Лев Ошанин

ВОДА БЕССМЕРТЬЯ

(Роман в балладах)

Вступление

История душу мою полонила,

Когда довелось мне стоять в тишине

Над водами Ганга, Евфрата и Нила

В раздумьях о самом сегодняшнем дне.

Под ржанье и топот бесчисленный конский

Сначала случайно, потом неспроста,

Дороги, где шел Александр Македонский,

Как музыку боли читал я с листа.

Он кто? Полубог справедливый и добрый?

Счастливец, из тех, кто не гибнет в огне?

Жестокий философ? Великий географ?

Иль просто убийца на черном коне?

Ушедшие полузабытые тени

Ложатся на камни сегодняшних дней.

Чтоб нам открывалось столетий сплетенье,

Чтоб самое дальнее было видней.

БАЛЛАДА О ДОБРОТЕ

Когда Александр Македонский

Прошел по персидской земле,

Удача за ним, как девчонка,

Бежала в крови и в золе.

И, суд победителя правя,

Ликуя, казня и даря,

Уже о всемирной державе

Колотятся мысли царя.

Теперь города не боролись,

Встречая его храбрецов,—

И вот он вступил в Персеполис —

В персидскую песню дворцов.

Племен многоречье связал он

И дарит им царственный мир —

Под сводами тронного зала

Пирует герой и кумир.

Напрасно ворчат македонцы,

Что много чужих за столом,—

Над ним азиатское солнце

И знатные персы при нем.

В кругу полководцев владыка,

С которыми слава полней,—

Играет бровями Фердикка,

И крутит усы Птолемей,

А царь мимо званого люда

Глядит изумленно вокруг

На тонкую роскошь, на чудо

Неистовых варварских рук.

В плену златотканых полотен

Колонны на всю высоту…

Не зря его сам Аристотель

Учил понимать красоту.

А чаша за чашей… Хмелея,

В веселье своем не таись!

И пьет у колен Птолемея

Ночная гречанка Таис.

Она появилась как шалость,

Потом полудетским огнем

Его обожгла, и осталась

На многие версты при нем.

Поднявшись с колен, пламенея,

Неся на одежде зарю.

Ночная душа Птолемея

Приблизилась с чашей к царю.

Он встал ей навстречу нежданно,

Как будто сама красота

Зовет его гибкостью стана

И гордою линией рта.

Он слышать слова ее хочет.

Но что с ней? Под сводом дворца

В тенях подступающей ночи

Таис не поднимет лица.

Темнее ливанского кедра….

Ресницы опущены вниз.

Он молвил:

— Сегодня я щедрый,

Проси чего хочешь, Таис.—

Живая она или снится?

Забава она иль беда?

Таис поднимает ресницы;

— Все выполнишь, солнечный?

— Да. —

Она, позабыв о веселье,

Кривя вызывающий рот.

Срывает с себя ожерелье.

Одежду из пурпура рвет.

— Ты с персами пьешь эти вина,

Неужто забыть мы должны,

Как персами были Афины,

Афины мои сожжены! —

Царь с поднятой чашею замер.

— О чем же ты просишь меня? —

Таис потемнела глазами.

— Чего же ты хочешь?

— Огня! —

Исполнена пьяной отваги,

Беспутною местью горя,

Хватает пылающий факел,

Несет его в руки царя.

И персы ресницами машут —

Как примет он женскую речь?

В руках его факел и чаша.

Что станет он — пить или жечь?

А вечный любимец удачи,

Прищурясь, оглядывал зал —

— Искусней, щедрей и богаче

Он чуда на свете не знал.

Но, словно москиты за пояс,

Ползут в его душу слова:

Пока будет жив Персеполис —

И Персия будет жива.

И кажется роскошь немилой,

Неполным его торжество —

Быть деспотом в варварском мире

Учил Аристотель его.

Гремят македонские трубы —

Одна его воля светла.

Целует он женщину в губы

И делает шаг от стола.

— От имени конных и пеших,

Порожняя чаша, катись…

А ну, почему не потешить

Ночную гречанку Таис.

Таис на колени упала,

Храня его губ теплоту,

За ним меж колоннами зала

Глаза ее чертят черту.

Качается тень великана.

Над персами факел царит,

И занавес златотканый,

Царем подожженный, горит.

Со свистом и хохотом диким

Этеры бегут от скамей.

Швырнул свою чашу Фердикка,

Светильник схватил Птолемей.

Взметнулись нелепые тени.

Распахнуты криком уста.

В тревоге нежданных сплетений

Роскошно горит красота.

И царь ужаснулся. А пламя —

Как обруч вокруг головы.

Услышал он хруст под ногами

И запах горелой травы.

Пожар, как неровная стрижка,

Все с ходу хоронит в дыму.

А царь, он едва не мальчишка —

Давно ли за двадцать ему?..

Прихлынуло войско царево —

Каков разворот этих плеч!

Он знает, им надобно слово.

Что делать — гасить или жечь?

Быть может, спасти еще можно,

Чтоб чудо не сгинуло зря…

А войско в одежде дорожной

С надеждой глядит на царя.

А царь? Он спокоен и собран,

Возник у огня на краю

И крикнул:

— Сегодня я добрый,

Весь город я вам отдаю! —

Отхлынули воины сразу,

По легкому слову царя

Насилье, резню или кражу

Что вздумает каждый — творя.

Где к золоту метят добраться,

Где чашу несут, где хитон,

Где плач угоняемых в рабство,

Случайно затоптанных стон…

Так занято войско делами,

Полно беспощадных хлопот.

Над всем этим дикое пламя

Привычной победы встает.

В смешении мрака и света

Вошла в перехруст, в пересвист —

Безжалостна, полуодета —

Ночная гречанка Таис.

Царь видел, как властно и гордо,

Этерами окружена,

Губу прикусив от восторга.

Чинила расправу она.

Но странно — ни глаз ее сливы,

Ни стан, ни пылающий рот

Теперь не казались красивы.

В душе его ширился лед.

Стоял он угрюм, безучастен,

И сам он не знал, почему

От радости силы и власти,—

Ничем не стреноженной власти,—

Вдруг стало печально ему.

От автора

Я так ненавидел Таис, так хотелось

Залить это пламя в песчаном краю…

И все мне казалось, что мечутся стрелы,

Что топчут трехлетнюю дочку мою…

— Пустите! — кричу македонцам, и грекам,

И персам. — Пустите! —

Но молкнет Восток.

Я просто гляжу из двадцатого века,

Как пепел и кровь засыпает песок.

БАЛЛАДА О БЕЗРАССУДСТВЕ

Высоки были стены, и ров был глубок.

С ходу взять эту крепость никак он не мог.

Вот засыпали ров — он с землей наравне.

Вот приставили лестницы к гордой стене.

Лезут воины кверху, но сверху долой

Их сшибают камнями, кипящей смолой.

Лезут новые — новый срывается крик.

И вершины стены ни один не достиг.

— Трусы! Серые крысы вас стоят вполне! —

Загремел Александр. — Дайте лестницу мне! —

Первым на стену бешено кинулся он,

Словно был обезьяною в джунглях рожден.

Следом бросились воины

— как виноград,

Гроздья шлемов над каждой ступенью висят.

Александр уже на стену вынес свой щит.

Слышит: лестница снизу надсадно трещит.

Лишь с двумя смельчаками он к небу взлетел,

Как обрушило лестницу тяжестью тел.

Три мишени, три тени — добыча камням.

Сзади тысячный крик:

— Прыгай на руки к нам! —

Но уже он почувствовал, что недалек

Тот щемящий, веселый и злой холодок.

Холодок безрассудства. Негаданный, тот,

Сумасшедшего сердца слепой нерасчет.

А в слепом нерасчете — всему вопреки —

Острый поиск ума, безотказность руки.

Просят вниз его прыгать? Ну что ж, он готов, —

Только в крепость, в толпу озверелых врагов.

Он летит уже. Меч вырывает рука.

И с мечами, как с крыльями, два смельчака.

(…Так, с персидским царем начиная свой бой,

С горсткой всадников резал он вражеский строй

Да следил, чтоб коня его злая ноздря

Не теряла тропу к колеснице царя…)

Но ведь прошлые битвы вершили судьбу —

То ль корона в кудрях, то ли ворон на лбу.

Это ж так, крепостца на неглавном пути.

Можно было и просто ее обойти.

Но никто из ведущих о битвах рассказ

Не видал, чтобы он колебался хоть раз.

И теперь, не надеясь на добрый прием,

Заработали складно мечами втроем.

Груды тел вырастали вокруг. Между тем

Камень сбил с Александра сверкающий шлем.

Лишь на миг опустил он свой щит. И стрела

Панцирь смяла и в грудь Александра вошла.

Он упал на колено. И встать он не смог.

И на землю безмолвно, беспомощно лег.

Но уже крепостные ворота в щепе.

Меч победы и мести гуляет в толпе.

Александра выносят. Пробитая грудь

Свежий воздух целебный не в силах вдохнуть…

Разлетелся быстрее, чем топот копыт,

Слух по войску, что царь их стрелою убит.

Старый воин качает седой головой:

«Был он так безрассуден, наш царь молодой».

Между тем, хоть лицо его словно в мелу,

Из груди Александра добыли стрелу.

Буйно хлынула кровь. А потом запеклась.

Стали тайные травы на грудь его класть.

Был он молод и крепок. И вот он опять

Из беспамятства выплыл. Но хочется спать…

Возле мачты сидит он в лавровом венке.

Мимо войска галера плывет по реке.

Хоть не ведали воины точно пока,

То ль живого везут, то ль везут мертвяка.

Может, все-таки рано им плакать о нем?

Он у мачты сидит. И молчит о своем.

Безрассудство… А где его грань?

Сложен суд,—

Где отвага и глупость границу несут.

Вспомнил он, как под вечер, устав тяжело,

Войско мерно над черною пропастью шло.

Там персидских послов на окраине дня

Принял он второпях, не слезая с коня.

Взял письмо, а дары завязали в узлы.

— Не спешите на битву, — просили послы.—

Замиритесь с великим персидским царем.

— Нет, — сказал Александр, — мы скорее умрем.

— Вы погибнете, — грустно сказали послы,—

Нас без счета, а ваши фаланги малы.—

Он ответил: — Неверно ведете вы счет.

Каждый воин мой стоит иных пятисот.—

К утомленным рядам повернул он коня.

— Кто хотел бы из вас умереть за меня? —

Сразу двинулись все.

— Нет, — отвел он свой взгляд,—

Только трое нужны. Остальные — назад.—

Трое юношей, сильных и звонких, как меч,

Появились в размашистой резкости плеч.

Он, любуясь прекрасною статью такой,

Указал им на черную пропасть рукой.

И мальчишки, с улыбкой пройдя перед ним,

Молча прыгнули в пропасть один за другим.

Он спросил:

— Значит, наши фаланги малы? —

Тихо, с ужасом скрылись в закате послы.

Безрассудство, а где его грань?

Сложен суд,

Где бесстрашье с бессмертьем границу несут.

Не безумно ль водить по бумаге пустой,

Если жили на свете Шекспир и Толстой?

А зачем же душа? Чтобы зябко беречь

От снегов и костров, от безжалостных встреч?

Если вера с тобой и свеченье ума,

То за ними удача приходит сама.

…Царь у мачты. А с берега смотрят войска:

— Мертвый? Нет, погляди, шевельнулась рука…—

Старый воин качает седой головой:

— Больно ты безрассуден, наш царь молодой.—

Александр, улыбнувшись, ответил ему:

— Прыгать в крепость, ты прав, было мне ни к чему.

БАЛЛАДА О БЕСПОМОЩНОСТИ

Александр — сам философ

и зная философам цену,—

Появившись в Коринфе,

велел привести Диогена.

А когда Диоген

объявил царедворцам, что занят,

Царь пошел к нему сам,

любопытными щурясь глазами.

Тот, подставив под солнце

волос седоватые клочья,

Возлежал отрешенно

у старой обветренной бочки.

Был он в рубище,

грязном, худом и корявом.

А на случай зимы

обладал одеялом дырявым.

Царь спросил у него,

не дождавшись ни просьб, ни вопросов:

— Что тебе подарить,

чем помочь тебе, мудрый философ? —

Диоген, усмехнувшись,

ответил угрюмо и строго:

— Что ты можешь мне дать?

И того, что имею я, много.

Мир коварен.

Дряхлеет душа от его подаяний.

Хочешь счастье узнать —

откажись от надежд и желаний.

— Но ведь я — Александр.

Всюду ждут меня люди, ликуя.

Для тебя, может, все-таки

что-нибудь сделать могу я?

— Можешь,—

пошевелил Диоген сединою.—

Отойди. Ты стоишь

между солнцем и мною.—

Царь схватился за меч,

но к чему ему серый посредник,

Если, веки закрыв,

позабыл про него собеседник.

Отошел Александр Македонский

смущенно.

Удалился

беспомощно и восхищенно.

…Македонское войско

пошло по пескам и по травам.

По дорогам потерь,

по дорогам кривым и кровавым.

Царь порой ужасался

неистовству и суесловью.

Но не мог удержать он

потоков богатства и крови.

Слыша стон своей жертвы,

казалось, он слышал иное:

«Отойди. Ты стоишь

между солнцем и мною».

Охмелев на пиру,

он признался друзьям сокровенным:

— Не родись Александром,

хотел бы я быть Диогеном.

БАЛЛАДА О ДОВЕРЬЕ

Если заговоры повсюду

Окружают царя царей,

Как веселье сберечь и удаль,

От льстецов отличать друзей?

Войско царское на пороге

Новых яростнейших побед.

Все ему удается. Боги

С черной завистью смотрят вслед.

А царю изменила сила —

Словно всю ее сжег дотла.

Лихорадка его скрутила,

Руки-ноги ему свела.

Что виной тому? Не вода ли,

Где купался, оледенев?

Или яд ему подмешали?

Или божий свершился гнев?

У друзей его беспокойство.

Неотрывная маета —

Шепота поползли по войску.

Разношерстные шепота.

То ли завтра поход победный

За невидимую черту,

То ли слава мелькнет бесследно

Солнцем, канувшим в черноту…

Неразнеженный царь, солдатский,

Сжал, чтоб не было крика, рот.

А врачи подойти боятся —

Что, как он невзначай помрет?

Лишь Филипп, мрачноватый, хмурый,

Не покинул его порог.

Всею тощей своей фигурой

Независим, колюч и строг.

— Щедро болен ты, царь. Быть может.

Смерть уже к тебе на пути.

А доверишься мне — я все же

Попытаюсь тебя спасти.

А в глазах у царя застряла

Смерти жесткая стрекоза.

То замрет, то начнет сначала…

Он от боли закрыл глаза,

Поворочал худую думу.

«Верю», — выронил наконец.

Варит зелье Филипп угрюмо.

А в шатер — до царя гонец.

Весь в пыли гонец. Дышит зычно.

Трем коням ободрал бока.

Царь в беспамятстве. Но привычно

Прямо к свитку ползет рука.

И папирус из рук не выпал,

И развернут он, и прочтен.

То в измене врача Филиппа

Обвиняет Парменион.

Будто взгляд у него насуплен,

Будто мрачен он весь не зря,

Будто персами он подкуплен,

Чтоб сумел отравить царя.

Царь смежил тяжелые веки —

И в тенях перед ним прошли

Все пути, все бои, всё реки

От отцовской его земли.

Старый Парменион, он верен,—

Был в чести еще у отца.

А Филипп глядит полузверем,

Полумаскою мудреца.

Всем победам пришло похмелье.

Жаркий волос ко лбу прилип.

— Царь, ты спишь? —

Это чашу с зельем

Преподносит ему Филипп.

— А, Филипп. — Царь очнулся сразу,

Прямо в душу врача смотря.

Своему доверял он глазу,

Это все-таки глаз царя.

А Филипп, словно так и надо,

Все острее сужал зрачки,—

Два прямых, два упрямых взгляда,

Два достоинства, две тоски.

Ну а что, как царь отвернется,

Полоснет недоверьем вдруг…

Ведь не зря его полководцы

Словно памятники вокруг.

Познакомь он их с письменами —

Не сочтешь и до двух минут,

Как Филиппа побьют камнями

Иль на копья его взметнут.

И Филипп отступил невольно.

— Что ты, царь? — Он поправил край

Одеяла. — Нещадно больно? —

Царь глаза опустил…

— Давай! —

Этот миг, что давно вчерашен,

К нам историк едва донес —

Царь берет у Филиппа чашу,

А Филиппу дает донос.

Пьет. И жадно следит очами,

Как меняется врач лицом,

Словно буря перед молчаньем,

Словно рыба перед концом.

Но стихает боль понемногу,

Веки медленные смежив.

Царь поверил врачу, как богу,

И за это остался жив.

Если б так же вот жил он дальше,

По дорогам идя своим,

Если б так же без лжи и фальши

Всюду ближние были с ним…

Стой, баллада. Молчите, перья.

Люди — нынешние, не те,—

Принимайте тост за доверье

К человеческой чистоте!

МЕЖДУ СЫРДАРЬЕЙ И АМУДАРЬЕЙ

Между Сырдарьей и Амударьей

Двадцать три столетья назад

В Согдиане утреннею порой

Македонцы в трубы трубят.

Александр привык, что победный гул

Отдается на гребнях скал.

Ветер Азии жадной душой хлебнул —

Искандером двурогим стал.

Может, он бы и не дал себе труда

Лезть по грудам кривых камней,

Но из Персии в страхе бежал сюда

Недобитый им царь царей.

Впрочем, если царь трусоват и слаб,

День неверен его и сер,—

Заколол его родственник и сатрап,

А сатрапа добил Искандер.

Перед ним Согдиана добром полна —

Мараканда и Бухара.

Перед ним Согдиана. Только она

Непокорна и недобра.

Две баллады ползут за ним по траве —

Их попробуй останови:

Одна об отрубленной голове.

Другая о первой любви.

От осады измаявшись и озверев,

Обманув рассветную мглу,

Нес он ярость свою и угрюмый гнев

На захваченную скалу.

Но когда он ворвался к врагу во двор.

Чтобы меч свой отправить в пляс.

Встретил он голубой полудетский, взор

Восхищенных испуганных глаз.

В них бесстрашье скользнуло тайным лучом,

Разлилось сияньем огней,—

Все ждала —

вот такой с обнаженным мечом

Вдруг ворвется из небыли к ней.

…Стихли воины — здесь их мечи не у дел.

Что случилось с царем? В первый раз

С неумелою нежностью он глядел

В зори влажных распахнутых глаз.

Толпы первых красавиц тянулись к нему,

Чтобы он подарил им хоть миг,—

Только взглядом скользнув,

как в песок, как во тьму.

Мимо них он шагал напрямик.

Что случилось с царем? Словно светится весь…

Он легенды водил в поводу,

А хлестнула любовь его первая здесь

Лишь на двадцать девятом году.

Смотрят воины — вот он к ней руки простер.

Что ж, коль жаркая блажь его ест,

Пусть рабынею бросит ее в свой шатер,

Поиграет, пока надоест.

Но согдийка разрушила призрачный мир,

Растопила в своем тепле.

Вместо пира кровавого

брачный пир

Он сыграл на этой скале.

В первый раз закружилась его голова.

Мир повис на ее пояске…

Он заветные ночью шептал ей слова

На неведомом ей языке.

Он рассказывал, как его думы влекли

Не за кровью — за счастьем людским.

Как он должен добраться до края земли

Через кровь, через боль, через дым.

Но баллада любви была второй.

А всем прочим лаврам взамен

Между Сырдарьей и Амударьей

Согдианец встал Спитамен.

Спитамен — любимец долин и гор,

С Искандером душою схож,

Встал пришельцам наперекор,

Острым знаменем вскинув нож.

Солнце с неба оторвалось,

Чтобы не был он ликом хмур.

Он в одежде из золотых волос

И леопардовых шкур.

В каждом доме ждала Искандера беда,

Были горные тропы узки.

А когда он ломал и сжигал города —

Спитамен уходил в пески.

Но богатство и сила были с врагом.

Чтоб не стать добычей земли,

Все састары и бузурганы кругом

На поклон к Искандеру пошли.

И тогда Спитамен, растоптав имена

Тех, кто не были слову верны,

Кочевые лихие созвал племена

Для голодной народной войны.

Искандер усмехнулся смешком незлым.

Полководцу велел своему

Разгромить гордеца до конца

и живым

Спитамена доставить к нему.

Но в горячих песках, возле глиняных стен,

Где стервятники в небе царят,

На родимой земле уложил Спитамен —

Одного к одному — весь отряд.

Хмурясь, шлет Искандер полководцев других,

Спитамен уж почти в их руках,

Но опять только трупы шакалам от них…

Тонет след Спитамена в песках.

За год царь полземли записал за собой.

Целовала заря его щит —

А меж Сырдарьей и Амударьей

Он два года бесславно торчит.

Он готов Спитамена трижды проклясть.

Не умел он понять, что в бою

Не богатство искал Спитамен и не власть,

Просто землю любил он свою.

Просто родину он защищал от врага,

Чтобы тот не глумился над ней.

Больше жизни он эти любил берега,

Был им с каждой бедою верней.

Искандер опасался песков. Но к пескам

Через реки, и травы, и тлен

Двинул все свое войско и двинулся сам,

Чтоб не скрылся, а смолк Спитамен.

По согдийской земле разлетелась молва:

Искандером открыта казна —

Золотая и гордая голова

Щедрой милостью оценена.

Липкий страх вместе с жадностью выполз на свет.

Как бывало во веки веков.

В царском стане с мешком на плече масагет

Появился из Красных песков.

Пал он к царским ногам перед всеми людьми.

— Я, твой данник, твой раб, говорю.

А чтоб ты мне поверил, великий, возьми! —

И мешок протянул он царю.

Словно лука натянутая тетива,

Отпустила стрелу в синеву —

В ореоле волос золотых голова

Из мешка покатилась в траву.

Голова Спитамена…

Как странен он был…

Вот и всем его думам предел.

Царь как будто былую вражду позабыл,

Молча в мертвые очи глядел.

Оттолкнул подлеца. Постоял, нелюдим.

И негромко сказал сам себе:

— Я хотел, чтобы он был сатрапом моим,

Да не к той он стремился судьбе.—

С дивной почестью царь приказал на заре

Эту голову — этот венец —

Схоронить на высоком холме в Бухаре,

Где лежит Спитаменов отец.

Не спеша Искандер постоял у холма,

Вспоминая безжизненный лик.

Согдиана свела Спитамена с ума,

А ведь мир и широк и велик.

Он свою Македонию вспомнил опять.

Что там? Вздорная мать. Нищета.

Под унылое блеянье коз засыпать.

Не вздымать над врагами щита.

Нет, весь мир — его родина!

Дерзостный путь,

Открыванье безвестных земель,

Новых птиц голоса, ветер, бьющийся в грудь,

Корабли, обходящие мель…

Согдиана замолкла. Утихла гульба.

Царь в шатре, и жена у колен.

— Ты со мной? Или Согды отцовской раба,

Как погибший зазря Спитамен? —

Тянет очи и руки Роксана к нему:

— Я стрелой за тобой полечу!

Я с тобой, я с тобой, хоть в подземную тьму…—

Он ее прижимает к плечу.

«А надолго ли, — думает он, — ты со мной?

По горам не потащишь тебя.

Полон разными думами сумрак ночной —

Вдруг однажды проснусь, не любя…»

Согдиана замолкла. Зовет горизонт.

Но надолго ли выпал ей плен?

Невелик в ней оставленный им гарнизон.

Что, как новый растет Спитамен?

ВОДА БЕССМЕРТЬЯ

Баллада первая

Вам случалось входить в подземелье

Прямо с пыльного знойного дня,

Чтоб от сырости руки немели,

Чтобы слепли глаза без огня?..

Звучно чавкают восемь сандалий.

Шарит факел по сводам пещер,—

По совету, что мудрые дали,

В Царство Мрака вступил Искандер.

Он добился всего, что возможно.

Столько царств у него под пятой —

Не сочтешь ни рабов, ни наложниц,

Что Афину затмят красотой.

Впрочем, это ему и неважно,

Край земли ему нужен,

и тот —

Безоглядно, упрямо, отважно —

Дай лишь время ему —

он найдет,—

Он пути человечеству чертит

И всему назначает черед.

Одного ему нету — бессмертья.

Как любой его раб, он умрет.

Будет нищий нахально и злобно

Пялить язвами съеденный рот,

А единственный, богоподобный,

Искандер венценосный умрет.

Но не может стерпеть он такого.

И ведет Искандера душа

В Царство Мрака, от взгляда людского

За Водою Бессмертья спеша.

Тяжкий путь был ему напророчен.

На губах его гордый смешок.

А на пояс шнуром приторочен

Тонкокожий надежный мешок.

В нем сушеные рыбы с собою

(Полагается смертным еда).

Камень яхонт, что вспыхнет звездою,

Если близко плеснется вода.

Три испытанных спутника рядом:

Первый — факелоносец. Второй

Держит в дивном ларце «Илиаду»,

Третий — преданный раб и герой.

То цветами дыша неземными,

То от смрада слюной клокоча,

Шли они.

Тени мертвых над ними

Шелестели, касаясь плеча.

Вдруг сплелись они тучей несметной

И висят над его головой.

Возвестил ему голос бесцветный:

— Это те, что убиты тобой.—

Искандер усмехнулся:

— Собьется

Звездочет с пересчета обид.

Разве можно винить полководца,

Что оставил он след от копыт!

Но все новые кружатся круги —

Их все больше, ушедших с земли,

Юных женщин, детей тонкоруких,

Что затоптаны войском в пыли.

Мальчик в локонах, легких, летучих,

Полубог между сгинувших тел…

Искандер прошептал:

— Это случай,

Я его убивать не хотел! —

Тот же голос, бесцветен, бескровен.

Вопросил: «Он виновен?» И вмиг

Жуткий шелест: «Виновен, виновен…» —

В тишину подземелий проник.

И уж тени — не тени, не души,

Все тяжеле они, все плотней.

Вот обступят, задавят, задушат —

И не вырвется он из теней.

— Пропадите, — кричит он, — я воин! —

Но его бы не спас этот крик,

Если б молнией вдруг грозовою

Новый призрак во мгле не возник.

Властный профиль взметнув одноглазо,

Оттесняя всех прочих во тьму,

Тень отца — он узнал ее сразу —

Объявилась внезапно ему.

Взор отцовский, как встарь, величавый,

Был наполнен вопросом немым.

— Дай три года, — отцу закричал он,—

И весь мир будет царством моим! —

Тень исчезла за дымные клубы.

Но ему показалось во мгле,

Что ревнивые дрогнули губы

И морщина легла на челе.

Вдруг не тень, а скелет безобразный

Руку вытянул к горлу царя.

Верный раб вскинул меч безотказный,

Чтоб отсечь эту руку. Но зря —

Меч рассек только воздух. А воин,

Переломлен рукой пополам,

Некрасиво взмахнув головою,

Мертвым падает к царским ногам.

А пещера свой вид изменила,

Полился многошумный поток.

Это воды подземного Нила,

Что с заката идут на восток.

Вот ладья. И весло в ней хранится.

Одного лишь нести суждена,

Так же, как фараона в гробнице,

Тихо ждет Искандера она.

Слуги пали пред ним на колени:

— Если к новым пойдешь чудесам,

Без тебя нас замучают тени,

Нас задушат. Убей лучше сам.—

Что ладья — донесет иль погубит?

Но девиз Искандера: «Вперед».

Верным слугам он головы рубит,

«Илиаду» и факел берет.

В путь, ладья!

Ты, как друг, дорога мне.

Только дрожь пробегает по ней.

Камни начали сыпаться. Камни.

Где вода? Весь поток из камней.

Всю ладью искромсало, избило.

И без факела и без весла

Искандера незримая сила

На горячий песок унесла.

На песке на горячем, горючем

Перед ним пестрота его дел.

Мальчик в локонах…

Нет, это случай!

Он его убивать не хотел.

Вынул яхонт он, камень награды,

Яхонт вспыхнул в руке, как звезда.

Значит, плещет вода где-то рядом —

В двух шагах заблистала вода.

Но не может он сделать ни шагу.

Жажда жжет языками костра…

И швыряет мешок он, как флягу,

Уцепившись за кончик шнура.

Люди мельче с ума тут сошли бы —

Из мешка, всем правам вопреки,

Две сушеные выпали рыбы,

И задергались их плавники.

Рыбы ожили в трепетном свете,

Потерялись в воде без следа.

Понял царь — вот источник бессмертья,

Та, его колдовская вода.

Вот сейчас он напьется до дрожи,

Окунется в нее с головой…

Но он двинуться с места не может,

Весь избитый и полуживой.

А в глазах у него потемнело,

И пещера под ним поплыла.

Молодое безвольное тело

Подхватили большие крыла.

Все исчезло — поток камнепада,

Тени мертвых и призрачный дым.

Он в траве. С ним мешок его рядом.

Ветви лиственницы над ним.

Баллада вторая

Странный странник возник в отдаленье,

С кожей, бурого камня грубей.

Он, приблизясь, упал на колени.

— Царь, мне жить не под силу. Убей.—

Кто он? Что он сказал Искандеру?

Он никто в бесприютстве своем.

Но когда-то у шумных шумеров

Был верховным жрецом и царем.

Бог луны, независтливый Нанна,

Вел по жизни царя и жреца.

Тот имел все, что было желанно,

А желаньям не знал он конца.

И на вечную жизнь он согласье

У богов получил наконец.

Триста лет упивался он властью,

Украшая державный венец.

Жил он, лестью людской окруженный.

А меж тем в суете бытия

Друг за дружкою старились жены

И от немощи мерли друзья.

Стал тираном он. Собственноручно

Резал, вешал… Натешился всласть.

А потом ему сделалось скучно,

И тогда опостылела власть.

Сгибли хилыми старцами дети…

Царство сжег он — пусть канет во тьму…

Ничего не осталось на свете.

Что бы дорого было ему.

Он протягивает Искандеру

Руки — серые корни дерев.

Потерял он желанья и веру,

Состраданье, тревогу и гнев.

Серый мир над его головою,

Хоть небес не найти голубей.

Он с последнею просьбой живою:

— Царь, я знаю: ты добрый. Убей! —

И вскочил Искандер потрясенный.

— Все ты лжешь, залежавшийся хлам! —

И сверкнул уже меч занесенный.

Тот, что шлемы рубил пополам.

А упал вопросительным знаком

И вреда не принес голове.

Странный странник вздохнул и заплакал

И пошел, как пришел, по траве.

Не по-царски, в тряпье облаченный,

Помня добрую тысячу лет,

Он идет по земле обреченно.

И глядит Искандер ему вслед.

Баллада третья

А солнце за холмами село.

На лиственнице на суке

Вода Бессмертия висела

В упругом кожаном мешке.

Он зло поглядывал на воду,

Не смея ни глотка отпить.

И думал: как перехитрить

Неумолимую природу?

Вода Бессмертья…

В царстве праха

Он, задыхаясь, шел за ней,

Бежал от горьких теней мрака,

Безвинных умерщвлял людей.

А меч, в который верил свято,

Повис беспомощно в руке.

О боги! Это что? Расплата

За то, что жил он налегке?

За то, что шел сквозь битвы, быстро

Заветный приближая срок…

И что же! Он — простой убийца,

Как тот зажившийся царек?

Жить для того, чтоб знать на свете

Лишь одиночество и страх?

Чтобы остался только ветер,

Свистящий в редких волосах?

И что бессмертье? Хилый старец,

Забывший и любовь и гнев?

Или колонны, что остались,

В пожарище не догорев…

Побед недавних слыша гул

И конский храп в речной излуке,

Усталый Искандер уснул,

Раскинув молодые руки.

А ночью ворон недалек.

Пока душа царя дремала,

Он клювом проклевал мешок,

И пил он воду сколько мог,

Хоть для бессмертья выпил мало.

А лиственнице он помог —

Вода прокапала под корень.

…Давно уж Искандера нет,

А лиственница та и ворон

Живут теперь по триста лет.

ПОЛУБАЛЛАДА-ПОЛУТОСТ ЛЮБВИ

Как связать Восток и Запад? Он придумал, он связал —

Благовоний пряный запах заполняет званый зал.

Зал поставлен в древних Сузах, убран в злато и ковры.

Он не короток, не узок, зал для свадебной игры.

Царь задумал, сладким дымом закрепляя бранный путь,

Все, что было нерушимо, на земле перевернуть.

Сам с себя он начинает укрощение зверей —

Любит он одну Роксану, но не зря он царь царей!

Пусть она пока поплачет, пусть осунется с лица,

Погорюет, помаячит в окнах тихого дворца.

Только несмотря на ревность, что свела Роксанин рот,

Он персидскую царевну в жены честные берет.

И, полны его игрою и верны его судьбе,

Девяносто два героя выбрали невест себе.

А царю сегодня мало тех, кто в зале рядом с ним…

Жаль, что места в стенах зала не хватило остальным!

Остальных вокруг кормили. В звуках лести и хвалы

Этот праздник на полмили развернул свои столы.

Брачный праздник, жарче лейся, закружи служивый люд! —

Десять тысяч европейцев в жены Азию берут!

Эллинский победный Запад, не рубя и не губя,

Побежденных азиаток поднимает до себя.

Был поход тяжел и страшен, а теперь судьба нежна —

Каждый воин с полной чашей, и у каждого княжна.

Плох ли был былой обычай, — выбираясь из пустынь,

Брать военною добычей и наложниц и рабынь…

Но сейчас вояке лестно, что хвалу поет рапсод,

Что за каждою невестой царь приданое дает.

Хорошо вояке слушать звук кифар в хмельном дыму,

Не тела уже, а души улыбаются ему.

Зал огнями разгорелся, а потом заря в окно.

Пятый день пируют персы с женихами заодно.

…Царь сидит, под звон напевный усмехаясь про себя,—

Для чего ему царевна, что берет он не любя?

Вот опять творит насилье над людьми и над собой.

Чтоб победы не остыли, чтобы властвовать судьбой!

У него глаза запали, а зато открытый смех.

Раздвигая стены в зале, раздается громче всех.

Небольшое надо время, сам собой свершится срок —

И навеки пустят семя вместе Запад и Восток.

Благодарны будут боги единенью дальних стран,

И не зря его двурогим назовет потом Коран.

И не в золоте, не в меди, будет в людях вечный след —

Вот когда придет бессмертье грозовых его побед.

Через лета отзовется, словно звездные огни.

Он глядит на полководцев — понимают ли они?

Или свой расчет имеют? Свой загадывают срок?

Под усами Птолемея почему застрял смешок?

И, пощады не дававший, убивавший столько раз,

Царь вскочил и вскинул чашу на виду у дерзких глаз.

— За любовь! — он рявкнул, значит, тут ему не прекословь! —

Зал ответил хриплым криком, смачным криком:

— За любовь! —

Он поставил чашу с краю, оглядел былых врагов.

Ноздри чуткие играют — он перехитрил богов!

Знал он, хитрый и великий, что за кручами камней

Светлоглазые таджики доживут до наших дней.

Но не знал он, воин смертный, в мирном свадебном дыму,

Что историей начертан горький приговор ему.

…А пока стихом старинным в честь него гремит рапсод

И, склоняясь под кувшином, влажный раб питье несет.

ЦАРЬ И ФИЛОСОФ

Баллада первая

Этот пир в Мараканде я вспомнить хочу.

Царь задумчиво тянет вино.

Молча голову к левому клонит плечу

По привычке, известной давно.

Слышит все, что поют, кто о чем говорит.

Или, может, почудилось зря —

Неужели опять незадачливый Клит

Недобром поминает царя?

Сделал вид, что не слышит. Он занят другим.

Детства дальнего видится след.

Аристотель-учитель стоит перед ним.

Не теряясь за дымкою лет.

Аристотель гулял по дорожкам с юнцом.

Аристотель учил: «Не забудь —

Примешь царскую власть, будь для греков отцом,

А для варваров деспотом будь».

Благодарно внимал молодой человек.

Ощутив полководческий пыл,

Он как мститель Эллады, как яростный грек

На персидскую землю вступил.

И потом сколько дивных, бесценных даров —

Древних статуй, ковров и коней —

Посылал он в Элладу с военных дорог,

Как о матери помня о ней.

Но не мог и того он забыть никогда

И понять не умел, почему

Восставали в тылу у него города,

Присягнув накануне ему.

Греки лгали. В наемники лезли к врагу.

Их не грело его торжество.

И за тридцать талантов на пьяном торгу

Без стыда продавали его.

Хватит. Греция все получила сполна.

Пусть воротятся греки домой.

Царь сильнее философа. В чаше вина

Он упрек его топит немой.

Мараканда — сегодняшний наш Самарканд —

Тесный мир, коротышки-века…

Царь сидит, на победу накинув аркан.

Снова тянется к чаше рука.

Нет, учитель, — чем больше победных путей

Он прошел от начала начал,

Тем у варваров больше он мудрых затей

И высоких умов примечал.

Нет, учитель, — не только он смел и жесток.

Продолжая орлиный полет,

Он и Запад надменный, и древний Восток

В незакатной державе сольет!

Нет, учитель не прав. Только вот почему

Уж не греки, не персы — бедой

Македонцы — свои — угрожают ему,

От врага заражаясь враждой.

И не раз уже меч был над ним занесен,

Но в расправе он краток и крут —

Пусть исчезнет дряхлеющий Парменион,

Пусть Филоту камнями побьют.

Но зачем же грубит ему преданный Клит,

Черный Клит — крутоплеч, остроглаз,—

Брат кормилицы, тот, что с ним дружбою слит,

Что от смерти в бою его спас!

— Верный Клит мой, ты что это темен с лица? —

Клит вскочил, как тревогу трубя:

— Отказался ты, царь, от родного отца,

А отец был славнее тебя.

Сыном бога ты стал…—

Хоть и был уже пьян,

Царь сдержался и думает вслух:

— Что хотел мой отец? Обобрать персиян

И вернуться в обитель старух.

Мне же нужен весь мир. Здесь отец ни при чем. —

Клит кричит:

— Тебе персы милей! —

Царь ответил:

— Одним лишь мечом да бичом

Не удержишь в покое людей.

Мне тесна македонская наша земля.

Замолчи, коль понять ты не смог.—

Клит кричит:

— Так с рабами пируй, чтоб, юля

И хваля, пресмыкались у ног!

Царь почувствовал запах горелой травы —

Это значит, что ширится в нем

Приступ серого бешенства без головы,

Тот, что был ему с детства знаком.

Он дрожит, и рука его ищет кинжал,

А друзьями кинжал схоронен.

Толстокожее яблоко в пальцах зажал…

И швырнул его в неслуха он.

Ну а Клита друзья его — с пира долой —

Волокут уже к выходу, вкось.

Если б сразу же Клиту убраться домой,

Может, все бы тогда обошлось.

Александр проводил его взглядом сухим.

Сколько раз он прощал ему блажь!

Сколько сделал добра и ему и другим,

Сколько роздал им царственных благ…

Щедрость помнят ли?

Искоса взгляд он ведет

Через зал от лица до лица:

Может, зря им дарил, начиная поход,

Все, что сам получил от отца?

Или помнят? Зачем же их взоры мертвы!

Почему ему душу палит

Несмолкающий запах горелой травы…

Хорошо, что замолк этот Клит.

Только Клит и не думал закончить игру —

Через дальние двери впотьмах

Он опять появился на царском пиру

Со стихом Еврипида в зубах.

— Плох обычай наш эллинский, — он возгласил,

На царя разевая свой рот,—

Мы в боях не жалеем ни крови, ни сил,

А всю славу один лишь берет! —

Потемнело в глазах Александра.

Вразлет

Лица — рыжие пятна.

Блестит

Только рот острозубый, один только рот,

Потерявший покорство и стыд.

Царь метнулся к дверям в озаренье слепом,

Только бешенство слыша свое…

Там на страже стоял македонец с копьем,

Царь у стражника вырвал копье

И метнул его в Клита той самой рукой,

Что под стать красоте и уму.

…И лежит перед ним человек дорогой.

Самый близкий на свете ему.

Отрезвев, побелев, изо всех своих зол

Совершив то, что прочего злей,

Он из бешенства прямо в отчаянье шел,

Позабыв и врагов и друзей.

Вырвал с маху копье, порождавшее прах.

Чтоб себе его в шею вонзить,—

Но повисли друзья у него на руках:

— Царь, про нас не забудь. Надо жить.—

Только жизнь не нужна ему больше была

И покои казались тюрьмой.

Ночью тень Аристотеля тихо вошла.

«Хватит, царь. Собирайся домой».

Отступление первое

Грядут иные времена,

Иные вспыхнут имена.

К тому, кто жил в забытом веке,

Душа людская холодна.

Но все ж он был. И путь его

Вместил беду и торжество,

Не все сгоревшее сгорело,

Не все ушедшее мертво.

Баллада вторая

Трое суток не спал Александр и не ел.

Зря стучались послы на прием.

Он на мир не глядел, словно не было дел,

Словно не был он больше царем.

Но ворвался софист, вопросивший:

— Ты слаб

Или миром ты править рожден?

Ты страшишься молвы и закона, как раб,

А любой твой поступок — закон!

Царь очнулся. Не то чтобы Клит был забыт,

Но нельзя же прощать бунтарю!

Может, боги хотели, чтоб он был убит,

И внушили поступок царю.

Нет, учитель, — дорогу пески замели,

Путь домой занавесил туман,

Нет, учитель, — дойдет он до края земли,

Где шумит Мировой Океан.

Царь очнулся другим. Позади перевал,

Что из юности в зрелость привел.

Жаль, друзей своих смолоду забаловал,

Сам вложил им в сердца произвол.

Пусть поймут, что он царь. Для него не пример

Ни отец, ни прошедшего дым.

Пусть друзья не друзья на персидский манер

Клонят шеи к земле перед ним.

Царь в персидском наряде стоит на пиру.

Входят персы, послы и друзья.

Как ребенок, придумавший злую игру,

Зорко каждому смотрит в глаза.

Каждый делал из чаши глоток, падал ниц,

А когда поднимался с колен,

Царь его целовал.

В череде этих лиц

Был историк царя Каллисфен.

Он из чаши глотнул, но, колен не клоня,

Повернулся к царю. Что же тот? —

Сразу шепот умолк, унялась суетня —

Поцелует, ударит, убьет?

Аристотелев родственник и ученик,

Летописец царевых побед,

Каллисфен на пиру непокорство чинит

Да к тому еще тычет ответ!

— Может, царь, ты, вернувшись в родные края,

Аристотеля бросишь к ногам?

В нашей гордости царская гордость твоя,

Не мешай же носить ее нам.—

Царь почувствовал гнев, но загнал его вглубь.

Кто предстал перед ним? Новый Клит?

Слишком мудр Каллисфен?

Или попросту глуп? Но царю он бессмертье сулит.

Он красиво о первых победах писал

И о чуде на горной гряде —

Как провел Александр у подножия скал

Войско прямо по самой воде,

Шторм гремел, не смолкая, на гребнях морских,

Бил по скалам волной сгоряча,

А лишь царь появился — он сразу затих,

Ластясь к царским ногам и урча.

Так писал Каллисфен. Сам он штормом гремел,

Хвастовства своего не тая:

— Кто бы знал Ахиллеса, когда б не Гомер?

Твой Гомер, Александр, это я.—

Царь вздохнул. Может, то, что для перса — закон,

Не на эллинский скроено нрав…

Все боялись взглянуть на царя, когда он

Вдруг сказал Каллисфену:

— Ты прав.—

Царской властью поклон до земли был забыт,

Не нужна ему зыбкая ложь.

— Каллисфен, жажда видеть мне душу знобит.

Мой историк, меня ты поймешь.

Сто географов новые карты кроят,

Я солью воедино весь свет.

Будет рад Аристотель, и ты будешь рад.

— Нет, — сказал Каллисфен ему, — нет.

Царь, не могут понять ветераны твои,

Что тебя по дорогам несет.

Войско тает, его иссушают бои,

И богатству теряется счет.

— Ладно, — царь усмехнулся, прищурясь.

«Ну что ж,

Непонятлив Гомер…»

А пока

Он все больше персидских вояк и вельмож

Отбирал ко двору и в войска.

Посылал полководцев, чтоб к войску везли

Всех, кому его жизнь по плечу.

Звал мальчишек к себе из отцовской земли

И учил их копью и мечу.

Стариков он боялся. Героям боев

Предпочел бы любого юнца —

Доверял он им сон, и оружье свое,

И ночную охрану дворца.

Тех мальчишек он помнил, что, ceрдцем легки,

Не боясь на земле ничего,

Словно свечечки, по мановенью руки,

В пропасть прыгали ради него.

Не заметил он, что пробежавшие дни

По событьям равнялись годам.

Те же юноши — как изменились они,

Как прислушны к своим городам…

А когда Каллисфен отказался упасть

Наземь перед монархом крутым,

Он обрел над мальчишками тайную власть —

Те повсюду, как тени, за ним.

Как-то царь порешил наказать одного,

За негромкую мелочь виня,

То ли высекли, как полагалось, его,

То ли просто лишили коня.

А припомнилось все: и поклон до земли,

И персидский наряд на царе,

И суровость, и то, что домой не пошли,

И что персов полно при дворе.

Те мальчишки, которые служат царю,

Сговорились убрать его прочь.

Он не должен был утром увидеть зарю,

Да не дома он пил в эту ночь.

Беззащитен он был бы от ног до волос,

А мечи у мальчишек остры.

Если с юностью ссориться, царь, довелось —

Ты не в гору идешь, а с горы.

Их раскрыли. Бессонно пытали потом.

И забили их всех наповал.

Хоть в числе заговорщиков выцветшим ртом

Каллисфена никто не назвал.

Но в случайных намеках, сквозивших едва,

Отделив от пустот существо,

Александр Каллисфеновы слышал слова,

Узнавал непокорство его,

Споры те, что, бывало, с ним вел по ночам.

Отвлекаясь от чаш и от дел.

Каллисфена не отдал пока палачам,

Но в железные цепи одел.

В тесной клетке за войском его повезут —

Пусть в покое помыслит пока

Над собой, над судьбой…

Разыграется суд,

Как домой доберутся войска.

Аристотель пусть будет на этом суде —

Пусть глаза прикрывает рукой…

А пока трубачи протрубили везде —

Войско в новый снялось непокой.

Кто же знал, что замолкший ораторский рот

Станет горек и сер, как сухарь.

Что от вшивой болезни историк умрет,

И судить будет некого, царь.

Ты вступил в край слонов, леопардов и кобр,

Только ширится список обид —

Аристотель был смолоду крут и недобр,

Каллисфена тебе не простит.

Отступление второе

В сердце глухое жженье.

За горло тоска берет.

Что лечит тебя?

Движенье,

Бездомное слово «вперед».

Баллада третья

Как всегда, Александр отдыхал на коне

От докучных дворцовых забот.

Ну а эта дорога дороже вдвойне —

Он в индийскую землю идет.

Где-то там, на неравные части деля

Весь непознанный мир-великан,

В незакатный прибой оборвется земля,

Зашумит Мировой Океан!

…Пропускает он конницу. Цокот копыт

Полнит душу покоем опять.

Солнце копья фаланги его золотит

И по копьям спускается спать.

Словно нет ни измен, ни нависших угроз.

Словно он в самом первом бою.

Стой, а что там ползет за фалангой? Обоз

В тридцать верст колесит колею.

Вот что тащат с собою его храбрецы —

Побрякушки, тряпье, пустяки…

На повозках торговцы, на мулах жрецы.

На верблюдах узлы и тюки.

Как же с этаким счастьем по снежным горам,

Где повсюду то пропасть, то взлет!

Царь на первом привале пошел по шатрам.

— Чье имущество сзади ползет? —

Старый воин печально сказал:

— Много лет

Войско летом в пути и зимой.

Есть добыча, а дома у воинов нет.

Скоро ль, царь, мы вернемся домой? —

А второй, молодой, оперся на копье:

— Ты не ведаешь, царь, это чье?

Это едет богатство мое и твое,

И побольше твое, чем мое! —

Царь негромко сказал:

— Что мое — все сюда! —

И пошли за верблюдом верблюд,

За повозкой повозка — слепит красота…

Чуть не четверть обоза везут.

Прямо в кучу летят, раздирая покров,

Ожерелья и ладан-дурман.

Из браслетов и чаш, из одежд и ковров

На глазах вырастает курган.

Царь ведет с Аристотелем давешний спор:

«Нет дороги обратно. Смотри!»

— Факел! — крикнул он людям.

И вспыхнул костер,

Чтоб пылать до индийской зари.

И уже полководцы швыряют свое,

И пошла круговерть по шатрам —

Запылали шелка, золотое шитье,

Вся добыча — огню и ветрам.

Знатный воин схватил серебрёный хитон,

Брошь зажал в задрожавшей руке,

Бросил в самое пламя и выдохнул стон,

И слеза потекла по щеке.

Брошь крутилась и корчилась в синем огне.

Царь сказал:

— Ну зачем тебе брошь?

Голым ты родился, голым входишь к жене,

Голым в серую землю уйдешь.

А костер полыхал, содрогался и пел,

Груз людского богатства круша.

Александр на огонь этот чистый глядел,

Промывалась, светлела душа.

И, несбыточной, той же мечтой обуян,

Разгоняя рукой полутьму,

Царь трубить приказал:

Мировой Океан

Скоро ноги оближет ему.

Он разрубит загадку — на то и велик! —

Где конец всем дорогам земным.

Вот когда Аристотель —

угрюмый старик —

Склонит гордый свой лик перед ним.

Отступление третье

Позови Низами, Навои назови —

К Искандеру полны они отчей любви.

В красоте своих дум, в череде своих дел

Рисовал его каждый таким, как хотел.

О великие классики! Вечно жива

Ваша слава. Звенят ваших слов кружева.

Я ж зову Искандера из толщи веков

На изломе надежд без лавровых венков.

Баллада четвертая

Не о пышном походе в благие края,

Не о новой звезде для венца,

Не поэма начала — баллада моя,

А скорее поэма конца.

Царь… Но где ж он с былою улыбкой своей,

Тот храбрец и любимец богов,

Звонкий юноша, щедро дарящий друзей,

Благородно щадящий врагов?

Очерствев от предательств, пиров и побед,

Неудачи не зная ни в чем,

Хмурый деспот в песках оставляет свой след,

Прорубая дорогу мечом.

Между Индом и Гангом, меж солнцем и тьмой,

Где все карты кончались тогда,

Взбунтовались его македонцы:

— Домой!

Дальше мы не оставим следа.—

Семь шагов не домерив до края земли,

Не доведав, что кроется там,

Царь сидел и не слышал, как слезы текли

По усталым, по серым щекам.

Да и семь ли шагов недомерил?

Вино

Пил печально и не был он пьян.

Аристотель напутал. А то бы давно

Лег пред ним Мировой Океан.

Македонцы устали. Но это как месть.

Как угрюмый учительский крик —

Словно сам Аристотель присутствует здесь,

В каждом шаге мешает старик.

Ливни лили без просыпа, били в шатер.

Царь метался один по шатру.

Знают все, что он храбр. Что ж, он будет хитер,

Поведет он иную игру.

Он вернется. Но только не в земли отца.

Он вернется, но только затем.

Чтоб на Запад, до вечной воды, до конца

Перья славы пронес его шлем.

Он слонов и рабов гнал с собою в полон.

Новым кругом побед одержим.

Вот он с войском вернулся к себе в Вавилон,

Так ему и не ставший родным.

Италийские карты теперь он листал,

Заплетал паутину дорог,—

Древний Рим, может, Римом бы вовсе не стал,

Дай еще Александру годок.

Только самый всесильный из смертных людей,

Всем наукам земли обучен,

Перестал он быть сыном отчизны своей

И поэтому был обречен.

День похода на Запад назначен. Но вдруг

Царь почувствовал ночью озноб.

Утром встать не сумел — не позволил недуг

Из числа азиатских хвороб.

Так сказали врачи. Если был бы Филипп,

Он, конечно, сумел бы помочь.

Но Филипп на победных дорогах погиб…

Как душна вавилонская ночь…

Только что за недуг? Раз уж дело к концу,

Царь, угрюмую правду не прячь,—

Часто ль ты виночерпия бил по лицу?

А ведь юноша горд и горяч.

Он ведь сын Антипатра, что всем поперек

Поднялся за тебя, за юнца.

Перед миром царем македонским нарек,

Аристотелев друг и отца.

Антипатр — твой наместник в Элладе, сатрап,

Чья рука тяжела и строга.

Ты считал, что он друг, что он преданный раб.

Оглянись — и увидишь врага.

Для чего вдруг явился второй его сын?

Что за сила его принесла?

В вавилонский дворец с македонских долин

Что привез он в копыте осла?

Есть скала в старой Греции. Страх и почет

Окружает ее, говорят.

Там по капле угрюмая влага течет —

Леденящий беспамятный яд.

Говорят, что бесследно его торжество,

Неминуемо, словно судьба.

Лишь копыто осла сохраняет его,

Вся другая посуда слаба.

Вдруг решил Аристотель закончить игру?

Что, как друг его этому рад?

Что, как твой виночерпий вчера на пиру

Вылил в чашу тебе этот яд?

Он метался… А в памяти снова пошли

Клит, пронзенный дрожащим копьем,

Мальчик в локонах, что в придорожной пыли

Беспощадно растоптан конем.

Шел сквозь жизнь — и вокруг становилось мертво,

Шел в песчаную злую метель…

И друзей убивал. А во имя чего?

Где она, обманувшая цель?

И себя не щадил он —

сандалий следы

Всех известных доныне длинней…

…Войско шло по пустыне без капли воды,—

Помнишь? — шло восемь дней, десять дней…

Вдруг один из разведчиков, серый, худой,

Воротившийся с горных высот,

Шлем, почти до краев напоенный водой,

Александру навстречу несет.

Прочно ноги расставил он, чтоб не упасть,

Взор без цвета, пустыни скупей.

— Царь, — сказал он, — любой из нас может пропасть,

Без тебя все мы мертвые. Пей! —

Окружили их воины круглой толпой,

Полубредящей в муке своей.

Не для ссохшихся губ, хоть для глаз водопой,—

Войско яростно всхрипнуло: «Пей!»

Задыхаясь от запаха, поднял он шлем,

Чтоб рука была войску видна. Молвил так:

— Одному это много. А всем

Словно капля росы для слона.—

Слыша кровь, что без промаха била в висок,

Перед воинством стихшим своим

Опрокинул он шлем в раскаленный песок

И хозяину отдал сухим.

Так умел он в беде быть с людьми наравне,

Прогонять свои слабости прочь.

Почему же теперь он в бессильном огне?!

Как душна вавилонская ночь…

Как пуста… А вокруг только холод и тлен.

Все надежды и думы — в золе…

Полководцы, как тени, застыли у стен.

Он один на пустынной земле.

Ничего никому не сумел объяснить,

И последние мысли вразброд.

Вот сейчас на глазах истончается нить

Его жизни. Он понял: умрет.

Весь в поту приподнялся на локте.

А мир? Как же мир без него?

Многоглаз,

Мир ему поклонялся, ласкал и томил

И готов был признать его власть.

Кто поставит сандалью в живой его след?

Все удержит железной рукой?

Кто наследует душу его и завет?

Нет, еще не родился такой.

Так никто и не понял из смертных — ни жрец,

Ни философ, ни раб, ни халдей,

Что искал он не просто всемирный венец,

Нет, желал он добра для людей.

А казнил только тех, кто был жаден и зол.

…Полувидел он все в полумгле…

Может, просто он рано на землю пришел —

Слишком люди дурны на земле.

Жалость бродит по лицам. Пускай лучше страх

Перекосит им скулы совсем!

Можно всех полководцев распять на крестах…

Можно сжечь Вавилон… А зачем?

Недодумал, однако. Безволен, как раб,—

Ни обнять никого, ни казнить…

Просто очи во мгле. Просто локоть ослаб,

Оборвав истонченную нить.

Он уходит. Не вождь, не судья, не жилец…

Гасит ноздри последняя гарь.

Что там? Войско его ворвалось во дворец —

Он убит или умер, их царь?

Не найти доказательств ушедших времен.

Перерублены все якоря.

Остановлен на полном скаку Вавилон,

Перепуганный смертью царя.

Аристотель послал ему яд? Может быть.

Впрочем, вряд ли… Гораздо грозней,

Что философ решился царя осудить

И отдать его в руки друзей.

Плачут воины, не породившие вдов.

Лгут сатрапы, и жертвы горят

В душном запахе жарких висячих садов

И легенд, что стекают в Евфрат.

Ниневия давно уж остыла в золе,

А старинный Багдад не рожден,

В середине людского пути по земле

Затаился, примолк Вавилон.

Гаснет свет, и опять загорается свет.

Хватит слез и проклятий пустых —

Полководцы собрали Военный Совет,

Царь на нем бессловесен и тих.

Завтра Греция новый поднимет мятеж,

Новой кровью зальются моря.

Царь весь мир победил, мир тоски и надежд,

А философ сильнее царя.

БАЛЛАДА О НАСЛЕДНИКАХ

Тридцать дней не похоронен,

Перепутав календарь,

В перегретом Вавилоне

Тлеет македонский царь.

Подождать тебе придется,

Нерасчетливый кумир, —

Тридцать суток полководцы

Одержимо делят мир.

Бледный крик и медный скрежет

В тихий вторгнутся приют —

Сыновей твоих зарежут,

Юных жен твоих убьют.

А покуда спор ведется

И во тьме его конец,

В день тридцатый к полководцам

Ворвался упрямый жрец.

Объявившись на пороге,

Молвил он, что боги ждут,

Что ему открыли боги

Свой неотвратимый суд:

— Будет так, чтоб богатела,

Не боясь любых врагов,

Та страна, что примет тело

Радостного для богов. —

Жрец мелькнул загробной тенью

И немедля выслан вон.

Было не до погребенья —

Мир еще недоделен.

Но уже из злого крика

Можно стало примечать,

Что не зря хранил Фердикка

Александрову печать.

Он на мир наложит лапу

Всех упрямей и прямей,

А египетским сатрапом

Станет быстрый Птолемей.

Этих двух, сидящих рядом

На совете тех времен,

Выбираю я в балладу,

Сокращая круг имен.

Встала ночь над Вавилоном,

Вкрадчив пыльный звук копыт.

Спит Фердикка утомленный,

Легкий Птолемей не спит.

Он не ждет зари восточной,

А из городских ворот

В час нежданный, в час полночный

Конницу свою ведет.

Ты в душе у Птолемея,

Взяв восточные слова,

Угадаешь хитрость змея,

Ярость и отвагу льва.

Он, с Египтом обрученный,

Никому не говоря,

Вавилонской ночью черной

Выкрал мертвого царя.

На торжественной повозке

На диковинном ковре

Царь лежит в слоновой кости,

В золоте и в серебре.

Птолемей к пустыне дикой

Гонит, к мареву песка.

Пробудившийся Фердикка

Двинул вслед ему войска.

Мчатся бешеные кони.

Бляхи медные горят.

Не отцепится погоня,

Не исчезнет царекрад.

Были добрыми друзьями,

Только, прошлое, молчи —

Свет померк перед глазами,

Обнажаются мечи.

Целый день играет битва

Посреди песков глухих.

Сколько бито-перебито

Победителей былых…

Злоба ширится тупая.

Память прошлого немей.

Миг еще — и отступает

Вероломный Птолемей.

У Фердикки горло стынет,

Он, коня в карьер беря,

Мчится поперек пустыни

И кричит: «Отдай царя!»

Он прославлен хваткой жесткой

И на западной заре

Догоняет он повозку

В золоте и серебре.

Сразу злоба позабыта.

По движению руки

Медленно стихает битва

И уходит звук в пески.

Возвышаясь гордым ликом

В роще сросшихся бровей,

Возвращается Фердикка

С драгоценностью своей.

Между тем заря потухла,

Подшутив над храбрецом —

Он везет в повозке куклу

С Александровым лицом.

Лишь в притихшем Вавилоне

Он поймет в толпе людей,

Как над ним и над погоней

Посмеялся Птолемей.

А божественное тело,

Добрым вверено рукам,

Без красивостей летело

Напрямую по пескам.

Видно, боги озарили

Путь луною добела —

Быть ему в Александрии,

В городе его тепла.

Здесь возвысилась гробница.

Должен в шорохе веков

С ней навеки породниться

Воин трех материков.

Стихнет свет над Вавилоном,

Станет небо потемней.

Из сатрапа фараоном

Обернется Птолемей.

Воинским играя счастьем,

Каждый яростен и крут.

Всю империю на части

Полководцы раздерут.

Поцарюют, порадеют…

И, прибрав подлунный свет,

Рим наследует идеи

Александровых побед.

Холодны мечи и латы,

С ними братству не бывать —

Будут римские Пилаты

Вешать, а не целовать.

Поразив века игрою,

Чередою властных лиц,

И тираны и герои

Все уйдут под сень гробниц.

Плыть дождям и звездам капать.

Где ж тот первый в мире злом,

Кто решил Восток и Запад

Завязать одним узлом?

Где же тот, кто миром правил,

Кто оставил столько вдов.

Кто по всей земле расставил

Столько белых городов?

Имя городу меняли,

Если жив он и высок,

А другие постояли —

И замел их след песок.

Все богатства раздарили,

Позабыли все слова…

Но одна Александрия

В белой Африке жива.

Здесь ее создатель признан.

Только скрылся он в песок —

Под шестью слоями жизни

Схоронил его Восток.

…Не над ним ли вьются птицы,

Плачут птицы по весне?

Где она, его гробница,

Расскажи, Египет, мне.

БАЛЛАДА О РУСАЛКЕ

Мы шли Средиземным морем.

Ночью мне не спалось.

Луна, как бесстрастный историк,

Все простреливала насквозь.

Динар золотой обронен.

Или шутит волна?

И сказочен мир и бездонен

В бессонном тумане сна.

А может, мне просто недужно

В каютной глухой полутьме…

Зачем это боцману нужно?

Усатый торчит на корме.

Боцман, как спутник вечный,

Уходит глубоко в сон,

И слышу я нечеловечный

Протяжный и нежный стон.

Ломаются в полукруге

Клинья лунных полос.

…И вижу я гибкие руки

И золото зыбких волос,

И смотрят снизу безмолвно,

Прямо в сердце скользя,

Впитавшие звезды и волны

Распахнутые глаза.

Я чувствую каждый мускул,

Готовый налиться борьбой.

И вдруг она шепчет по-русски:

— Ты взял бы меня с собой…

Откуда она? Из Бейрута?

Но здесь ведь неблизко земля.

Так где ж опустела каюта?

С какого она корабля?

Мир смолк, словно смыт потопом.

Лишь крови слышу прибой,

И снова гремит ее шепот:

— Ты взял бы меня с собой…—

И все перепуталось разом.

И в памяти нет ничего.

В привычное, в то, что рядом,

Врывается волшебство.

И крутят века киноленту —

Смотри, удивляйся, пиши!

…Я позже узнал легенду

Прибившейся к нам души.

Века перепутав и веры,

Откинув прошлое прочь,

Несчастная дочь Искандера,

Ослушная дочь Искандера

Ко мне приплыла в эту ночь.

Пусть время тропинку прочертит

В тот век македонских гроз,

Когда он Воду Бессмертья

Из Царства Мрака принес.

Один Искандер был достоин

Пригубить волшебный флакон,

Но даже глотка перед боем

Отпить не давал себе он.

А дочери нету закона —

И в приступе жажды она,

Не ведая тайны флакона,

Его осушила до дна.

Застав ее в эту минуту,

Как в битве рванувшись плечом,

На дочь свою тяжко и люто

Отец замахнулся мечом.

И в ужасе, в горе, в укоре

Исчезла в высоком окне,

Ушла в неприютное море,

Русалкой очнулась на дне.

Бессмертная и молодая,

Красивей и слаще любой,

Она повторяет, страдая:

— Ты взял бы меня с собой…

Мне вырастить племя русалок

Назначено было судьбой.

Я так без людей устала…

Ты взял бы меня с собой!

А я ничего не знаю,

Я шепот ее ловлю.

Земная иль неземная,

Я просто ее люблю.

У новой судьбы на пороге

В глазах ее дивных тону.

— Эй, боцман, уйди с дороги! —

Я руки к русалке тяну.

А боцман прищурился: — К черту!

И разом поставив предел,

Кричит ей, в волне распростертой:

Идет сюда царь Искандер!

…Теперь этих слов не замолим.

И ночь широка и пуста.

Крик ужаса вырос над морем.

Исчезла в веках красота.

Как холодно и тревожно!

Зачем же — скажи, строка,—

Оборвалась возможность

Связать наконец века…

От Бейрута к Пирею качка.

Луны бесстыдный свет.

Между Кипром и Критом рыбачит

Ветер-языковед.

Иду, свою душу латая.

Один, как забытый матрос.

В руках моих прядь золотая

Несбывшихся тех волос.

Мне надо бы отогреться.

Но на дороге любой

Стучит ее шепот в сердце:

«Ты взял бы меня с собой…»

Послесловие

Я шел без огня и без войска

По мертвым разводьям песка.

Но есть у поэзии свойство

Вторгаться в былые века.

В тревогах раздумий и странствий,

Среди остановленных дел

Во времени и в пространстве

Мне надо раздвинуть предел.

Понять, как сплетаются нити

Слепых и разрозненных дней.

Как бремя великих событий

Ложится на плечи людей.

О ярости и вероломстве,

О тяжести спутанных крыл

Со мной Александр Македонский

Два года подряд говорил.

И сам он изведал страданье

На пепле восточных дорог,

Но нет для него оправданья

За все, что сгубил он и сжег.

Я малости малой не скрою,

И я ни о чем не прошу.

Я просто сегодня былое

На утренний свет выношу.

1973–1975

Content

Лев Ошанин
ВОДА БЕССМЕРТЬЯ

Вступление

БАЛЛАДА О ДОБРОТЕ

БАЛЛАДА О БЕЗРАССУДСТВЕ

БАЛЛАДА О БЕСПОМОЩНОСТИ

БАЛЛАДА О ДОВЕРЬЕ

МЕЖДУ СЫРДАРЬЕЙ И АМУДАРЬЕЙ

ВОДА БЕССМЕРТЬЯ

Баллада первая

Баллада вторая

Баллада третья

ПОЛУБАЛЛАДА-ПОЛУТОСТ ЛЮБВИ

ЦАРЬ И ФИЛОСОФ

Баллада первая

Отступление первое

Баллада вторая

Отступление второе

Баллада третья

Отступление третье

Баллада четвертая

БАЛЛАДА О НАСЛЕДНИКАХ

БАЛЛАДА О РУСАЛКЕ

Послесловие