хорошем настроении я выпил свою рюмку, и Бабицкий вызвался меня довезти к месту моего обитания.

Выяснилось, что он здесь взял внаём «копейку», которая к тому же не заводилась, поэтому Бабицкий всегда парковал её на пригорке – благо, Донецк город неровный, на холмах построенный.

Мы уселись в машину, Бабицкий включил зажигание, снял машину с ручника, поставил на нейтралку, мы покатились, потом врубил первую – и мы завелись.

Был уютный осенний вечер, почти ночь, и в который раз я думал о том, что Корней Чуковский был прав: в России надо жить долго. Умные люди в России меняются так, что их, усни ты лет на двадцать, можно и не узнать.

Вернувшись в своё пристанище, я вдруг вспомнил эту аналогию бывшего товарища Бабицкого – про Крым и комнату из коммунальной квартиры, которую Россия прибрала.

Это ведь по-своему трогательная аналогия, которая неизбежно характеризует, насколько материалистично, меркантильно сознание людей.

Но даже если принять эту аналогию во внимание, всё равно ведь смешно.

В доме, где случилась такая беда с крымской коммунальной комнатой, случалось всякое.

Там, к примеру, жило одно семейство, которое буквально в ежедневном режиме приходило в другие комнаты, разносило там в хлам всю мебель, сбивало люстру, убивало отца семейства, и потом объявляло семье: ваш отец был мерзавец, он готовил большую войну против соседей, но теперь вы спасены. На правах спасателей теперь мы будем пользоваться вашим водопроводом, газопроводом, да и вообще всем, что у вас тут течёт из кранов.

Однажды несколько сильных семейств, собравшись вместе, пришли в отдельную квартиру, и объявили: ребята, теперь вы будете жить отдельно, нет у вас никакой семьи. Давайте вы лучше будете резать друг друга. И разделило эту квартиру на семь частей, или даже больше…

Иногда самое сильное семейство приходило в гости к другим семействам и подбивало их на очередной подвиг: а давайте, говорило оно, разнесём в хлам пару комнат на третьем этаже, и одну на втором – вы же видите, как они там себя ведут?

И они, хоть и нехотя, но шли. И разносили в хлам целый этаж, комнату за комнатой.

Оттуда в ужасе бежали, потерявшие кров, жильцы, и эти же семейства, что устроили погром на целом этаже, изнемогая от собственного милосердия, принимали и кормили незваных гостей.

Но те отчего-то не отвечали им благодарностью, и порой даже пытались изнасиловать жену отца семейства, или учили детей в этом семействе своим молитвам.

Ещё в большом доме жило семейство, которое однажды въехало в комнату на тех основаниях, что там жили их предки несколько тысяч лет назад.

Всё, вроде бы, было оформлено вполне законно, но в отместку в эту комнату стали прибегать подростки из соседней комнаты и бросать бомбу то прямо на обеденный стол, то в вазу с цветами, то в ванную, где кто-то мирно пытался мыться.

В этом безумном мире – где всё грохотало и дымилось, где одна семья бросалась с диким криком на другую семью, пожелавшую отделиться, – причём не просто бросалась, а поджигала дверь, порог, полы, детские игрушки соседу – и упоённо наблюдала за результатом, – в этом самом мире оставались люди, которые старательно видели только какую-то одну часть реальности, очень маленькую, совсем крохотную: словно они всю жизнь наблюдали за миром из-за плинтуса, или в дверной глазок, или из-под сахарницы.

…Аналогия с коммунальной квартирой оказалась, при всей своей глупости, крайне увлекательной темой для размышления. Перебирая комнату за комнатой, куда проще заснуть.

Если, конечно, поблизости не стреляют.

К сожалению, люди, придумывающие аналогии, крайне редко живут в мире, где падают бомбы.

Обычно они ужасно страдают из-за Крыма, словно там случилось самое страшное побоище на их веку. Но, между прочим, крымская история знаменательна тем, что это самый малокровный раздел, случившийся за целые десятилетия.

Но кого ж это волнует.

На Донбассе могло бы случиться то же самое: если б Европа и США были действительно заинтересованы в демократии и честном разделе имущества.

Но в этом были заинтересованы только жители Донбасса.

Часть третья

Донбасс приходит за своим

Рассказывали так.

– Когда из Донецка повалили прочь богатые люди, по странному стечению обстоятельств выяснилось, что огромная их часть работала в таких учреждениях, как прокуратура, полиция, а кто-то, к примеру, трудился начальником паспортного стола. И все съехали. Включая начальника паспортного стола. Они ещё и печати забрали с собой.

Чтоб, видимо, повысить собственную значимость.

Не просто человек – а человек с печатью. Можно в минуту одиночества вытащить белый листок и поставить на нём печать. Даже две.

Все эти годы в ДНР и ЛНР, я удивлялся на огромное количество пустых особняков.

Поначалу, что скрывать, часть этих особняков занимали ополченцы – но масштабы экспроприаций преувеличивать не стоит. Скажем, Донецк был очень богатым городом – там строили такие большие особняки, что в одном могла рота «сепаров» поместиться. Так что все ополченцы вместе взятые, при всём желании, могли заполнить только процентов пять коттеджей – да и то лишь тех, что располагались «в шаговой доступности» от «передка».

Потом ополчение распределили (а иной раз можно сказать – разогнали) по казармам, и теперь дворцы стоят как архитектурные памятники.

Упорядочивать жизнь без печатей, списков и прочих реестров было крайне сложно. Управленческий аппарат исчез почти безвозвратно. Это наводит на смутные мысли: может быть, и в России все эти люди, которые так ласково смотрят на нас с предвыборных плакатов, или пекутся о нас в судах, социальных конторах и паспортных столах, – они в трудную минуту оставят нас? Одних!

Догадываюсь, что весь этот управленческий, такой незаменимый аппарат донецких и луганских чиновников первый год потирал руки: скоро-скоро у вас всё рухнет, и вы позовёте нас, как призывали варягов в своё время, ибо «порядка нет».

Потом пошёл второй год, следом третий, и на руках стали появляться нетрудовые мозоли: потираешь-потираешь, а праздник всё не настаёт.

Жителям Донбасса придётся ещё не раз поимённо вспоминать тех упрямцев, что взяли в свои руки «коммуналку», общественный транспорт, банки, полицию, пожарную службу, и даже СМИ: журналисты ведь тоже разбежались! целыми телекомпаниями уходили в неизвестность!

А медицинские службы? Когда раненые и покалеченные стали поступать десятками, а потом и сотнями? И свои, и те, что стали чужими?

Донецкие врачи только спустя год после начала войны стали получать республиканские зарплаты. А до этого на них был огромный объём работы – ампутации, раненые, и то, и сё, и они выполняли свой долг с честью.

– 21-я больница есть в Октябрьском районе. Там Надежда Ивановна – просто героическая женщина! – рассказывали мне, – Она стала точкой сборки для всех жителей этого посёлка. Её больница, в некотором смысле, – как дом Павлова в Сталинграде. Главный врач сбежал, она взяла больницу в управление, и у неё получилось. Вот она теперь главврач. Там в окрестностях есть большие дома, где по несколько человек оставалось, и они все бежали в больницу укрываться от обстрелов. В больницу тоже прилетало бесчисленное количество раз, но за счёт того, что это массивное здание, выдерживали стены. Это прифронтовая больница!.. А коммунальщики? Это героические люди! Прошлым летом ВСУ разбомбили специальную фильтровальную станцию верхнехарьковского водохранилища. Жара, степь, миллионный город без воды. Два человека героически погибли при ремонте, но дали воду миллионному городу… За два года тридцать девять человек в Донецке из числа коммунальщиков погибли при исполнении своих обязанностей. Им всем нужно давать героев ДНР.

Люди в Донецке – самый важный ресурс. Особенно те, кто все эти два года, или большую часть военного времени, пережили дома – заново запуская все механизмы и шестерёнки остановившегося государства.

* * *

Являясь по утрам к главе ДНР Александру Захарченко на планёрку, я всякий раз слышал информацию, которая не уходит в печать: сегодня с той стороны столько-то погибших, с нашей столько-то… Сегодня с той… с нашей…

В 2016, 2017, 2018 годах то и дело случались дни, когда ополченцев погибало больше, чем в самые жаркие периоды весны-лета 14-го. С украинской стороны потери были соответствующие.

Снайперские дуэли, миномётные обстрелы позиций, вылазки диверсионных групп – это превратилось в ежедневную, непрестанную, назойливую реальность. Время от времени Донецк снова начинала обстреливать артиллерия. Иногда «вэсэушники» захватывали какие-то деревни в нейтральной зоне. Потом их оттуда выкуривали.

И так беспрестанно.

Спустя год, другой, третий, четвёртый, пятый после начала войны Донецк оставался даже не прифронтовым городом, а – фронтовым. Разве что перестали летать бомбардировщики, и стоящие в полной боеготовности армии больше не отвоёвывают друг у друга крупные города. Но возле Донецка, непосредственно на его окраинах, по-прежнему такое количество украинских войск и техники – что здесь, в России, никакая человеческая нервная система не выдержала бы знания об этом.

Представьте себе на минуту: вот вы живёте в своём городке, испытываете волнение по поводу курса рубля или «двоек» ребёнка в школе, и вдруг выясняется, что на городских окраинах сосредоточено, скажем, двадцать тысяч войск потенциального противника, бронетехника; артиллерию якобы отвели подальше – но, если что, мощностей у неё хватит, чтоб снести пол города, не сдвигаясь с места. И наступление может начаться в любую минуту.

Что вы будете делать?

Помню, когда был Майдан, вся эта майданная публика ежедневно строчила в блоги: «Сообщили, что в Киев завтра войдут российские танки! Сообщили, что в город вошёл российский спецназ! Сообщили, что за городом высадился российский десант! И боевые морские котики в Днепре ещё…»

Истерика ни на минуту не прекращалась.

И сравните с дончанами. Никакой суеты, никакого шума. Каменный характер.

Шахтёрская работа – она отражается на психотипе.

Фронтовой Донецк – если смотреть внешне – никогда ничем не отличался от любого российского города; разве что в лучшую сторону. Горят вывески, открыты магазины, театры и кино; как правило – отличные дороги (только не возле самой «передовой»), фонари сияют, огромное количество автотранспорта, в том числе и общественного…

Я ещё помню, как я на своём джипе ездил в 2014-м по полупустому городу на аварийках (так ополченцы обозначали себя, чтоб им уступали дорогу), и все, кому надо, – знали мою машину, потому что других джипов с российскими номерами в городе не было, или почти не было. Уже в 15-м я терялся в общем потоке, и за езду на аварийках ополченцев штрафовали, и правильно делали.

Знаете, чем Донецк отличается от наших кавказских «непризнанных республик» – Абхазии, Южной Осетии? Там следы войны были очевидны даже пять дет спустя. В Донецке же всё латалось немедленно, на следующий день. Если вы там не были во время войны и приедете сейчас, подумаете – ничего там и не было. А там было такое, что не приведи Господь.

Людей с оружием на улицах нет вовсе. Где война, какая война?

В кафе – как правило, полных кафе – сидят чудесные донецкие девушки и пьют свой капучино.

У донецкого студенчества возникла реальная возможность проверить на своём опыте возможности «вертикальной мобильности». Я был на нескольких встречах Захарченко со студентами: всякий раз он объявлял, что ждёт – немедленно, завтра же – с каждого курса по десять отличных ребят, не обязательно отличников. Все будут распределены по различным ведомствам администрации. Те, кто отлично проявят себя, – получат должности.

Всё следующее утро в администрации принимали студентов. Являлись хорошие ребята, выглядели как настоящие московские хипстеры, внешний их вид ну никак не говорил о том, что они живут у фронтовой линии.

Поинтересовался как-то у Трапезникова: а из бывшего руководства никто не вернулся?

– У нас есть такой город – Ждановка, – ответил он мне. – Тот, кто был мэром до войны, – мэром остался и сейчас. Рейтинги у него высокие, люди о нём хорошо отзываются: порядочный. Из бывшего руководства в правительстве работает один человек. В своё время он был замминистра ЖКХ Украины. Грамотный работник, и мы даже попросили, чтобы МГБ его пропустило: никаких плохих дел за ним не числится.

Собственно, всё. Два исключения. Ну, может, мы кого-то забыли в том разговоре. В любом случае: государство начало строиться с низовых отметок.

Непостижимым образом новый кадровый состав очень скоро показал удивительные результаты.

Доказать это просто: уже в 2015 году налогов на той территории Донбасса, что контролировало ДНР, собрали больше, чем в последнем довоенном году.

Объяснение элементарно: всё то, что «серьёзные люди», «опытные управленцы» и «незаменимые аппаратчики» уводили по сложным схемам в параллельное пространство – пошло, наконец, в карман республики.

И это ещё при том условии, что часть производственных мощностей оказалась разбомблена, а многие экономические связи разорваны.

Право слово: у дончан есть чему поучиться.

В их выдержке, в их умении улыбаться и сносить истинные невзгоды – видно большое, почти религиозное чувство человеческого достоинства.

Эти люди и есть – элита и аристократия. А самозванцы убежали.

* * *

Завершая эту тему, несложно догадаться, в чём кроется причина физиологической неприязни ко всей донецкой и луганской истории части московских приятных юношей из отличных кафе, девушек из красивых глянцевых журналов, персонажей, поставивших принципом «родина там, где тепло», мужчин, не всегда похожих на мужчин, и женщин – на женщин, бешеных пацифистов, влюблённых в майдан поэтесс, светских львов и шакалов, неустанных борцов со сталинизмом, а также с вечным русским крепостным правом.

Неприязнь их строится на знании о том, как скоро в Донецке их прогрессивное всепобедительное большинство оказалось никчёмным, смехотворным меньшинством.

Этих людей ведь никто не выкидывал прочь из их офисов и квартир, из их журналов и со светских раутов. Ничего такого не понадобилось. Просто разом их мир исчез.

Но с их миром не исчез мир! Что оказалось крайне удивительным.

То есть их нет – а остальные люди есть, и умудрились не умереть, не исчезнуть с лица земли, не деградировать, не распасться на атомы.

Как же так?

Ведь всё держалось на них – на их журналах, на их холдингах, на их компаниях и кампаниях. Всё решалось – ими и только ими, на их конференциях, в их корпорациях, на их двусторонних, закрытых и открытых переговорах, на их тет-а-тетах и тёрках.

Они «платили налоги»! Но теперь не платят. И что? Почему всё по-прежнему на месте? Огромная часть этой публики съехала прочь: звезды Инстаграмм, руководство «Донбасс Арены», главы корпораций, держатели акций и креативные менеджеры, – и уже третий год они пытаются объяснить друг другу, что Донецк захватили бандиты.

А в Донецке просто живут люди.

И если бы их не бомбили, исчезновения подавляющего большинства креативной элиты они просто бы не заметили.

Те, что так трепетно страдают у нас, в России, от донецких и луганских событий – подсознательно испытывают тот же самый ужас. Что однажды случится день, когда они могут вообще не пригодиться. И мир не рухнет.

* * *

Я как-то подметил для себя, что у большинства начальников в донецкой администрации работают секретарями деловитые яркие девки, а у Захарченко секретарь, скажем так, другого типа.

В приёмной его трудилась женщина лет сорока пяти, безупречный, судя по всему, психолог, замечательно совмещающая радушие и строгость в одном лице. Радушна она была до такой степени, что сердце иной раз таяло от её доброго – нет, не слова, а просто взгляда; и строгая настолько, что если она была чем-то недовольна – я чувствовал это через дверь, и с трудом не вставал, когда она заходила.

Ругала она меня обычно, если я рисковал закурить в кабинете Захарченко: его самого никак не могли отучить от сигарет, а тут ещё этот понаехавший из России дымит с ним заодно.

Даже если я успевал забычковать свою сигарету и пепельницу переставить на стол главы, секретарь по незримым для меня признакам определяла, что я тоже курил.

И мне становилось стыдно, почти как в детстве.

В очередной раз Захарченко сидел без сигарет (я с некоторой иронией предположил, что секретарь нашла возможность отбирать у главы сигареты, обыскивая его при входе) и стрельнул у меня. Это дало мне моральное право закурить тоже.

Глава ждал журналистов и явно чувствовал себя как накануне самого нелюбимого урока.

Захарченко не политик в том смысле, в котором современные политики так себя именуют, – уже потому, что не получает удовольствия от звука собственного голоса, прений, конференций, сольных выступлений и всего тому подобного.

Помощник Захарченко по всей этой работе каждые три дня мягко сетовал: Александр Владимирович, уже неделю вас не было в эфире… Уже две недели не было встреч с журналистами… Уже три недели не появляетесь на экране…

Если Захарченко всё-таки соглашался на публичные встречи, то за час до выступления он выбрасывал в ведро все заготовленные для него тезисы – правда, внимательно прочитав перед этим, – и шёл выступать «своими словами».

В тот раз повод для встречи был очевидный и особый: Служба безопасности Украины провела в Красногоровке – городке неподалёку от Донецка, занятом ВСУ, – масштабную зачистку. За день задержали 86 человек.

Пока журналисты устанавливали свои камеры, Захарченко вертел в руках нож (у него дома целая коллекция холодного оружия, и стрелкового – на роту минимум).

Журналисты отчитались, что готовы, – Захарченко убрал нож, и тут же начал говорить:

– …В 1943 году каратели точно так же зачищали Донбасс: арестовывали, бросали в машины, увозили куда-то и… всем известно, чем это закончилось. В Красногоровке почти все задержанные – мужчины призывного возраста, и где они окажутся, предположить трудно. Скорее всего, в окопах, прикованные к пулемётам, чтобы не убежали. Хотя надо обратить внимание на одну вещь: в Красногоровке у якобы «сепаратиста» изъяли пистолет Стечкина. Я, как военный, могу сказать, что пистолет Стечкина – очень редкое оружие, которое не каждому даётся. Это оружие СБУ и вообще спецподразделений. Понимаете, к чему я веду? Они просто взяли то, что имелось под рукой, нацепили на пояс своему актёру, показали на камеру, что в Красногоровке находятся люди, которые владеют пистолетом Стечкина, арестовали и вроде как увезли допрашивать. Но, скорее всего, человека с пистолетом Стечкина, в отличие от всех остальных задержанных, выпустили через двадцать минут. Однако для продления санкций против РФ, показательных задержаний и предотвращённых терактов, которых ни у кого не было в планах, – вполне хватает. На днях Порошенко заявил, что нужно не просто продлить, но и ужесточить санкции против России. Именно этим и нужно объяснять то, что произошло в Красногоровке.

…Сразу после журналистов в кабинет к Захарченко пришёл ответственный человек с новостями по поводу того, что творится в Красногоровке.

Оказывается, там началась ротация.

В городок, находящийся на линии разграничения, ввели 600 бойцов из спецподразделений и нацгвардии. И за сутки городок перевернули вверх дном. Видимо, всё совпало – СБУ проводило показательную проверку, вновь прибывшие «знакомились» с населением, а «дембеля», которым всё равно тут уже было не жить, напоследок, под шумок, решили поживиться. Если их не впускали – выбивали в домах двери. В квартирах для вида искали что-нибудь запрещённое, но выносили всё, имеющее ценность.

– Наших ребят не задержали ни одного, – снизив голос, с лёгкой усмешкой, сообщил ответственный человек. – Все задержанные 86 человек – с улицы.

Захарченко никак не отреагировал, просто кивнул.

Действительно, если 86 человек просто с улицы, а их сейчас там терзают на предмет сепаратистской деятельности – чему тут радоваться. Что взяли не тех?

* * *

Та история в Красногоровке спустя некоторое время получила продолжение, о котором в качестве иллюстрации стоит рассказать.

Глава военно-гражданской администрации города, или, точнее сказать, гауляйтер Олег Ливанчук однажды разоткровенничался и дал подробное интервью, где в числе прочего осветил взаимоотношения военных, несущих службу в зоне АТО и местного населения.

«Нам их перевоспитывать надо очень долго, – чеканил Ливанчук. – Не работают наши спецслужбы. Тут людей надо заставлять любить Украину силой».

– А это как – заставлять любить силой? – не без удивления поинтересовался журналист.

«Очень просто. Хочешь получить буржуйку? Люби Украину. Пиши сочинение.

…У меня директора школ пишут сочинения о том, как они любят Украину. Я их так воспитываю. Говорю: не дай бог услышу в школе русский язык (хотя сам по-русски разговариваю) – выгоню нафиг!

“Мы любим Украину”, – говорят. Любите? Сели и написали сочинение! Завуч одной из школ как-то квакать начала… Я её заставил написать объяснительную. Она написала. Я посмотрел – а где, говорю, в этой объяснительной о том, что ты не любишь Захарченко? Что он виновен в этой войне и так далее?.. Отправил её.

Через двадцать минут заносит – “Слава Украине! Героям слава!” А потом она у меня отрабатывала: две недели ходила с флагом. Все мероприятия – а она с флагом ходит. Сепарка. Жёсткая. В итоге нервы у неё не выдержали – написала на увольнение. А сейчас я вот в школу захожу, а они все – на украинской мове говорят. Я их разрываю тут за это».

Когда, мягко говоря, не очень умные люди в Киеве или в Москве начинают рассказывать, что Донецк или Луганск находятся в плену у террористов и жители этих городов втайне мечтают о возвращении на Украину, с ними не стоит спорить – им надо всего лишь дать прочесть интервью этого гауляйтера, который прямо говорит о Красногоровке – то есть, о целом городе, который вполне может служить и примером, и показателем: «Есть здесь и проукраинские люди. Есть. Но на весь город я, может быть, человек 50 знаю тех, кто за Украину».

– Из десяти тысяч? – переспрашивает журналист.

«Из десяти тысяч. Простейшее. Вот мы на мероприятия собираемся – День вышиванки, День флага, другие государственные праздники. Человек десять могут взять флаги наши, символику нашу. Остальные – нет».

Вот вам и вся арифметика.

Ливанчук даже знает объяснение, отчего так сложилось: «Восточная Украина – это Сумщина, Харьковщина. Слобода. Что такое слобода? Это нейтральная территория между двумя государствами, куда высылали маргиналов и преступников. А гены ж не поменяешь. В генах многое зарождается. Вот тебе и генофонд. Его выводить надо, его размешивать надо. Хоть это жестоко, но надо реально на вещи смотреть… Всех зеков сюда направляли. Нигде они не нужны были в нормальных городах – их сюда. Вот тут и родилось это поколение. Одно, второе, третье, четвёртое…»

Если без обиняков, то сказанное гауляйтером, во-первых, ложь – Донбасс не Магадан, ничего подобного здесь не было, а во-вторых, вот конкретно это – всё-таки уже натуральный нацизм. Когда неприятие насаждаемого вульгарного «украинства» объясняется «генетическими» причинами, других определений искать не стоит.

Нет, можно, конечно, сказать, что этот тип – кретин; но по факту – он всё-таки глава администрации, а не пациент психбольницы.

– Как считаете, что делать с теми, кто на референдум ходил? – поинтересовался у Ливанчука журналист, имея в виду проведённый на всей территории Донецкой области, в том числе в Красногоровке, референдум о независимости – поддержанный абсолютным большинством местных жителей.

Ответ был: «Только фильтровать. Только садить. Только через суды. Сначала надо поменять судебную систему, чтобы она была объективная. И всё. Судить, судить, судить. Кому-то реальный срок, кому-то – условный. Но чтоб это ложилось на них на веки-вечные».

Иного плана у новой власти нет и быть не может.

И что они хотят получить в ответ?

Предварительным итогом работы Ливанчука и периодическим образцово-показательным рейдам ВСУ с целью то ли поиска городского подполья, то ли мародёрства, стала страшная новость: в Красногоровке неизвестные подожгли баню с отдыхающими участниками АТО. Трое украинских военнослужащих погибли.

* * *

О мародёрстве, царящем в местах дислокации ВСУ, в какой-то момент начали писать даже украинские СМИ – не очень, мягко говоря, склонные к таким откровениям. Но игнорировать это стало совершенно невозможно, когда одновременно взбунтовались почтамты в нескольких, включая Красногоровку, городках: количество многокилограммовых посылок, которые служивые шлют домой, в свои, как правило, западноукраинские области, превысило все мыслимые нормы. Поезда и фуры оказались не в состоянии вместить всё это добро. Тем более что на почтамтах работают люди, живущие в тех же самых населённых пунктах: они отлично понимали, откуда это добро взялось и куда направляется. Видимо, к той самой мамке, которой пообещали шесть батраков.

Я спросил у Захарченко – помнит ли он какие-то самые нелепые случаи мародёрства участников АТО?

– В Славянске сняли… кованые ворота. А что – хорошая же вещь. И почтой отправили домой, представляешь? Документально зафиксированный случай…

А из одного дома вынесли даже унитазы. Мне хозяин дома сказал: «Я, – говорит, – понимаю, зачем они унесли их. Они моют унитазы в Европе – и для того, чтобы не терять навыков, должны постоянно тренироваться. Но вот зачем они кафель сорвали с кухни, понять не могу…» Это в Песках было. Приехали в зону АТО – и драят унитазы. За смену нужно выдраить сто штук. Могу себе это представить…

Снимали памятники с могил, забирали микроволновки, утюги, подушки, бельё – у них же это называется «секонд-хенд». Жене муж привезёт норковую шубу, золото. «Это я, скажет, в секонд-хенде купил в Донецке».

Ещё был случай, когда мне хозяин одного разграбленного дома рассказывал – причём мужик, который сразу признался, что «болеет» за Киев и против «сепаратистов», его два раза грабили – сначала «наши», казаки, а потом «укропы». «Ты знаешь, говорит, что “ваши” взяли? Сняли две картины, камеры видеонаблюдения и три тома Дюма забрали. И всё! А когда пришли “наши”, ну, то есть, с украинской стороны, они вымели всю квартиру, включая паласы, посуду, бельё, детские игрушки и обувь».

* * *

Отношение украинской власти к своим силовикам и боевикам – другой вопрос, заслуживающий детального разговора; а лучше суда, и суд этот должен произойти в Киеве.

Впервые, помню, эту тему поднял Виктор Яценко: развивая свою мысль о нынешнем состоянии украинской государственности, он вдруг вышел на совсем неожиданную тему.

– Украина – богатая страна, – говорил Яценко. – Но вместо того, чтобы хоть что-то сделать, они только воруют и делают ритуальные жертвоприношения. В жертву они приносят своих же бойцов. Помню, как они шли в Шахтёрске между двух высот и сколько их там поубивали. Тогда за восемь часов были убиты не десятки, а сотни человек! Я это видел собственными глазами!

Спорить с Яценко я не стал, но подумал, что трагедия в Шахтёрске – всего лишь следствие бездарности украинских военачальников.

Однако спустя некоторое время судьба свела меня с одним из ополченских командиров, который считал, что по поводу этой темы давно пора звонить во все колокола. В ряде случаев, утверждал он, украинская власть сознательно гонит на убой те или иные подразделения. И более того: эти случаи конкретно называл.

(Он воевал год – и в ДНР, и в ЛНР, был дважды контужен в боях, и опыт имел отменный.)

– Для начала, – рассказал он мне, – стоит вспомнить, что в большинстве наступательных штурмовых операций принимали участие бойцы «Правого сектора». Штурм – это самый опасный вид мероприятий сухопутных войск. Пример: бой 12 мая 2014 года у посёлка Карловка, где была устроена засада на колонну батальона «Донбасс» – его нам «слили» прямо из Киева, по звонку. Потери батальона «Донбасс» были свыше девяноста человек. Идентичная история: в июне 2014 года под Луганском уничтожена колонна батальона «Айдар», потери – более пятидесяти человек. В обоих боях я лично принимал участие.

(Стоит заметить, что командир батальона «Айдар» Сергей Мельничук позже публично объявил, что в руководстве, разрабатывающем боевые операции, есть предатели, сливающие информацию российским спецслужбам.)

– Штурм Саур-Могилы силами нацбатальонов, – продолжает мой собеседник, – та же история, потерь было запредельно много, и по большей части они были бессмысленны. Далее: Иловайский и Изваринский котлы. Мы с моим отрядом захлопнули Изваринский котел, заняли две стратегические высоты и осуществили зачистку Власовки, Никифоровки и Королёвки. В обоих случаях отношение к личному составу со стороны украинской власти не просто преступное, а – осмысленно преступное.

Да взять даже распиаренных в СМИ Украины «киборгов» в Донецком аэропорту – их туда «сливали», отправляли на убой в никому уже не нужный, окруженный с трёх сторон опорный пункт – погибших до сих пор под завалами находят.

Штурм Широкино и последующее удержание – за тот период батальоны «Азов» и «Донбасс» были два раза выведены на перегруппировку по причине больших потерь.

Я называю лишь известные лично мне или очевидные всем случаи: уверен, их было многократно больше.

…Разбирать механизм всех вышеперечисленных и не названных трагедий крайне сложно – понять, где предательство, а где халатность, а где и первое, и второе, и какие-то ещё, не учтённые нами факторы. В любом случае показательно, что о прямом сливе «правосеков» и прочих, зарытых по всему Донбассу «киборгов», говорят сами же ополченцы.

Яценко с вовсе несвойственным ему пафосом сказал, после того как изложил суть бойни в Шахтёрске: «Увидев, как они относятся к своим же – я понял, что нахожусь на стороне добра».

Те украинцы, которых власть в очередной раз оставила умирать под Дебальцево, должны были бы, по доброму разумению, сделать вывод, что они находятся на какой-то иной стороне.

Ну, правда?

Нельзя так долго прощать то, что прощения не заслуживает.

* * *

Есть минимум ещё одна тема, заслуживающая рассмотрения.

Свидетельств, когда на оставленных украинскими добробатами позициях обнаруживают те или иные наркотики – слишком много, чтобы считать их выдумкой.

Не ставя себе целью обобщить и систематизировать избыточную и разнородную информацию, сошлюсь на прямую речь всего лишь нескольких ополченцев: каждый из них начинал с рядовой должности и дослуживался до командирской.

– Ещё только когда всё начиналось, – рассказывает первый из моих собеседников, – мне пацаны с Карловки звонили и говорили, что противник долбится чем-то серьёзным: потому что бежит даже после попаданий в броник и в ноги по мясу. Бойцы с Петровской комендатуры говорили: брали с батальона «Азова» в плен бойцов – одни и те же синдромы: вообще не чувствуют боль дня два-три, а потом начинаются жёсткие отходники.

Ещё бывало такое: когда диверсантов чем-то обкалывают и дают вводную – таких торпед засылали в город под видом гражданских. Но беда в том, что они сильно палевные. Последний раз двое таких пассажиров пытались ворваться с гранатами в маршрутку, полную людьми на «Текстиле» – это район Донецка – минувшей зимой. Сейчас такого меньше: в город сложно попасть.

Из личного опыта помню следующее. В Иловайске те штурмовые группы, что от нас огребли, тоже явно долбились. Я был в местах их расположения: в метрах ста-двухстах от нас лежал «Буторфанол» и антишоковые препараты, а вот в метрах шестистах – шприцы пятикубовые; и ещё я обратил внимание, что очень много было там по посадке обёрток от шоколада. Как будто они в посадку уходили обжираться сладким! А потом у нас был случай: один из наших вновь прибывших бойцов ушёл сильно в неадекват: хотел с деревянного автомата стрелять и видел, как «Грады» на Симферополь летят. У нас такое впервые было – мы его отвезли на штаб, – а там Боня, – женщина, командир разведдиверсионной группы, – сразу сказала, что парень явно попользовался тем, что осталось после «Азова»: снова те же симптомы, и он тоже только сладкое жрал, и воду пил непрестанно. От сладкого вроде бы держит дольше: до недели. В общем, когда его отпустило, он признался, что у пленных отобрал наркоту.

Когда я воевал в Донецком аэропорту – там тоже находил шприцы, но уже не так много, как в Иловайске. Их легко определить, медицинские они или с «ширкой»: если рядом ампулы – то значит нормально, а если просто шприц и ещё кровь в остатке, то… понятно что. В девяностые я такого в подъездах и на чердаках, где тусили наркоманы, повидал.

– Ещё июне-июле 2014 года, когда Луганск был окружён, – рассказывает другой мой собеседник, – было несколько случаев наступлений на позиции ополчения в полный рост. С учётом того, что военного смысла такие атаки не имели никакого, то ополченцам сразу стало ясно, что боевики «добровольческих» батальонов и нацгвардии ходят в атаки «обдолбанными»: употребляют какие-то вещества, которые подавляют чувство страха и делают их совсем неадекватными. Позже, когда войска хунты удалось отбросить от Луганска, в местах, где ранее располагались различные их подразделения, мы не раз находили следы явного употребления обычных наркотических средств. Так было, например, в помещениях освобождённого от батальона «Айдар» гольф-клуба под Луганском, и в домах села Шишково Славяносербского района ЛНР, где базировалось одно из подразделений ВСУ. Это всё давно ни для кого не секрет.

– Это произошло при разборе записи видеорегистратора, – рассказывает третий мой собеседник. – Когда группа разведки под видом гражданского населения вернулась с задания по объезду территорий, контролируемых ВСУ. Один из присутствовавших на совещании командиров обратил внимание на заснятый на видео таз с лимонами в момент, когда группа проезжала блокпост, контролируемый бойцами «Правого сектора», и пояснил, что лимоны используют амфетоминозависимые наркоманы для снятия отравления. Участники операции подтвердили, что практически на всех блокпостах «Правого сектора» фиксировалось наличие лимонов в большом количестве.

Жуткий случай произошёл в начале июня 2014 года, когда я с группой впоролся в досмотровую группу батальона «Донбасс» и мы приняли бой. С расстояния в 20–25 метров я выстрелил в противника, видел, как пули попали в живот и в правую руку, раздробив её, но нападавший попытался перехватить автомат левой рукой для дальнейшего ведения боя. И это при попадании в тело и дробящем попадании в конечность! В других случаях хватало перебить конечность, чтоб противник полностью вышел из боя… Я выстрелил ему в голову.

В очередной раз я столкнулся с подобным под Широкино в ноябре 2014 года, когда разведгруппа под командованием новосибирца с позывным «Длинный» взяла языка из батальона «Азов». Его притащили в батальон, и мы попытались провести допрос, но не было никакого результата. Его состояние было крайне неадекватным. Я распорядился начмеду батальона дать медицинское заключение о состоянии задержанного. Его заключение было безоговорочным – «язык» находился под воздействием какого-то сильнодействующего препарата, предположительно, амфетаминовой группы. В точности данного заключения сомневаться не приходилось, так как начмедом батальона был действующий врач из Новосибирска, заведующий торакальным отделением горбольницы.

…Это, повторюсь, наблюдения всего лишь нескольких ополченцев, и я осмысленно не привожу ещё множество подобных свидетельств, потому что так или иначе они все воспроизводят друг друга.

* * *

Передо мной вовсе не стоит цель показать действия украинских силовиков в дурном цвете: вот-де, мародёры и наркоманы, которых кидают свои же командиры. Конечно же, и наркоманы там не составляют большинства, и мародёрством занимаются далеко не все. Хотя что есть – то есть.

– …А украинская армия? Можно вспомнить какие-то вещи, связанные с тем, что их бойцы отлично воюют? – не раз допытывался я в своих разговорах с теми, кто мог на эти вопросы ответить.

Моторола, заслышав такую тему, сразу отмахнулся: сказал, что отдельные случаи вспоминать не хочет, но по итогам видно – воевать они любят издалека; лучше отбомбиться сорок раз по разу, и потом ещё раз сорок раз, – а едва начинается беда – Иловайск, донецкий аэропорт, Дебальцево, – сразу просят мира.

– Они ж ни одного города с боем не взяли за всё это время, – в своей словно ругающейся манере говорил Моторола, время от времени матерясь: примерно каждые три слова. – Они же входили только в оставленные города! О чём может речь идти?

Захарченко поначалу говорить об этом вообще не хотел, но потом всё же рассказал.

– Ты знаешь, вот крайний раз у меня случай был, когда мы брали Дмитриевку. Дубровка и рядом стоит высота. Пока штурмовали, с этой высоты бил по нам один такой с позывным Араб – артиллерист от бога. Так клал: ну, красавец.

– А откуда ты позывной его знаешь?

– Ну дык, мы даже с ним базарили по рации. Я матюкался, он матюкался. На высоте той ещё со времён Отечественной войны остались позиции, бункера, вся херня: немцы заготовили. И они там установили пушки, и по нам долбили просто чудовищно. Короче, нашего Кота – это позывной – такая жизнь достала. Он говорит, всё, Батя, я сейчас беру ребят, и мы за ночь всю их команду вырежем. Кот реально заходит в тыл, у дороги ложится в лёжку, ждёт Камаз с боеприпасами. Камаз этот они хлопают, вырезают сопровождение и водилу, залезают в машину и прямо в ней заезжают на батарею. Высыпались, перестреляли расчёты, взорвали пушки. Там стояло украинское охранение, десантура – они начали уходить, но уходить по-глупому: не знали, куда им соваться. Мы Дубровку уже взяли тогда, а они пошли на КПП Мариновка, прямо к нашим погранцам. И когда украинскую десантуру закрыли в лесопосадке, они по рации вызвали огонь на себя. В итоге и украинскую десантуру, и наших перебили: всех вместе… Вот это было.

– …история… – сказал я.

– Это было первый и единственный раз, – сказал Захарченко. Но тут же передумал: – Был ещё случай: один у них упёрся с пулемётом, все уже позиции оставили, а пулемётчик последним сидел. Его никак взять не могли, а в оконцовке он подорвал себя и тех двоих, которые к нему заскочили. Гранату дёрнул. Такое тоже было.

…Вечером того же дня мы сидели в кафе «Легенда» с одним моим добрым знакомым из ополченцев, и чтоб тему закрыть, я и его спросил о том же самом.

– Ты можешь сказать что-нибудь хорошее про бойцовские качества украинских «силовиков»?

– В добровольческом батальоне «Донбасс» я видел реально хороших пацанов, – ответил он готовно. – Как красиво они выходили из-за угла! У них, правда, мне показалось, польский акцент был.

– Из-за угла выходили?

– Да: один автоматчик отработал, второй, потом выходит и отрабатывает РПГшник. Моё отделение у них этому научилось. У них же я видел, как раненый делал перезарядку автомата одной рукой – я, признаюсь, тоже тогда же запомнил это движение, чтоб при случае сделать то же самое – если понадобится. И, знаешь, пригодилось.

(Мой товарищ был четыре раза ранен, замечу.)

– Ещё наш пацан рассказывал: работал из пулемёта, опытный – но даже не ранил никого из наступающих украинцев. Они его пулемётную точку за минуту обошли!

Или другой мой сослуживец, уже покойный, Жук у него был позывной, говорил, что отправился по нужде в тыл, только расположился – два ствола в голову: «Не бойся, парень, мы не каратели» – и начинают его паковать. Другой наш пацан случайно проходил мимо, сначала подумал, что свои балуются, а потом понял – и дал очередь. Но эти отошли по красоте: один с подствольника дал, и оба – кувырками – прочь; никто по ним так и не попал. Жук с голой жопой на свой же пулемёт побежал с перепугу…

Потом мы оба вспомнили пленного украинского полковника, которого в одном известном ролике из аэропорта комбат Гиви заставил проглотить шеврон.

Товарищ мой, последнее своё ранение получивший как раз в аэропорту, сказал, что про полковника этого ополченцы тоже отзывались нормально.

– Помню, когда Гиви ему сказал шеврон съесть, было видно, что он не сломленный, – сказал я.

– От пощёчины, правда, падал, – сказал мой товарищ.

– Может, и падал, но по глазам было видно, что он злой и упрямый.

– Я тоже, когда думал о плене, – поделился мой товарищ, – решил так: главное, чтобы член не отрезали, глаза не выкололи – а все эти пощёчины можно пережить.

– Упал и упал. А когда его водили по Донецку: смотри, мол, смотри, что вы натворили – по лицу его можно было прочесть: мало вас тут перебили.

– Он блок поставил и всё, – по-своему дал психологическую оценку мой товарищ, в прошлом боксёр.

– Он просто был уверен в своей правоте и думал – вот сейчас я тут похожу, а вернусь живым – и устрою вам ещё.

– А ты видел, – вспомнил мой товарищ, – когда Порошенко представлял его к награде, он говорил, что, мол, я реально понял, что нужно защищать свою родину, несмотря ни на что.

– Вот ведь сука какая.

– Это ж те же русские, ну что говорить, – неожиданно заключил мой товарищ.

* * *

Национальный вопрос уже мы раскрыли, и тут же закрыли, в «Спарте» у Моторолы.

Он показывал мне комнату отдыха для бойцов – там всё было в мелкой гальке, как на пляже, а посредине стояло кресло. Я уселся в это кресло и почувствовал себя героем клипа группы «Depeche Mode» на песню «Enjoy the silence».

С некоторой даже ревностью Моторола смотрел за моей реакцией: думаю, ему хотелось, чтоб мне тут понравилось.

Когда я насиделся в кресле, мы отправились прогуляться по двору, полюбоваться на технику.

– Мотор, а ты следишь сейчас за тем, что о тебе говорят? – спросил я.

– Нет. Если в любом поисковике набрать «Моторола ДНР», то там только фотографий – тысячи. Кто-то там что-то пишет, какие-то анализы проводит, с кем-то сравнивает меня. Мне без разницы. Я знаю, кто я. Моё окружение знает, кто я такой. Следить за тем, что обо мне выдумывают, особой необходимости нет.

– Ты определяешь себя как русского националиста.

– Да, я живу с этим с детства.

– Самоназвание «русский националист» присвоили себе упоротые нацисты, которые говорят: «Мы – русские националисты», – усомнился я.

– Они вообще подлежат уничтожению.

Я поднял глаза на Моторолу. Он очень серьёзно это сказал.

– Сейчас очень опасно быть националистом, причём похеру каким: русским или не русским, – продолжил Моторола.

– Может быть, «русский патриот» звучит более разумно, Мотор?

– Если бы заинтересованные лица в этот вопрос поглубже окунулись, то не смешивали бы всё воедино. Русских националистов приравняли к нацистам при помощи наших же российских СМИ, и что им делать? Товарищ Порошенко обещал им «русскую идею».

– Какую?

– Переименовать Украину в Киевскую Русь. Раз все оттуда вышли, то Украине теперь можно пересмотреть названия. Они создали батальон «Киевская Русь». И хитрая позиция Порошенко приводит туда тысячи бестолковых людей.

– Да, много русских нациков поехало воевать на ту сторону, – согласился я. – Больше, чем сюда, к сожалению.

– «Азов» наполовину состоит из россиян, – неожиданно поддержал меня один из бойцов Моторолы, стоявший неподалёку и, казалось, даже не слушавший наш разговор. – Очень много русских в батальонах «Киевская Русь», «Святая Мария»…

– Нихера там нет половины русских, – не согласился другой боец Моторолы, куривший рядом.

– В любом случае, – отмахнулся Моторола, – люди по сей день едут к ним пачками. Во-первых, за барыши, во-вторых, за мнимую идею – эти придурки постоянно подчёркивают, что они в изгнании в своей родной стране.

– Ты считаешь, что в России просмотрели идеологию национализма и отдали её условному «Правому сектору» и киевским прохиндеям? – спросил я.

– Можно называть это «патриотизмом», можно «национализмом», но её не просто, как ты говоришь, просмотрели, хотя тут другое слово больше подходит, – её задавили. До сих пор нет такого простого и уважаемого человека, который пришёл бы и сказал, что нужно сделать, чтобы быть представителем своего народа. Что нужно сделать для своего народа. Ты должен создать семью, посадить дерево, построить дом, ты должен работать…

– Убить хохла, – мрачно пошутил кто-то из бойцов.

– Вот видишь, ты разжигаешь международную рознь, – в шутку, но отчасти и всерьёз ответил Моторола. – Всё спутали, перемешали и всё утратили.

– Очень странно, что ты националист, – не столько усомнился, сколько начал я подзадоривать Моторолу. – С твоими курчавыми бойцами.

– Так я показываю, как должен жить русский человек. Вот я русский мужчина. Я пришёл защищать свой народ, с которым я родился в одной стране. И я не считаю, что украинец или белорус – это определение национальности. Это региональное определение, потому что мы один народ. С кем мы могли так перемешаться, чтобы стать разными национальностями? Ни с кем! Мы все русские по определению – одна большая славянская семья. Сегодня на пороге государства, в котором я проживаю, идёт война. Мой сын живёт через море, если взять от Новоазовска, – это совсем недалеко, ну, километров 180. Сыну семь лет. Это лютая война с применением всего чего угодно. А 180 км – это ничто. Сейчас любой человек стал очень требователен: он что-то сделал – и ему нужно что-то за это получить. А что-то сделать безвозмездно для своего народа, для процветания своей страны, для объединения своей общей Родины, в которой ты родился? Есть у меня малая Родина – город Ухта, в котором первую нефтяную скважину пробурили. Это Республика Коми. Но все населяющие нашу Родину народы – я же с ними в одной стране жил, и поэтому сегодня я не могу сказать, что в Днепропетровске живут сошедшие с ума хохлы. Такое нельзя говорить! Я был на Днепре, был в Харькове, в Запорожье был… Я общался там с людьми и эти люди, пока здесь идёт война, – брошены на растерзание нацистов. Те, что захватили власть на Украине – все эти банды, – они разрушают изнутри идею славянского мира. Нас стараются раздробить, но хера с два…

– А тебя не раздражает, когда говорят, что ты же вот рыжий, ты же коми…

– Пусть говорят, что угодно. Я сделал для русского народа больше, чем тот, кто обладает стопроцентной русской кровью. А трепать языком может любой. Где все эти люди?

Я оглянулся по сторонам.

Этих людей действительно нигде не было.

* * *

То, что Захарченко – тоже в некотором роде националист, я выяснил при забавных обстоятельствах.

Мы возвращались ночью с «передка», ответка могла полететь в любой миг, поэтому охрана торопилась; я в темноте заскочил в первый попавшийся джип – из тех трёх, на которых мы сюда в ночи заехали. И сидел сзади, ровно за водителем.

Минут через десять, когда мы уже залетели в город, и вероятность того, что нашу колонну накроют, существенно снизилась, водитель вдруг спросил у меня:

– Захар, напомни слово, когда одна нация не недолюбливает другую, или даже не какую-то конкретную, а просто все остальные…

– Ксенофобия, – ответил я, подумав, что водителя не узнаю́ по голосу, и чуть удивившись: до сих пор охрана Захарченко была не слишком расположена к общению: всякого человека, который проводит у главы много времени, они воспринимали как потенциальную угрозу. Не то, чтоб я сам по себе был угрозой – просто появление некоторых людей вблизи Захарченко иногда сопровождалось резким изменением его планов. Например, в тот раз на «передовую» мы поехали спонтанно.

– Да, точно: ксенофобия, – сказал водитель. – Надо сделать ксенофобию государственной идеологией.

Тут я, наконец, понял, что Захарченко по своей привычке снова сел за руль, и разговариваю я с ним; причём глава республики, с позволения сказать, валяет дурака.

В силу того, хотя бы, что на днях он посещал им же санкционированный международный праздник кухни всех народов, живущих на территории ДНР, – оказалось, что как минимум полтора десятка национальностей тут живёт. После этого ещё и заходили в ресторан, где обслуживают, разговаривая исключительно на украинском языке. Захарченко, узнав о таком новшестве, пожал плечами. Кажется, эта идея ему не очень понравилась; но если людям так захотелось – недосуг мешать, пусть делают, что хотят.

Украинский язык в ДНР, если кто не знает, всё время работы Захарченко, имел статус второго государственного.

– А если серьёзно – ты какой идеологии придерживаешься? – спросил я водителя, хотя видел, что Захарченко был не в настроении говорить серьёзно; кажется, не я первый заметил, что нахождение на передовой всегда существенно улучшает его – впрочем, и так более чем устойчивое – настроение; так что он, в подробности не вдаваясь, сказал:

– Если выбирать наиболее близкую… то я монархист.

– Александр Владимирович, – удивился я, – послушай, ты говоришь, что монархист, но при этом ты национализируешь все крупнейшие предприятия, строишь то, что называется «социально-ориентированной политикой», свободному рынку и местной буржуазии весьма агрессивно не доверяешь, предпочитая плановую экономику и вообще авторитарные экономические механизмы… Ты, по сути, «левак», «социалист». А говоришь про монархизм.

Захарченко отнёсся к моим эскападам снисходительно и спорить не стал.

Однако на следующее утро та же тема вновь заявила о себе.

Похоже, Захарченко давно об этом думал. С утра глава молодого государства сказал, что республика уже есть, а чёткой и простой идеологии у неё нет. Должна быть.

– Идеология должна находиться внутри запоминающейся аббревиатуры, чтоб люди знали её назубок и могли вспомнить в любой миг, – объяснил Захарченко. – Я думаю, что идеология Донецкой народной республики будет заключаться в этих четырёх буквах: «СССР».

Скрывать не буду: я обрадовался.

Третьим на нашей, в усечённом составе планёрке, сидел мой товарищ, уже появлявшийся на этих страницах, – Саня из Москвы, фамилия – Казаков, тоже, кстати, монархист – но стремительно начавший на Донбассе леветь. Он поднял весёлые глаза, и перевёл взгляд с главы на меня и обратно.

– А расшифровать? – спросил Саня.

– Свобода. Потому что мы воюем за свободу. Справедливость. Потому что свобода без справедливости – это не свобода. Равенство. Потому что справедливость начинается с равенства. И ещё с одним «с» я пока не определился.

«Семья? Сила? – подумал я. – Пожалуй, нет».

Самое желанное для меня слово я произнёс вслух.

– Социализм? – чуть смягчая улыбкой эффект, спросил я, пока все закуривали, и тоже потянулся за сигаретой, в надежде на то, что секретарь (о, тоже слово на «с») пока не зайдёт.

Захарченко посмотрел на меня иронически: опять ты за своё.

Мы закурили и, взглянув друг на друга, практически хором произнесли третье искомое слово: «Совесть!»

Это было немного смешно, будто бы мы сговорились – но никто не сговаривался; да и смеяться мы тоже не стали, потому что разговор серьёзный; может быть, самый серьёзный из всех разговоров, что мы имели за время работы.

Свобода. Справедливость. Совесть. Равенство. Лучшая из мне известных идеологий.

А то, что все составляющие этой идеологии предназначаются для русских людей – и всех живущих в братстве с русскими, включая, естественно, украинцев тоже, – уточнять не обязательно. Это и так всем нормальным людям ясно.

Равно как и мне понятно, что справедливости и равенства без социализма не бывает. Но я об этом никому не сказал на этот раз.

В итоге дело за малым: всё входящее в аббревиатуру «СССР» – однажды воплотить. Хотя бы в самых приблизительных чертах.

Пусть даже не все участники того разговора остались в живых.

Тем более, нужно воплотить.

* * *

– Надо тебя познакомить с новым главой тельмановского района, – сказал Захарченко. – Зовут его Александр Сурсяков, по прозвищу Малой: из всех глав района он самый невысокий. Участвовал в боях за Еленовку и за донецкий аэропорт. Мехвод, который первым заскочил в аэропорт на танке. Имеет наградное оружие за храбрость. Позывной у него был Кобо. Сам из Донецка. Скоро приедет сюда.

– Видел его как-то в администрации, – вспомнил я. – Невысокий, темноволосый, располагает к себе. И лицо такое, добела отмыть уже нельзя… как только что из танка, действительно.

Приехавший Сурсяков вёл себя более чем скромно, разговаривал негромко. Он был в костюме и в замечательно белой, выглаженной рубашке. Но без галстука и с верхней расстёгнутой пуговицей.

Я не столько слушал их разговоры – тем более, что не до конца понимал специфику обсуждаемого, – сколько пытался вообразить мэра Тельманово влетающим на танке в разрушенный донецкий аэропорт. Вообще говоря, это было несложно.

Единственное, что могло помешать вообразить Сурсякова в виде бравого танкиста – его совершенно русского толка, не нарочитая, природная малословность. Он больше слушал.

– На следующей неделе мы берём и водоуправление, и судомагнитное предприятие под государственное управление, – объяснял ему Захарченко. – Вы, – вдруг вспомнил он, – открыли республиканский супермаркет? Этот, как его, – здесь прозвучала чья-то (видимо, самого крупного местного предпринимателя, представителя, судя по всему, кавказских народов) фамилия, – он в шоке?

– Уже дружим с ним, – тихо отвечал Сурсяков. – В субботу был Сергей «Француз» Завдовеев, и наш… – здесь снова прозвучала фамилия предпринимателя, – сидел такой скромный: «Извините, пацаны…».

– Француз яйца ему не отстрелил?

– Нет, я его сразу попросил: не надо только убивать, – ответил Сурсяков, тихо улыбаясь.

Было понятно, что глава республики и его подчинённый шутят, только оставалось неясным, до какой степени. Речь, судя по всему, шла о людях, существовавших по принципу «Кому война – кому мать родна», и за два года войны наживших себе целые состояния на контрабандной торговле и продуктовой монополии. Теперь молодая республика заставляла их потесниться на рынках, устанавливая свою ценовую политику.

– Расскажу, почему Француз, – повернувшись ко мне, вдруг пояснил Захарченко. – Это командир нашего батальона «Легион». Он служил во Французском иностранном легионе, имеет орден – Крест французского легиона. Мог бы жить во Франции… Причём в самом начале событий здесь – весной 14-го, – мы его чуть не задушили – удавку на шею накинули и немного с ним поговорили, уверенные, что он засланец. Оказалось, нет. Француз очень хорошо стреляет из лука – с трёхсот метров глаз может выбить. Увлекается всей этой ерундой.

Мэр, он же Малой, он же Кобо, покивал головой, и тут же, понимая, что время его ограничено, спросил про своё:

– Александр Владимирович, а Первомайский карьер?

– Сань, карьеры тоже возьмём. У нас есть закон о недрах, не нужно ничего выдумывать. По этому закону все недра принадлежат нам, народу. Собранием коллектива назначается дирекция и юрлицо переходит под государство… Твоя задача – собрать всю необходимую информацию: мне необходима раскладка по социальной ситуации.

– У меня есть.

– «Ниву» я тебе нашёл. В понедельник заберёшь.

– Спасибо. И, Александр Владимирович, там мужик у нас есть – награждён Шахтёрской Славой III степени.

– У меня тоже есть Шахтёрская Слава, – вспомнил Захарченко.

– …мужик не попадает ни в одну программу – а ему нужен уголь.

– Выйдешь, на стол мне письмо положи. У Елены Ивановны подпишешь, поставишь факсимиле.

– Просто мужику хорошему помочь хочется.

– Давай-давай. Сколько ему угля нужно?

– 3,5 тонны.

– Сань, я тебе дам денег, пусть он, короче, сам купит. Это просто даже смешно.

– У меня нет финансов.

– Я дам тебе финансы. Передашь ему. Скажи: от главы государства большое спасибо за Шахтёрскую Славу III степени. Деньги, скажи, дал глава государства. А я, скажешь от себя, на свои купил конвертик.

– С аптекой как там у вас? – решив вопрос, мгновенно переключился на другое Захарченко.

– Аптека уже неделю работает – люди довольны.

– Цены тоже нормальные?

– Отличные.

– Смотри, мне интересно, как цена меняется. После открытия республиканского магазина упали цены в городе?

– Сразу же. За неделю.

– А этот, – в третий раз прозвучала фамилия предпринимателя, – сильно понизил? На 20–30 %?

– Сейчас у него цены одинаковые с Республиканским супермаркетом.

– А по медикаментам что у тебя?

– Сейчас вот я сам туда ездил за таблетками, приболел немного. Людей много, все лекарства есть. Если что – за неделю можно заказывать. Я хочу, чтобы у них там была вторая аптека.

– Займись этим вопросом. Мы сейчас должны сделать так, чтобы люди могли сравнивать цены здесь и там, на Украине. И видели, что у нас совсем другая ситуация. Что у нас – лучше.

– И ещё такая проблема, – заторопился мэр, он же танкист. – Не могу уже неделю её решить. У меня диверсанты с той стороны две опоры подорвали на нейтральной территории. Без ОБСЕ я туда не запущу людей.

– Берёшь наших спецов, этих лопухов ОБСЕшных, используешь их как живое прикрытие – и чините опоры.

Захарченко и Сурсяков простились по-свойски, в какой-то особой, не похожей на поведение известных мне российских чиновников, манере. Порешали дела – и разъехались.

Деловые ребята, совсем только, судя по всему, не избалованные излишком денег – с бюджетами, которые обеспечивают пока самое необходимое. Ну, вы понимаете: главе городка дали «Ниву» – потому что у него никакого другого транспорта нет. Хоть белая рубашка есть. И то, наверняка, одна.

– Все кадровые назначения – это ваша работа? – спросил я у главы. – Российский президент привёл из своих служб очень много народу. А у вас есть круг общения из прошлой жизни?

– Из прошлой жизни мне не стоит кого-то приводить, – снова то ли пошутил, то ли всерьёз ответил Захарченко.

Не стал уточнять, что он имел в виду.

– И Сурсякова знаете с войны?

– Это мой одногруппник. Я с ним вместе учился.

– Он себя уже в группе как-то проявлял?

– Да раздолбай он был. У нас вся группа такая была.

– Александр Владимирович, вы только студентам под камеры не говорите больше, что вы были самым большим раздолбаем в этом городе, – рискнул я, в мягкой форме, дать совет.

– Раздолбаи – самые важные люди, когда идёт война. Когда войны нет, они не нужны. Но Сурсяков – реально особенный на всю голову. Он, чтобы воевать, себе у луганчан танк купил.

– Какой?

– Т-72.

– За сколько?

– За 250 тысяч.

– Шоб я так жил, – хлопнул я по столу ладонью. Теперь история с отсутствием машины у главы Тельманово приобрела новый контекст: автомобиля он не имел, зато у него был танк: которым он, к тому же, умел пользоваться по назначению. Про вице-премьера и по совместительству министра доходов и сборов в команде Захарченко, – Александра «Ташкента» Тимофеева, – рассказывали, что первый раз он собирал налоги, заявляясь к должникам на БТР.

Похоже, танк Сурсякову ещё может пригодиться.

– Видел, у меня БТР во дворе стоит? Знаешь, сколько он стоит? – сказал Захарченко, по-прежнему очень серьёзно.

– Он тоже купленный?

– Ну да, в Луганске купили.

– У них там что, магазин в Луганске?

Ответа не последовало; глаза у Захарченко были очень весёлые.

* * *

– Знаешь, какая херня получается, я честно скажу, – с раздражением говорил Захарченко. – Я одну вещь понять не могу: а нахера мы вообще воевать пошли? Чтоб про нас потом сказали, что мы временщики, что мы воры? Ради этого мы, что ли, пошли? Если я до войны нормально себя чувствовал, и в любой стране мира мог жить спокойно? Если я потом тратил свои личные деньги на революцию – в апреле, марте: форму, жратву, денежное довольствие – я всё же со своих платил! Потом только стали какие-то другие деньги появляться. Но я до сих пор на многое трачу своё – из того, что до войны заработал… А мне, представь, предлагают деньги, чтоб я завод отдал кому-то.

(Я даже догадывался, кому.)

– Да хер вам, – продолжал Захарченко. – В отличие от тех, что такое предлагают, я понимаю, что на тот свет отправишься в чём тебя похоронят – больше ты ничего не заберёшь.

– Так они не понимают, что такое «тот свет», – сказал я.

– А я понимаю, – сказал Захарченко.

– Они же бессмертные все, им пофигу, – сказал я.

– На кусок хлеба, кусок мяса и бутылку водки денег я себе заработаю всегда. Жена будет нормально одета, обута, дети будут расти. Буду жить нормально, павлины будут бегать. Но… мне кажется, что тут самое страшное другое, – Захарченко смотрит своими вдруг белеющими глазами. – Тут третья мировая может начаться. И если мы дадим слабину сейчас – нам потом не простят. Люди не простят, наши небесные ангелы не простят, никто не простит. Донбасс надо было отстоять, – продолжает он, – иначе ушла бы вся Украина. Донбасс – якорь, который подвесили к Украине, чтоб не поплыла в другую сторону, и – это важно! – чтоб не утонула по пути. Залог спасения, жизни и процветания Украины – жизнь в миру с нами и с Россией. А Донецк, как рисовали на плакатах в двадцатые годы прошлого века, – сердце России. Донбасс приходит за своим, – говорил, как гвозди вбивал, Захарченко. – Неважно, где ты находишься, – мы всегда своё забираем. Ещё не было случая, чтобы Донбасс своего не забрал.

– …С тех пор, как вся эта история началась, ты своих взглядов не поменял? – спросил я.

– В начале у меня была одна-единственная идея, которую я нёс и несу в своём сердце. Тогда она у меня горела, и я мог это делать; сейчас горит – но делать этого я не могу. Я хотел их душить. Я готов был их рвать руками, грызть зубами и вот это пламя ненависти было с каждым днём во мне всё больше и больше. Но тогда это пламя я мог как-то погасить Шахтёрском и Дебальцево, даже когда главой республики стал. А сейчас вон на рыбок смотрю. Видишь?

Я тоже посмотрел: в кабинете Захарченко стоял огромный аквариум, и там, в голубой воде, плавали разноцветные рыбки. Строгий секретарь присматривал за безупречным порядком в аквариуме.

* * *

На следующее утро Захарченко нежданно-негаданно отправился на рынок, без чиновников, только с охраной, которая тоже не знала, куда глава собрался.

Там он проверял точность весов своим пистолетом. Вес пистолета, вернее сказать – всех своих пистолетов, он знал назубок. Зрелище было – по-своему задорное, хоть и жутковатое. Добрые люди сняли это на телефоны и тут же выложили в Сеть.

Платные и бесплатные киевские блогеры взорвались: посмотрите на этого бандита с пистолетом – и это глава государства!

Но замер точности весов пистолетом был всего лишь прологом к дальнейшей истории.

Начальник центрального рынка, после третьего предупреждения, цены так и не сбросил – Захарченко пришёл к нему в кабинет и сказал: собирайся, есть для тебя новая работа.

Так начальник рынка попал в тот же день на передовую.

В бой он угодил на следующий вечер. Захарченко доложили, что начальник рынка не струсил.

Изначально предполагалось, что служить он будет три месяца, но решили сбавить до одного – не столько за проявленное мужество, сколько по причине многодетности: трое детей, младший совсем маленький.

А кому легко, как говорится. Просили цены для горожан снизить? Просили. О чём речь тогда.

После перевода начальника центрального рынка непосредственно в зону боевых действий, все остальные рынки цену снизили без предупреждений – в течение одного дня.

Как выяснилось, кадровые перестановки на месяц-другой-третий – вполне себе действенная мера управления. Сначала появляешься на рынке с пистолетом, потом принимаешь неожиданное решение о переводе на новую должность ценного сотрудника – и результат не заставляет себя ждать.

Побочным результатом этого неизбежно становилось появление в украинской блогосфере очередных фейков: вроде того, что Захарченко руководил пытками начальника рынка, который оказался скрытым диссидентом и сторонником единства Украины.

Производители этих фейков даже не догадывались об истинной картине действительности: палитра её была куда насыщенней.

К примеру, как я узнал только вечером, в это утро секретарь Захарченко застала своего шефа на работе, причём в снайперском снаряжении. Если быть совсем точным, снайперское снаряжение Захарченко снимал – как говорится, уставший, но довольный. Дома этой ночью глава республики не был – предпочёл снайперскую дуэль.

Между прочим, в прошлый раз, когда Захарченко решил так же отвлечься от дел насущных, его снайперскую позицию накрыли миномётным огнём, – а снайпер, как вы понимаете, уходит на позицию один, – и охрана шесть часов в полном ужасе ждала, когда вернётся глава. Лезть за главой под таким плотным огнём не было никакой возможности, и надежда на то, что он выберется, была не слишком велика. Глава лички Беркут в очередной раз с ужасом представлял, что скажет жене своего начальника.

Под утро глава выполз – целый. Надо ли здесь описывать, как ему была рада охрана?

Поэтому: о чём они знали, эти нелепые киевские журналисты, – ничего они не знали. А если даже и знали – то завидовали молча. Им такой президент только во сне мог присниться.

– А какие самые идиотские украинские фейки гуляют по сети, касающиеся Захарченко? – спросил я у главы вечером; мы сидели в его машине.

– Что я постоянно сбегаю в Латинскую Америку с любовницами, – бесстрастно ответил он.

– Опубликовали инфу, что он дом купил на океане, – поделился знанием московский Саня, сидевший здесь же, на задних сиденьях, рядом со мной. – Причём выложили в сеть сканы билетов! Самое смешное, что билеты – на «Трансаэро»: компанию, которая развалилась за месяц до этого. О покупке дома было рассказано на страничке жены в фейсбуке. Страничка жены, естественно, фейковая.

– У моей жены осталась девичья фамилия – Гладкова, а там была указана Захарченко, – пояснил сам Захарченко чуть уставшим, плывущим голосом: ночь без сна немного сказывалась.

– У них, похоже, есть информатор, – поделился Саня. – Как только Захарченко уезжает по делам из Донецка, к вечеру появляется информация, что он сбежал.

– Постоянно, – подтвердил Захарченко.

– А это вообще имеет какой-то смысл? – усомнился я. – Ни один донецкий, ни один луганский, ни один российский ресурс ни разу не писал про гибель Порошенко, или Муженко, или Яценюка, или кого угодно, – живут, и ладно, никому это враньё не нужно. А там нужно – зачем?..

– Это рассчитано на потребителя с той стороны, – терпеливо пояснил Саня. – Из десяти человек в Сети – пять воспринимают информацию не критично. Они уже через месяц не вспомнят, что читали сегодня. Они просто хавают, и всё. И для них поддерживают нужный эмоциональный фон.

– Всё равно ерунда какая-то, – подумав, пробубнил я. – Не могут люди настолько себя не уважать. Они же люди.

* * *

Тем же днём мы двинули на открытие нового консервного завода, на юг республики.

– Слышали новость о том, что ООН приняла резолюцию о запрете героизации нацизма? – спросил я. – А США, Канада и Украина отказались эту резолюцию признавать. И ещё какая-то африканская неизвестная страна – судя по всему, они просто не знают, что такое нацизм.

– А все остальные приняли? – спросил Захарченко.

– Более 150 стран приняли, 44 воздержались – в том числе, почти весь Евросоюз воздержался.

– Воздержался от принятия запрета нацизма? – мрачно переспросил Захарченко.

– Это декларация Совета ООН о неприемлемости пропаганды идей нацизма и расизма. За подобные декларации заочно голосуют все страны. Это была вторая попытка. На этот раз больше стран выступило в поддержку – в прошлый раз было сто с чем-то. А США, Канада и Украина всё равно выступили против.

– Канада – это понятно, она наполовину украинская, – сказал Саня.

– И наполовину американская, – добавил я.

– А на оставшуюся часть нацистская, – сказал Захарченко. – После войны все нацисты туда посбегали.

– В Канаде очень мощная украинская диаспора, – продолжал Саня. – Причём она там двойная, потому что на западе Канады украинцы ещё с начала XX века cелились. А вот на востоке, где столица, – там весь вермахт и вся дивизия «Галичина» сидит, вернее, их наследнички. У них очень сильное лобби там.

– …Порошенко подписал указ об удалении русского языка из паспортов, – спустя несколько минут молчания рассказал Саня очередную новость. – И пусть потом не говорят нам, что они любят русских.

– Они русских могут не любить, – сказал Захарченко устало. – Но они должны уважать граждан своей собственной страны. Половина населения считает русский язык родным. 80 % населения Украины, выбирая язык постоянного общения, называют русский. То есть, язык большинства убрали из паспортов. Это не поддаётся здравому осмыслению: родная речь основной части страны находится вне закона. Таких стран в мире больше нет… И этой в нынешнем виде не будет.

Через час, на открытии консервного завода Захарченко был уже бодр, как ни в чём не бывало – словно проспал положенные восемь часов.

Возле центрального входа заводского цеха столпились работники, вернее, работницы – принаряженные и очень радостные женщины – в шубах, норковых шапках с хвостами, сапоги на каблуках.

Русь боярская, крестьянская, посадская, средневековая – она непобедима.

В руках женщины держали местные газеты с портретом Захарченко на первой полосе; не с пустыми же руками им стоять.

Начальство вынесло главе хлеб-соль, глава попробовал, и передал своему начальнику охраны – красивому, костистому, высокому греку лет тридцати; полковнику и хохмачу – при этом в нужный момент всегда собранному и жёсткому. (Нигде я не видел так много красивых и молодых полковников, как на Донбассе.)

В здание начальник охраны вошёл с этим самым хлебом-солью в руках; по глазам было видно, что новая роль его забавляет.

В отдельном помещении на столике была выставлена продукция завода: три вида консервов.

Захарченко – своим ножом – вскрыл банки, и с того же ножа, с отменным аппетитом, съел из каждой банки по, минимум, половине; бессонная ночь пробудила аппетит. Эту, сказал, досолить, эта самая лучшая, а эта жирновата.

Минут через десять зашёл в эту комнату и начальник охраны.

– Попробуй консервы, – велел ему Захарченко. – Посмотрим, насколько совпадём с тобою.

Костистый грек с весёлыми глазами аккуратно взял вилку, съел из каждой банки по небольшому кусочку, медленно опуская веки и словно прислушиваясь к себе.

– Эту, – сказал, – досолить, эта – самый раз, эта… немножко жирновата.

Уже на улице Захарченко сказали, что на заводе работает женщина, сын которой служит в украинской армии. Она сама в этом призналась, и сына не может простить.

«Что с ней делать?» – спросили Захарченко.

А ничего. Ничего не надо делать.

Народ, собравшийся на открытие цеха, не расходился, но довольно, по-весеннему, галдел.

Когда, не далее чем в километре, залпом отработала артиллерия, никто из них даже не сморгнул – так и болтали себе.

Выстрелы были «исходящими», стреляли не сюда, а – отсюда. Я вдруг понял, что догадался об этом на секунду позже, чем весёлые донецкие женщины.

* * *

Сначала в России много говорили о том, что «украинцы одумаются» – вот, мол, обрушится у них экономика, и они сразу вернутся в сознание.

Потом здесь много говорили о том, что никто никогда не одумается – потому что, чем хуже ситуация внутри Украины, тем выше ненависть замайданной братии к России.

Реальность, судя по всему, оказалась и сложней, и проще.

Просто не стоит приводить Украину к единому знаменателю. Сорок миллионов человек – ну, как тут можно обобщать?

Есть огромная часть общества, которая никогда не одумается, но будет лишь злее и злее.

Есть огромная часть общества, которая как относилась к России с симпатией, так и относится; и конечно же, на Украине по-прежнему живут миллионы людей, которые считают себя русскими.

Есть третья, и, может быть, самая обширная часть общества, которые склоняются то к первым, то ко вторым, но в целом – просто живут, и неизбежно, при любом раскладе, выбирают жизнь.

В минуты обострения и, с позволения сказать, обозления, слышны голоса только первых из названных нами. Единицы могли выступать против, пророссийскому киевскому публицисту Олесю Бузине это стоило жизни – да если бы только ему: погибли десятки, пострадали тысячи.

Однако вера в то, что всю Украину можно раз и навсегда запугать факельными шествиями и показательной истерикой пропагандистов, конечно же, наивна.

Весной 2014 года пророссийские митинги собирали на Юго-Востоке Украины сотни тысяч человек. Доныне в каждом крупном украинском городе остаётся огромное количество людей, презирающих новую украинскую власть и разумно оценивающих ничтожные итоги Майдана. Таких людей – миллионы. И с каждым годом их будет становиться только больше.

Очередной момент истины случился однажды в прямом эфире программы Матвея Ганапольского – либерального журналиста, уехавшего из Москвы и теперь верой и правдой служащего Киеву, Майдану и АТО.

Авторов программы угораздило запустить опрос на тему «Готовы ли украинцы к тому, что партии и политики Донбасса будут представлены на общеукраинских выборах».

В студию позвонило – внимание! – сорок тысяч человек: эта выборка превышает по количеству респондентов любой социологический опрос.

До последних минут программы счёт был такой: 52 % за присутствие политиков и лидеров Донбасса на украинской политической сцене, 48 % против. Буквально в последнюю минуту счёт сравнялся – стало 50 на 50.

Ганапольский изо всех сил старался демонстрировать полное спокойствие, и делал вид, что ничего такого не происходит.

Вменяемые люди на Украине всё острее понимают: вне торговли и контактов с Россией – никакой Украины нет. Дружеское, сердечное, любовное отношение Запада к Украине – самый великий украинский блеф нового столетия.

Гарантом независимости Украины может служить, как ни странно это звучит, только Россия.

Атмосфера на Украине меняется почти незримо – но меняется.

Если Украина поймёт, наконец, что Андрий, сын Тараса Бульбы, проиграл Остапу, сыну того же отца, – она начнёт болеть за Остапа. Потому что родные оба.

* * *

В день воскресный той же недели Захарченко сказал, что сегодня нужно съездить на позиции: передать ребятам на «передке» всякие разные подарки.

Раз ВСУ обстреливает донецкие позиции ежедневно, армия Донбасса должна иметь возможность отвечать.

Я был по гражданке: форма у меня висела в кабинете, – а Захарченко любит, чтоб всё, что он затеял, свершалось быстро, – увидев секундное моё замешательство, он тут же предложил: «А в мою переодевайся, у меня ещё одна есть».

Размер одежды у нас оказался одинаковым; вооружился я, естественно, в его же кабинете – оружие у Захарченко есть везде: на работе, дома, в багажнике его машины, и даже не рискну предположить, где ещё.

Полчаса – из центра города, где горят витрины и сияют кафе, а по улицам летают иномарки, – и вот ты видишь вполне себе сталинградские пейзажи.

Сначала район, где нет ни одного целого дома – в буквальном смысле ни одного – той или иной степени тяжести попадания видны на каждом: щербины осколков, проломы снарядов.

Фонари в этом районе не горят. Здания словно присыпаны пылью.

Опасность тут наглядна и осязаема: даже не надо говорить, что здесь стреляли вчера, позавчера, и три дня назад, и будут стрелять сегодня – это ощущение соткано из воздуха.

Самое поразительное, что в каждом доме чуть мерцают огоньки в нескольких окнах – какие-то люди всё равно не уезжают.

Пытаюсь представить себе, как это происходит: человек заваривает чай, идёт к телевизору, смотрит новости, на передовой – в километре – начинается перестрелка, не отрываясь от новостей, человек на слух определяет, что именно «работает»: СВД… ПКМ… А вот и миномёты…

– В этом районе не штрафуют водителей маршруток, если они пьяные, – спокойно сообщает мне сосед по джипу.

Ещё через пятнадцать минут мы на самой что ни на есть передовой.

До украинских позиций – двести метров.

Можно крикнуть – и они ответят.

– Сегодня ещё не стреляли, – рассказывает местный комбат. – Вчера было… Вон за теми домами у них стоит БМП. Там – два танка…

Мы спускаемся в подвал бывшей автобазы – из разных комнаток собирается личный состав.

Мне довелось, а лучше сказать – удалось провести и проговорить с Захарченко многие часы, чаще всего в кристально трезвом виде, а иногда и не совсем – в тех состояниях, что располагают к щедрой доверительности, но… В общем, я никогда не слышал, чтоб он был настолько искренним, каким открылся в тот раз.

– К Горловке за сутки стянули более ста единиц боевой техники и более 25 Камазов и «Уралов» с живой силой, – почти монотонно докладывался он своим темнолицым пацанам и мужикам. – БК тянут постоянно, мы уже заколебались считать. Проблема в следующем: у них под Славянском неизвестные лица подорвали хранилище с ГСМ[11], поэтому они сейчас сильно возникать не будут. Если заметите, что техника начала кататься в три раза интенсивнее, чем сейчас, прибавляйте к этой дате 3–4 дня и ждите удара… Ударов будет – два. Один, скорей всего, нанесут в районе Горловки. Другой – в сторону Старобешево. На Гранитное пришла латвийская ЧВК, на Марьинке стоят грузины, на Зайцево стоят поляки и канадцы. Так что, если начнётся, будет весело, врать не стану. Не знаю, кому в церкви свечки ставить, но они пока выжидают. Тянут танки, самоходную артиллерию и «дальнобой». Всё понятно, да? Они не тянут миномёты и противотанковые орудия. «Дальнобой».

– А «Ураганы»? – спросил кто-то из бойцов.

– «Ураганы» херня. Заряды к «Ураганам» перестали делать ещё в 1985 году. На каждый «Ураган» у них максимум по пакету. На передней линии у них по два БК на машину. Грубо говоря – 40 зарядов каждый. «Ураганы» и «Грады» можно пережить. Страшнее всего – танковый снаряд. Нас когда на Саур-Могиле прижали, я трое суток под «Градами» там просидел. Нормально. Но когда танки начали бить, что-то невесело стало. У танкового снаряда траектория полета другая, разлёт осколков совсем другой… Я вас не пугаю и не подбадриваю. Сами можете научить кого угодно. Но самое страшное, что будет здесь – пехота. Её, если что, пойдёт очень много. Когда их прёт полторы тысячи, пулемёты разогреваются и стрелять не могут. А ещё если наступающие обколятся! Вот у них атака была под Горловкой – они с развёрнутыми знамёнами строевым шагом шли. Помнишь, как в том фильме?

…Несмотря на то, что перед Захарченко стояло больше взвода бойцов, он обращался как бы не ко всем, а к кому-то одному, на «ты» – но этого конкретного «одного» перед ним не было; «ты» было словно обращено к каждому лично.

– Разговаривал с пацанами мотороловскими: когда штурмовали аэропорт у этих, как они называли, «киборгов», пулемётчик засел на втором этаже. В него две гранаты кинули. У него уже спины нет, а он стреляет. Он под боевой химией!

Чую, что может начаться всё именно здесь. Если им в Пески пробиться, то десять минут – и они в центре города. Мы их там отсечём, но представляете, как их выбивать из города? Это ужас, что в Донецке будет твориться – каждое здание рушить придётся.

Когда мы Углегорск брали, самой большой проблемой было то, что они сидели в зданиях. С отрытых полей они быстрее сматываются. Из города их выбить куда сложнее. – На большой стол за спиной Захарченко выползла мышь, он скосился на неё – совершенно, надо сказать, игнорирующую порядка тридцати мужчин, собравшихся в одном помещении, – и вдруг вспомнил: – Недавно перехватили сводку, где их военные жалуются в генштаб Украины, что их атаковали сепаратистские мыши. Серьёзно говорю! У них в окопах мышей развелось немерено. Они там грызут всю херню подряд. В Артёмовске им надо технику ремонтировать: танки, БМП – все провода перегрызли.

На этой войне я видел одну вещь: когда Красногоровку штурмовали – наша восьмая рота оттуда героически отступила. Ну, не будем разбираться, кто виноват, – командир или так сложились объективные обстоятельства; в общем, мы заняли противоположную лесополосу, а посредине – поле. «Вэсэушники» собираются атаковать нас. Их БТРы разворачиваются, а тут как раз гроза началась и, оцените ситуацию, в головной украинский БТР вдруг бьёт молния! Он загорается – и они уходят… А если бы они не ушли, нас бы там всех расстреляли.

Потом, через пару дней, у них 78-я бригада расположилась под Волновахой – и произошла, буквально, атака гадюк. 73 обращения в больницу было в связи с укусами. Сначала молния ударила, потом гадюки покусали, сейчас, зимой, – их мыши атакуют. Скоро пойдут в ход сепаратистские крысы, сепаратистские коты, и такое тогда начнется!..

– У них земля будет гореть под ногами, – с каким-то неожиданно добродушным чувством, совсем, казалось бы, не идущим этой фразе, сказал весьма колоритный боец, которого все называли дядя Вася. Из сказанного им получалось так, что ему даже как-то жалко противника, которого атакуют грызуны и ползучие гады. Но Захарченко переводить разговор в хохму не стал:

– Мы с вами сидим в одних окопах и говорим на одном языке. Но у вас своя война здесь, а у меня ещё и – там. Мы вместе бьёмся за одно и то же, только у каждого свой фронт.

Есть Москва – она может где-то предложить помощь, но тут же взамен хочет, чтоб мы отдали им газовую трубу. Ты думаешь, у меня с ними проблем нет? Есть! Только я об этом не говорю. Знаешь, почему в Донецкой республике поставки российского газа прикрутили? Потому что наши трубы хотят забрать. А я им трубы не отдаю. Народная труба, и она будет народной. Пока я буду главой – хер её кто заберёт отсюда. Там же торг непрестанный идёт: отдай такому-то товарищу Енакиевский металлургический, или ещё что-нибудь отдай, и мы тебе тогда дадим бензин. А людям что останется тогда? Мы ничего не отдаём, это – донецкое. Ты придёшь с армии на дембель – а у вас есть труба государственная. И с этой трубы потом будут делать дороги, пенсии платить, пособия, дети будут бесплатно учиться в институтах, лекарства, обеспечение медицинское – всё это с трубы.

С Россией – ладно; ещё и проходимцы отовсюду к нам стремятся. Каждый день общаешься с какой-нибудь очередной олигархической тварью. Один раз я едва не прибил посланца от Януковича-младшего. Он пришёл и – практически дословно говорю, немного только эмоций добавлю, – пришёл и докладывает: «Виктор Фёдорович и сын его Александр готовы вернуться. Но для того, чтобы они сюда нормально пришли, мы разрешаем вам первому поцеловать ему руку на красной дорожке». А сидим мы вот так, как с тобой, – Захарченко здесь обратился к дяде Васе, сидевшему ровно через стол. – Я беру его за голову – и херак об стол. Сопатку разбил и говорю ему: «Слышь ты, урод, видишь – нос у тебя разбитый. Передай своему Саше, что это не тебя я бью, а его».

А в Москве, я ещё тогда на костылях был, после ранения, мне не хватило до его же морды трёх сантиметров. Я тогда ещё плохо костылём управлялся, для меня это было новое средство передвижения. Но по щеке ему костылём вскользь прошло…

Так что у каждого своя бойня. Для меня вы все родные. Неважно, в каком подразделении вы служите, главное, что вы служите. Неважно, где я нахожусь сейчас – в Донецке, в Минске, в Москве: главное, что я делаю только то, что касается каждого здесь. Я хотел стреляться, клянусь вам. Я хотел застрелиться, когда меня заставляли подписать линию разграничения, по которой я должен был отдать Докучаевск. Но я не подписал. Я подписал другую линию, по которой Докучаевск наш. Меня принуждали сказать, что мы готовы на федерализацию. Я сказал тогда: мне проще застрелиться. Теперь таких разговоров нет. Раз уж мы форму надели, пока мы её носим – будем выполнять свой долг. Нас же никто не заставлял силой. Тяжело будет – наверняка. Убить могут – могут. Все мы уже раненные-перераненные на этой войне, но ведь нам подсказало сердце так себя повести, а не какая-то бабка нашептала на ушко.

В Донецке, за вашей спиной – всякой мрази до ебени матери. Иногда просто не с кем работать: нет кадрового резерва. А кадровый резерв нормальный – здесь, вот в этом помещении, на Монастыре, под Горловкой, в Докучаевске… С фронта вернётесь – хозяйство, прокуратура, МВД, МГБ – всё будет ваше. Будете работать. Вы воевали, вы стреляли, вы убивали, вы уже свой выбор сделали – вы не предадите.

Министра экономики выгнал знаешь за что? Поначалу она нормальная была, а потом взяла и на 35 % прижала на откат одну нефтяную компанию. Я с этой нефтяной компанией борюсь и никак не могу понять, почему она цены не скидывает. Знаешь, что пришлось сделать? Пришёл и зажал главе нефтяной компании в дверях яйца. И он мне признался, что не мог снизить цену, потому что платит 35 % откат министру экономики. Я сел и охерел. А думаешь, таких мало было? Дохера! И куда она пошла, этот министр? В сад, бабочек ловить. Вылетела с министерского кресла. Пожалел её, не посадил только потому, что она беременная. И это только то, что я знаю. А сколько я не знаю! Вот поэтому вы должны прийти с войны, ребята. И с вас я буду драть три кожи. Идеологию потихоньку придумаем.

Я сейчас хочу построить теплицы, чтобы заниматься выращиванием помидоров, огурцов – и для внутреннего потребления, и на экспорт. Чтобы страна не только на угле и металле сидела, а что-то производила. Один гектар тепличного хозяйства весит приблизительно 500 тысяч «зелёных» – чтобы его обустроить. Хочу сделать так: государство платит 70 %, а люди добавляют 30 %. Чтобы люди не только работали и производили, но и вкладывали свои деньги в производство. Чтобы было, за что бороться. Люди будут при деле и с деньгами. Из институтов собираю молодёжь: по десять человек в каждый департамент. Чтоб кадровый резерв можно было восполнять. Чтобы не старых привлекать – команду Януковича, а вообще ситуацию в стране поменять.

А пока… Пока до маразма доходит. У нас одного начальника райотдела взяли на работу, а у него медаль – «За оборону Мариуполя»! Естественно, пересадили его в другое помещение.

Война закончится – и всё будет по-другому, будет жизнь, будем возвращаться. Главное – вы с собой весь свой задор и запал принесите.

У меня есть мечта такая: когда объявят победу, накрою стол – от начала аэропорта и до тех пор, пока все за одним столом не усядемся. Товарищей помянем погибших, за победу подымем и будем новую жизнь строить. А потом скажу – сутки в городе пьяных не трогают. И ещё хочу проехаться по боевым местам, начиная от Лисичанска и до Антрацита: Красный луч, Дмитриевка, Дубровка, Саур-Могила, Шахтёрск, Дебальцево, Еленовка, Докучаевск, Малиновка. Детей своих хочу с собою взять. Пусть сыновья видят, кто где и за что бился, за что пацаны погибали. И чтобы знали: когда я сдохну, жить надо так, как мы сейчас живём.

* * *

Если бы дело происходило в средневековье – это посчитали бы чудом: молния бьёт в командирский БТР, все спасены. Молва разнесла бы за день: этот Захарченко – избранный.

Но дело было в нашем веке; да и убивали его уже много раз, и людей рядом с ним убивали, только навсегда, и убийство стало обыденным, а спасение – незаметным, мимолётным; в избранность теперь никто не верит.

Может, и раньше никто не верил?

На тех позициях, что мы посетили тогда, потери были в ту же ночь. Я запомнил их лица, и иногда в голове прокручиваю: кто?.. А как там дядя Вася?

Всякий раз, когда я оказывался с Захарченко на очередной передовой, я всматривался в людей, и думал одну и ту же мысль: что здесь их держит?

Их же не призвали, они могут уйти в любую минуту, тут не Украина – уголовных статей за дезертирство не полагается.

Но они живут на виду у смерти и часто её получают. Это их выбор, самый демократический из возможных.

Зачем?

Зачем – после того, как схлынули первые яростные, разноцветные, счастливые эмоции «русской весны» – когда всем казалось, что чудо близко, что скоро явятся великаны с севера и всех спасут.

…После того, как пришло осознание, что полученная ими свобода – это не только право говорить и учиться на своём языке, – но ещё и бомбёжки, убийства, мародёрство, воровство, предательство, гибель близких, гибель детей, мерзость, запустение, подлость.

Что и в какой пропорции замешано у этих людей: вера, упрямство, месть, злоба? Но ведь никто здесь не выглядел ни истово верующим, ни озлобленным.

Люди – все эти с уставшими глазами бойцы – были тихи, как лежащие камни.

Я и не пытался с ними разговаривать – с теми, кого не знал лично.

Лица их были невозмутимы и темны – словно тут шахта, а не передовая, и толком отмыться сложно, да и незачем.

Когда они изредка смеялись, я вдруг вспоминал, где я видел этот свет – тёмный свет, который словно отражается на лицах «ополченцев».

Ну да, эти тёмные купола донецких церквей, где золото будто бы замешано с углём. Тёмные золотые купола.

* * *

Наверное, освободительной войне на Донбассе – для того, чтоб стать мировым событием – не хватило элементарной (публичной!) поддержки.

За гражданской войной в Испании стояли Советы, и туда ехал Хэм. Мир знал об этом.

За революцией на Кубе, в Никарагуа и во Вьетнаме всё так же стояли советские товарищи: они дали всему должное освещение. Тогда ещё существовал Варшавский блок, да и позиции «левых» в Европе были сильнее: по крайней мере, мощностей для того, чтоб Че Гевару сделать мировым брендом, – хватило.

Да разве его одного?

В случае Донбасса выяснилось, что мир без СССР стал монолитен и тошнотворен. Мир смотрит на всё масляными бесстрастными глазами и ничего не видит.

Сотни народов имеют право на свободу, но только не русские. Русским отказано. Да и настоящим, а не ряженым украинцам – отказано тоже. Потому что – разве это свобода: то, что они получили? И смех, и грех.

Четверть века огульной русофобской, антисоветской, прозападной пропаганды сделали своё дело и на Донбассе: на борьбу за свободу там вышло в основном старшее поколение – носители здравого смысла и тех ценностей, что принято именовать «традиционными».

Народ в который раз оказался умнее и совестливей своей интеллигенции.

В этом и горе, и счастье одновременно. Буржуазная интеллигенция разбежалась, но жалеть о ней не стоит – она и в Киеве, где осела, никаких песен и стихов не сочинит; она умеет только кривляться и хамить; в лучшем случае они могут приготовить «креатифф», и сами его съесть.

Но юные? Но золотые? Но революционные донецкие и луганские юноши и девчонки – где их гений?

С затаённым сердцем жду их голосов.

Журналистика на Донбассе – хорошего советского уровня: основательная и прямолинейная.

Но революция (или контрреволюция) – это не только основательность; это – взлёт, это – хватка, это – головокружительные кульбиты, это – чувство невесомости.

Масштаб появляется тогда, когда у революции появляется свой великий художник, свой великий режиссёр – со сногсшибательными спектаклями и умопомрачительными картинами.

Нужна хотя бы одна на Донбассе сочинённая песня той же силы, что «Команданте Че Гевара».

Нужна «Конармия».

Нужна «Гибель комиссара» кисти Петрова-Водкина.

Нужно, чтобы в гости заехал Хэм.

Долгое время казалось, что даже поэзии ещё нет об этой войне – высокой пробы, истинной.

Но потом вдруг – будто хлынуло, прорвало, вскипело: харьковчане Станислав Минаков и Анна Долгарева, военкор Семён Пегов и ополченец Игорь Грач, Анна Ревякина из Донецка, Светлана Кекова, Юнна Мориц и Олеся Николаева – из России… Поэзия явилась и отвоевала огромную правоту – ибо прекрасные стихи могут сложиться лишь о праведных событиях.

Беда, что российская государственность, освещая события на Донбассе в своих СМИ, вместе с тем сто раз повторила, что она – не при делах, и ни за что там не отвечает.

Донбасская освободительная борьба была восхитительна и мощна – но происходила будто бы в тени.

А здесь ведь произошёл истинный подвиг: они умудрились создать государственность, которую лукавый мир отказывается признать – весь мир, целиком! – тот самый, что за последние полвека произнёс тысячи бесстыжих слов о свободе и демократии.

Выяснилось, что мир полон фарисейства, мир – внушаем и ведом.

А ведь на Донбассе произвели первую в XXI веке попытку – далеко ещё не удавшуюся – запустить «левую» государственность: вернуь недра народу, национализировать фабрики и заводы, и строить мир на принципах мужества и благородства, а не на принципах индивидуализма и ложной толерантности.

На Донбассе впервые в XXI веке сложился истинный, идеалистический, а не за деньги собранный интернационал – почти как в Испании, – когда сербы, итальянцы, норвежцы, чехи, финны, французы, афганцы, англичане, американцы, а также представители почти всех республик Советского Союза, движимые кто «правыми» убеждениями, кто «коммунистическими» (но никто – либеральными) съехались воевать за свободу дончан.

Потому что им стало понятно, что здесь пролегает передовая линия противостояния нового времени. Не между «русским миром» и заблудшим «украинством», нет! Но между глобальной системой военного, экономического и культурного подавления всякого суверенитета в интересах финансовых, внеэтнических, и по сути антихристианских клубов, центров и корпораций, – с одной стороны, а с другой: народом, имеющим право на выбор.

Это был первый поединок, и нашего поражения не случилось. Впрочем, и до победы далеко.

Но всякий народ, желающий сохранить свою свободу, неизбежно должен осознать, насколько правы были люди Донбасса в своём выборе.

Если этим народам хоть кто-нибудь об этом расскажет.

Если этот выбор не предадут и не продадут.

* * *

И вот мы, в который уже раз, сидим с моим четыре раза раненным дружком из ополчения в кафе «Легенда» и вспоминаем про разных наших знакомых ополченцев.

…а Баркас – говорит он, – у него эта война уже не первая и не пятая. На него смотришь – просто Громозека. Бывший разведчик, квадратный, круглый, а движения быстрые. Причём он, вроде бы, пьёт, но своё дело знает. Вообще натаскал тут многих…

…а Шум, который рэп читал? У него половина внутренностей вырезана после жуткого ранения под Песками – так он обратно лезет на фронт…

…а этот, артиллерист, нацбол? Спрашиваю, как он стал командиром батареи. У него отец профессор, мать преподаватель – сам только нигде не учился. Но книжку, говорит, полистал, у него всё в голове и отложилось: теперь ужас наводит на всех, кто рискнёт попасть в прицел… Я с таких историй – удивляюсь несказанно.

…а того помнишь – начинал как военспец, жил в отличной гостинице, увидел, что советники сплошь алкоголики. Бросил должность вместе с зарплатой, перешёл на меньшую зарплату комбата, переехал в какую-то комнатушку, больше похожую на туалет. А его бывшие подчинённые живут в гостинице. А этому – лишь бы со своими. Люди рассказывали, что он в Чечне начинал, артиллеристом. Радуева паковал. Мужик – легенда. В нём столько силищи крестьянской…

…а в министерстве связи работал один человек – знаешь, какая у него биография? Он был начальником департамента торговой сети, одной из крупнейших в Москве. У него была спортивная «Субару», полностью им собранная, ещё одна машина, квартира, ещё квартира, и тут наступил момент, когда он всё бросил и приехал добровольцем на Донбасс, обычным пехотинцем здесь начинал. У него спрашивают: а чего ты сюда приехал, когда у тебя нормальная зарплата, москвич, всё такое?.. А он: «Я приехал сюда душу очистить».

…а у комбата Хмурого, помнишь, был боец? Знает шесть языков, профессор многих университетов. Поначалу стоял на блокпосту. Человек с четырьмя образованиями, до каких-то пор строил концепцию квалификационной аттестации в химической промышленности РФ. И пришёл воевать. В пятьдесят лет. «Понаехавший бандит из России».

…а кузнец с позывным Вакула? Его ж не брали в ополчение, у него в своё время давление в 250 атмосфер сплющило стопу, и она не гнётся. Но он всё равно добился и пришёл воевать. Командиром роты стал после того, как они вчетвером положили десять диверсантов. Ротой командовал, а сам оставался рядовым… Вырос потом до начштаба!..

Мы так часами можем сидеть, под чай с чабрецом и минералочку. Даже алкоголя не надо.

Ну, разве что иногда.

Мне кажется, обо всём этом можно постоянно говорить, в любой день и всякий час.

А что ещё на свете стоит нашего удивления. Нашей гордости и нашей горечи.

Приложение

Письма с Донбасса

На связи Украина

Всякое бывает, наверное; но ни в одной компании, ни в магазинах, ни в транспорте, ни даже на передовой я не слышал в Донецке слов ненависти по отношению к Украине. Про добровольческие батальоны – да, про киевскую власть – да; но украинский народ, украинский язык – всё это не тревожит, не волнует, не злит.

Забыть – могут, но разжигать в себе ненависть – зачем?

Висят вывески на украинском языке, в случае необходимости люди легко переходят на мову, в кафе – украинские блюда, ну и, само собой, улица Тараса Шевченко как красовалась, так и красуется. Да и не его одного из числа видных украинцев.

Я бывал за столом, где люди признавались в любви к Украине и даже тосковали о её так и не сложившемся единстве – уже невосполнимом; реакция остальных на это была совершенно спокойной.

Всё это утверждает меня только в одном: Донбасс чувствует свою силу. Настолько чувствует, что даже не заботится о таких мелочах, как вывески и всё прочее перечисленное.

Тем более, что деньги на социальное обеспечение у города точно есть: здания ремонтируются, дороги латаются, фонари светят; до вывесок и табличек точно бы добрались, если бы хотели.

Но зачем обижать ни в чём не повинных украинцев, попавших в заложники к негодяям и пошлякам, поющим своё «ла-ла-ла», помутившейся рассудком интеллигенции и нескольким процентам зигующей и рисующей на себе солярные знаки малоумной молодёжи.

Украина не виновата.

* * *

Когда возникла эта идея – провести прямую линию главы Донецкой Народной Республики Александра Захарченко с жителями различных регионов и городов Украины, – даже нам самим она показалась чересчур, что ли, амбициозной.

Некоторые взбудораженные россияне так часто повторяли «Украина сошла с ума», что иные искренне в это поверили. Призна́юсь, и нам иногда казалось, что 99 % вопросов оттуда будут проклятиями, стандартным и однообразным хамством замайданных ботов, слезливыми письмами в стиле «я крымчанка, дочь офицера». Не потому что мы верим в украинское замайданное большинство (не верим), а потому что маргиналы и боты вездесущи и активны, как блохи.

Проклятия действительно были, боты и «крымчанки» к нам забегали, но скоро поняли, что смысла в этом нет никакого. Им всё равно никто не отвечал. Разговаривали мы с людьми – пусть даже и критически настроенными.

Однако главное наше удивление было связано с тем, что вопросов совсем другого толка пришло десятки, потом – сотни, а следом – тысячи.

Подавляющее большинство писем приходили именно с территории Украины.

Надо отдавать себе отчёт: люди понимали, что при желании их почту могут прочесть, и адреса вычислить. Тем более удивительно, что многие корреспонденты подписывались полными именами и фамилиями, называя своё место жительства.

Говорят, постепенно на Украине возникает новый эффект: усталость от страха.

Недавно мне рассказывали мои харьковские знакомые, что поначалу, когда в тюрьму посреди Харькова бросили сотни активистов, город, где ещё недавно на пророссийские митинги выходили десятки тысяч людей, притих и оцепенел.

Это длилось месяц, другой, третий.

Но через год – ситуация стала медленно меняться. Люди ещё не готовы прокричать о своём недовольстве – они знают, что за это могут убить, – но жить с отсутствующим видом и тем более таскать на себе мину подобострастия точно не желают.

* * *

Естественно, Александр Захарченко никак не мог успеть ответить на все вопросы: прямая линия всякий раз продолжалась час или два – дальше приходилось останавливаться: в республике сотни других дел, и, вдруг вы не помните, война не заканчивалась ни на день.

Последнюю прямую линию мы проводили вдвоём: Захарченко и я – на правах его помощника, отъявленного сепаратиста, поставщика гуманитарной помощи и русского писателя.

Приведу несколько вопросов, почти не выбирая – все они показательны. И даже ответов цитировать не стану. Вопросы тут сами по себе значат очень много. Люди, кажется, не столько спрашивают, сколько – надеются и верят.

Тая: «Может ли гражданин Украины получить паспорт ДНР? Если прописка не Донецкая, а украинская. Хотим переехать жить в ДНР».

О том же самом от Алика: «Если человек не согласен с украинской внешней и внутренней политикой и не без основания опасается за жизнь и свободу своих близких, и свою собственную, примут ли его в ДНР? Если “да”, то что для этого нужно?»

Саша: «Сам я с Западной Украины. Желаю вам удачи, ребята. Может, у вас получится здыхатысь той проевропейской шоблы. Я полностью за вас».

Дмитрий: «На связи Запорожская, Одесская, Днепропетровская, Херсонская, Николаевская области! Здесь живут люди, которые любят Россию и её народ больше, чем пряники Нуланд».

Степан: «На що очiкувати нам тут под Карпатами? Що буде з нами, якщо ви не можите закiнчити начате? Шановний Олександр, ми у великому вiдчайнi, i не знайемо що робыть!? Надiюсь на ваш вiдповiдь. Дякую вам iз Закарпатя».

Пётр, Винница: «Как вы думаете, когда донецкая и луганская республики воссоединятся с Россией? Сколько времени потребуется?»

Сергей: «Александр Владимирович, я из Киева. Собираетесь ли вы в будущем баллотироваться на президенты пока ещё Украины (или будет другое название этой территории?)»

Константин: «Как вы представляете дальнейшее существование Новороссии? Нет сомнений, что вас украинские бесы не оставят в покое. Хотя бы С-400 возьмите у Путина, он даст. Только сразу по Раде!»

Michael: «Esli uvidite, chto Poroshenko i Sakashvili tonut, to komu pervomu pomogete utonut?»

Николай Иванович: «На Украине сносятся памятники основателю Украинской республики Ленину. Сносятся памятники Дзержинскому, Кирову, Орджоникидзе… Переименовываются улицы, площади, проспекты. Запрещена георгиевская ленточка. Как, по-вашему: это что?»

Валерий: «Я житель города Запорожья, по правде говоря, устал смотреть дерьмо, которое льют с экранов телевизоров украинские СМИ, поэтому и переключаю, когда идут новости. Так вот, хочу спросить вас, Александр, как можно донести до граждан нашей страны, что бойцы ДНР и ЛНР не стреляют по своим, они защищают свои семьи, свои дома, землю от хунты».

Ян, Харьков: «Александр Владимирович, планируется ли вернуть Харькову статус столицы после освобождения Украины от нынешнего режима? Предоставление Киеву столичных прав было большой ошибкой».

Андрей, город Львов: «Уважаемый Александр Владимирович, сперва хочу выразить вам поддержку в вашем деле! Вы настоящий молодец! Скажите пожалуйста, будет ли Республика выстраивать добрососедские отношения с Украиной?»

Николай: «Здравствуйте! Я с Одессы. Хочу сказать спасибо вашему мужеству и стойкости. Вопросов у меня нет, только сожаление, что Украина превратилась в страну, где у власти стоят “потворы” и “прихвостни”. Искренне желаю вам держаться, наверное, Донбасс и Луганск – это уголок надежды для тех, кто против сегодняшней украинской хунты. Надеюсь, что когда-нибудь мерзость из Украины очистится, как скверна, и Украина снова станет единой державой с единым православным народом, а может быть, то уже будет не Украина, а Новороссия, хотя в это мало верится. Удачи вам и вашей команде. Вы герои!»

Человек со Львова: «Когда, по вашему мнению, восстановится на Украине конституционный порядок и уровень жизни будет хотя бы домайданный?»

Александр: «Когда вы будете баллотироваться в президенты? По вам сразу видно, что вы человек с народа и воюете со своими людьми плечом к плечу, а у нас оккупация и обычных пацанов шлют на бойню. Наведите порядок».

Алексей: «Здравия желаю! Александр, рассматриваете возможность стать президентом Украины? Если да, то в какие сроки? Так как режим хунты конкретно попил крови всей Украине! Житель Винницкой области».

Александр: «Многие люди с благоговением следят за вашими успехами в мирном строительстве нового государства, я – в их числе. Жертвы, принесённые лучшими сыновьями Донбасса, дают вам не только все права, но и шансы для создания нового светлого высоконравственного правильного государства для людей. Чаяниями многих людей из других регионов некогда бывшей Украины является надежда на расширение границ этого нового государства – Новороссии. Вопрос: смогли бы вы, Александр Захарченко, стать тем активным лидером, который и возглавит это священное историческое движение? Люди ждут, люди устали от зверств хунты! Люди пойдут навстречу».

Андрей из Житомира: «Я не хочу ничего спрашивать. Просто хочу выразить свою поддержку. Спасибо вам, что не даёте осквернять Знамя Великой Победы».

* * *

Приведём ещё несколько вопросов, касавшихся украинской региональной жизни.

Анатолий: «Александр, есть ли надежда на то, что восемь областей Юго-Востока примкнут к Донбассу? Или всё-таки это потерянные навсегда территории?»

Юрий: «Будет ли армия ДНР освобождать Киев?»

И ещё раз, от киевлянки: «Есть ли надежда увидеть Юго-Восточную армию в Киеве?»

Виктор: «Я киевлянин. Я украинец. Вы настоящие герои моей Родины. Я против порошенковского кровавого режима. Полностью Вас поддерживаю. Поддержу любую инициативу для вашей победы».

Наталья, училась в Харькове, сейчас живёт в Киеве: «Здравствуйте, Александр! Нам так нужна эта Победа над силами тьмы, над хунтой! Как нам приблизить нашу Победу? Подскажите, что мы можем делать для этого здесь, в Киеве?»

(И ещё много-много раз другими словами на ту же самую тему.)

Николай: «Это не вопрос, а просьба. Прошу не называть правительство Украины “Киевской хунтой”. Киев – это город-герой, и получил свой статус не за “просто так”. В Киеве много Святых мест и вообще Крещение Руси прошло именно в Киеве».

Людмила, советский человек, г. Николаев: «Русские люди Николаева – с тревогой и болью ждем большую Новороссию. Когда?!»

Игорь: «Когда вы поможете Одессе избавиться от тварей?»

Юлиана: «Будут ли освобождены Запорожье, Николаев, Одесса и другие города Новороссии? Люди выходили на митинги антимайдана, но им не повезло: лидеров пересажали, митинги запретили. Очень много народа ждёт продвижения ополчения, чтобы к ним примкнуть. У людей нет оружия (в отличии от нацистских молодчиков, которых поддерживает т. н. власть “Украины”). Уважаемый Александр, спасёте ли вы людей в этих областях? Спасибо. Дай Боже сил Вам и здоровья. Победа будет за вами. Я верю!»

Соня: «Возможно ли совместно с одесскими антимайдановцами очистить Одессу от профашистов раз и навсегда? Всеукраинское объединение “Свобода” намерены провести в Одессе “Марш славы добровольцев” по случаю дня создания дивизии “Галичина”. Это кощунство».

Сергей, г. Львов: «Подскажите, есть ли какой то юридический портал, сайт, где грамотно можно оформить жалобу на лиц, виновных в госперевороте на Украине? Удачи и победы!»

Александр: «Удачи вам, ребята. Может, вам удастся избавиться от этой “эвропейско-бандеровской” шоблы. Сам я из Луцка. Верю, что из Донбасса придёт освобождение Украины».

Виктория: «Будет ли победа над этой фашистской властью и когда? Что делать нам, жителям бывшей Украины? Нам связали руки. Сил нет больше терпеть этот режим. Ни одна страна в мире, в которой фашизм поднял голову, без внешнего вмешательства не справилась. Хочется скорейшей Победы».

Галина: «Уважаемый Александр! Успеют ли ВС Новороссии освободить Запорожье до того, как укрогiднюкы взорвут Запорожскую АЭС, где идут преступные эксперименты?»

Светлана: «Уважаемый Александр! Я жительница Запорожской области. У меня вопрос: когда и где войска ДНР собираются остановиться? Так как жить нам здесь невмоготу!»

Ольга, Кривой Рог: «Здравствуйте! Мы желаем ДНР и ЛНР – процветания. Мы не хотим жить в этой фашисткой стране. Вопрос: неясно, почему до сих пор вы не освободите остальную часть Донецкой и Луганской областей? Почему Мариуполь до сих пор не ваш? И когда же мы присоединимся к вам и столица будет в Харькове?»

Репрезентативная ли это выборка? Думаю, да.

* * *

Бывали, конечно, и сложные, и совсем нежданные вопросы.

Сергей, г. Кировоград: «Господин Захарченко! Как считаете, что будет дальше? Только ответьте честно, не обвиняя только Украину в невыполнении минских договорённостей. Я, если честно, не хочу жить с вами в одном государстве, потому что ваш базис строится на категорическом отвержении всего украинского. И, будь моя воля, признал бы ваш референдум, пожелал бы счастливого пути, отгородившись наглухо высоким забором. И со мной согласны многие, кого я знаю».

Владимир: «Уважаемый Александр. Почему вы выступаете как лидер прорусских сепаратистов, а не как лидер прорусской украинской оппозиции? В настоящее время киевская власть сумела с помощью карательных батальонов запугать население Украины. Кто, по вашему мнению, в сложившейся ситуации должен возглавить оппозицию на Украине?»

Алёна: «Я работаю по связям с общественностью и социальной ответственности (Киев). Меня удивляет ваша пропаганда против Украины. С таким напором может работать только Россия. У меня вопрос такого плана: какой вы видите Украину после окончания войны? (После победы Новороссии имеется в виду.)»

Денис: «Между Украиной и ДНР идёт война? Если да, тогда почему вместо взорванных мостов через Днепр тысячи вагонов с углем идут на украинские ТЭС? Почему не погрузили до сей поры Украину во тьму, не вернули её в каменный век? Если нет войны, раз есть торговые отношения, зачем гибнут ежедневно люди? Что вообще происходит? И есть ли ДНР на самом деле или это фикция, марионеточное государство? Людям нужна определённость, знание и уверенность, весь этот мутняк не способствует развитию. Дайте мне опору и я переверну мир, известные слова, – дайте людям опору».

И, наконец, вот такие – правда, отчего-то, безымянные.

(Помните, как в самом начале войны украинские силовики были все сплошь и рядом в балаклавах, а ополченцы – с открытыми лицами? Тут схожая ситуация.)

Киевлянин: «Как вы думаете, в Гаагском международном уголовном суде за преступления против человечества Захарченко, Плотницкого и Путина будут судить вместе или порознь?»

Иммигрант: «Почему мы до сих пор не видим вас и ваши танки в Киеве или Львове? Мы оказались прочнее, чем вы думали?»

(Куда и откуда мигрировал этот человек, осталось неясным. И кто такие «мы» – тоже.)

* * *

Чудаки скачут, дураки зигуют, одесская интеллигенция отчасти сошла с ума и потеряла инстинкт самосохранения, люди, переехавшие с Московского проспекта на проспект Бандеры, безмолвствуют, каждый новый украинский президент неустанно врёт и тем жив.

Знание обо всём этом не должно разлучать нас с Украиной.

Чудаки разойдутся по своим домам, дураков отправят на излечение, на проспекте Бандеры сами жители снимут таблички и повесят новые, главное, чтоб не повесили вместе с табличкой тех, кто эти решения принимал.

Да, забыл про одесскую интеллигенцию: я спросил как-то у эрудита и политолога Анатолия Вассермана, тоже одессита: а как поведут себя эти люди, так ласково смотревшие на факельные шествия, – если сменится власть.

«Переобуются в воздухе», – спокойно ответил Вассерман.

Закрытые соцопросы и открытые данные о том, что 80 % украинцев воевать не хотят и не желают отдавать своих детей на войну, подтверждают всё это. (У оставшихся 20 % детей, видимо, нет.)

Глядя на сияющий Донецк, я понимал только одно: тем, кто переобуется, никто пришедший отсюда точно мстить не будет.

А нормальных украинцев и русских, живущих на Украине, никто не винил. И украинскую песню могли спеть за любым столом.

Однажды нам с Захарченко пришла идея: увековечить память Олеся Бузины в Донецке.

Раз безумцами в Киеве Бузина убит и память о нём растоптана – кроме донецких никто о его памяти так не позаботится.

Так и сделали.

Всякий украинец должен знать: истинные украинцы всегда найдут приют на Донбассе.

А когда раскол прекратится – мы обнимемся с теми, кто нас ждал.

Днюха

Едем по Донецку. Из окон нашей машины слышна музыка. Захарченко за рулём.

Иной раз он может показаться строгим, даже угрюмым. В душу человеку лезть – последнее дело, но мне кажется, что мнимая угрюмость Захарченко – всего лишь попытка не разочароваться в очередной раз. Подпустишь человека близко – начнёшь верить ему. Начнёшь верить – потом снова будет больно обманываться. Зачем? Лучше даже не начинать: держать всех на расстоянии.

Отсюда свойское, тёплое человеческое чувство к своим бойцам, к «личке», к военным – к тем, с кем воевал. Тут же всё проще. Тут не надо решать вопросы о траншах, разделах, кредитах, где неизбежно маячат какие-то интересы, чьё-то назойливое лобби, чья-то корысть.

Эти ребята были рядом, когда стреляли, когда очень сильно стреляли, когда стреляли так, что, казалось, выжить не было никакой возможности.

С военкорами – та же история. Сколько раз я видел, как по-свойски, по-братски общается Захарченко с Пеговым Семёном, с Женей Поддубным…

Однажды Захарченко, посмеиваясь (когда он смеётся, лицо у него сразу становится открытым, почти детским), рассказал, как они влетели с Поддубным под жуткий обстрел. Ночью, в грязи; с разлёту едва не врезались в другую подбитую машину. (Захарченко тогда, выскочив на улицу, наступил на мину – «Закрыл глаза, считаю: раз, два, три, четыре… Открыл: не взорвалась».) Но даже под жутким обстрелом вся его команда быстро сориентировалась, бойцы вычислили, откуда ведётся огонь, дали координаты своей артиллерии.

…Когда уже всё закончилось, и добрались к месту следования, Поддубный явился с восемью бутылками коньяка (команда, снимая стресс, давилась одной бутылкой палёной водки, а тут – такое).

Тостовал тогда Поддубный примерно следующим образом (за точность текста никак не ручаясь, пересказываю со слов Захарченко): «Ну, вы, ребята, даёте. Всякое видел в Чечне но чтоб под таким обстрелом – и так чётко работать…»

Когда, в минуту благодушия, Захарченко рассказывает о подобных моментах – кажется, что он говорит про самые счастливые мгновения жизни.

Возможно, так оно и есть.

Причём, в минуту откровения, он вдруг признаётся: «Ну, какой я военный – никакой я не военный. Так, пришлось заняться по случаю».

Другие, более сведущие люди, говорят другое: Захарченко до такой степени военный, что вы даже не догадываетесь. Потом как-нибудь узнаете.

Как-то в бане он, показывая на себе, перечислил названия населённых пунктов, где были получены его ранения. Выяснилось, что ранений у него в два раза больше, чем было мне до сих пор известно по сводкам донбасских новостей. И география получения этих ранений тоже оказалась несколько шире Донбасса.

Ну, не важно. Пока не важно. Историки будут разбираться.

* * *

Летом в Донецке маревное солнце, жара-жаровня, ощущение мира и благости на улицах, и всё это – такое обманчивое.

В мае-июне 2016-го шло покушение за покушением на ближний круг Захарченко, на самых заметных людей из числа легендарных ополченцев.

Была попытка очередного покушения на самого Захарченко. В больнице едва не взорвали Моторолу вместе с беременной женою. Обстреляли офицера высшего звена в машине – успел упасть на пол, выжил, но ранило его жену, ехавшую в той же машине. Один из самых первых ополченцев, бывших при Захарченко с самого начала, вышел из дома за хлебом, без оружия – и его выкрали. Тело подбросили через неделю: страшно пытали, профессионально отрезали голову.

(Мог ли Донецк ответить действиями своих диверсионных групп? Конечно. Но не делал этого.)

То, что при всём при этом никакой «охоты на ведьм» в Донецке даже не предвидилось, никто не запихивал людей в урны, по улицам не ходили маршем бешеные молодчики и доносчики не писали миллион доносов в месяц, – мягко говоря, поражало.

Всего этого не было до такой степени, что никто со стороны толком оказался не в состоянии оценить ситуации.

Не очень понимаю, как в Донецке умудрялись выдерживать такое равновесие, не взирая на, и на, и на.

Каждый вечер, когда дончане ложились спать, звучала жесточайшая канонада. Одни спрашивали в блоге: это где? Другие спокойно отвечали: там-то. А могли ответить и так: у нас.

И никаких криков, никаких истерик.

В городе работали диверсионно-разведывательные группы, окраины города находились неделями под постоянным обстрелом: и при этом стопроцентная выдержка.

…Хотя, может, я помню одно из объяснений.

Вот эти кадры.

Мы едем по улицам Донецка. Захарченко за рулём и окно его открыто всю дорогу.

Мы едем полчаса, или даже больше, Донецк огромный – и мы почти весь его пересекаем.

Сотни людей видят главу: глава за рулём, глава не прячется.

Многие улыбаются. Кто-то машет рукой. Но тоже без экзальтации, по-донецки: выдержанно и достойно.

Спокойствие определяет, конечно же, не только тот элементарный факт, что главный едет за рулём, показывая: донецкие в своём городе хозяева и бояться тут нечего. Тут надо брать шире: само поведение главы диктует модель поведения всему его окружению.

Но начиналось, как всегда, с личного.

* * *

Захарченко пришла весёлая идея отпраздновать мой очередной день рождения на «передке».

Не уверен, что идея понравилась его «личке», но он всё равно с «передовой» не вылезал, так что я за собой особой вины не почувствовал.

– …в виду противника. Накроем белые скатерти, – засмеялся Захарченко, и тут же вспомнил цитату из «Трёх мушкетёров» про знаменитый обед на бастионе Сен-Жерве – мне, конечно же, тоже памятную.

«Я держу с вами пари, – начал Атос, – что трое моих товарищей – господа Портос, Арамис и д’Артаньян – и я позавтракаем в бастионе и продержимся там ровно час…»

Захарченко, кстати, «…мушкетёров» и ещё пяток романов Дюма не смотрел – а читал; равно как «Войну и мир» и «Тихий Дон», которые помнит в подробностях, и порой по цитатам.

Литературные аллюзии работают, оказываются, и в логове сепаратистов.

Впрочем, киевские оранжисты воспитаны на других книжках.

* * *

Если считать вместе с личкой, нас было чуть больше, чем четверо, но компания отличная.

Дмитрий, Виктор, Саня – герои этой книжки, уже не раз здесь появлявшиеся.

Мы рассмотрели позиции нашего надоевшего хуже пареной репы неприятеля в бинокль.

Захарченко подарил мне казачью шашку – и тут же показал, как ей пользоваться: от несчастного деревца остался один остов – шашкой он работал профессионально, причём раненой рукой.

По-солдатски накрыли принесённые с собой деревянные столы – тушёнка, хлеб, соленья, водка – и приступили.

Оттостовались все, и я в заключение. Обсудили все темы, и пришли по каждой к соглашению. Ещё раз полюбовались видами и помолчали за всех, кто не с нами…

Через полчаса по этому месту начали долбить.

Столы наши в щепки, стриженное деревцо вырвало с корнем.

Но мы уже уехали.

В тот раз – уехали.

Дома у Моторолы

Моторола, в миру Арсен Павлов, жил в обычной квартирке в Донецке. На каком-то там этаже – пятом, шестом или седьмом: когда мы в окошко смотрели, я не считал этажи.

Во дворе местные старики играли в домино. Моторола провёл им к столику свет: чтоб вечерами не портили глаза. Обычный мирный дворик, и свет горит у играющих доминошников.

Обычный, с известным всем запахом лёгкой затхлости, в меру пошарпанный, «народный» подъезд; железная дверь, в квартире работает телевизор, там идёт какой-то очередной разговор про Англию и Евросоюз. (Моторола скептически комментировал: «раскричались…» Но было видно, что он следит за новостями и в курсе всего.)

На стене и в серванте за стеклом – фотографии: его дочка, которой едва за годик, его жена Елена; пара его удачных чёрно-белых фоток; свадебный снимок.

Моторола встречал меня в дверях: весёлый, приветливый, в шортах, босиком, по пояс голый, белокожий, видны следы от нескольких прежних ранений, один глаз – в повязке (поранил – удивительно – на учениях; с многочисленных боевых возвращался зачастую буквально как ёж – в бронике и сфере, утыканных десятками осколков, – а новое ранение получил, по сути, случайно).

* * *

Никогда ему сам не звонил. Он набирал меня время от времени.

В тот раз говорит: привет, видел тебя (не сказал, где; наверное, где-то в сети). Как твои дела, спросил, и вдруг весело добавил: скучаю по хорошим людям.

– Да я ж здесь, я переехал в Донецк окончательно, – ответил я.

– А приходи в гости, я пока на больничном?

За мной заехали его ребята из «Спарты» на джипе, двое: бородатый Гога из Абхазии и молодой улыбчивый парнишка. К стеклу джипа был приделан пропуск, дающий право на круглосуточную езду (невзирая на комендантский час) и ношение оружия (с оружием по улицам Донецка ходить запрещено).

В джипе играл рэп-исполнитель Баста. Мы немножко и не очень весело пошутили со «спартанцами» на тему того, что Баста-Ноггано «милитаристской» тематики не чужд, однако в Донецк с концертом не приедет, судя по всему, никогда.

Я спросил у бойцов: как Моторола относится к политическим убеждениям тех, кого слушает.

«Спартанский» водитель ответил в том смысле, что это определяющего значения в целом не имеет; хотя то, что Дигга сюда приезжает и поёт – это радует всех, с Моторолой они приятели, и вообще Дигга – красава.

(Рэм Дигга – популярный рэпер из Ростовской области, с очень своеобразной и скоростной манерой чтения; автор отличной песни «Уходит караван на юг» о донбасской войне. После смерти Моторолы он сочинит песню «Донбасс в огне», и главную роль в клипе сыграет водитель Мотора – тот самый, что возил меня к нему).

Второй «спартанец» – Гога – был немногословен; он довёл меня до квартиры, по рации связался с Моторолой: «Командир, открой дверь!»

Моторола открыл, предложил Гоге тоже зайти, посидеть, поговорить, но тот тактично отказался.

* * *

Я принёс всякие игрушки и сладости его дочке, бутылку коньяка (в прошлый раз я выпил у Моторолы три бутылки коньяка, посему решил хотя бы отчасти компенсировать нанесённый урон) и две бутылки вина; причём сразу предупредил, что одну выпью сам (вчера засиделись до утра с хорошим собеседником, ну и… я испытывал некоторую потребность).

Моторола несколько раз предложил поесть, я отказался. Он принёс мне высокий крепкий стакан, а себе кружку чаю.

– Весь подъезд знает, конечно же, что ты тут живёшь, – сказал.

– Ну да.

За день до моего прихода возле этого дома весь день бродила туда-сюда и разглядывала окна журналистка; её быстро вычислили ребята Моторолы, проверили документы.

Моторола ей в своей саркастической манере пригрозил: «Я ей говорю: я тебя сейчас люстрирую, как в Киеве».

И уже мне объяснил своё поведение: «Ну, а что я могу сказать? Ещё дома меня не пасли…»

Местные пьяницы и прочий нетрудовой околокриминальный элемент двор дома, где жил Моторола, а также соседние дворы оставили: после одного, максимум двух убедительных внушений.

– Двор – место для стариков и детей, – посмеивался Моторола.

* * *

Нисколько бы не удивился и не огорчился, если б Моторола жил в огромном коттедже, за огромным забором, и во дворе бы у него стоял танк.

В конце концов, один из главных «сепаратистских боевиков», если верить новостям украинских СМИ, столько всяких дел натворил, что должен был давно на свои отстроить себе дворец. Но нет, с тех пор, как Моторола оказался в Донецке, – снимал, у дончанина, за свои деньги трёхкомнатную квартирку с маленькими комнатками.

Совсем небольшая кухонька, вход в которую загорожен большим мягким пуфиком – чтоб годовалая дочка не проползла туда и не извлекла посуду из шкафов.

На кухне стоял небольшой аквариум.

– Одиннадцать рыбок, пять раков, три улитки, – показывал Моторола. – Недавно купил. Теперь смотрю на них.

(«…как Захарченко», – подумал я мельком).

Насыпал им корм, раки начинали суетиться, посекундно сшибая улитку, и бешено работая своими челюстями. Мельчайший корм был едва различим, поэтому казалось, что раки работают челюстями попусту.

– Представление о том, что раки движутся только назад, оказалось не совсем справедливым, – смеялся Арсен: рачки действительно лезли вперёд.

* * *

В тот раз мы поговорили про его ранение: только близкие знали, что вследствие ранения на учениях он ослеп на один глаз, и это уже, скорей всего, было непоправимо.

К моему великому удивлению, Моторола на всю эту историю реагировал со своим неизменным юмором.

– Только одно волнует: если что, резерва нет, – глядя на меня единственным глазом, балагурил он.

Поначалу я даже не понял, о чём он, и переспросил. Он объяснил: если потеряю второй глаз, то всё; а вообще и с одним глазом вполне можно воевать.

Моторола неожиданно цветисто говорил о своих ощущениях:

– Ты не представляешь, какие фантасмагорические процессы в голове происходят, когда смотришь на мир только одним глазом: сознание перестраивается и начинает само дорисовывать вторую, невидимую, половину действительности… очень интересно жить. Но иногда стрёмно: идёшь, и вдруг резко возникает ощущение, что перед тобой стоит столб. А столба нет.

Потом забавно рассказывал, как после очередной контузии утерял способность к чтению: слова рассыпа́лись, и чтобы понять их, приходилось пять раз перечитывать фразу – одно слово никак не лепилось к другому; но когда произошла ещё одна контузия, случился обратный процесс: всё стало на свои места.

– Только одним глазом читать неудобно, устаёшь.

– У тебя сколько вообще ранений? – спросил его.

Он задумался.

– Если считать полученные здесь в ходе боевых действий, то шесть.

Самое заметное: на левом локте сшитое развороченное мясо: сработал украинский пулемётчик в аэропорту. Моторола впроброс, ничего не акцентируя, рассказал, как вёл группу на штурм в одном из коридоров донецкого аэропорта.

«Пулемётчик мгновенно перестроился на нас…» – с некоторым, как кажется, даже уважением, отметил Моторола (пулемётчик стрелял в другую сторону, куда привлекали его огонь).

Рассказал, как сам вколол себе обезболивающее. Но потом всё равно голова поплыла; рука была – всё мясо наружу.

– Мне один твой боец рассказывал, как в аэропорту взяли пулемётчика в плен… И тот борзо себя вёл, – спросил я. – Не этот?

Моторола секунду смотрел на меня. Потом отрицательно покачал головой: нет.

Нет, не этот. Этот так себя не вёл. Никогда.

Немного подумав, Арсен со смехом вспомнил ещё пару коротких историй на те же темы: как после этого ранения, едва подлечившись, в очередной раз вёл группу – и у него отказала левая, раненая рука, и в какой-то момент боя он не смог стрелять.

Просто отказала, и всё.

Ну, кто может даже отдалённо вообразить себе эту ситуацию, поймёт, каково это.

В другой раз – сразу после тяжёлого ранения в лопатку, – приезжал к Мотороле в гости Иван Охлобыстин, он в тот раз шубу подарил его жене.

«…Весь на уколах, ничего не понимаю, но делаю вид, что всё понимаю и мне не больно…» – посмеялся Арсен.

* * *

Мы обсудили всякие последние новости; я вдруг увидел в шкафу фотоальбомы: дай зазырить, говорю. Альбомы оказались армейские.

– Ты всё из дома сюда перевёз? – спросил я.

Моторола как-то уклончиво ответил, что привёз всё самое главное.

…молодой Моторола – совершенный подросток, на некоторых фотографиях вид лет на четырнадцать, при этом заметно, что это очень задорный, очень уверенный в себе, боевой тип.

Мы разглядывали, посмеиваясь, фотки, Моторола весело, по-простому, комментировал:

– Я же из Краснодарского края призывался (хотя родился в одиннадцатом регионе), и сзади у меня на шлеме было написано 23-РУС.

(Краснодарский край – 23-й регион.)

На фото – дагестанские и чеченские пейзажи.

– Это наш старшина артбатареи. Тогда он уже был, по-моему, старшиной артбатареи. Короче, Камаз центрподвоза с тушёнкой, со всей хернёй подорвался на фугасе. И там тушёнка, жир, масло – всё загорелось. Старшина выбежал, сам пылает, а люди в поле работают. И вот он начинает стрелять по людям…

– Он от шока или чего?

– Да, от шока. И вот пока его не потушили, не завалили, – стрелял.

– Убил кого-то?

– Ну, да. Вроде бы, да.

Перевернул эту страницу сам и засмеялся:

– А занавески у меня видишь, какие? Ко мне комбат заходил: «Бля, убери этот “домик в деревне”!»

Занавески очень хорошие, домашние, уютные.

Моторола на марше. Моторола-связист. Моторола в палатке с друзьями выпил монастырского вина, много – очень характерные фотографии.

– Я вообще синьку не люблю, но тут… – снова посмеялся Моторола.

А на очередном снимке они, по ходу, слушали музыку и немного танцевали.

– Тогда уже появилась «Каста», – вспомнил Моторола, и добавил. – Музыка – это хорошо.

* * *

Пришла жена с дочкой: они гуляли.

С ними Гога – занёс коляску.

Жену я запомнил спокойной, с достоинством, приветливой; по типу – казачка из «Тихого Дона»: чувствовались порода, и ум, и стать, и выдержка жены человека, ходящего близ смерти. Настолько близко, как мало кто на этом свете сегодня.

Они познакомились здесь, она из Николаевки, была ранена во время обстрела артиллерией ВСУ.

Я спросил у Моторолы про самые смешные украинские фейки по его поводу – а их десятки, – он вспомнил идиотскую новость о том, как он застал жену с любовником, всё разгромил, любовника, видимо, убил, а жену, цитирует Моторола, «тащил за волосы».

– Она выше меня на полторы головы, – хохотал он. – Я бы не смог при всём желании.

После того, как он получил на учениях травму глаза, была сотня фейковых новостей о том, что он сбежал из ДНР.

Характерно, что врач, которая подлечивала глаз Моторолы, тогда спросила у него встревоженно:

– А вы не уедете? Точно останетесь здесь?

Для людей в ДНР само присутствие Моторолы было показателем того, что с республикой всё в порядке, что киевская, Майданом поставленная власть сюда не дотянется.

Из приличных фейков я помнил только один: в Сети есть информация о том, что подразделение Моторолы признано в Британии лучшим среди европейских спецподразделений; не думаю, что британские военные столь искренни; однако то, что опыт его батальона изучают, проверяют и перепроверяют ведущие европейские военные школы – объективный факт.

…А в это время Моторола в шортах смотрел на дочь, журчал аквариум, жена тихо разбирала продукты из пакета на кухне.

Лена тоже предложила мне поесть, я снова отказался, но всё равно через минуту на нашем столике стояла тарелка с нарезанным сыром и колбасой и тарелка с креветками.

Ярослава, дочка – милейший блондинистый ребёнок, – сразу потянулась к отцу.

– Когда папа дома, мама у нас не в авторитете, – довольно и добродушно отметил Арсен.

Принесённых мной игрушек Ярослава немного напугалась: слишком яркий фонарь, слишком громкая машина – и захныкала.

– Такая девочка красивая, ты чего… – засмеялся Моторола.

– Ничего, привыкнет, – не то чтоб извиняясь, но чуть озадаченно сказала Лена, и, что-то приговаривая, унесла дочку спать.

Видно было, что у Лены ровные, плавные манеры. Она выходила замуж за Арсена Павлова, ушедшего на дембель старшим сержантом, и стала женой полковника; это ей шло.

– Наверное, пора закапать тебе? – спросила она, вернувшись.

Моторола послушно снял повязку.

Она закапала ему лекарство в раненый глаз.

Мне показалось, что ей многократно, несравненно жальче мужа, чем мужу самого себя.

Лена была беременной на заметном сроке.

* * *

Мотороле предлагали тогда поехать в Питер – всё-таки попробовать вылечить раненый глаз; он отказался.

На своё счастье, я не стал спрашивать, почему.

Мы негромко болтали о том о сём, и вдруг он что-то вспомнил и будто бы рассердился:

– Человек с таким вот животом стоит и говорит: «Я за вас переживаю и болею». А что ты за меня болеешь? Я гражданин РФ и нечего за меня болеть. Ты болей вот за детей здесь… Он меня спрашивает: «А что ты не поехал в Питер подлечиться? Могу помочь!» А что мне туда ехать? Вот, смотри, есть другой боец, у него тоже с глазом проблемы. Что вы его в Питер не отправили? А? Чтобы сказать потом: «Ага, я вот такой охеренный парень – я Моторолу отправил в Питер!» Самолюбие своё потешить! Я никуда не собираюсь пока. Мне ещё швы с самого глаза не сняли. Куда мне нахер ехать. Я сразу всем об этом сказал, ну а чё? Вот почему солдат никто не отправляет? Почему меня? Мне этого не надо, меня совесть замучает. Я заколебался к чёрту посылать людей по этому поводу… Пойдём покурим лучше.

И мы пошли курить.

* * *

Моторола неожиданно перевёл беседу в сферу филологии и языкознания.

– Знаешь, вот ты сказал, что украинцы как нация образовались – с этим можно, конечно, согласиться, – говорил он. – Но есть один вопрос. Они образовались после того, как они уже были русскими, понимаешь? Я не могу разделить: русские, белорусы, украинцы – для меня это сейчас исключительно региональное деление. Мы разговаривали с ними в одно прекрасное время, допустим, до Петра I, на одном языке. Это потом уже начались то в одном направлении реформы, то в другом. Но, в принципе, если взять мову – до распада СССР она была вполне нормальной. Там человеческие слова – те слова, которые мы понимаем, потому что они у нас вот здесь вот, – он показывает куда-то себе в область солнечного сплетения. – Потому что наши предки на этом языке разговаривали. А то что сейчас у них…

– За 25 лет очень обновили язык. Понапридумывали замен русским словам…

– Да уж, они так его обновили… Смотри, есть суржик и балачка. Балачка краснодарская и ростовская – похожи. Если взять суржик – это чистая балачка, такая же как балачка краснодарская. Но в Краснодаре это не образовалось в язык… Вот я родился в республике Коми, на четверть у меня кровь, я тебе говорил уже – коми, часть русской крови, часть адыгейской. В Коми национальная одежда – такие же вышиванки, как и у славян, только с отличающимися узорами. Но практически – то же самое. И если я сейчас надену свою национальную одежду – ну, просто вот захочу походить в льняной одежде своего народа, – то меня начнут сравнивать с «укропом» каким-нибудь. Они начинают монополизировать то, что было общим. Они делают это намеренно. Вот у них День вышиванки, посмотрите! – но мы такие же вышивальщики, все мы одинаковые. А самое главное, что у нас у всех кровь одного цвета. И сегодня возникают сложные темы, с которыми я борюсь.

– Какие?

– Проблема в том, что когда человек на этой стороне находится и говорит, что он воюет с Украиной, – он такой же зомби, как те, что воюют против нас. Один в один. Когда всё только начиналось в 14-м году, появились тут всякие изречения, вроде «телячьей мовы» и т. д. – я сразу сказал: ничего этого не нужно, не стоит так говорить. Люди на той стороне – они обмануты кем-то. Они не понимают, что они делают. И если они не понимают, что делают, то надо найти возможности дать им правильное направление… Не может человек говорить, что он воюет с Украиной или с украинцами, если вчера, два года назад, три года назад, он был точно таким же украинцем. И так же розмовлял…

– На Украине, – говорю я, – миллионов двадцать людей, которые не знают до конца, где правда. И важно, чтобы они не чувствовали, что их оскорбляют. Важно показать, что мы не боремся с Украиной, не боремся с украинцами.

– У меня позиция конкретная, – продолжал Моторола. – Все воюющие с той стороны – это незаконные вооруженные формирования. Это – террористические группировки. Часть из них – профашистские, часть – прозападные. И те, и другие – бандиты и преступники. Украина как таковая тут ни при чём.

* * *

– Арсен, а как ты всё-таки очутился на Украине? Ты же до Славянска был в Харькове, а до Харькова… ещё где-то?

Думал, Мотор будет отнекиваться, и соблюдать интригу; но он вдруг всё выложил. Или то, что посчитал нужным, – в любом случае сказал больше, чем я ожидал.

– Ты знаешь, когда в Южной Осетии всё началось, у меня первая жена была на сохранении. Я ехал к ней вот в эту самую ночь, и тут узнаю про всё: «Грады»-шмрады, война… И у меня не было тогда двух с половиной тысяч рублей, чтобы спетлять до Владика, ну, реально был такой трудный жизненный момент. И я суетился. Но там все близкие заранее уже были предупреждены ничего мне не давать – они уже видят, что я вот-вот на тапок встану. Ну, думаю, ещё день, два, три – и я точно спетляю. И тут – бах! – война закончилась. И после этой ситуации я подумал: можно проебать вспышку. Где она может быть? В какой-то момент начинаю списываться с людьми, которые находятся на Украине. Активная фаза была уже в январе-феврале 2014 года: переписка, попытка понять, что там происходит. И я принимаю решение. Пока жена на смене, беру две недели отпуска за свой счет и пять тысяч рублей аванса у директора. В церкви купил жетон с Георгием Победоносцем, крестик свой освятил, живые в помощи – вот до сих пор я с ними, – Моторола показывает поясок на себе. – Собираюсь, сажусь на электричку и еду в Ростов. Из Ростова в Ясиноватую, из Ясиноватой в Донецк… Знаешь, я больше всего боялся, что буду палиться, понимаешь?

– Нет. Почему?

– Был майдан, и там кричали про москалей, и некоторые кричали, что нужно резать русских, и говорили, что русский язык не должен быть государственным. Я поначалу думал: какие к чёрту русские? Там же одни хохлы живут! Представление моё и огромного количества граждан РФ было такое: на Украине живут люди, которые говорят на другом языке, и у них какой-то другой менталитет. А тут вдруг какие-то «русские». Я думаю: русские, русские, откуда они там… Я ведь разговариваю на русском языке, последние четыре года я жил в Краснодарском крае, в станицах, где говорят на «балачке», и я думал тогда: поеду – и меня там сразу вычислят.

– Типа как негра.

– Ну да. Но я всё равно не сильно себя напугал в тот момент. Надел кроссовки белые с триколором и с надписью «Россия». И у друга моего брат-собровец – они пошили шапки под шлем, тоже с гербом российским. И вот в этой шапочке, в кроссовках, в полупальто я рванул сюда. И вдруг понял, что… Ну, к примеру, в Харькове я только через месяц услышал, как розмовляет по телефону женщина на мове: я аж обернулся.

– А как ты в Харьков попал?

– Я приехал на Украину 26 февраля 2014 года. В 6 утра электричка до Ясноватой. Из Ясиноватой до Донецка. В Донецке меня встретил человек. Мы поехали с ним в Димитров, пробыли там два дня. Из Димитрова в Запорожье, там были два или три дня. Потом в Никополь Днепропетровской области. Я сидел в Никополе и смотрел украинские каналы. По всем каналам Верховная рада, каждые пять минут. Запрет русского языка? – чих-пух – проголосовали, чих-пух – готово… В Никополе стояла небольшая группа из «Свободы» и небольшая часть представителей «Правого сектора». У них там палаточка была возле администрации. Мне бы обошлось это всё в два-три коктейля Молотова: они бы там просто охренели. Там все были на расслабоне. Когда у меня фактически всё было готово, я доразведку проводил на этом направлении со своим единомышленником.

– Вас было двое?

– Нет, он в этом участия не принимал. Он просто оказывал мне содействие… Прихожу, а там – раз, уже толпа. Уже ходят люди в форме, и там, в глубине толпы, где палаточки стояли, – люди с оружием. Без нашивок, без ничего, в масках. И тут я понимаю, что опоздал. Всё нужно было делать за сутки до этого. Но за сутки я ещё не был готов. И я понимаю, что уже пора уезжать из Никополя. Сижу и думаю, куда дальше ехать. В Крым? Крым – понятно: там наши войска. Какой смысл туда отправляться, когда там и так уже есть, кому чем заняться. Смотрю дальше – в Донецке сопротивление. Но Донецк как-то ближе к Ростовской области и там изначально понятнее всё как-то. До 14-го года могло казаться, что Донецк – это вообще Россия: люди постоянно ездили на футбол туда, то-сё, рассказывали, что вот, я вчера в Донецке был, – и не воспринималось это всё как чужое. В итоге я решил поехать в Харьков… Попал как раз когда Ленина обороняли, в эту ночь.

…Поменял в Харькове крайние денежки – рубли на гривны. В магазине что-то там спрашиваю, а продавец мне говорит: «18 рублей». Я стою и думаю, где я сейчас 18 рублей возьму. «А у меня нет, – говорю, – только гривны». Она говорит: да гривны, гривны. В Харькове все говорили тогда: «рубли». Названия магазинов – всё было на русском языке. Сейчас уже нет такого.

– Почему Харьков проиграл?

– Там были активисты: я бы им головы поотвинчивал бы… Они начали поднимать движение в Харькове на защиту памятника Ленину. Покричали там какие-то лозунги – и всё, пойдёмте в русское консульство. И пошли они туда писать письма какие-то, просить миротворцев. И всё время уводили людей, понимаешь. А на следующий день уже приходило на треть меньше людей. Потому что люди рабочие. Устают. И постепенно это движение начало рассасываться. И осталось держаться только на молодёжи. А что нужно молодёжи? Покуражиться.

Но у «правосеков», приехавших в Харьков, уже были ружья, пистолеты. Они сделали пробный рейд возле памятника Шевченко. Пух, пух, пух, постреляли с травмачей. На следующий раз они уже зарядились посерьёзнее. Они залетели на площадь, и вдруг понимают, что напрямую через площадь, транзитом не прорулят. Они начинают петлять и мы вдруг понимаем, что это за автобус – он по ориентировкам проходил, синий «Фольксваген». И, знаешь, там вечно стояли бутылки из-под пива, а в этот раз, как назло, ни одной бутылки, всё убрали: нечем кинуть даже в лобовое стекло. И я с кружкой чая пластиковой бегу за этим автобусом. Зачем бежал? – Моторола засмеялся. – Потом таксисты, которые были за нас, оперативно вычислили их месторасположение, и мы пошли туда.

– То есть ты был 2 марта 2014 года на улице Рымовской, когда люди Билецкого забарикадировались и убили из стрелкового оружия двух харьковских активистов?

– Да, был… На Рымовской Питеру попали в глаз, в надглазную кость.

– «Питер» это позывной?

– Да, он в Славянске потом был, и там пропал без вести… Питера ранило, и его место занял другой, местный милиционер. Его убили. И ещё убили одного нашего парня, Артёма. Я знаю, как он погиб. Я учился в школе МЧС в 2007–2008 году в Краснодаре, и оказание первой доврачебной помощи – это та тема, в которой я понимаю. Мы заходили: там такая арка внутрь двора. И он когда появился, с первого этажа выстрелили из дробовика. Мы за ним шли цепочкой. Сзади стоял рекламный щит. Я щит взял и прикрывал, а ребята вытаскивали Артёма. Ему и в тело попало, и одна дробинка в шею, в артерию. Мы отошли с этого места, я смотрю боковым зрением – с ним дело плохо. Доктор из «Скорой помощи» звонит, у кого-то спрашивает совета, и не знает, что делать. Одной рукой делает непрямой массаж сердца, а другой рукой спрашивает, как это делается. В общем, я подключился – фух, фух, фух, – Артём задышал, у него цвет кожи меняться начал. Его погрузили на носилки, и я вернулся в эту катавасию возле дома. А потом выхожу – Артём уже всё: бледный, аж позеленел. Внутреннее кровотечение! Хороший парень был…Тогда ещё «Россия-24» меня там сняла, как я там корячусь. Лица не видно, но те люди, которые меня знали, схавали, что это я.

И я тогда, после гибели наших ребят, этим харьковским активистам говорю: вот человек, у него автомат, чтобы у него автомат забрать, человека нужно убить. А для чего его нужно убить? Чтобы забрать автомат и убить другого человека, пока тот не убил нас, и забрать ещё один автомат, чтобы захватить власть. Для этого…

…Кернес тогда людей Билецкого оттуда вывел.

– То есть Кернес уже понимал, с кем имеет дело, и выводил их осмысленно?

– Конечно. Это всё постановка. Люди продались… Местные менты, «беркутовцы» были поначалу нормальные – мы с ними общались, какое-то время я заходил в харьковскую администрацию без проблем. А потом их замешали с полтавским «Беркутом» – по глазам было видно, что они не местные, им похеру. И так постепенно харьковские «беркутовцы» сами себя слили… Когда я уезжал из Харькова, было видно, как по трассе идёт бронетехника, и скоро весь город был взят танками в окружение. Там уже нельзя было ничего сделать к тому моменту.

* * *

– Я фактически с самого начала, с февраля 14-го, по этапам всё, что происходило, наблюдаю, – говорит Моторола. – Я знаю, как началась война, я знаю, где она началась. Все говорят про Одессу. Да, это трагедия. Но все забыли, что параллельно с Одессой, в тот же день, 2 мая, началась крупномасштабная войсковая операция ВСУ с применением авиации, артиллерии, бронетехники.

– В тот же день ополченцы сбили два вертолёта, шедших в атаку.

– Да, это я и снимал видео, как вылетает ракета. Я до этого несколько дней находился там. В маске, хожу туда-сюда, автомат с подствольником; люди думали, что я – типа подкрепление. На самом деле я ждал, когда прилетят вертолёты, чтобы подать команду. Чтобы те люди, которые сидят в засаде, подготовились и «сдули» вертолёты. Благо 25-ю бригаду ВСУ мы тогда уже разоружили, и у нас всё было.

…Так начиналась война. Вернее сказать: так началась.

У нас, конечно, спросят: зачем всё-таки ваш Моторола туда приехал. Это уже вторичный вопрос. Он приехал с определёнными намерениями. Но убивать всё равно начала первой – та сторона. Факт.

* * *

Мы перевели разговор на другие темы, вернулась уложившая ребёнка Лена, но к беседе не подключалась, а занялась своими женскими делами, спокойная и сосредоточенная.

Арсен вдруг сказал: а давай я тебе своими стихами похвастаюсь?

Это был совершенно неожиданный поворот, призна́юсь.

Я прочитал в его телефоне три текста, явно сделанные в расчёте на читку под бит. Я даже не успел озадачиться: а вдруг они плохие, и придётся как-то слишком обтекаемо говорить по этому поводу.

То, что Моторола пытался рифмовать, – удавалось не всегда; зато в этих текстах было то, чего так не хватает русскому рэпу: полное отсутствие понтов и абсолютная ответственность человека за всякое сказанное им слово. Никакой нарочитости, никакой «литературы» – а вместо этого афористичность и, да, та самая метафизика тревожного бытия, которую у нас многие пытаются «доиграть», «докрутить» ложной трагичностью – за душой не имея ничего, что может эту трагику подтвердить.

А Моторола, конечно, имел.

Признаться, я был удивлён: одно дело – боевой командир, остроумный парень, народный герой, а другое дело… вот это всё.

– В самолёте скукота была, нечем было заняться, – пояснил он.

– Может получиться дельный рэпчик, – сказал я, чтоб не рассыпаться в комплиментах.

– До рэпчика мне ещё как пешком до Помпеи, – откликнулся Арсен. – Ну, не, может, в этом году что-нибудь получится летом. С Ромой что-нибудь зачитаю.

– С Рэм Диггой?!

– Да.

– Это очень было бы славно, – сказал я.

Вернул Мотороле его телефон: я в них не разбираюсь, но, кажется, это был очень навороченный по тем временам аппарат.

– Швед – офицер, работавший на СБУ, в плен попавший под Славянском, – мне подарил, – пояснил Моторола. – Ему потом долго всякие письма приходили на английском, типа «как дела?» Я в ответ пишу: «Он умер».

(Это Мотор шутил. Ничего с этим шведом не случилось).

* * *

Через минуту мы всё равно вернулись в нашем разговоре к войне.

– Днепропетровская область, Запорожье, Харьковская область – почему там нет сопротивления? – риторически спрашивал Моторола. – Потому что там нет оружия. Нет подвоза боеприпасов, подвоза личного состава, подвоза обеспечения. Как только появится небольшой центрподвоз – просто если мы выйдем к административным границам – те регионы сразу же загорятся. Вот мы все говорим «Донбасс, Донбасс» – а это, на самом деле, часть Запорожской области, часть Днепропетровской области, часть Ростовской даже области, Луганск, по-моему, даже небольшая часть Харьковской области – всё это Донбасс. Донбасс – это большой угольный бассейн. Сейчас идёт долгая, нудная политическая полемика… Надо сделать так, чтобы здесь в итоге не получилось так, как в Приднестровье. Потому что там ситуация очень сложная…

Моторола начал говорить с чуть заметным раздражением, перестав улыбаться.

– Очень много здесь тех, кого мы называем – терпильные войска. Вот они стоят на переднем крае. Вот их долбит артиллерия, их убивают, а они терпят. Они не стреляют – не потому, что им не разрешают. Они не стреляют, потому что в ответку им начинают стрелять. Они выстрелят из автомата или пулемёта, а в ответку по ним из миномёта могут долбануть, или из АГСа. Могут ранить или убить. Поэтому лучше сидеть спокойно, вместо того, чтобы хотя бы метр с каждой позиции в сторону противника прорыть. Шахтёры же! За два года войны можно было уже за Авдеевку вылезти целой бригадой. В Сирии за год понарыли тоннелей, они по туннелям на БМП ездили между домами. Почему? Потому что они воюют. Потому что у них там есть какая-то своя идея. А здесь люди начинают терять в окопах идею. У них нет какой-то конкретной цели, у них всё призрачно, размыто. Два года на одном и том же месте стоят и ещё назад умудряются отходить. И это меня очень нервирует, когда люди оставляют позиции. Я человек, который за всё время боевых действий выходил только со Славянска – и то потому лишь, что никто ничего не объяснил тогда. Мне это тяжело понять…

«Серой зоны» у нас вообще нет почти. А ведь «серая зона» чётко прописана в Минских соглашениях. Войска, которые заходят в «серую зону», могут быть уничтожены без нарушения минских соглашений. Они должны быть выдавлены. Вытеснены оттуда. Военнослужащий на расстояние какое-то определённое появляется – ближе 500 метров – его можно уничтожить. Никаких проблем нет. А они спокойно ездят. Вот посадка, они в соседнюю на танке едут. Почему?

Естественно, я молчал.

– Некоторые люди вообще не могут понять, что я тут делаю, – говорил он. – Всегда есть возможность выйти отсюда. Мне не нужно пиариться. Я буду вязать носки – я умею вязать носки – и продавать их за нормальные деньги. «Носки от Моторолы». И буду жить нормально…

Но пока самое главное – чтобы враг не зашёл в Донецк. А он фактически в Донецке. Пески – это посёлок Донецка. Красногоровка – это окраина Донецка. На окраине Донецка стоят войска, очень много бронетехники, всё есть. Нам надо выстоять здесь и сейчас.

* * *

Мы попрощались, договорились встретиться.

На следующее утро я мог бы с ним поехать в донецкую больничку на перевязку, покурить там во дворике, подождать его. Но поехал по другим делам.

Он позвонил сам, сказал:

– У меня всё нормально. Сейчас пойдут новости, но имей в виду: у меня всё нормально, – и смеётся.

– Хорошо, Арсен, принято, – ответил я, понимая: только что случилось нечто нехорошее.

Открыл новости: ну, да, как обычно – украинские блогеры уже успели написать, что Моторолу убили, наши медиа сообщили, что на него во дворе больницы было совершено очередное покушение. Под машину подложили фугас – разлёт осколков был такой, что перебить могло десятки людей. Чудом никого не оказалось рядом.

С Моторолой были: беременная жена, ребёнок, охранник Гога – Евгений Гогиашвили.

«Кому нужен этот ваш Моторола», – узнав о том, что Мотор снова выжил, написал очередной огорчённый топовый замайданный блогер.

Да никому, конечно. Поэтому вы о нём писали каждый день.

Последняя фотография Моторолы: он стоит, бесстрастный и какой-то потусторонний, уже словно бы отлитый в бронзе, и держит в руках лист с надписью: «Работайте, братья».

Его, вместе с охранником, убили 16 октября 2016 года – заложив взрывчатку на крышу лифта в доме, где он жил.

Моторола звонил мне за день до этого. Сказал: приезжай, очень нужно рассказать ещё кое-что.

* * *

Когда-нибудь я, если смогу, напишу про Моторолу больше, подробнее – потому что я помню и знаю очень многое.

Но уже сейчас, наверное, нужно, чтоб люди знали о нём несколько вещей, которые не знают.

…В тот октябрьский день, в Донецке, Арсена Павлова на улице встречала жена с маленьким, только что родившимся ребёнком – Макаром, ему не было и двух недель ещё. Арсен опоздал на 25 минут. Жена не дождалась и поднялась с ребёнком наверх. Если б дождалась, и они поднимались вместе…

…Все члены диверсионной сети, устроившей этот взрыв, были вскоре установлены. Какие офицеры принимали решение и отдали приказ, и кого именно они завербовали в Донецке. Офицерам уже передали приветы, никого из них пока не тронули, но у одного уже сгорела квартира. Чтоб помнил и ждал.

…Незадолго до гибели Арсен решил усыновить ребёнка. Обратился к Александру Захарченко, попросил: помоги?

Тот говорит: да у тебя своих двое маленьких на руках, вон пацан только родился.

Арсен ответил: мол, я своего старшего сына от первого брака хочу сюда перевезти, а там где трое – там и четвёртому хлеб найдётся.

Усыновить хотел цыганёнка, сироту.

Я знал всякого Арсена, но такого всё-таки не знал. Он был не просто отличный командир. Он был хороший парень. Он был – человек.

Отца, выходит, забрали не у трёх детей, а у четверых сразу.

…В том лифте весь его мобильный был рассечён – он лежал в верхнем нагрудном кармане.

Я думал, что его тексты, которые я читал, будучи у него в гостях и не восстановить теперь. Безо всякой надежды спросил у жены Мотора – Лены, – и вдруг выяснилось, что она их в своё время переписала в тетрадь.

…Она прислала их – и мои друзья-музыканты придумали две песни на стихи Мотора.

Будут песни. Будет память.

Смерть Мотора стала его последним боем и последней удивительной победой: попрощаться к нему пришли более шестидесяти тысяч человек, люди кричали: «Спасибо, Арсен!», и по-над головами текли цветы: все просто не могли подойти к нему, физически такой возможности не было.

Но день этих похорон дал простой и однозначный ответ: за кого Донбасс.

Теперь о том, что Донбасс взят в заложники и запуган, могут говорить только лжецы и негодяи.

…Последний раз мы ехали по Донецку с Арсеном летом, в его десятки раз прострелянном джипе, говорили о музыке; он был как всегда смешливый, спокойный, остроумный, – но когда появлялся храм, он на миг стихал и очень бережно крестился. Движение его сильной руки было такое, словно он боялся случайно задеть храм – будто храм хрупок и сделан из хрусталя, и даже креститься надо так, чтоб мироздание не пошатнулось.

…В память о всех тех, кто положил свою жизнь за нас, за нашу родню и наших детей, мы должны возвести хрустальное христианское государство, где лучшими людьми почитаются лучшие люди, а не хоровод фарисеев, патологических трусов, выдающих себя за наших артистов, и патологических мошенников, выдающих себя за политическую элиту.

…Иногда выхода, кроме жизни, нет.

Воха из «Спарты»: преемник Моторолы

Пересекаясь с Моторолой, я часто видел рядом Воху: невысокого, очень спокойного, немногословного молодого человека с небольшой бородой.

На вид сложно было определить, сколько ему лет, но я думал, что точно больше двадцати пяти: всё-таки заместитель командира батальона. И какого батальона! – известного, прямо говоря, на полмира.

Может быть, мы раз пять виделись, или около того, но обменялись за все те два с лишним года, что я знал Моторолу, разве что парой фраз.

В бою я Воху не видел, но зато в самых разных обстоятельствах его видел, и не раз, знаменитый военкор Семён Пегов, и всегда рассказывал мне, что Воха на редкость бесстрашный человек. Пегов в этом понимает, он сам бесстрашный. И если уж он кого-то хвалит, тут степень мужества должна быть такая, что для неё и подходящего эпитета сразу не найдёшь.

То, что наследником Мотора может быть только он, ни у кого не вызывало сомнений: всякий раз, когда Мотора по тем или иным причинам не было в подразделении, подменял его именно Воха. Владимир Жога.

Мы встретились в части, я завёз деньги для Лены, жены, а теперь вдовы Арсена Павлова, – их за пару дней собрали самые разные люди со всей России и попросили передать – чтоб дети героя ни в чём не нуждались.

Воха сидел в том кресле, где в прошлый раз сидел Арсен. За спиной у Вохи три портрета: Путин, Захарченко, Моторола.

– Воха, в двух словах, если можно: кто твои родители, где ты родился, где учился? – спросил я.

– Родился в 1993 году в Донецке, но здесь прожили мы недолго. Когда я ещё был маленьким, семья переехала в Славянск. До мая 2014 года я был обычным парнем: занимался своими делами, учился, работал.

– А родители чем занимались?

– У отца был малый бизнес. Я ему лет с четырнадцати помогал. Мать была домохозяйкой. Но они разошлись рано, вместе не жили. Увлекался спортом – в основном футболом, долгое время, грамоты получал… Закончил школу и начал с отцом заниматься бизнесом всерьёз. Получалось. Всё было неплохо до 2014 года, пока не начался Майдан… Было интересно следить за развитием событий. Хотелось принять участие, но как-то не решался туда поехать. Не получилось, скажем так. Но когда с ребятами в Славянске всё это обсуждали, я сказал, что если вдруг к нам в город придут люди с Майдана, я встану на защиту города.

– Ты был с юности политизирован?

– Я ко всему нейтрально относился, в политику не лез. Мне было двадцать лет, нужно было погулять, скажем так. Но когда начался переворот, я стал следить за новостями, общаться на эти темы с отцом, с товарищами, с теми кто постарше, кто больше в этом разбирается. И скоро понял: всё это неприемлемо для меня.

* * *

– Среди твоих знакомых в Славянске были такие, которые встали за Майдан?

– Все друзья-товарищи кричали, что мы за Славянск, мы за Донбасс!.. Но в итоге из всего окружения, когда нужно было уже воевать за Родину, если серьёзно разобраться, пошёл на фронт я, мой товарищ Федя (сейчас служит в «медицине») и мой отец. Хотя конкретно в боевых действиях в Славянске отец участия не принимал. Едва всё началось, я сказал отцу и всем близким, чтоб они уезжали. Они уехали, и уже с того момента, как мы пришли в Донецк – с августа 2014 года, – отец непосредственно служит у нас в батальоне.

– И сейчас под твоим руководством?

– Да. А вот те ребята, взрослые мужчины, которые шумели, что они за Родину, сидят ровно в Славянске, хотя поначалу яро поддерживали ополчение. Сейчас они мысленно шлют нам приветы: мы с вами, ждём, когда вы придёте. Первое время, наверное, месяца два-три, когда мы вышли со Славянска в Донецк, я практически со всеми бывшими друзьями разругался и перестал с ними общаться, потому что каждый день спрашивали: «Когда вы вернётесь? Когда всё это закончится?». А что, говорю, ты для этого сделал, чтобы это закончилось? Ну вот, говорит, понимаешь, у меня тут семья, работа. Понимаешь, братан, говорю, у меня тоже была семья, работа…

– Когда ты с Мотором познакомился?

– В апреле, перед Пасхой. Вот с той самой кровавой Пасхи мы знакомы… Я стоял на блокпосту. Они тогда вооружённые были, мы с дубинками.

– То есть ты в ополчение пошёл ещё до знакомства с Мотором?

– Да, я же пообещал самому себе: если у нас начнётся движение, я встану на защиту города. Оружия поначалу не давали: мол, ты юный, давай сюда паспорт, чтобы ты с оружием никуда не сбежал… Короче, разные причины называли, но мы помогали как могли. И потом мы познакомились…

– При каких обстоятельствах?

– Тогда на ночь усиливали блокпосты: пришли данные, что должен начаться прорыв ВСУ. И они приехали к нам на блокпост, ночь с нами пробыли. Он нам помог достроить наш блокпост, правильно сконструировать, чтобы при случае атаки не сразу всех задвухсотили, а со временем, ха… И показал, как обращаться с оружием. Только под утро я увидел его лицо: все они были в балаклавах до утра. Рассказывал за Харьков. Там ещё был человек с позывным «Харьков». Они рассказывали, как боролись с «Правым сектором»: без оружия, цепями. Мотор рассказывал, как ходил на разведку мимо «Правого сектора» – на лошади. Проскакал мимо – его приметили – вовремя ушёл.

– А я и не помню такой истории.

– Было, было. Много чего такого рассказывал. Потом они уехали и связь с ним пропала. Следом 2 мая: был жаркий бой; потом бой 5 мая. Мы с товарищем переживали, жив он или нет. Пообщаться с ним ещё хотели. А у меня тогда был пикап – «Москвич» 2141 АЗЛК, открытая крыша. Насколько я помню, 6 мая, Мотор выходил из бывшего здания СБУ – и мы его увидели, узнали. Он сначала заметил машину, подошёл, спросил, где владелец. Я, говорю, владелец. Как дела, спросил его. Он говорит: ну как – война – жарко, потери есть. И смотрит, что я по гражданке одет, грязный весь, в рабочей, скажем так, одежде. А что ты, говорит, типа, не с оружием? – тогда же вроде как хотел? Я говорю, что да, Мотор, хотел, но никто не берёт. Он говорит: а пойдём ко мне, у тебя машина есть, поставим тебе ДШК – и будем воевать. Я не против, отвечаю. Он говорит: «Смотри, до вечера подумай, потому что обратного пути уже не будет. Взвесь все “за” и “против”, и вечером я тебя жду на воротах».

Я поехал домой. Особо и не думал. Заехал к отцу. Всё, говорю, я поехал на фронт. Он сначала думал, что я шучу. Нет, говорю, не шучу. Собрал вещи – я с девушкой жил тогда, – ей тоже сказал, что так и так, езжай к родителям, я на войну.

Тогда, возможно, я не отдавал себе отчёта, насколько это будет всё серьёзно. Все думали, что получится крымский вариант: надеялись, ждали, хотели. Но вышло иначе.

Отец спрашивает: можно, я поговорю с Моторолой? – и поехал со мной. Попросил Мотора оберегать меня. И всё: отец домой, а я в расположение. Он меня с ребятами познакомил, сразу показал видео: бой 5 мая, когда заправка в Семёновке взорвалась, фуры сгорели, «укропы» машины расстреливали. На видео он перебегал дорогу и по нему реально стреляли трассера. «Полный асфальт трассеров, а я бегу», – рассказывал.

8 мая, на следующий день, я готовил машину. 9 мая был парад и мы установили ДШК. У нас тогда было две машины. Вторая – «Джихад-Аутлендер», он уже весь простреленный катался.

Тогда боец с позывным Одесса был в подчинении Мотора. Из местных был я, и с нами – Кирпич и Боцман. Кирпич всегда был с пулемётом, а Боцман был на подхвате с РПГ-7. То есть у нас всегда было в машине РПГ заряжено, и в случае чего он выскакивал и стрелял.

Стрелков ставил Мотору задачи определённого характера, и мы их выполняли.

Помню, ездили с ночником, у Мотора был «Циклоп»: он херовенький, конечно, – и вот мы без фар, без ничего перемещались во тьме. Когда на наши блокпосты подъезжали – там ребята разбегались. Ну, реально не понимали: подъезжает машина без фар, без нифига, пулемёт стоит и сидят бойцы заряженные. Мы думали тогда, что, если не укропы, то свои нас завалят с перепугу.

Нам дали ПТРС два расчета, потом АГС-17. Мы выезжали на определенное направление и наносили врагу урон.

По мере того, как численность у нас нарастала, Мотора сделали командиром группы.

Потом был штурм Семёновки. Мы тогда всю ночь катали по городу туда-сюда-обратно, решая разные задачи. У меня был кроссовый мотоцикл. Я на нём на разведку ездил. Раз съездил, доложил – нанесли огневое поражение, два, доложил – нанесли огневое поражение, на третий сказал, что больше не поеду, потому что я им примелькался.

Потом мотоцикл перекрасили, и Мотор его отдал, – в Славянске была «Нона», и корректировщикам с «Ноны» мотоцикл был нужнее.

* * *

Пока мы разговаривали, нас несколько раз прерывали входящие по тем или иным делам бойцы и офицеры «Спарты». Это, скрывать не стану, впечатляло: заходят здоровые, лет по пятьдесят мужики, Воха спокойно отдаёт им команды, они уходят. То, что новому комбату «Спарты» всего 23 года, – сложно не оценить.

– Давай на минутку остановимся, Воха, – попросил я. – А у тебя что, какой-то интерес к военному делу был изначально? Ты что-то в этом понимал?

– Знаешь, самое интересное – я не хотел служить в армии. После 11 класса я поступал в Славянский пединститут и сразу не поступил. Пришёл в военкомат, мне говорят: пошли служить! Я говорю – да ну… На тот момент у меня была работа, были финансы, то есть я себя нормально чувствовал. Во второй раз поступил в техникум. Но я там толком не учился, заочно числился, иногда приходил. И вот мне опять говорят – пошли служить. Я говорю: не, я учусь. Они говорят – ладно. И на третий год – это как раз 2014 год – меня должны были вызвать в военкомат. Как раз апрель месяц, мне приходили повестки домой, но я не хотел в украинскую армию: а что там делать? У меня товарищи служили год, и то из этого года – полгода были дома. Поэтому я не видел ничего в этом интересного.

Я Мотору сразу сказал, что не хотел служить, а тут вот что – война.

Это сейчас – подготовка, слаженные инструктора, а тогда приходилось реально учиться на ходу.

Помню, жители пожаловались то ли на снайперов, то ли ещё на кого – они не понимали, конечно. И мы пошли вчетвером – я, Мотор, Кирпич и Боцман – на разведку. Нас встретили огнём, получилась разведка боем. Тем самым они спалили свои позиции, и мы их уже потом… кошмарили, скажем так. Тогда первый раз я стрелял с подствола. Я не понимал, куда стрелял. Но потом, со временем, мы всему научились.

Был тогда эпизод: в четыре утра ехали из Семёновки. И, получается, был блокпост наш один, и наш другой блокпост. И это – прямая дорога на Семёновку. То есть слева и справа мог заходить противник, пытаться обрезать. Там был сользавод, где ополченцы машину разбили. Мы подъехали на дистанцию, может, 50 или 70, короче, до ста метров. Мотор говорит: сейчас будет огневая подготовка ВОГами 25-ми. И мы тогда вот эту машину просто расхерачили с ВОГов. Тогда я и научился стрелять с ВОГов. Мотор трассерами её зажёг, и она сгорела… А мы такие шальные парни: стоим между двух своих блокпостов – там ведь могут перепугаться, начать по нам палить. Но нет, нормально. Мы приехали к ребятам, показали им видео, посмеялись. Они говорят: вы так больше не делайте в другой раз.

– Много разных полевых командиров было, но самым известным стал Мотор. В чём, по-твоему, причина?

– Он к известности не стремился. Он был обычный человек. Известным он стал своими действиями, потому что он всегда был с нами на поле боя, никогда не сидел в штабе. Всегда был на передовой: в Иловайске, в Славянске, в аэропорту. В аэропорту он получил ранение, в Иловайске тоже – по-моему, из 25-го ВОГа или из 14-го, или из АГС-17 он получил осколок, под мышку попало…

Он долго не думал, он принимал решение и всё: вот так вот делали. Успех этих решений был всегда стопроцентный. Никогда не было у нас больших потерь. Когда в аэропорт заходили – там у тех «двухсотые», «трёхсотые». У нас, понятно, были «трёхсотые», но не тяжёлые, осколочные: когда артиллерия долбит, от неё не спрячешься… У него всегда индивидуальный подход был к каждой ситуации.

* * *

– А ты музыку тоже, как Мотор, слушаешь всё время? – вдруг спросил я.

Воха очень искренне засмеялся. Потом, вспоминая, на несколько секунд задумался.

– …он удивительный человек был, – сказал, имея в виду Моторолу. – Я в Славянске получил ранение в голову. У меня очень долго болела голова, постоянно звенела. Лежу в больничке, и ко мне подселили дедушку на второй день. У него что-то со спиной было, кажется, из-за того, что БК разгружал. И он меня постоянно просил, чтобы я ему помогал что-то делать. И я ему раз помог, два, три, а потом говорю: дед, ну у меня голова болит, отстань от меня. И тут я понял, что оттуда нужно спетлять. На третий день ребята приехали, меня забрали.

Приехали, я говорю Мотрору: вот он я. Он: не вопрос – падай на машину и поехали. Вдруг он говорит, что надо новой музыки купить. Он тогда слушал «Грот» и «25/17», постоянно. Но тут сказал, что нужно ещё что-то новое. Мы заехали и купили тогда диск «Тату». Окон нет – и мы катаемся под «Тату». У меня тогда случилось прозрение, – здесь Воха снова засмеялся, – …потом через пару дней «Тату» надоели, и опять вытащили рэп. И на какой бы он машине не ездил – постоянно музыка. Одно время он ездил на бронированной машине, и там не было музыки предусмотрено, – так он постоянно ругался, что мы ему не могли музыку сделать. У него рабочий день всегда с музыкой был.

* * *

– Ты когда стал замкомбата?

– Когда у нас образовался батальон, тогда и стал.

Но когда у нас была отдельная разведрота, я уже тогда был замом. В Снежном, когда Мотор получил ранение, он уехал и оставил меня старшим.

Потом я получил ранение, у меня проблемы с рукой были, она не функционировала, и я стал левшой на время. В Иловайске, в Миусинске я занимался снабжением роты: боеприпасы, ГСМ.

А конкретно батальон – это было уже в аэропорту. Его тогда ранило – он говорит: давай, как раз проверим, насколько ты готов, обкатаем. Но всё равно были его указания: я приезжал, разговаривал с ним, говорил, что вот так и вот так сделали, он спрашивает: почему не вот так и вот так? То есть поправки были, но в общем и целом картина была неплохая.

– Ты на украинском языке говоришь?

– Да. Ридна мова. Я не против украинского языка. Мотор тоже вот научился и мог по-украински говорить. Мы в аэропорту по радиостанциям всегда на украинском разговаривали. Начали в Славянске – ну так, по приколу. А в аэропорту – уже серьёзно. То есть укропы иногда не понимали с кем они переговариваются. Выходили по частоте – их частоты у нас были. Мы понимали, где именно они находятся в Песках, и могли по ним долбить. Это был плюс, что мы понимали язык. Мотор слушал «Океан Эльзы», любил их, это интересная музыка.

* * *

– Сколько у тебя ранений, Воха?

– В Славянске было первое, – он отвечает совершенно без эмоций, не понижая и не повышая голос, предельно спокойный и сосредоточенный; кстати, как я заметил, в отличие от Мотора, нецензурную лексику Воха вообще не использует. – Потом, когда границу отбивали, тоже получил осколочное ранение – тринадцать осколков. Мы приехали в больницу, и меня 40 минут прогоняли на детекторе, смотрели, где и какие осколки. Самые болючие – от АГСа. А самый больной был в ноготь. Я когда посмотрел на палец, думал, что мне палец оторвало. Нет, всё нормально, обошлось.

Потом – прорыв Шахтёрска. Я тогда получил ранение, наверное, на десятый день. Меня должны были из госпиталя выписывать, и случился прорыв. Мотор тогда был в Крыму на лечении. Ребята наши были с другой стороны Шахтёрска на 22-м блокпосту, и мы с Чеченом пытались прорваться к ним. Но нам сказали, что без вариантов, не пройдём. Мы остановились в Шахтёрске, и на утро пошли зачищать Шахтёрск в сторону Тореза. И, как сейчас помню: железнодорожное депо, мы на дорогу выглядываем, идёт пехота с техникой, и, по-моему, шла САУшка, хотя я не понимал, почему САУ в городе. Ребята их были все в чёрной форме. Мы тогда с Чеченом вылезли, с подстволов накидали и начали оттягиваться назад. Я раскрыл карту, посмотреть – что делать, где укрепляться: с правой стороны была «железка», а по дороге шли они. Радиостанции плохо работали, телефоны глушили, в общем, кое-как между собой общались. Думаю, чтобы нас свои не вколбасили, надо пойти в одно здание нормальное. Короче, в своей группе я стоял в центре, и тут где-то рядом упало. Из всех стоявших – попало только в меня. И мне тогда руку насквозь пробило.

Надо сказать, что уже в Шахтёрске, но до этого, двух наших ранило. У них там тяжело было: кишки разворотило. Поэтому я свой антишок, жгуты тогда отдал им и сам остался без ничего. Но когда самому понадобилась помощь – ничего не оказалось при себе…

Приехал в госпиталь, лёг на стол, они давай на меня ругаться: мы тебя привяжем и никуда не отпустим. Тут ещё звонит мне Мотор: что, как у вас дела? Да, говорю, вот в больничке лежу, ранили. Он говорит: да что такое, доживи до моего приезда, что за херня. Ругался, конечно, на меня. Ну а что я могу сделать, если вот так случилось.

А крайнее ранение было уже в аэропорту, когда мы сдерживали оборону в терминале. Тогда пошли на нас в наступление 15 единиц техники. Большая часть танки – 12 или 13 единиц. Они подъезжали к нам на дистанцию пятьсот, шестьсот, семьсот метров, чтобы мы их из РПГ не могли подбить. Стояли и долбили по нам, чтобы мы отвлеклись, а сами пытались с правого фланга зайти. Тогда я получил ранение в голову. Я был в шлеме. Он меня спас. Шлем был Глеба Корнилова. (Музыкант, поставщик гуманитарной помощи и друг Моторолы. – Прим. авт.)

– Получилось как? – продолжает Воха. – Мы с Бароном вдвоём; у меня с рукой были проблемы, и я не мог с РПГ стрелять, но из автомата я с левой руки стрелял. И Барон тогда порядка 35 выстрелов сделал из РПГ-7, в одно, как говорится, лицо. В итоге его хорошо контузило. Мы постоянно бегали с третьего на четвёртый, потом на пятый этаж, потом вниз: постоянно меняли позиции. Я корректировал артиллерию и того, кто из РПГ стрелял. Потом мы заметили, что они начали нас обходить: «Бэхи» поехали – «двойки». И когда они нас увидели, они начали постоянно по нам долбить. Один танк попал чётко. Мне угодила под глаз «вторичка», я упал и про себя говорю: «Пора отсюда валить». И тут ещё один прилёт – грохот, пыль. Попало мне в голову. Меня вытащили и я поехал тогда в больничку. Но не сразу поехал, – сначала пацанов своих вытащили, потом к Мотору зашёл, объяснился… Приехал я, весь в штукатурке, много гражданских было тогда на приёме, я долго сидел в очереди. Мне говорят: военный, иди первым, а я говорю: да нет, не надо. Там дети были, женщины раненые, я их пропустил вперед. И, когда я зашёл, там уже кровь засохла – и женщина начинает мне сразу брить голову. Я ей говорю: давай намочим; больно. Она говорит – терпи. Я говорю: да иди ты далеко. Встал со стола и уехал к нам в часть. Обработали там, я себя нормально чувствовал, за рулём передвигался. Всё было отлично. Но на третий день мне стало резко хуже, я опять к Мотору: говорю, что-то мне херово; и снова в больничку. Выясняется, что у меня черепная кость треснула и сместилась вовнутрь. Осколок остался посередине в мягких тканях. И доктор говорит: ещё совсем чуть-чуть – и ты был бы овощем. Говорят: давай, ложись, мы тебя прокапаем. Я говорю: нет, я домой. Доктор: какой домой? Я говорю: сам приехал, сам уеду. Он говорит: тю, он шутит ещё. Я говорю: нет, я за рулём. Они еле поверили: отчаянный парень. Ну, а что делать?

И потом каждый день полтора часа капельница, прокапывался. Тяжело было, постоянные головные боли. Потом нормально.

* * *

– У Гоги, охранника Мотора, который погиб вместе с ним, семья была, родные?

– Да, отец, брат, мать. Они поехали хоронить его в Абхазию.

– Он оттуда был?

– Да. В интернете пишут, что про Гогу мы забыли, что его где-то кинули, похоронили как собаку. Всё это фуфел, брехня. Его родители сразу сказали, что хотят похоронить его в Абхазии. Мы всё решили и его вывезли. Никто его не бросал и не забывал.

– Какие самые глупые фейки про Мотора?

– Да это всё бред, то что там говорят. Без конца вспоминают интервью, когда ему укропы звонили. Он тогда сказал в шутку про пятнадцать человек расстрелянных, потому что его тогда реально задолбали… Пишут ещё, что там у него любовницы, шмовницы. Всё, всё, всё – фигня.

– Чем сейчас «Спарта» занимается?

– Выполнением задач на переднем крае соприкосновения и самоподготовкой. Работаем как работали. Помним и скорбим. Но, как говорил сам Мотор, идеалов нет, нужно стремиться всё выше и выше. Мы – стремимся. Всё выше и выше.

Ещё одна зима войны

В 2016 году война так и не закончилась, и переползла в 2017-й.

Только в той части Донецкой области, что стала свободной, от обстрелов за год погибли 314 мирных граждан, среди них – трое детей. Получили ранения 406 человек, в том числе 16 детей. 820 зданий было разрушено. Подсчитано, что за период с января по декабрь 2016 года на территории Донецкой народной республики упало и взорвались две тысячи тонн боеприпасов.

Противостояние не прекращалась ни на день.

К финалу 2016 года киевские силовики держали на линии донецкого фронта 32 438 человек личного состава, 213 танков, 351 единицу артиллерийских установок калибра 152 и 122 мм, 198 минометов калибра 82 и 120 мм, 84 ракетные системы залпового огня, 1154 боевых бронированных машин.

За год было зафиксировано более ста попыток прорыва позиций армии ДНР: попытки происходили каждые три дня.

Показательный и жуткий случай, произошедший под занавес 2016-го. 25 декабря под Славяносербском украинские военные запустили ПТУР в «Ниву» местного жителя, забиравшего с автобусной остановки своего сына. Пенсионер Михаил Олейников 1950 года рождения сгорел в собственном автомобиле. Сын получил контузию: взрывной волной его отбросило от машины, когда он уже открыл двери, чтобы сесть рядом с отцом. Зачем солдаты ВСУ расстреляли машину и убили пенсионера, никто объяснить не смог.

В начале января 2017 года начался новый виток противостояния, по масштабу задействованных сил и количеству потерь в целом превышающий события весны-лета 2014-го и зимы 15-го.

Поначалу всё шло в прежнем режиме: 2 января были перестрелки в районе Аэропорта, Зайцево и на Светлодарской дуге. 3 января – миномётный обстрел западных пригородов Горловки и донецкого аэропорта, позиций армии ДНР под Коминтерново и Саханкой и Кировского района Донецка. К вечеру продолжились позиционные бои в аэропорту, в районе Широкой Балки западнее Горловки и в районе поселка Зайцево. 5-го начались бои ещё и близ посёлка Красный Партизан, где в ту же ночь позиции ДНР накрыл «Град».

Но в Рождество ситуация обострилась: ВСУ осуществили попытку мощного танкового прорыва: порядка тридцати танков пошло в наступление. Со стороны армии ДНР на позициях в данной точке стояло 18 человек, восемь из них погибло в первый же час боя. Захарченко вместе со своей личной охраной сорвался к месту боя из-за праздничного стола – и Рождество встретил уже на передовой. В ту ночь ВСУ потеряли до пятнадцати танков – три были подбиты, более десяти подорвались на минном поле.

Характерно, что украинская сторона полностью засекретила плачевные результаты боя: это не ушло в новости. В силу того, что на том участке готовился очередной котёл для ВСУ, по стратегическим причинам об итогах боя не рассказали и со стороны ДНР. В общем, в ту ночь случилась одна из безвестных побед.

10 января части ВСУ предприняли попытку лобовой атаки позиций армии ДНР под Донецком, в районе посёлка Спартак, пытаясь охватить фланги обхвата хорошо обученными и знающими маршрут штурмовыми группами.

В течение следующей недели ВСУ продвинулось вперёд в нескольких точках линии разграничения, осуществляя тактику так называемых «жабьих прыжков»: заход в нейтральную зону и закрепление там.

К середине января обстрелы со стороны ВСУ стали непрестанными и куда более ожесточёнными: Талаковка, Широкино, Павлополь, Гнутово, Новотроицкое под Мариуполем, район Сизово под станицей Луганской, Авдеевка, Зайцево – всюду постоянно громыхало и горело.

Впрочем, если говорить о хоть каких-то конкретных успехах ВСУ на тот момент, смысл упомянуть лишь занятие села Новолуганское. По этому поводу замайданные СМИ устроили натуральный праздник, но столь решительную победу омрачало лишь одно: и это село, увы и ах, находилось в нейтральной зоне.

23 января ВСУ сообщили о захвате контроля над автодорогой между Донецком и Горловкой – той самой, по которой мы ехали с главой в самом начале этой книги. Про контроль – наврали; хотя подойти к дороге в одном участке на расстояние до ста метров им действительно удалось.

Перестрелки в те дни продолжались в районе Песков и Старомихайловки. ВСУ вели обстрелы со стороны Марьинки, добивая до западных пригородов Донецка – Трудовских и Александровки. Так, 26 января на Трудовских было повреждено восемь домов.

27 января «Вольво-центр» в Донецке был обстрелян из РСЗО «Град». Огонь вёлся с позиций ВСУ с направления села Невельское в районе Авдеевки.

В последние дни месяца в ДНР шли активные бои на юге – Саханка, Ленинское, Коминтерново, – куда перебросили украинский батальон «Донбасс».

Под Докучаевском ВСУ предприняли очередную попытку захвата участка «серой зоны».

29 января начались мощнейшие обстрелы и боестолкновения на Ясиноватском направлении. Жители северных, северо-западных и центральных районов Донецка в районе пяти утра начали перемещаться в подвалы: такого светопреставления не было давно.

Начавшееся в эти дни обострение под Авдеевкой имело несколько объяснений. Украинская сторона традиционно объявила, что наступали «сепаратисты», а они оборонялись. Но это было неправдой: наступали ВСУ.

Объяснялось всё элементарным, и уже, к несчастью, привычным образом: Порошенко в те дни должен был встречаться с Меркель – появилась необходимость показать, что события находятся в горячей фазе и попросить той или иной помощи.

1 февраля обстрелам со стороны ВСУ подверглись 36 населенных пунктов, было зафиксировано более пятидесяти разрушений в Донецке, Ясиноватой, Макеевке, Ленинском, Коминтерново, Александровке, Зайцево. Погибли двое мирных жителей, пятеро было ранено. Куда более низкие потери среди мирного населения, чем весной-летом 2014 года, при равной или большей интенсивности обстрелов, объяснялись тем, что люди научились и привыкли прятаться. Многие, к тому же, оставили жильё в опасных районах, и перебрались в новые, предоставленные администрацией, места жительства.

2 февраля в Донецке произошёл теракт – судя по всему, взорвалась машина с тротилом, хотя предлагались и другие версии случившегося. По некоторым данным, она просто не доехала до одного из мостов, который и должна была разрушить, вослед за чем должно было начаться наступление ВСУ.

С 29 января по 3 февраля продолжалось обострение, украинские военные выпускали более трех тысяч снарядов в сутки – всего более 21 тысячи за эти 7 дней.

В этом было какое-то остервенение: город жил, спал и просыпался под непрестанную канонаду.

Общие потери ВСУ по итогам авдеевского наступления составили около 240 человек. Донецкая армия потеряла около 70 человек, причём основные потери пришлись на так называемую авдеевскую «промку», где в первые два дня наступления творился сущий ад: артподготовка со стороны ВСУ была мощной и, увы, предельно точной. Один из стоявших на «промке» бойцов, переживший первую ночь обстрела и атаку, сошёл с ума.

В эти бешеные дни на различные участки фронта в качестве боевых офицеров отбыли ближайшие помощники Александра Захарченко – вице-премьер Александр Тимофеев, известный нам как «Ташкент» и премьер Дмитрий Трапезников, – и, естественно, сам Захарченко.

Наверное, это уникальный случай в нынешнем мире, когда центральные управленцы молодой страны одновременно являлись действующими военными.

9 февраля 2017 года в своём подразделении погиб в результате теракта легендарный Гиви – командир батальона «Сомали» Михаил Толстых. Ему было 36 лет.

Убийство Гиви – только что под Авдеевкой получившего очередную контузию и лёгкое ранение в ногу, – судя по всему, было местью той стороны за авдеевский провал. В бою не смогли – убили так.

После ранения, с передовой Гиви вывозил Захарченко. Когда ему, двумя днями позже, позвонили и сказали, что Гиви – «двухсотый», Батя, словно пытаясь в последний миг отговорить очередную смерть близкого товарища, закричал в трубку: «Какой “двухсотый”?! Он “трёхсотый”! – я сам его вёз!»

На похоронах Гиви, Захарченко, поначалу едва справившийся с голосом, сказал: «Мы и мёртвые к вам придём».

В те же дни пришла весть неожиданная: Россия признала действительными паспорта и автомобильные номера, выданные властями ДНР и ЛНР.

13 февраля бойцы батальона «Азов» атаковали позиции ДНР в районе Коминтерново у горы Дерзкая, но потеряли пять человек и отошли. В тот же день был бой в районе Горловки с применением миномётов и техники.

На другой день ВСУ осмысленно обстреливали Донецкий завод химических изделий – вдруг да взорвётся что-нибудь вредное и опасное. Обстрел велся с позиций украинской армии в районе населённого пункта Невельское. При обстреле погиб один донецкий рабочий, несколько человек было ранено.

Вечером в тот же день был бой в районе посёлка Широкая Балка.

На следующий день продолжались традиционные перестрелки по линии Аэропорт-Спартак-ЯБП.

15-го числа в районе села Опытное, как написали в ДНР, «произошла детонация на позициях миномётной батареи ВСУ», погибло двенадцать солдат ВСУ, ещё какое-то количество получили ранения. Естественно, что подобными «детонациями» время от времени назывались точечные попадания артиллерии ДНР в склады боеприпасов.

В тот же день украинская артиллерия, снова совершенно осмысленно, обстреливала две насосные станции, обеспечивающие водой всю Горловку.

17 февраля, согласно данным украинских СМИ, артиллерия ДНР нанесла удар по населённому пункту Трудовское на Мариупольском направлении, где в результате обстрела уничтожены восемь военных автомобилей.

Бои в этот день были по линии Новоласпа – Гранитное – Николаевка, в районе посёлка Калиново и на южном фронте в районе посёлков Коминтерново и Саханка.

18 февраля в районе 19 часов ВСУ силами двух взводов, при поддержке миномётного огня из района посёлков Опытное и Пески, предприняли попытку атаковать позиции ДНР в районе посёлка Спартак, но, потеряв трех человек убитыми и пять ранеными, отошли.

В тот же вечер имели место позиционные бои в районе посёлка Старомихайловка с применением АГС, миномётов и техники, бои с применением миномётов 82-мм и 120-мм в районе посёлков Коминтерново и Саханка, и крупный бой в районе посёлка Широкая Балка.

19 февраля в полночь из района посёлка Пески ВСУ пытались атаковать позиции ДНР в районе «Вольво-Центра» силами до взвода пехоты под прикрытием БМП. И снова, с потерями, отошли.

И так – каждый день, каждый день, каждый день.

В феврале бывшие участники АТО заблокировали три железнодорожных узла на территории Украины, требуя прекратить торговлю с Россией и республиками Донбасса. Удивительно, но правоохранительные органы Украины и погранслужба ничего не смогли с ними сделать.

Весна 2017-го началась с решения, которого ждали давно: ДНР взяло сразу сорок предприятий, находившихся на территории республики и все три года войны принадлежавших Украине, под свой контроль.

Противостояние и в политическом, и в военном, и в экономическом смысле начало нарастать, как приближение камнепада.

Март ознаменовался продолжением обстрелов с позиций ВСУ – только с 3-го по 10-е число получили повреждения пятьдесят домов в Александровке, Донецке, Зайцево, Горловке, Ясиноватой, Докучаевске, Саханке, Еленовке и Луганском.

11 марта ВСУ обстреляли посёлок Крутая Балка вблизи Ясиноватой, повредив линии электропередачи, питающие Донецкую фильтровальную станцию, Авдеевку и Авдеевский коксохимический завод. Попали, куда хотели! В Донецке начались перебои с водой; впрочем, вскоре линия была восстановлена.

20 марта утром началось очередное наступление ВСУ под Мариуполем, в районе Коминтерново. В бою применялись ВЗСО «Град», артиллерия калибров 122 мм и 152 мм. За одно утро ВСУ потеряли пятнадцать человек убитыми, армия ДНР – шесть человек. Наступление традиционно закончилось ничем – только похоронками в обе стороны.

…А помните ещё, с чего начиналась эта история? В марте 2014 года на главной площади Донецка впервые собралось 50 тысяч человек.

И вот – пошёл четвёртый год.

…А следом годы посыпались так, словно война решила стать вечной.

Обезьяна пришла за твоим черепом

Осенью 2017 года по улицам Киева прошли колонны младых неонацистов – более 20 000 человек. Отмечали 75-ю годовщину образования УПА.

Помните эту прекрасную шутку 2014 года: «Покажите нам хоть одного бандеровца!» Ах, как жаль, что ни одного шутника не возьмёшь за язык, не приведёшь посмотреть на всю эту красоту.

Юные, полные сил, кричали: «Слава нации – смерть врагам!», «Украина превыше всего!», «Слава Киевской Руси, Новороссия соси!», «Бандера – наш герой, Покров – наш праздник!» – всё, как любит российский либерал. Или не любит?

Замечательный поэт и колумнист «Новой газеты» Ян Шенкман, которому так нравилась украинская свобода и так не нравилась свобода донбасская, вдруг всполошился, и, перебегая из блога в блог, стал опрашивать друзей и знакомых: …а их правда 20 тысяч? Может, хотя бы 15? Странно, а у нас в России на «Русские марши» собирались 3 тысячи, и все понимали, что они маргиналы. А тут 20. И ведут себя как хозяева. Может, они за деньги? Скажите, они за деньги? Если за деньги – не так страшно. Если без денег – страшно!

Так и написал: «Если за деньги – не так страшно». А если бесплатно – страшно. Напугался.

Постучались, наконец, к Яну его терпеливые и смиренные предки, и сказали: внучок, ты заигрался немножко, тебя ведь могут однажды обидеть. Обидеть, и даже убить, палкой по голове или ещё как-нибудь. И ты умрёшь, будешь мёртвый, не будешь больше стихов писать.

Увы, постучались только к Яну, и никакой надежды нет, что постучатся ещё к кому-нибудь. Однако и это показательно, и это хорошо.

Некоторое время, наблюдая трансляцию киевского марша (причём транслировало – с явным удовольствием – «Радио Свобода»), я пытался вообразить, как эти славные ребята вдруг приходят непосредственно в редакцию «Новой газеты», или в редакцию радио «Эхо Москвы», и заодно на радио «Серебряный Дождь», или в редакцию телеканала «Дождь», – но у меня не нашлось для злорадства никаких моральных сил. Я с детства не испытывал никакого удовольствия, если при мне били дурака. Мне всегда было дурака жалко.

Куда предпочтительнее было бы, если б всё это шествие, эти борзые светлячки с фонариками пошли бы в сторону позиций, где стоял осенью 17-го наш батальон и ещё 45 других батальонов армии ДНР. Потому что, судя по лицам всей этой поросли, большинство из них там не бывали – и воюют за их бандеровскую спесь какие-то другие люди.

Не жажду ничьей погибели. Просто ребятам и зверятам, может быть, не помешало бы посидеть под обстрелом, прочувствовать, как это бывает. А то такие страшные они были на улицах Киева, такие бодрые.

Мне наши замайданные доброхоты ответили бы, что «…если б не Путин, если б не Крым…» – но мы эту песню знаем наизусть с зимы 2014-го. Никакого острого глаза не нужно было, чтоб уже тогда разглядеть всех фигурантов нынешних прогулок. Очередной (и не последний) киевский неонацистский марш организовали «Правый сектор», «Национальный корпус» и «Свобода» – если присмотреться, то там всё те же яроши и тягныбоки, что были в числе основных заводил на Майдане.

Тогда их не заметили вдохновенные участники киевского Майдана: директор ЦРУ Джон Бреннан, посол США Джеффри Пайетт, посол Германии Кристоф Вайль, посол Франции Ален Реми, посол Испании Херардо Анхель Бугайо Оттоне, посол Дании Микаэль Долг-Хансен, помощник госсекретаря США Виктория Нуланд, американские сенаторы Крис Мерфи и Джон Маккейн, министр иностранных дел Германии Гидо Вестервелле, верховный представитель Европейского союза Кэтрин Эштон, министр иностранных дел Голландии Франс Тиммерманс, европарламентарий Яцек Протасевич, министр иностранных дел Литвы Линас Линкявичюс и прочие ответственные лица.

Не заметили их также Михаил Борисович Ходорковский, организовавший целый культурный десант в Киев, а также музыканты Андрей Макаревич, Вероника Долина и Борис Гребенщиков, писатели Дмитрий Быков, Людмила Улицкая, Виктор Шендерович, редактор Айдер Муждабаев, опытный работник пера Андрей Пионтковский, поэты Лев Рубинштейн, Дмитрий Кузьмин и Вера Полозкова; ну и так далее, так далее, так далее; перечислять можно очень долго: список большой, красивый, впечатляющий.

И вот, наконец, Ян, вот, наконец, Шенкман, только он вдруг прозрел и сказал: страшно.

Жаль, что страшно ему исключительно за себя, а не за кого-то, кого уже убили и ещё, увы, убьют эти стройные колонны.

Но самое удивительное, что пройдёт неделя-другая-третья, и очередное существо, отправляясь в Киев, радостно отчитается оттуда: «Иду по Крещатику, не вижу никаких бандеровцев!».

И даже Ян, наверное, как-нибудь успокоится. Скажет: да ладно, привиделось, наверное. Говорят: нет никого, – ну, значит, нет. И тиснет очередную колоночку про сложный путь Украины к свободе и необходимость вывода из Донбасса донбасских и российских бандитов: во имя мира на земле.

Так и случится. Стыда не будет. Стыд отменили.

Медийные корыта

В Донецке, где я прожил, проработал, прослужил три года, Яндекс открывался украинский, и приходилось читать украинские новости.

Это, признаюсь, бодрило в постоянном режиме.

В одно утро, проснувшись, увидел, как украинские СМИ наперегонки цитируют командира 46-го батальона Вооружённых Сил Украины «Донбасс-Украина» Вячеслава Власенко. Его очень мобильный батальон, писали украинские журналисты, постоянно перекидывают по всему фронту, к ужасу ополченцев. И вот сейчас, писали они, Власенко и его киборги находятся под Чармалыком.

«Первую неделю нас жестко обстреливали, в том числе гаубицами 2С1 “Гвоздика”. Ребята там не знали, что это за подразделение зашло… После этого мы их всех убили – и на этом тишина».

Ужас! Хотелось спросить: а чего не продвинулись до Ростовской области, Вячеслав? Горючего не подвезли, а пешком долго?

Марка орудия на «Гвоздике» – Д-32: бьёт так называемая «девка», при желании, на 15 километров. Так кого именно убил наш мечтательный Вячеслав, как, из чего? И каким образом он узнал о том, что кого-то убил? И почему нам не показал?

Все эти докучливые детали украинским читателям не сообщались.

Власенко, разгорячившись, вспомнил, что в 2016 году они в Марьинке были почти пять месяцев. «Против нас они бросали разные мощные подразделения. В том числе, их элитный батальон “Легион”, который подчиняется напрямую Захарченко, главарю ДНР. Бросали и мусульманский спецназ, были чеченцы и дагестанцы».

Мусульманский спецназ – классика жанра. Вот только никакого мусульманского спецназа в составе армии ДНР нет и никогда не было. Как офицер армии ДНР говорю. Вообще не было ни одного подразделения, где выходцы с Кавказа составляли хотя бы 5 % личного состава.

Методы работы украинских СМИ все эти годы можно было охарактеризовать одним словом: бесстыдство. Ни в России, ни на Донбассе не было ни одной завалящейся газетки, которая занималась бы подобной ерундой. А этим – всё равно.

Вот воевал, к примеру, в украинском тербате актёр украинского происхожения Анатолий Пашинин. Вы думаете, на Донбассе кому-то было хоть какое-то дело до него? Что, нашёлся хоть один человек, который стал бы в Донецке писать, что актёр Пашинин «сбежал» (в украинских СМИ все донецкие командиры неустанно «бежали» с позиций), или обстрелял себя сам (в украинских СМИ все подразделения армии ДНР регулярно «обстреливают себя сами»), или сфотографировался на фоне дома, который сжёг (в украинских СМИ ополченцы всё время «фотографируются» на фоне разрушенных домов, которые «сожгли» сами), и так далее, и тому подобное? Да плевать всем, никто и утруждаться не стал бы. Там же, в Киеве и окрестностях, фейкомёты были поставлены на поток. Врали, врали, врали, врали, врали.

Или вот ещё: артиллерия армии ДНР отработала по военной части ВСУ, которая находится в районе Опытного, то есть напротив аэропорта за взлёткой, в четырёх километрах от позиций ДНР. В процессе обстрела один из снарядов попал в склад боеприпасов и подорвал его. Склад после этого горел целые сутки. Знаете, как это представила украинская пресса? Что это у «боевиков», то есть, у нас – взорвался склад! При этом на фотографиях, которыми они свои материалы иллюстрировали, показан был их склад, их воинская часть!

Да что ж вы, прости, Господи, за зверьё? Ваши же мужья, братья и дети погибли там. Что ж вы их в последний путь враньём своим провожаете?

Местные жители сообщили, что из воинской части вывезли 26 единиц подбитой техники. Можно было предположить количество потерь, но в Донецке не стали.

Украинские журналисты заливисто врали три дня подряд, а на четвёртый день в Сеть слили видео, где была отлично видна и сама воинская часть, и момент взрыва склада боеприпасов.

Как вы думаете, эти сочинители извинились перед своими читателями? Нет.

В другой раз читал такое (среднестатистическая новость): «За последние двое суток в зоне АТО на Донбассе во время боевых действий погибли 3 бойца ВСУ, ещё 7 украинских военных получили ранения. Потери боевиков за 2 дня составляют 12 человек погибших. Морги оккупированных Донецка и Луганска переполнены защитниками “русского мира”. Артиллерия боевиков работает из района центральной городской больницы № 17, от железнодорожного вокзала».

Как же они всё это любили смаковать – «морги переполнены»! Людоеды какие-то. 12 (по их версии) убитых – «переполнили морги»? Это как так?

Отдельно, конечно, поражала артиллерия, работавшая от ж/д вокзала и больницы. А почему «от», думал я? Надо ж было писать: работают прямо из палат. Больные при этом прикованы к кроватям. Телефоны у них отбирают, чтоб не могли сфотографировать и запостить этот беспредел. А танки на крыше вокзала стоят. Они там с 14-го года, приржавели уже.

Статистика погибших – 3 против 12 – опять же традиционная. Как известно, лучшие сорта лжи готовятся из полуправды. Конечно, им хотелось бы написать: 1 легко раненый против 120 убитых. Они так и делали, когда их киборги сражались за аэропорт. Пока киборгов там однажды не убили всех.

Пришлось чуть поумнеть на всякий случай. Так и представляю себе этот диалог в редакторской.

– Сколько напишем убитых?

– Двух наших, а их – двадцать. Нет, девятнадцать, так правдивей. Неровная цифра должна быть.

– Два и девятнадцать?.. Нет. Не поверят. Давай – пять наших, десять их?

– Ты что? Голову снимут. Мы что, так плохо воюем? Всего один к двум. Давай три на двенадцать. Один к четырём.

– Не перебор?

– А мы ранеными досыплем. Три убитых и семь раненых у нас, а у них – просто убитые. А раненых у них, может, пятьдесят.

– Годится. Даём в печать.

Это не средства массовой информации. Это медийные корыта.

«…УТРОМ ВСТАНУ И БУДЕТ КАК ПРЕЖДЕ»

В

зиму 2017–2018 на Донбассе началось очередное, нельзя не сбиться со счёту какое уже обострение. Шли новости одна хуже другой: войска ВСУ обстреляли жилой квартал там, живой квартал здесь, обстреляли автобус с детьми, обстреляли кладбище во время похорон, когда там находились сотни людей. Лютовали!

В те дни мне попался в руки текст, написанный девочкой, которая пережила то же самое в Иловайске, в 2014-м. Сейчас в Иловайске, слава богу, мир – «освободители», которые борются с «террористами», отброшены далеко.

Имя девочки – Элина, а фамилия её – Хорошенькая.

Не думаю, что стоит это письмо комментировать.

Единственное, чего мне хотелось бы: чтоб текст был распечатан тиражом в миллион экземпляров и бесплатно раздавался людям, скажем, в Киеве.

«7 августа 2014 года. Мне было 7 лет, я уже закончила первый класс. Сейчас мне уже 11 лет, но этот день стоит у меня пред глазами. Он чётко и навсегда разделили моё детство на до и после. До войны и после войны… Стреляли и раньше, но утром 7-го я вскочила от сильного грохота. Там, за окном, было всё в дыму от взрывов, которые были прямо рядом. Летела вверх коричневая земля, дымились дома, а свист и шум делали всё это еще страшнее. Мы быстро собрались и побежали в подвал нашего дома, на Комова, 115. Там было уже много людей, не только с моей девятиэтажки, но и из частного сектора. Плакали дети, люди были растеряны и подавлены. За что? Почему? Все думали, вот немного – час, два… и закончится этот кошмар.

Но с каждым днём становилось всё хуже и хуже.

Людей вывозили в безопасные места. В подвале становилось всё меньше и меньше детей. Я была рядом с родителями и мне было не так страшно, так как я чувствовала их поддержку. Мы начали устраивать свой быт в подвале – кровати на кирпичах, столы из коробок. На костре готовили пищу, в перерывах между обстрелами. Я до сих пор чувствую этот запах войны – запах подвала и гари.

Скоро стало совсем тяжело, теперь вывозили только детей и женщин. Прощались и плакали, ведь никто не знал, останутся ли они в живых. Папа начал собирать наши вещи, но мы с мамой сказали, что без него никуда не поедем, пусть здесь, но только всем вместе.

Только теперь, став старше, я понимаю, что наше сознание не хотело принимать то, что происходило на самом деле. Мне тогда казалось, что вот я засну, а утром встану и всё будет как прежде.

Но очередной свист “Града” возвращал меня к действительности.

В нашем подвале осталось много людей, но из детей я была уже одна. Потянулись мучительные дни ожиданий. Чтение книг при свечке, сочинение стихов (тогда почему-то не про войну), соседская собачка Пиф, кролик в клетке и мой любимый Тигрюша скрадывали моё одиночество (без подруг). Вот тогда, в подвале, я научилась молиться Богу и ангелам-хранителям.

Помню, как мы боялись, когда папа с соседями бегал по воду или на дачу за овощами, под пулями. Мы ждали его, стоя у двери.

Однажды, когда было довольно тихо, я взяла маленькую скамеечку и своего Тигрюшу и стала играться между нижним и верхним этажами подвала. Неожиданно раздался страшный свист и грохот. Я даже не успела испугаться, как оказалась под грудой обломков. И только слышала папин крик: “Эля, Эля!!!”

Он вместе с другими мужчинами достал меня из-под обломков. Помню, как мне кричали: “Брось скамейку, игрушку”. Но я ещё крепче прижимала их к себе. Меня так и достали с крепко прижатыми Тигрюшей и скамейкой, которые я не отпускала минут двадцать.

Потом мне рассказали, что в наш подвал попал снаряд, который по счастливой случайности разорвался ещё в воздухе.

Я научилась считать секунды от выстрела до разрыва, определять, как стреляет “Град”, “Ураган” или пушки. Связи не было, мы не знали, как бабушка и дедушка и что́ с ними. Ведь они были на другом конце города в подвале своего дома.

Самое страшное было то, что мы потихоньку стали привыкать к этому ужасу. Иногда кто-то из людей забегал в подвал и рассказывал новости, плохие и хорошие. И это было как глоток свежего воздуха… Тогда, я впервые услышала слово “котёл” в совсем другом значении… Казалось, что весь дом сотрясается вместе с нами. Нельзя было выйти и на минутку на воздух.

Какое счастье было увидеть солдат – ополченцев, которые принесли радостную весть о победе.

– Мы вышли на волю, – тогда я, семилетняя, сказала именно так.

Сразу побежали домой. Лоджия в родительской спальне была разбита. Разбит был и мой ноутбук, лежащий там. Но самое главное, мы были живы!

Вскоре прибежала моя бабушка. Мы все обнимались и плакали.

Думаю, что когда я стану взрослой и у меня будут свои дети, я расскажу им о войне.

Слово о командире

Александр Владимирович Захарченко погиб 31 августа 2018 года в 17:28 по местному времени в результате взрыва в кафе «Сепар» в центре Донецка, получив черепно-мозговую травму, несовместимую с жизнью. Теракт был произведён с использованием безоболочного взрывного устройства, заложенного над входом в кафе.

Когда произносишь самые важные качества, характеризующие настоящего мужчину, сразу осознаёшь, что это его, Александра Захарченко, личностные характеристики.

Мужество – он. Честь – он. Ум, интуиция, прозорливость – он. Юмор и задор – он. Ярость и бесстрашие – он. Широта души и щедрость – он. Искренность – он. Гостеприимство – он. Неутомимость и огромный запас физических и душевных сил.

Верность слову. Если он давал слово – даже лютым врагам! – не мстить, он не мстил никогда.

Он был слишком хороший для политика. Он был слишком смелый для солдата.

Поэтому его убили.

Непосредственные исполнители и разработчики убийства: офицеры СБУ.

Такое резонансное действо должны были неизбежно согласовать с президентом Украины: излишки теракта могли оказаться слишком велики. Так что, их президент знал.

Имел место и посторонний импульс.

В ДНР за годы войны начали строить социализм: при всём том, что Захарченко социалистом не был. Просто для кризисных ситуаций никакая другая форма экономических отношений, как выяснилось, не подходит.

Поэтому: национализация и плановая экономика – вот что было на Донбассе.

Сложно сказать, кто не любил Захарченко больше: украинские политики, неонацистское быдло, украинские военачальники или олигархат – не только украинский, но и российский тоже.

С Донбасса погнали весь «крупный капитал» – никаких финансовых игроков там не осталось: им не было места.

Они пытались зайти сначала при помощи украинского оружия, а затем вдруг объявились в Москве и стали пытаться зайти оттуда, легально: вернуть себе свои заводы, фабрики и гостиницы.

Захарченко никого не пускал. Он повторял и повторял: ополченцы отвоюют своё – и вернутся на предприятия, которые принадлежат народу.

Через считанные дни, если не часы после его убийства, в Донецке начался передел собственности и начали открываться офисы тех, кого он при жизни так и не пустил на Донбасс.

По ряду предприятий, которые были официально переведены в госсобственность, тут же возбудили уголовные дела по факту «Хищения».

Капитализм победил.

На Донбассе имела место попытка построить народную республику – да, получилось далеко не всё, да, многое шло наперекосяк, – но направленность была явной и очевидной.

Теперь там этого нет. И не будет.

Чем же сердце успокоить?

Донбасс всё равно не сдадут.

И по той причине, что жители Донбасса сделали свой выбор.

И по той причине, что России нужен плацдарм, чтоб не потерять всю Украину разом.

И по той причине, что капиталисты тоже не делятся своим с кем попало. Хотя вывеска им, в сущности, не важна: Украина, Россия, Новороссия – без разницы. Но в данном случае вывеска «Украина» не предусмотрена.

Этого ли мы ждали от Русской весны?

Не знаю.

В любом случае: земля священна и священно русское слово.

Жители Донбасса говорят на русском языке и живут на русской земле.

Это – результат. Это лишь часть результата, какого мы хотели, но будем довольствоваться тем, что есть.

Та радость, которая обуяла компрадорскую, быдловатую и неонацистскую часть Украины в связи с убийством Захарченко, – глупа.

Убивая, они думают, что приближают возвращение Донбасса.

Отлично зная, что на Донбассе действительно имеет место Гражданская война, они убедили себя, что никакой Гражданской войны нет, а есть ряд лидеров, которых надо убить, – и тогда Донбасс сам упадёт в руки.

Они всё время выводят народ из уравнения. Народ, как субъект истории, в их сознании отсутствует.

Они могли видеть море людей на похоронах Гиви и Моторолы. И они видели. И в день похорон Гиви, и в день похорон Моторолы в украинских СМИ и в украинских соцсетях был наложен полный запрет на показ событий из центра Донецка.

Потому что вид десятков тысяч людей, стоящих в многокилометровых очередях, чтоб проститься со своими героями, ломал все их схемы.

Но что им делать ещё – этим властям, этим силовикам, этим спецслужбам, этим олигархам, мечтающим вернуться в Донецк, – они больше никак не могут повлиять на Донбасс.

Если проводить на Донбассе любые выборы и любой референдум, Донбасс вновь проголосует за отделение.

Поэтому враги Донбасса могут только убивать. Это по большому счёту всё, что умеет молодая украинская демократия.

Пилить и воровать, калечить и убивать, и потом чудовищным образом врать по всем этим поводам.

Торговать своим суверенитетом направо и налево, и потом снова пилить и воровать, калечить и убивать, и врать, врать, врать.

Прощаться с Александром Захарченко пришло более двухсот тысяч человек. Три четверти людей просто не успели попрощаться – потому что если бы прощание продлили, оно шло бы сутки, двое, трое, неделю.

Море людей, невиданное количество цветов – и крик людей: «Спасибо!» – когда выносили гроб.

И слёзы десятков тысяч людей.

…а ещё он прекрасно улыбался.

Есть такой сорт роз – улыбка Гагарина.

Донецк – город роз.

Должны быть розы – «Улыбка Захарченко».

Ещё одна весна

Весна 2021 года началась с того, что президент США Джо Байден назвал президента Российской федерации «убийцей».

У него спросили: а что, Путин убийца?

А он ответил: да, Путин убийца.

Американские президенты развязали по всему миру сотни конфликтов, в которых погибли миллионы людей, – ну, кто ещё, кроме них, способен на такие обескураживающие заявления!

В те дни в российской прессе появилось множество комментариев о стремительно развивающемся слабоумии Байдена. Однако придётся признать: старик понимал, что делал.

Своё президентство он решил начать с обострения.

Обычная, на самом деле, американская традиция – несколько даже инфантильная: раз пришёл ко власти – либо начинай войну, либо, как минимум, поиграй мускулами.

И Трамп так же начинал: пугая весь свет тем, что вот-вот начнёт войну с Северной Кореей. Никакой войны не случилось; более того, американский и северокорейский лидеры даже встретились и пожали друг другу руки.

У Трампа чесалась Северная Корея – якобы потому, что там нет демократии. На самом деле, чесался у него Китай, откуда Трамп хотел вывести обратно в Америку ряд американских производств. Зависящая от Китая Северная Корея всего лишь послужила для Трампа способом воздействия на китайское руководство.

Такая вот трёхходовочка: для всего мира разыгрывается спектакль «Америка против северокорейской тирании» – но в основании всего этого лежат самые элементарные материальные интересы.

В свою очередь у Байдена якобы зачесалась Украина – ведь Украина так хочет идти по пути свободы и демократии, а русские им мешают. Убийца Путин, например, очень мешает.

На самом деле, у Байдена чесалась не Украина, а «Северный поток-2» – магистральный газопровод из России в Германию, идущий через Балтийское море.

США давно пытались выдавить Россию с рынка газа, предлагая поставки более дорогого сжиженного природного газа. С этой целью американцы пугали европейцев тем, что «Северный поток-2» сделает Европу даже в политическом смысле зависимой от России.

На самом деле, здесь лежат на кону огромные деньги, а «зависимость Европы» – вопрос глубоко вторичный.

Что нужно сделать, чтобы проект «Северный поток-2» рухнул? Принять все мыслимые и немыслимые санкции против России. Что может послужить поводом для введения санкций? Война, конечно. Американцам срочно понадобилось, чтобы Путин развязал войну. Где он мог её развязать? На Донбассе, конечно.

С этой целью Байдену надо было срочно организовать украинское наступление на республики Донбасса.

Выбор у России в таком случае был прост.

Либо Россия не вмешивается – и республики Донбасса погружаются в кровавый мрак кромешной войны. Либо Россия вмешивается – и получает полный пакет санкций. В любом случае США оставались бы в прибыли.

При этом погибло бы несколько десятков тысяч славян с обеих сторон – но когда подобное останавливало Америку? Демократия стоит дороже. А сжиженный природный газ – даже дороже демократии.

На украинской стороне в марте стояла группировка ВСУ в 100 тысяч человек. Республики Донбасса декларировали, что подразделения ополчения насчитывают до 30 тысяч человек – хотя на самом деле, в лучшем случае 20. Ну, 21 тысяча.

Всего получается 121 тысяча вооружённых людей. Характерно, что к марту 2021 года оставалось достроить 121 километр «Северного потока-2». Американцы были готовы положить по тысяче человек за километр газопровода. Не их же люди. Это какие-то другие люди, которые умирают далеко и не больно. Больно – это исключительно когда с американцами что-то плохое происходит. Тогда про эту боль узнаёт весь мир.

А если не американцы страдают – ну, что это за боль. Даже говорить не о чем.

* * *

Сразу после того, как 20 января 2021 года Джо Байден стал новым президентом Америки, украинские власти охватило смутное весеннее томление. Они будто почувствовали где-то внутри приятную щекотку. Явление нового американского президента обещало им новые приключения. Хотелось сделать что-то необычное, яркое, запоминающееся. Что-то вроде убийства.

15 февраля в Горловке состоялось покушение на очередного донецкого комбата. Целью украинских спецслужб стал Сергей Петров, позывной Длинный. Мину прикрепили к днищу его автомобиля.

Мы общались с ним в 2016-17 годах: наш батальон стоял тогда на соседних с батальоном Длинного позициях под Горловкой. Сергей воевал с 2014 года. Украинской стороне он был известен отлично. Счетов к нему у них накопилось огромное количество.

Вопиющий цинизм ситуации состоял в том, что Петров почти ежедневно отвозил свою дочку в школу на этом самом автомобиле. И о том, что он повезёт с утра ребёнка, диверсанты наверняка знали.

Мина взорвалась, однако мощности её для задуманного не хватило. Петров и его дочка получили ранения, но выжили.

Пресс-службы Управления Народной милиции ДНР сообщила тогда, что таким изуверским образом начальник генштаба Украины Руслан Хомчак решил реабилитироваться за многочисленные провалы в своей службе.

Почин кровавой весенней жатве был положен.

За семь лет войны Киев полюбил работать, так сказать, символически. Фирменный их стиль – факельные шествия, убийства комбатов, принятие нелепых и подлых русофобских законов.

Первый год правления Зеленского дал смутные надежды, что подобные практики прекратятся, но надежды самым откровенным образом не сбылись.

В феврале Киев начал активную переброску сил к линии соприкосновения. К концу февраля у линии фронта разведкой ДНР было зафиксировано 142 танка, девять РСЗО «Град», 85 единиц самоходной и буксируемой артиллерии калибра от 100 до 203 миллиметров, семь зенитно-ракетных комплексов «Бук». По всей линии соприкосновения начались стычки.

* * *

Можно бесконечно удивляться тому, что в мире существуют люди, способные терпеть такую жизнь 7 лет.

В Донецкой республике проживает триста тысяч детей и подростков. И почти столько же – в Луганской.

Вообразите: вам 7 лет, и вы живете в городе, на окраине которого стоят чужие танки. А потом раз – и вот вам уже 14 лет. А танки всё стоят.

Вспомните себя в 7 лет. И в 14. Огромное расстояние, да? И вот на всё это расстояние танки наставьте.

На каждый свой день рождения, на первую двойку, на последнюю двойку, на каждый Новый год, на первую линейку и на скорый выпускной. На первый, может быть, юношеский поцелуй. На всё-всё-всё.

Танки, танки, танки. Пушки. Миномёты. И они стреляют. То раз в месяц. То 30 раз в месяц. То 30 раз в день.

Вам 7 лет. Вам 14 лет. И это не кончается.

Открывая газету, в любой мартовский день можно было бы прочитать привычную новость плюс-минус следующего содержания: «Украинская армия нанесла удар по северной окраине Донецка с применением миномётов калибром 120 мм, – представительство ДНР».

Эти новости не удивляли, кажется, уже никого на всём белом свете.

В очередной раз я вдруг вообразил, как открываю газету и вижу другую новость: «Донецкая армия нанесла удар по северной окраине Киева с применением миномётов калибром 120 мм, – представительство АТО».

О, что было бы, если такая новость появилась! Такой визг стоял бы в Америке, в Европе, а даже и в самой России. Все прогрессивные люди кричали бы! Весь глянцевый мир, все самые честные либеральные СМИ, весть силиконовый Инстаграм, весь Антон Долин. «Зверьё! – кричали бы они. – Что вы творите? Там же люди!..»

* * *

В первые дни марта в Тернополе решением местных депутатов присвоили местному стадиону имя Романа Шухевича. Прошедший обучение в секретной школе Абвера, Шухевич дорос до замкомандира в спецподразделении «Нахтигаль». И вот украинцы вспомнили о своём кумире.

Официальный протест МИДа Израиля, прозвучавший в связи с этим оригинальным решением, украинская сторона проигнорировала.

11 марта 2021 года на официальном сайте президента Украины Владимира Зеленского появился указ, согласно которому было введено в действие решение Совета национальной безопасности и обороны Украины «О Стратегии деоккупации и реинтеграции временно оккупированной территории Автономной республики Крым и города Севастополя».

Переброска вооружённых сил к линии соприкосновения на Донбассе продолжалась в марте, и велась показательно: танки шли на поездах, даже не прикрытые брезентом. «Смотрите, как мы едем вас убивать».

19 марта депутаты партии «Слуга народа» внесли в Верховную раду законопроект об установлении уголовной ответственности за пропаганду идеологии «русского мира». Авторы документа предложили наказывать за продвижение подобных идей тюремным сроком до десяти лет. В пояснительной записке к документу говорилось: «Одной из серьёзных угроз региональной и глобальной безопасности является русский экстремизм, теоретически обоснованный в идеологической концепции “русского мира”, которая в практическом контексте воплощается в правовой системе России, в её внутренней и внешней политике».

Авторы, забыли, конечно же, упомянуть русскую культуру, безусловно являющуюся самым вредоносным носителем идей русского мира. Вспомним хотя бы Николая Васильевича Гоголя, который писал: «Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы русский. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и всё, что ни есть в России. К этой любви нас ведёт теперь Сам Бог… Нет, если вы действительно полюбите Россию, вы будете рваться служить ей; не в губернаторы, но в капитан-исправники пойдёте, – последнее место, какое ни отыщется в ней, возьмёте, предпочитая одну крупицу деятельности на нём всей вашей нынешней бездейственной и праздной жизни. Нет, вы ещё не любите Россию. А не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев, а не полюбивши своих братьев, не возгореться вам любовью к Богу, а не возгоревшись любовью к Богу, не спастись вам».

Вполне себе на десять лет наговорил Николай Васильевич.

Или гоголевский герой Тарас Бульба. Помните, что он кричит в минуту страшной своей казни? «Прощайте, товарищи! Вспоминайте меня и будущей же весной прибывайте сюда вновь да хорошенько погуляйте! Что, взяли, чертовы ляхи? Думаете, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся козак? Постойте же, придёт время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымается из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!..»

Попался бы Тарас Бульба «Слугам народа» – они б ещё раз его казнили. Всё-таки название «Чёртовы ляхи» этой партии подходит куда больше.

* * *

Следом, будто бы набирая скорость для столкновения, Украина официально отказалась от прекращения огня на Донбассе.

Как известно, в Минских соглашениях в первом же пункте урегулирования конфликта на Донбассе было прописано прекращение огня между конфликтующими сторонами. В связи с чем 22 июля 2020 года было подписано соглашение, по которому ответный огонь разрешался лишь после того, как будут использованы все механизмы урегулирования. Однако зимой 2021 года украинские военные получили приказ открывать ответный огонь без такого согласования. 20 марта отказ Киева от соблюдения соглашения был оформлен официально.

В связи с чем 24 марта украинский снайпер убил пенсионера в посёлке Александровка Петровского района города Донецка – деда возраста 71 года.

Интенсивность обстрелов позиций ополчений усиливалась с каждым днём. Ежедневно погибали военнослужащие с обеих сторон, но об этих потерях не сообщалось. Впервые за многие месяцы двусторонний огонь вдоль 250-мильной укрепленной «линии соприкосновения» сторон стал длиться круглые сутки.

Инициатива в подавляющем большинстве случаев была за украинской стороной. Они, как это называлось на Донбассе, накидывали, накидывали, накидывали. То, как вела себя в марте украинская армия, являлось классической «провокацией». Им было надо, чтоб русские пошли в наступление. Тогда бы Киев в ответ закричал: «Карау-у-ул, убивают!».

Зеленский недвусмысленно подавал сигналы: «Примите нас в НАТО, и мы убьём русских сколько вам угодно! Сто вагонов! Тысячу подвод! Посмотрите на нас! Видите, мы даже дедушку можем для вас застрелить! Ну? Скорее же!»

В тот же день, когда показательно застрелили донецкого деда, 24 марта, Владимир Зеленский подписал указ о новых ограничениях в отношении российских компаний и чиновников.

27 марта вице-премьер Украины, а также министр «по вопросам временно оккупированных территорий» Алексей Резников (типично украинское имя, не правда ли?) пообещал депортировать из Крыма переехавших туда на жительство россиян из «материковой» части нашей страны. Резников назвал цифру 500 тысяч человек. «Они не граждане Украины, они приехали либо добровольно, либо насильно, но они, по сути, пособники этого преступления, которое совершается официальной Россией», – сказал вице-премьер.

Так украинская сторона несколько недель подряд кривлялась и куролесила. Ходила колесом, пускала пузыри, запускала шутихи. Оголяла какую-то особенно белую часть тела, и показывала; спустя минуту дёргала Россию за ус и, чуть отбежав, хохоча, спрашивала: «Ну и что ты нам сделаешь?».

* * *

В те дни в Киеве опубликовали результаты нового «филологического исследования», согласно которому три богатыря с картины художника Васнецова на самом деле были украинцами.

Как следовало из украинских изысканий, Илья родился вовсе не в селе Карачарово, что под городом Муромом, – а в селе Моровск под Черниговом. И правильно его называть не Муромцем, а Чобитько. Алёша Попович тоже вовсе не боярин из Ростова: родом он из городка Пирятин на Полтавщине. Что же касается Добрыни, то этот приходился дядей князю Владимиру, который, само собою, тоже являлся украинцем.

Россия украла себе древних героев. Когда русские записывали былины, они нарочно всё переврали, чтоб унизить украинцев.

Создаётся ощущение, что на Украине часть местной интеллигенции хворает одной неизлечимой и тайной болезнью: они мечтают доказать всему миру и самим себе, что на самом деле настоящие русские – это они.

* * *

2 апреля 2021 года случилось столь чаемое украинской элитой событие: Зеленский и Байден поговорили по телефону.

Байден сказал, что территориальная целостность Украины для него вопрос однозначный, и пообещал своему коллеге всяческую поддержку в укреплении демократии. В переводе с американского на человеческий это можно было воспринять как побуждение к массовому кровопусканию. С целью восстановления территориальной целостности и укрепления демократии.

На следующий же день, 3 апреля, в ознаменование этого судьбоносного разговора, украинские военные из состава 59-й бригады сбросили взрывное устройство с беспилотного летательного аппарата в жилом массиве донецкого посёлка Александровка. В результате был убит пятилетний ребёнок и ранена его бабушка.

Дрон со сбрасываемым взрывным устройством всегда оборудован видеокамерой, им управляет оператор, который должен был видеть, куда он сбрасывает заряд.

Спустя три дня, 6 апреля, на минах, установленных украинскими минёрами, в посёлке Славяносербск подорвались двое подростков – один погиб, второй получил ранения.

С 2014 года, за время войны в Донбассе, по данным мониторинговой миссии ООН, погибло 148 детей – 98 мальчиков и 49 девочек. Были ранены 364 ребенка.

Только со 2 по 5 апреля ОБСЕ зафиксировала в Донецкой области 1424 нарушения режима тишины. В три раза больше, чем годом раньше.

В те же апрельские дни в Киев заявился глава военного комитета НАТО, чтоб обсудить с украинским главкомом ситуацию в Донбассе. В прежние годы – с 2014-го по 2016-й – подобные визиты означали почти всегда одно и то же: как только американский советник уезжал, начиналось обострение. Но в этот раз не началось.

12 апреля Владимир Зеленский призвал президента США Джо Байдена нарастить военную поддержку страны и способствовать ее скорейшему вступлению в НАТО. Байден смолчал.

Тем временем Россия сгруппировала в Ростовской, Воронежской, а также Белгородской областях крупные военные подразделения. Более того, не так давно спасённый от минского Майдана президент Белоруссии Александр Лукашенко осуществил переброску белорусской армии на границу с Украиной.

В первые апрельские дни в кремлёвских кабинетах и коридорах, с явным расчётом на утечку, шли разговоры о высокой вероятности наступления – которое предполагало не просто принуждение к миру, как в 2014-м и в 2015-м, но и аннексию территорий Украины вплоть до Днепра.

На Украине, конечно же, оставались здравомыслящие люди, которые отдавали себе отчёт, чем для них закончится очередное обострение: котлами и гробами.

4 апреля генерал-лейтенант ВСУ Михаил Забродский заявил, что считает невозможным участие США в вооружённом конфликте в Донбассе. Американские солдаты не будут воевать на стороне Украины, сказал он, даже в случае, если Россия начнёт первой.

6 апреля в Кремле заявили, что безопасность и судьбы россиян, в том числе в Донбассе, являются, цитируем, «безусловным приоритетом Путина».

8 апреля ситуацию на Украине обсуждали на совместном военном совещании. Главенствовала и.о. зам министра обороны США Аманда Дори, присутствовала группа «ястребов» – представители Литвы, Польши, Канады, Великобритании.

Украину продолжали недвусмысленно пихать в спину: иди, наступай. Украина отвечала: «Ой, я могу наступать, но меня могут избить; и ещё, напоминаю, я очень хочу в НАТО». – «Иди, говорят», – повторяли ей хмуро. – «Куда?» – «В наступление». – «А вы поможете?» – «Иди, сказали». – «Дайте гарантии?» – «Гарантии». – «Дали?» – «Дали. Иди».

В тот же день, 8 апреля, замглавы администрации президента РФ Дмитрий Козак, куратор всех спорных, включая ЛДНР, территорий, заявил: «Россия может встать на защиту жителей Донбасса, если будет вынуждена. Начало боевых действий в Донбассе будет началом конца Украины».

В Европе – в первую очередь, в Париже и в Берлине, – конечно же, всегда знали, что на территории Украины какое-то аномальное количество ядерных, атомных, вредных и тухлых объектов. Которые в случае войны могут распылиться и полететь по всей Европе. О чем европейских лидеров, уверен, предупреждали как свои специалисты, так и российская сторона – на постоянных переговорах и созвонах, которые в марте-начале апреля не прекращались.

В апреле 2021 года гарантами мира на Донбассе неожиданно стали крупные европейские игроки – вроде Меркель и Макрона, которые на словах осуждали Россию, но сами тем временем слали тревожные телеграммы Зеленскому и Джону Байдену. В телеграммах было написано примерно следующее: вам бы всё играть в древнюю украинскую державу, а, между тем, ядерное облако размером с четыре Чернобыля будет висеть над всем Евросоюзом. Поэтому идите вы к чёрту с вашей войной.

13 апреля министр иностранных дел Украины Дмитрий Кулеба по итогам встречи с генеральным секретарем НАТО Йенсом Столтенбергом отверг возможность наступления на Донбасс.

«Украина не хочет войны и не планирует никаких наступательных действий. Украина привержена решать ситуацию в Донбассе дипломатическим путём», – заявил Кулеба.

Дмитрий Козак назвал весеннее поведение Кыева и Зеленского «спектаклем». Увы, так оно и было. Спектакль. Шапито.

Шапито разыгралось, свершило гастроль вдоль линии соприкосновения, убило ребёнка, старика и несколько десятков ополченцев. Само понесло потери. Не получило поддержку Германии и Франции, и не получило гарантий от США о реальной помощи в случае наступления.

К середине апреля стало ясно, что эту гастроль можно считать законченной. Началась подготовка к следующей.

* * *

Весной 2021-го у Киева на самом деле был мерцающий, еле просматриваемый, но всё-таки шанс на Донбасс.

Во-первых, был не достроен «Северный поток-2». ВСУ могло бы пойти вперёд, чтоб Россия не смогла достроить газопровод. США помогли бы Киеву воем всех подконтрольных СМИ, оружием и огромными пакетами санкций.

Во-вторых, на момент весны 2021 года Россия ещё не признала ни ДНР, ни ЛНР.

В-третьих, по факту, из 4 млн жителей Донбасса 3,2 млн оставались к тому времени гражданами Украины. Русские паспорта успели получили к весне 2021 года только 800 тысяч жителей республик.

Лучшего времени для наступления Киев и придумать не мог.

В 2021 году, в сущности, проходила очередная «русская весна» – только тихая, нервная и уставшая. Тем не менее, по сути – такая же «русская весна», как и та, 2014 года.

По итогам весны 2021 года три упомянутые пункта должны быть нивелированы. Когда достроят газопровод, Америка утеряет острый интерес к Украине. Паспорта в ЛДНР получат все. А затем и территории признают.

В связи с этим в Киеве однажды случится огромная драка. «У Зеленского, – будут кричать неистовые украинские патриоты, – весной 21-го был отличный и последний шанс, надо было наступать!»

И они будут правы: шанс был последний.

И одновременно неправы: отменив наступление, Зеленский спас той весной и Украину, как суверенное русофобское государство, и политические элиты Киева, и свою армию, и своё президентство.

Лучше бы не спасал.

Вместо эпилога. Сорок сороков войны

Все мы помним, как вослед за военным обострением на Донбассе зимы 2015-го, случились обострения зимы 2016-го, зимы 2017-го, осени 2018-го, – и так далее, – вплоть до обострения весны 2021-го, которое тоже оказалось не последним.

За семь лет войны – переходившей из горячего состояния в тлеющее, потом чуть остывавшей, и вдруг снова начинавшей нагреваться, раскаляться, пылать, и так много раз, – потери с той и другой стороны, мирных и военных, включая заезжих, которых, опять же, было огромное количество, превысили десятки тысяч человек, и до сих пор не сосчитаны.

Что в итоге?

ДНР и ЛНР никогда не вернутся в состав Украины.

У каждого жителя республик будет российский паспорт.

В донбасской войне потеряли тысячи мирных жителей и тысячи лучших своих сыновей.

И мы приобрели миллионы сограждан и собратьев. И ещё: чудесную, милую моему сердцу, землю республик.

Впоследствие Донбасс должен присоединить как минимум левобережную Украину и Киев к себе.

Но над этим ещё работать и работать.

Мы сотни раз слышали слова о медлительности российской власти: если и так весь мир обвиняет нас, что мы воюем на Украине, – почему бы действительно не ввести войска, почему бы не поторопиться.

Когда я слышу такие речи – с которыми иной раз сложно не согласиться, – я стараюсь вспомнить о том, как всё было раньше – в той самой русской истории.

А то создаётся ложное ощущение, что раньше было всё очень быстро, а сейчас – всё очень медленно.

Давайте же вспомним вместе.

В 1648 году, после ряда побед над поляками, Богдан Хмельницкий отправил государю российскому Алексею Михайловичу письмо с просьбой принять в подданство запорожских казаков.

(«Путин, введи войска!»).

Какова была скорость принятия решений в Белокаменной тогда?

Только в феврале 1651 года был созван Земский собор, где, в числе прочего, было объявлено о желании Хмельницкого и запорожцев перейти в русское подданство. Решение о «вводе войск» принято не было. Повоюй ещё, Богдан.

Следуем дальше.

1 октября 1653 года решено было принять казаков в подданство, и объявлено о скорой войне с Польшей. Царь счёл нужным объяснить причины войны французскому королю Людовику XIV: без Европы никак.

(Это к теме «Путин, у России нет партнёров! – не надо ни перед кем отчитываться!»)

18 мая 1654 года сам царь выступил в поход: на шестой год описываемой истории. Повоевали с поляками. Окончательного успеха не добились.

В 1655 году – ещё один поход.

Осенью 1656 года с Речью Посполитой было заключено Виленское перемирие.

После смерти Богдана Хмельницкого в июле 1657 года на Чигиринской раде козацкая старшина возложила гетманские обязанности на Ивана Выговского, но только до достижения Юрием Хмельницким полнолетия.

На Корсунской раде 21 октября 1657 года Выговский был избран гетманом Украины. После чего он присягнул Речи Посполитой и начал нападения на Киев и другие города. В ответ Россия ввела на территорию Запорожья войска Белгородского разряда, и гетман Выговский вновь поклялся в верности царю.

Но вскоре выговцы, при поддержке польских войск, вновь начали военные действия. В Конотопской битве 28 июня 1659 года победу одержал Выговский. Исход Конотопской битвы, тем не менее, не укрепил положение Выговского в продолжающейся гражданской войне в Гетманщине и не предотвратил его скорое свержение.

В гражданской войне, в которой Выговского поддерживала польская корона, а за спиной «пророссийских террористов» – то есть, полковников Ивана Богуна, Ивана Сирко, Якима Сомко, – соответственно, стояла Россия, победу одержали наши. Выговский был вынужден сложить гетманскую булаву.

Но смута в Гетманщине продолжилась.

Польша не уступала Москве её завоеваний. Следствием этого стала вторая польская война.

13 января 1667 года заключён был мир в деревне Андрусов. Царь Алексей Михайлович по этому миру приобрёл Смоленск, Северскую землю, левую сторону Днепра и, кроме того, Киев – но только на два года. Правобережная Украина, согласно договору, осталась в подчинение Речи Посполитой.

В 1676–1681 годы, уже при сыне Алексея Михайловича – Фёдоре, велась война против Османской империи и союзного с ней Крымского ханства, вызванная политикой Порты на Украине. По Бахчисарайскому миру Турция признала за Россией Левобережную Украину и, наконец, Киев.

В 1793 году в результате второго раздела Польши, согласно манифесту Екатерины II от 27 марта, Правобережная Украина вошла в состав Российской империи.

Подбиваем итоги.

Киев, если отсчитывать от начала восстания Богдана Хмельницкого, добирался в состав России 33 года.

Вся история длилась – 145 лет.

Вот так бывало.

Россия, к счастью, живёт дольше, чем мы. Дыхание её – иное, нам непонятное, и для нас почти неприметное.

Хотя хоть что-то мы хотели бы увидеть собственными глазами.

Но, с другой стороны, разве мы не видели?

На нашем веку уже случались чудеса. Остальные придётся заслужить и добыть.

В нашем будущем отражается наше прошлое.

Наши предки прорастают сквозь нас.

Фото: Виктор Гусейнов

(«Комсомольская правда»)

Саур-Могила. Сентябрь 2016

Слева: Фото сделано через несколько минут после окончания боя

Захар Прилепин и Александр Захарченко на пресс-конференции в Москве, посвящённой выходу первого издания

«Всё, что должно разрешиться»

Гиви (Михаил Толстых) и Александр Захарченко

В центре: Командир батальона «Сомали» Гиви и Александр Захарченко

Слева направо: Виктор Яценко, Захарченко, Прилепин

Захар Прилепин и Моторола (Арсений Павлов)

Арсений Павлов с сыном (в центре)

и во время службы в Чечне

(вверху и внизу)

Моторола. Парад победы. 9 мая 2015 года

Ополченец Теймураз (вверху крайний справа; внизу)

Подробнее историю Теймураза см.: Приложение. Мужчины Донбасса

Министр обороны ДНР Владимир Кононов (Царь)

Зам. председателя Совета министров ДНР Дмитрий Трапезников

Министр связи ДНР Виктор Яценко

Бывший сотрудник «Радио “Свобода”», журналист Андрей Бабицкий (см. Приложение. Мужчины Донбасса)

Поэт и журналист Анна Долгарева (см. Приложение. Женщины Донбасса)

Военкор Семён Пегов

(фото – Андрей Стенин)

Журналист Ирина Лашкевич

(см. Приложение. Женщины Донбасса)

Ирина Лашкевич и британский корреспондент Грэм Филлипс

(«Russia Today», «Звезда»)

Краеведческий музей Донецка

Донецкий аэропорт

Саур-Могила. Май 2016

Фото: Виктор Гусейнов

(«Комсомольская правда»)

Примечания

1

Служба безопасности Украины.

2

Областная государственная администрация.

3

Сергей Дубинский – начальник контрразведки в Славянске. Родом из Донецка, служил в российском ГРУ, вышел на пенсию в 1997 году и вернулся в родную деревню под Донецком. До Донбасса участвовал в восьми военных конфликтах, был восемь раз ранен.

4

У них были при себе только автоматы. – Прим. авт.

5

Самоходная артиллерийская установка.

6

Зенитная установка.

7

Реактивная система залпового огня.

8

Боекомплект.

9

АГС-17 «Пламя» – автоматический станковый гранатомёт.

10

Министерство государственной безопасности.

11

Горючесмазочные материалы.

Content

Захар Прилепин
Всё, что должно разрешиться… Хроника почти бесконечной войны. 2013–2021

Часть первая Pro Донбасс

Приложение Женщины Донбасса

Ирина

Анна

Часть вторая Час «Ч» Захара

Приложение Мужчины Донбасса

Теймураз

Андрей

Часть третья Донбасс приходит за своим

Приложение Письма с Донбасса

На связи Украина

Днюха

Дома у Моторолы

Воха из «Спарты»: преемник Моторолы

Ещё одна зима войны

Обезьяна пришла за твоим черепом

Медийные корыта

Слово о командире

Ещё одна весна

Вместо эпилога. Сорок сороков войны

Примечания