Одри Дженнифер ДЕЛОНГ

СКАЗОЧНИЦА

Одри Дженнифер ДЕЛОНГ — студентка второго курса Корнельского университета, где она изучает английский язык и литературу. Ее хобби — это читать книжки комиксов, делать угрюмый вид, необычно одеваться, погружаться в депрессию и в состояние стресса выходить из нее, а также открывать языческие капища, посвященные Виктору Гюго.

— Сказки, сказки, сказки!

Слова разорвали тишину вымершего городка. То тут, то там, отворились ставни, за которыми прятались от послеполуденного жара жители города, и в окнах показались круглые бледные лица с красными слезящимися глазами. Они выглядывали на улицу, кто с любопытством, кто с явным неудовольствием. Однако поначалу они ничего не увидели, лишь только скрипучий голос сказочницы будоражил душный тяжелый воздух.

На холме появилась фигура женщины, скрюченная и сгорбленная от всех земных и неземных бед, павших на ее слабые плечи. Одета она была в грязно-бурое платье из грубого домотканного холста, которое, точно вороньи крылья, болталось на ее костлявых плечах и почти скрывало от глаз высохшие кисти рук с крючковатыми пальцами. Под бесформенным одеянием нельзя было различить ее фигуры, однако, хотя она была очень стара, а лицо ее изборождено глубокими морщинами, она вовсе не походила на обыкновенную старуху. В ней вообще как бы не было ничего женского: вся она была точно высохший кукурузный початок.

Она медленно шла по улице, не обращая внимания ни на враждебные, ни на любопытные взгляды, и выстукивала на потрескавшейся от жары земле частый ритм посохом, сделанным из какой-то невиданной породы дерева: клюка изгибалась причудливой спиралью, точно лента в руках ребенка или сахарная тянучка.

Остановив взгляды на необычном посохе из искореженного дерева, жители городка заметили, что старуха не одна. Рядом с ней понуро брел огромный дряхлый зверь; когда-то это был волк, теперь же на просевшем хребте болтались какие-то неопрятные клочья. Из его пасти и ноздрей непрерывно капала слюна, а вместо одного уха зияла рваная гноящаяся рана. Его вытянутая, покрытая кровавыми расчесами морда была вся облеплена мухами, которые жадно жужжали вокруг мутного гноя, сочившегося из глаз.

Однако сами глаза были необычайно ясные, сияющие, точно полированный обсидиан. Правда, один глаз был слегка затянут серебристой пленкой глаукомы, в то время как другой, казалось, время, так жестоко обошедшееся со всем остальным телом зверя, вовсе не тронуло. В этих глазах светился до неприличия острый ум, и это вызывало у туповатых горожан чувство недоверия и какого-то безотчетного страха.

Над городком по-прежнему раздавалось скрипучее «сказки, сказки», и хотя голос звучал резко и пронзительно, точно крик вороны, губы женщины оставались при этом совершенно неподвижны. Казалось, голос окружал ее со всех сторон. Он был лишен какого-то определенного источника и направления. Невозможно было даже точно сказать, женщине или мужчине он принадлежит. Он как бы звучал сам по себе. И множество сиплых голосов против своей воли подхватывали и разносили слова женщины далеко вокруг.

Шаркающей походкой старуха медленно ковыляла по улицам, таким же высохшим и бесплодным, как она сама. По всей видимости, она хорошо знала, куда идет. Она без труда нашла дорогу к голому пустырю в центре города, служившему его жителям местом собраний. Бесформенные глыбы по краям пустыря свидетельствовали о том, что некогда он был окружен крепостной стеной. В самой середине этой выжженной солнцем площадки вздымало ввысь свои узловатые ветви чахлое дерево, точно прося пощады у невидимого врага. От легкого колебания воздуха, которое принесла с собой старуха, свернувшиеся от жары листья зашелестели, точно сухие косточки.

Она низко поклонилась израненному дереву, по-старинному сложив руки в знак благоговения. Было заметно, что все ее тело напряглось от волнения, как будто она приветствовала горячо любимого владыку. Выпрямившись, она подошла ближе и присела у подножия дерева, в редкой тени его переплетенных ветвей. Дряхлый волк обессиленно вытянулся у ее ног, точно лужа болотной жижи растеклась по земле.

На площади, кроме старухи, никого не было. Воздух становился все более душным, и постепенно в сгущающихся сумерках жители закрыли и заперли на засов все ставни, а пыльные улицы наполнились приглушенным шарканьем множества ног. Первой на заброшенной площади появилась девочка. На ее бледном лице выделялись опухшие, неестественно красные глаза. Она сделала несколько неуверенных шагов по направлению к дереву и остановилась, не сводя со старухи настороженных глаз.

— Иди сюда, детка. Я не сделаю тебе ничего плохого, — проговорила старуха сладким, вкрадчивым голосом. Девочка подошла поближе и присела у ног старухи, как дикий звереныш, готовый в любое мгновение броситься наутек.

Уже совсем стемнело, когда постепенно, один за другим жители городка кольцом окружили старуху. Они стояли молча, и атмосфера на площади была уже не враждебной, а скорее напоминала то, как склоняется в страхе раб перед своим господином.

Робко они подходили все ближе и ближе и наконец опустились на землю вокруг. В позах, исполненных ожидания, они сидели, потупив взоры. Они знали, что ждать им придется долго. Ночной мрак окутал площадь своей непроницаемой мантией, а они все сидели в терпеливом ожидании. На небе взошла луна, точно тончайший светящийся серпик. Легкой лодочкой скользила она по небу в окружении мириад своих служанок. И наступило такое мгновение, когда легкий челн оказался в сучковатых сетях высохшей кроны дерева на площади. В лучах чистого серебра свалявшаяся волчья шерсть засверкала, как ангорский пух. Лицо женщины оставалось в тени, в лунном свете лишь мягко сияли ее волосы.

Вначале в темноте послышалось ее дыхание, окруженное светлым нимбом сияющих в лунных лучах волос. Затем раздался голос, мягкий и нежный, совсем не похожий на тот пронзительный крик, с которым она появилась в городе.

— Я расскажу вам вот какую историю.

Если и раньше на площади было тихо, то теперь на ней воцарилось гробовое молчание, от которого веяло могильным холодом. Все боялись дохнуть или пошевельнуться, пока она не продолжила свой рассказ. Молчание становилось невыносимым, давящим, точно камень на груди. Одну девочку, первой появившуюся на площади, не сковывал страх.

— Историю о чем? — спросила она.

Старуха кивнула, как если б ждала такого вопроса.

— Историю о Вальринах.

В тишине было слышно, как хором вздохнули слушатели. Имя Вальринов проклинал весь город, их боялись, ведь это Демоны Ночи из рода Вальринов наслали ужас на эти края.

Как будто рассеивая эти мысли или, во всяком случае, прорываясь сквозь них, старуха продолжала:

— Было время, когда Демоны Ночи шагали сквозь тьму. А Ириен, Князь Бреда обволакивал все вокруг паутиной безумия.

И вот наступило такое время в жизни князя Ириена (да будет она длиться вечно), когда ему открылся дар превращения. Орлом или подобной ему птицей проносился он сквозь ночь, взмывая ввысь и паря хрустальными озерами и ветхими домиками, крытыми соломой. Но обычно он, в отличие от других князей, взлетал высоко над влажными барашками облаков, чтобы не видеть уродливый мир внизу и наслаждаться покоем и первозданной красотой небес.

Однако выше облаков вздымалась гигантским конусом Талл Зинан, Лестница Богов, недоступная глазам простых смертных. И вот в порыве вдохновения, которое подобный полет не мог не вселить в сердце любого, будь то даже демон, Ириен дерзнул вообразить, что сможет подняться на вершину Талл Зинан. Расправив руки-крылья, взмыл он ввысь и, медленно паря, стал спиралью кружить вокруг этой мечты из камня. Вершина Талл Зинан пронзала слой плотных облаков, и вздымаясь все выше и выше, уходила в другой, золотистый ватный слой. Сложив свои оперенные руки, он на мгновение нырнул вниз, чтобы тут же взмыть круто вверх, разрезая крыльями золотистый туман, застилавший ему глаза. Казалось, туман никогда не кончится. Крылья Ириена, казалось, наливались свинцом, и в тот миг, когда он уже был готов рухнуть вниз от изнеможения (причем изнеможения, которое несравнимо с усталостью простых смертных, ибо то, что могло замертво свалить человека, для Вальринов было всего лишь пустяком), демон Ириен прорвался наконец сквозь толщу мглы, и перед ним во всей красе предстало сооружение циклопической архитектуры, с белоснежными колоннами и балюстрадами, поднимавшееся в небо из волнистого слоя золотого тумана.

Никто не знает, даже сам демон Бреда, что увидел он там, ибо тотчас же князь Ириен сорвался вниз, стремительно падая к подножию Талл Зинан. На его несчастье в небе появился огненный диск солнца. Жар солнца опалил его, но хуже всего было то, что его лучи, стократно отраженные перьями его крыльев, ставших золочеными от тумана, служившего твердью богам, пронзили глаза демона, ослепив его.

Из уст демона Безумия раздался крик, от которого у паривших далеко внизу кондоров и стервятников в жилах застыла кровь. И падение демона сопровождал траурный эскорт пернатых.

Несмотря на ослепление и панику, князь Ириен попытался расправить крылья, чтобы хоть как-то замедлить свое падение, но слой золота, покрывавший его крылья, сделал их такими тяжелыми, что они не слушались его.

Воздушный поток подхватил его у подножия башни и опустил искореженное тело с переломанными золочеными крыльями на земле смертных, Ирт.

* * *

«Взошло солнце, его огненный диск засиял над горизонтом. В золотистых лучах заискрились комочки пыли, срывавшиеся с красноватых скал и утесов, составлявших подножие Талл Зинан. Быть может, это была просто гора? Этого никто не знал. В легендах это место считалось основанием Лестницы Богов, если такая вообще была на свете. И действительно, глядя на эти скалы и величественно вздымающиеся вверх горные пики, превосходившие все горные вершины на Ирте, на гигантские столпы с плоскими вершинами, казавшиеся развалинами каких-то циклопических сооружений, на хитросплетение арок и балюстрад, красным каменным кружевом сверкавшее в лучах солнца, казалось, что если существует на свете Талл Зинан, то основание ее может быть только здесь. И лишь примостившаяся у подножия гор деревушка, нищая и безвестная, казалось, всем своим видом как бы просит прощения за то, что портит этот великолепный вид.

В тот ранний рассветный час мало кто из жителей деревеньки уже был на ногах, разве что несколько простуженных стариков да дети, вставшие пораньше в предвкушении долгого солнечного дня, когда так хорошо играть на улице. Но для Ренны, поднявшейся в этот час на покатую крышу своего глинобитного домика, алый рассвет был ее отрадой, минутой отдохновения. Стоя босыми ногами на еще сохранившей ночную прохладу черепице, она вытянула свое тоненькое тело, точно шпиль, на фоне величественных горных кряжей, вся напрягшись, точно борзая. Глаза ее были закрыты, голова откинута назад, и первые солнечные лучи нежным розовым светом окрасили кожу ее лица. На ее губах дрожала едва заметная улыбка, как будто ей слышалась какая-то чудесная музыка. Она скорее ощутила, чем увидела восход солнца, но в то мгновение, когда огненный шар повис над острием каменной иглы, носившей название Зин Дж-Рел, что значит «Палец Рела», внезапная вспышка солнечного блика озарила ее лицо. Она открыла глаза. Ее плавные черты исказила пробежавшая, точно внезапный шквал ливня по зеркальной водной глади, судорога. Откуда-то издалека донесся звук падающего тела, а затем раздался душераздирающий крик, становившийся все громче, и у бодрствовавших от этого крика кровь застывала в жилах, а те, кто до этого спал, просыпались с неясным чувством, что случилось что-то страшное. Нечто сверкающее приближалось к деревне все ближе и ближе, и сотнями разрозненных бликов солнце отражалось от его поверхности. Небесный пришелец вплотную приблизился к дому Ренны, скрывшись из виду за его высоким забором и оглашая окрестности криком, от которого скрежещут зубы.

Так или иначе, Ренна не пострадала — возможно, потому, что была свидетельницей падения этого неземного существа.

Не сознавая, как ей повезло, Ренна обрадовалась совсем другому. Она буквально дрожала от восторга при мысли о том, что этот внеземной дар приземлился, так сказать, у нее во дворе. Она проворно спустилась по красной черепице, вниз по давно разведанным ею выступам лепнины на стене и, быстро преодолев внутренний дворик, вскарабкалась на окружавшую дом стену.

И тут девочка буквально замерла на месте, одной ногой повиснув на свежештукатуренной стене: на огромном дереве у восточной стены, которое совсем недавно приносило сочные золотистые плоды, висел среди ветвей огромный золотой шар. И этот необычный плод едва заметно шевелился, как будто в предсмертных судорогах, его обломанные золотые крылья бессильно повисли.

Из жил этой золотой птицы (был ли это ястреб или орел?) капали капли ядовитой сукровицы, от которой скручивались и чернели ветви дерева. У висящих на дереве плодов лопалась кожа, и мякоть, раскрываясь, точно раковина, выпускала на свет какие-то уродливые создания, которые, цепляясь друг за друга когтями и челюстями, падали на землю и расползались по ней. Но в лучах восходящего из-за восточной стены солнца они начинали шипеть и плавиться, испаряясь и оставляя на покрытой известняком мостовой лишь темные жирные пятна.

Но Ренна не видела ничего, кроме золотой птицы. Та билась все слабее и слабее по мере того, как солнце набирало силу. Но при этом она смотрела прямо в глаза Ренне, и это были глаза, каких не может быть ни у одной птицы, глаза, в которых светился до неприличия острый ум. И так они разговаривали — глазами. Точнее, говорил он, а она повиновалась. Он позвал ее, и она подошла.

Извивающиеся ветви коснулись ее ладоней, затем ступней. В воздухе запахло жженной плотью. Кожа Ренны горела от невыносимой боли, но она уже не могла остановиться, ее взгляд не мог оторваться от черных язычков пламени в глазах золотого существа. Она медленно карабкалась вверх по ветвям дерева, на которое совсем недавно так легко взбиралась. Тогда его ветви и ствол были гладкими и прямыми. Но теперь ветви старались увернуться от ее рук, извиваясь, точно недобитые змеи, так что она с трудом удерживалась на них, вздрагивая каждый раз, когда опора вдруг уходила у нее из-под ног. Но она продолжала карабкаться, не отрывая глаз от глаза птицы (птицы, во всяком случае, на Ирте невиданной).

И вот наконец-то она добралась до израненной птицы и очень осторожно высвободила одно за другим ее крылья из ветвей, хоть по рукам у нее текла ядовитая сукровица, обжигая и скручивая их, как ветви дерева. Они стали похожи на клешни, и от них исходил смрад разлагавшейся плоти. И все же они продолжали свой самоубийственный труд, высвобождая крылья из сетей веток. Птица слабо встрепенулась в руках у девочки. Казалось, солнечные лучи причиняют ей больше боли, чем колючие ветки. Одну из них Ренна боялась трогать, она впилась птице прямо в грудь. Наконец она решилась. Крепко ухватив ее своими обожженными пальцами, она резко потянула ее на себя. Ветка треснула и обломилась. Прижимая к себе птицу одной рукой, Ренна осторожно спустилась с дерева. И вот наконец она ступила босыми ногами на мостовую, которая зашипела под ней, когда капли ядовитой сукровицы, изуродовавшей ее руки и ноги, упали на устилавший мостовую камень. Она развернула свою ношу так, чтобы торчавшая из груди ветка была сверху, и тут почувствовала, как ее грудь прожигают ядовитые капли. Но она не обращала внимания на боль, ибо хоть боль размывала границы ее рассудка и покрывала их кровавой пеленой, она еще больше обостряла в ней чувство долга».

* * *

В этом месте старуха прервала свой рассказ и, тяжело оперевшись на свой посох из искореженного дерева, обвела глазами своих слушателей. Они сидели, сбившись стайками, как перепуганные птицы, и было видно, что им совсем не нравится ее рассказ. Быть может, что-то казалось им слишком надуманным или, наоборот, слишком похожим на правду, но опытная рассказчица хорошо знала свое дело, и все они были целиком погружены в ее повествование. И они сидели, съежившись в полуиспуге-полувоспоминаниях о том, о чем лучше не вспоминать.

Девочка, сидевшая в ногах у старухи, зашевелилась, но тут же вновь замерла под колючим взглядом дряхлого волка. Она хотела что-то сказать, но быстро передумала, заметив на себе его пронизывающий насквозь взгляд.

Старуха сделала свистящий вдох своим беззубым ртом, точно готовясь к тяжелой битве. Однако вызова не последовало. И она продолжила.

* * *

«Лишь через много дней князь Ириен (а это, конечно же, был он) смог перевести свой взгляд с сырых, выбеленных известью стен. И еще больше дней прошло, прежде чем он смог произнести простое заклинание, чтобы вернуть себе свой нормальный облик. Трудно представить себе, как удивилась Ренна, когда, ссутулившись от свалившихся на ее плечи забот и наработавшись за день своими обожженными руками, она вернулась как-то вечером в подвал, служивший ей пристанищем и обнаружила на устланном соломой полу вместо золотого сокола (каким она его себе воображала) стройного князя-демона. Он был одет в обычную для демонов одежду: темную шелковую рубашку и брюки цвета выдержанного красного вина. Его изящные пальцы украшали перстни с лунным камнем и бриллиантами, переливы которых доступны разве что безумным. Плащ, который он накинул на плечи, был соткан из шерсти всех сущих ночных тварей: адских псов, оборотней и гривы диких ночных кобылиц — кошмаров[1], в которые были вплетены блестящие локоны весталок Рока, которые через века пронесли свою девственность, храня себя для своего Господина, и потому являются причиной безумия особого рода, безумия, одной капли которого достаточно для того, чтобы потрясти человеческие души.

Что она могла сделать, что сказать? Она упала перед ним на колени, безусловно, в знак преклонения перед его силой, властью и превосходством. Но дальше версии расходятся: одни говорят, что она принесла ему клятву быть ему верной рабой столько, сколько может продолжаться человеческая жизнь, другие — считают, что она умерла на месте, при свете мерцающего факела, узрев наивысшее блаженство, которое сердце простого смертного просто не в силах выдержать, третьи — утверждают, будто в ужасе она бросилась бежать, чтобы рассказать обо всем своим хозяевам, но запуталась в подоле плаща, в складках которого таилось безумие, брошенного ей под ноги демоном».

* * *

Тут лицо старухи сморщилось в какой-то загадочной, ироничной улыбке.

Луна скрылась за темными силуэтами домов позади сказительницы, и глаза горожан привыкли к темноте. Теперь уже не одна большеглазая девочка заерзала на своем месте, но на этот раз не презрительный взгляд убогого волка, а спокойный и кроткий взгляд старухи заставил их покорно застыть на своих местах.

Вновь воцарилось молчание. Была самая глухая пора ночи: луна уже зашла, а до рассвета было еще очень и очень далеко. В тишине были слышны какие-то странные звуки: это не были звуки человеческого тела, а какие-то потусторонние шорохи, какое-то шлепанье, будто неведомые морские существа вылезли вдруг на сушу. Были слышны какие-то звонкие хлопки, звучавшие так, как если бы кто-то стучал по стенам домов. Развалины крепостной стены вдруг как-то выросли, точно сонм причудливых теней. Из высохшей оболочки, некогда бывшей женщиной, раздался вполне соответствовавший ее облику хохот — резкий, пронзительный и гулкий. Она снова сипло вздохнула и продолжала свой рассказ.

* * *

— Но мне больше всего по душе другой рассказ. Может, дело тут в том, что в моем сердце теплится огонек романтики, а может в том, что версия эта очень необычна. Вот она:

«Ренна склонилась перед ним в глубоком почтении, смущенная, но догадывающаяся о том, куда делся ее златокрылый питомец, оставив взамен этого великолепного юношу. И он приблизился к ней. Он подполз к своей спасительнице, ибо он был еще очень и очень слаб, и к тому же потерял много сил, произнес заклинание, вернувшее ему его истинный облик. Он протянул к ней свою руку, гладкую и нежную несмотря на то, что прожил на свете не одну сотню лет, и поймал ею руку девушки. В испуге та отпрянула и попыталась вырваться, но он притянул ее к себе и поднял ее лицо так, что глаза девушки смотрели прямо в его глаза — черные, сверкающие, волшебные — и с этой минуты она была навечно во власти его чар.

Видите ли, Ренна была простой рабыней, служанкой в «Большом» доме, и единственной ее утехой, когда она могла хоть недолго побыть наедине с собой, был тот рассветный час, когда она встречала восход солнца на черепичной крыше. Вся ее жизнь и труд были собственностью хозяев, у которых она жила.

Но душа — душа принадлежала только ей одной, и она была открыта всем. И эта ее открытость, готовность пожертвовать собой ради другого оказались в свою очередь чарами, под власть которых попал демон Безумия.

И в этих чарах, в этом странном волшебстве, которое несла Демону любовь простой смертной, Ириен находил не счастье, не восторг, а скорее ощущение полного, беспредельного покоя, какого он никогда не знал в вечном своем существовании. Когда он целовал ее, его губы, казалось, вкушали изысканнейшее из вин, точно бальзам обволакивавшее его душу. Но, несмотря на это, сила ума, светившаяся в его темных глазах, возобладала над силой этих чар. Ему скоро надоела роль выздоравливающего больного, и сырые замшелые стены подвала стали казаться ему стенами темницы. Он стремился поскорее покинуть их, и Ренна, не оставлявшая его теперь ни на минуту, помогла ему подняться на ноги. Они вышли на свежий воздух. Светящийся диск луны не спускал по-матерински заботливого взора с этого родственного существа, принадлежавшего иному миру (чего-чего, а солнечных лучей князь Ириен уже получил предостаточно).

Его совсем не интересовали домики городка с запертыми ставнями, окруженные стенами, точно маленькие крепости. И хоть громада Талл Зинан казалась оттуда не более реальной, чем мираж далеко на горизонте, его неодолимо влекло к ее подножию. В ее предгорьях, среди гигантских аркбутанов и балюстрад неведомых мифических строений, Ириен отыскал такие потаенные места, куда солнце не заглядывало с тех самых пор, как молот Великого Кузнеца выковал поверхность Ирта. Здесь из черных бархатистых озер доносились странные звуки, одни умиротворяющие, как нежное дыхание ребенка, другие пугающие: что-то скрежетало и билось в глубине, точно какое-то лишь создателю всего сущего ведомое отродье пыталось выкарабкаться из воды на сушу.

Сюда приходил Ириен и подолгу сидел на берегу блестящего гладкого озера, не тревожим ни странными звуками, ни вдруг воцарявшейся мертвой тишиной. Иногда он вставал на колени у подножия огромных, пугающих своей симметричностью сталагмитов, но он вовсе не возносил молитвы к обитателям зловещего мрака. Он размышлял. И мысли, приходившие ему, вовсе не были мрачными и тревожными, они были спокойные и безмятежные, окутанные лишь легкой поволокой грусти, которая всегда сопровождает истинную радость.

Порой он находил убежище в сумеречных расщелинах и пещерах, пережидая там, пока не исчезнет с горизонта слепящее око раскаленного солнца, а с восходом луны бродил в одиночестве посреди заброшенных строений давно минувших времен (ибо Ренна все же не могла совсем обходиться без ночного сна).

Но однажды ночью он разбудил Ренну, в изнеможении задремавшую подле него, и, взяв ее за руку, повел за собой по казавшимся непроходимым горным тропинкам, мимо отливавших в лунном свете серебром скал и утесов, над отвесными пропастями и глубокими расщелинами. И в конце концов они оказались в горной пещере, посреди которой недвижной гладью чернело озеро. Ириен взмахнул рукой, и перед ним появилось покрывало из черного бархата, затканное серебром. Легким движением он накинул его Ренне на ее хрупкие дрожащие плечи. Его собственный плащ, сотканный из гривы дьяволиц и нитей ужаса, точно крылья, развевался у него за плечами, когда он опустился на колени у края полночного озера. Полой плаща он нежно провел по лбу Ренны. Она закрыла глаза, и дрожь пробежала по ее телу. Ее руки в красных шрамах еще не совсем затянувшихся ран пронзила острая боль. В испуге она схватила за руку Ириена, но боль от этого только удвоилась, хоть само прикосновение было легким, как пух. По знаку Ириена Ренна опустилась вслед за ним на колени возле черного озера.

Своими влажными глазами она с нежностью смотрела в глаза Ириену. Бледной изящной рукой он провел по ее лицу, убирая со лба темные волосы, прилипшие от пота, выступившего от боли и испуга. Он ласково погладил ее нежную руку и, одной рукой приподняв ее лицо за подбородок, другой, нарушив зеркальную гладь озера, зачерпнул пригоршню чернильно-черной воды. Влажными пальцами он коснулся ее чела, смывая налет безумия, вызванного его плащом. Затем по мановению его руки перед ним появилась серебряная чаша с черными руническими письменами. Ее он также наполнил водой из озера и поднес к губам Ренны.

— Любимая, выпей это, — произнес он, и голос его, несмотря на свойственную ему мягкость, звучал гулко, и эхо вторило его словам в сумеречной тишине подземного царства. Здесь была как бы ничья земля, мир наполовину реальный, принадлежащий простым смертным, наполовину сверхъестественный, где царит власть демонов.

Ренна в нерешительности сделала глоток из чаши, и когда эхо голоса ее господина замерло в самых отдаленных уголках пещеры, она почувствовала на своих плечах какую-то страшную тяжесть, точно василиск вцепился ей в шею. Она зашаталась и чуть было не упала, но в этот момент в руках у нее оказалась какая-то опора. И хотя вокруг была кромешная тьма, она смогла разглядеть, что это был посох. Он был сделан из ветви того дерева, что росло у восточной стены. Ветвь была изуродована до неузнаваемости — казалось, что в ее узловатых сплетениях и наростах сконцентрировалось отражение безумной боли и ужаса.

Она вновь обратила свой взор на Ириена. Тот приблизился к ней и коснулся своими губами ее губ в нежнейшем из поцелуев.

На этом их пребывание в странной пещере подошло к концу пребывание, оставившее в душе Ренны неизгладимый след, точно какой-то чудесный сон, и влюбленные в каком-то отчужденном молчании вернулись в сырой подвал, служивший Ренне жилищем.

На следующее утро весь город наполнился таинственными слухами. Небо заволакивал густой серый туман, прорезаемый то тут, то там молниями каких-то зловещих оттенков, и никто не мог сказать точно, всходило ли в этот день солнце. С гор доносился какой-то тревожный, угрожающий рокот, а из колодца вырывались гейзеры красной зловонной пены. Охотники и те, кто отважился выйти в тот день в горы, рассказывали страшные вещи о том, как ветви на деревьях чернели и высыхали, и о каких-то непонятных светящихся следах на тропах.

Ренна забилась в самый угол подвала и съежилась на соломе, преследуемая кошмарными видениями. За весь день она лишь раз поднялась наверх, и даже бледное пасмурное небо показалось нестерпимо ярким для ее глаз. Тело ее окрепло, и ей уже не нужен был посох, но из-за страшной режущей боли в глазах она выпросила у хозяев разрешение остаться на весь день в своем прохладном темном подвале. Весь день она так и пролежала одна на соломе, ибо Ириен ушел еще задолго до рассвета, оставив Ренну наедине с кошмарами, которые она пережила в подземной пещере, и с тем, что порождало ее больное воображение.

Диск солнца наконец опустился за вершины растревоженных гор, и в свои владения вступил князь Тьмы. По мере того, как бледный свет угасал, и на смену ему приходили густые сумерки, глухая возня в горах становилась все громче и громче, и когда последний луч света потух на горизонте, с гор поднялась в воздух гигантская стая огромных кричащих птиц, казалось, гонимых какими-то злыми духами.

В эту ночь, когда в небе над Зин Дж-Релом появился ущербный диск луны, Ириен возвратился к Ренне. Он был изможден и оборван, вокруг глаз у него появились морщины, которых не было еще на рассвете. Он крепко обнял девушку, как будто стараясь навеки запечатлеть в своей памяти ее тело. Они не сказали друг другу ни слова, но Ренна поняла, что над ним сегодня свершился какой-то суд, суд Вальринов. Она знала, что причиной этого являлась она сама, и сердце ее пронзила сладкая боль от того, что он столько страданий перенес ради нее. И когда он, обессиленный, лежал на устланной соломой полу, она ласково гладила его по волосам, убирая со лба его вороные пряди, и шептала нежные слова утешения, думая о том, какой он чудный и благородный, ведь он и словом не обмолвился ей об этом.

Весь следующий день она провела в подвале, вновь сказавшись больной, Ириен лежал подле нее, укутавшись в свой плащ с прилипшими к нему соломинками и его прекрасные, нездешние черты светились в сумраке подвала.

Ренна заметила, что и ее кожа тоже как-то странно светилась, словно алебастр. Весь день она провела в полудреме, с какой-то безотчетной тревогой сжимая в своей ладони руку своего господина.

Однако, когда сумерки окутали Ирт, и вершины гор охватило красноватое пламя, Ренна отправилась в путь туда, где так недавно ступала нога ее возлюбленного. Мысли ее были недоступны простым смертным (ведь разве не получила она бессмертие, испив воды Вальринов?), но они явно тревожили ее, ибо она спешила, уходя все дальше и дальше в горы, и лишь с первыми проблесками рассвета она повернула обратно, чтобы успеть скрыться от палящих немилосердных лучей солнца.

В подвале она рухнула на солому, чувствуя, что еще немного — и она потеряла бы рассудок от страха перед солнечным светом и от неимоверной усталости. Свернувшись у порога, чтобы ненароком не вошел кто-нибудь из хозяев, она забылась блаженным сном.

Не напрасно она боялась, что кто-нибудь посторонний войдет в подвал, ведь тогда бы ей не избежать всяких расспросов. Хотя бы о том, что это за таинственные светящиеся следы ведут прямо к дверям ее жилища?

Слухи носились по городу в тот день, словно взбудораженные летучие мыши, слухи о колдунах, непонятных случаях и черных тайнах. А те, кто был причиной всех этих слухов и домыслов, безмятежно забылись тем временем в объятиях сна… И к лучшему. Ибо когда ночью они снова вместе отправились в горы, то вернувшись, застали поджидавшую их возвращения засаду: вооружившись факелами и дубинками, с раскаленными железными прутьями в руках их встретили жители деревни, которые успели заметить у дома Ренны светящиеся следы.

Но они были так влюблены друг в друга, так погружены в себя, что заметили вооруженную толпу лишь тогда, когда оказались посреди нее. Да, действительно, велика должна была быть их любовь, если они не сразу увидели эту стаю разъяренных обывателей, решивших разделаться со всякими там колдунами и демонами. Толпа на какое-то мгновение расступилась перед ними, чтобы тут же сомкнуться вокруг.

Мы никогда не узнаем, кто первым бросился на них. Все началось, как обычно начинается потоп, с одной крохотной дождинки, первой капли, первого брошенного камня. Он попал Ренне прямо в лоб над правым виском. Кровь потекла у нее по лицу, и Ренна попятилась. Только тут влюбленные заметили, кто, а точнее, что окружало их. Глаза Ренны округлились от страха, но Ириен, вспомнив свое вальринское происхождение, подобрал край своего плаща и гневно сверкая черным пламенем глаз, закружился на месте. Второй камень просвистел в воздухе, не задев никого из них, но вслед за этим на них обрушился целый град камней. За камнями полетели палки и раскаленное железо, а за ними все ближе подходили люди с мечами в руках.

Ренна подняла посох, который вручил ей той ночью в пещере Ириен, этот жезл из изогнутого дерева, которое так недавно пронзило грудь ее возлюбленного, как пронзила его сердце любовь Ренны. Этим посохом ей удавалось отбивать удары, дерево вздрагивало каждый раз, когда очередной камень отлетал от него, и хотя она изо всех сил размахивала тяжелым жезлом, не все удары она смогла отразить. Одна палка, брошенная кем-то из горожан, пронеслась прямо у нее над головой, и она услышала душераздирающий крик, невыносимый для слуха простых смертных, и почувствовала, как какая-то теплая жидкость забрызгала ее тело. Люди вокруг тоже истошно завопили, хватаясь за ожоги и язвы, откуда не возьмись появившиеся у них на теле. На какое-то мгновение град палок и камней стих, и в образовавшейся паузе Ренна наконец смогла обернуться. И без того бледное ее лицо стало еще белее и, смежив веки над невидящим взглядом, она без чувств рухнула на землю.

Ириен хладнокровно извлек острие деревянного копья из того, что когда-то было глазом Вальрина. После страшного крика от внезапной пронзительной боли присущий всем Вальринам интеллект поборол чувство боли, возобладал над ней. Сгустки склеры вытекали из зияющей глазницы. Утерев лицо рукой, уцелевшим глазом Ириен заметил первые признаки приближающегося рассвета. И тут, обессилев от пульсирующей в висках страшной боли, он решился на то, на что раньше у него не хватало духу — даже тогда, когда обжигаемый лучами беспощадного солнца он летел вниз с вершины Талл Зинан. Собрав все свои силы, он закричал, и от этого крика все замерло вокруг: начиная с младенца, едва покинувшего утробу матери, который никогда уже не слышал мирных звуков, прислушиваясь лишь к загадочным, таинственным вещам, звучавшим в его мозгу, и кончая зверями и птицами на многие мили вокруг, застывшими в своем полете и, разучившись летать, камнем рухнувшими на Ирт.

Что же было в этом крике? Одно только слово — слово, которое не часто можно было услышать на стареющей тверди Верхнего Ирта. Это слово, а точнее, имя было — Амраэль. Амраэль, еще один представитель рода Вальринов, единственный, кто мог избавить Ириена от новой пытки солнечных лучей. И он появился, окутанный покрывалом мрака, по краям которого темнота клубилась, словно густой туман. Демон Тьмы невозмутимо окинул взглядом своего сородича. Казалось, вид окровавленного и истерзанного Ириена ничуть не смутил его.

— Слушаю тебя, брат мой, — проговорил Амраэль со смешанным выражением скуки и любопытства.

Ириен в ответ поклонился, что означало, что в данной ситуации он выступает как проситель.

— Я хочу попросить тебя об одолжении, — произнес он.

— Только скажи, все будет сделано.

— Я прошу у тебя темноты.

— Как, такая легкая просьба? — рассмеялся Амраэль, и весь мир погрузился во мрак. Там, где несколько мгновений назад над каменными стрельницами Талл Зинан появились первые лучи солнца, в черном небе повис призрачный серп луны.

Ириен опустился на колени подле неподвижного тела Ренны и поднял его на руки. Голова ее безвольно свесилась вниз. Тогда он пододвинул под нее свою руку и бережно прижал свою ношу к груди. Он зашагал сквозь толпу, замершую в оцепенении, и толпа в благоговейном страхе безмолвно расступалась перед ним. Не так просто было осознать, что видения ночных кошмаров существуют на самом деле. Люди боялись дотронуться до него, ибо прикосновение его шелковых одежд оставляло на теле следы страшного ожога, а если кого-то задевал край развевающегося плаща, несчастный тотчас же впадал в безумие и начинал кататься по земле, сдирая с себя собственную кожу.

Амраэль, демон Тьмы, следовал в нескольких шагах позади Ириена, с едва прикрытой усмешкой наблюдая за толпой. Они вышли из стен города и подошли к реке, на берегу которой Ириен опустил Ренну на землю. Чистой водой простых смертных демон Безумия принялся смывать кровь со своей раны, стоя на коленях на илистом берегу. И тут его брат вновь заговорил.

— Любовь смертного преходяща, — проговорил он, как бы давая Ириену совет совет, похоже, одобренный Собранием Вальринов, перед которым предстал две ночи назад Ириен.

— Но она уже больше не просто смертная, — возразил Ириен, делая повязку из куска шелка, который он оторвал от рукава рубашки.

Амраэль расхохотался, но это был какой-то усталый смех, в котором слышалось сожаление.

— О, сладость заблуждения… Брат мой, ты ошибаешься, она не бессмертна.

Каждое его слово звучало, точно удар погребального колокола. Оно ложилось, как камень сожаления в стену, отрезавшую всякую возможность привязанности.

Ириен взглянул на брата единственным глазом, в котором читались чувства, столь редкие для Вальринов.

Амраэль опустил веки, не в силах вынести этот скорбный взгляд. Он понял — Ириен знает, что он говорит правду.

— Вода бессмертия лишь принимает бессмертные создания. Разве недостаточно жестоко для нее было то, что она полюбила тебя? Так почему же ты хочешь умножить ее страдания, поселив в ней несбыточную надежду на вечную жизнь, чтобы затем отнять ее?

— Отнять? — вопрошал взгляд Ириена.

— Ты привел ее к берегам красоты, недоступной простым смертным, где она может лишь резвиться в морской пене, не смея сделать ни шага вглубь, чтобы ее не унесло течением, — Амраэль на мгновение замолчал, а затем продолжал — Раз она смертна, она состарится, станет некрасивой, и твоя безрассудная страсть угаснет.

— Ренна, — простонал Ириен, — ее зовут Ренна.

Амраэль попытался было изобразить на своем лице улыбку, но безуспешно.

— Она смертная, она умрет, — безо всякого выражения наконец произнес он.

Демон Безумия поднялся на ноги. На его рубашке не было обоих рукавов: один пошел на повязку, а второй, смоченный водой из реки, он держал сейчас в руке. Склонившись над Ренной, он отер ее лоб влажной материей. Ренна едва-едва зашевелилась, вытягивая шею вслед за его рукой.

В полной растерянности демон Тьмы только глубоко вздохнул и вновь обратился к своему брату.

— Брат мой, демон.

В ответ молчание.

— Ириен…

Демон Бреда встрепенулся и бросил на брата сверкающий взор при звуке собственного имени, которым его обычно вызывали к себе Вальрины.

— Ириен, — Амраэль протянул брату раскрытую руку. Он сделал осторожный шаг в сторону, затем второй, повторяя имя брата, точно заклинатель, заговаривающий змею. — Ириен, хочешь ты того или нет, девушка все равно умрет. Причем гораздо позже, чем пройдет твоя любовь к ней. Зачем она будет тебе нужна, когда станет старой и некрасивой? Ты, видно, до сих пор веришь в глупые детские сказки, вот откуда твоя слабость.

По лицу Ириена было видно, как боролись в нем тщетная надежда и покорность судьбе. Он хотел было что-то возразить, но промолчал, склонив голову. Он осмелился поверить!.. Но в словах Амраэля звучала истина, истина, которую невозможно было отрицать. Быть может, его тронула мольба Амраэля, а быть может, сама неизбежность поставила в этой истории последнюю точку.

Он не заплакал, хотя все его бессмертное существо протестовало против того, что говорил Амраэль.

Но тут Ренна очнулась от своего забытья, и он позабыл о старости, смерти и отчаянии, глядя в прозрачные озера ее глаз. Он сжал ее слабую руку, которую она протянула к нему, в своих руках. Глядя на нее, он забыл обо всем на свете, и, коленопреклоненный, в сладком восторге замер подле своей возлюбленной.

С горькой усмешкой на устах наблюдал за ними демон Тьмы. Он подошел поближе, всего на несколько шагов, так, что ореол мрака (не тень, ибо мир был по-прежнему во власти Амраэля и вокруг царствовала ночь) коснулся чела Ренны. Она обернула к нему свой взор и в ужасе отпрянула. Но он не стал успокаивать ее, обращаясь только к Ириену. Их глаза встретились во мраке, и Ириен поднялся на ноги, распрямив плечи и расправив плащ на своих плечах.

— Так значит, брат, это твое прощание?

Амраэль кивнул, бросив вопросительный взгляд на Ренну, как бы в последний раз уговаривая брага передумать, пока не поздно. Ириен отвел взгляд, чтобы избежать ответа.

— Что ж, тогда можно сделать тебе подарок? — вновь заговорил Амраэль. Наверняка уловка, подумал Ириен, и все же из какого-то извращенного интереса согласился: пусть брат-демон раскроет свои карты.

Амраэль довольно улыбнулся. Из темных складок своего одеяния он извлек небольшой ларец, завернутый в шелковый платок.

Ириен скорчил презрительную гримасу.

— Неужто ты поддаешься обычаю простых смертных делать подарки?

И все же он взял сверток и бережно развернул его. Он раскрыл ларчик, представлявший собой точную копию большого сундука из его дворца в Подземном Ирте, где хранилась истина Безумия, неотъемлемая часть Пустоты. Итак, Тьма решила сыграть в игру Безумия. Что ж, он посмотрит, что из этого получится.

Он не мог разглядеть, что лежит внутри коробочки, ибо пелена мрака вокруг была непроницаема для взора. Он хотел было беспечно отшвырнуть ларчик прочь, но его природное любопытство взяло верх. Половина игры была сыграна.

— О верховный царства тьмы, чьи владения окутаны полночным мраком, о ты, скрывающий все темные дела под покровом ночи, — с кривой усмешкой на бескровных устах произнес Ириен, обращаясь к Амраэлю его официальным титулом. — Будь любезен, сними колдовские чары со своего питомца.

Амраэль нахмурился, поняв, что теперь игрой управляют двое. Небрежным взмахом руки он рассеял пелену мрака, и Ириен увидел, что было в ларце. Взяв в руки диск из серебристого металла, он насмешливо улыбнулся.

— Ты, похоже, завидуешь Безумию? — с иронией произнес он. — Чтобы пытаться одурачить меня, ты сам должен быть отчасти дураком.

— А чтобы играть в игру Безумия, надо быть самому отчасти безумцем? — парировал Амраэль. — Так нравится тебе мой подарок?

И в следующее мгновение, не дожидаясь ответа, Амраэль закутался в свой плащ, клочья черного тумана заклубились вокруг него, и он исчез, поглощенный вальриновским затмением. Ириен не отрываясь смотрел, как уменьшается пятно на том месте, где только что стоял Амраэль, и лишь когда последняя точка пропала из виду, взглянул наконец на диск, который рассеянно теребил в руках. Это было, по всей видимости, зеркало, полированный срез металлической сферы. С его выпуклой стороны лицо Ириена отразилось уменьшенным и искаженным, на другой стороне зеркала увеличенное изображение дробилось и растекалось, точно в калейдоскопе.

Поддавшись минутному капризу, Ириен поднес крохотное зеркальце к своей пустой глазнице и вставил его туда; оно вошло точно. Он с любопытством ощупал пальцами выпуклую поверхность, отражающую тусклый свет сумеречного неба.

Ренна тем временем с трудом поднялась на ноги и, тяжело опираясь на изогнутый посох, доковыляла наконец до своего господина и возлюбленного. Она протянула руку к его лицу, желая дотронуться до зеркальца, но Ириен порывисто прижал ее пальцы к бледной шелковистой коже своей щеки и в следующее мгновение все ее тело оказалось в его сокрушающих объятиях. Ренна чувствовала лишь горячее дыхание Ириена на своем плече».

* * *

«Путь их был долгим и трудным, достаточно долгим для того, чтобы сбылось горестное предсказание Амраэля. С годами Ренна состарилась и подурнела, однако вторая часть предсказанного Амраэлем не подтвердилась: любовь демона Безумия к простой смертной не ослабевала.

Как не ослабевала его ненависть к обитателям городка за то, что те изгнали их с Ренной из их жилища, и за то, что из-за них он потерял свой драгоценный глаз. А также за многое другое, что с трудом поддается переводу с языка Вальринов. Поэтому первое, что он сделал, вернувшись в свой дворец на краю бездны Пустоты, это призвал к себе Амраэля, и они придумали, как отомстить презренным жителям примостившейся у подножия гор деревушки.

И вот вдвоем они наслали на город помрачение рассудка: каждую ночь, а ночи эти длились бесконечно долго, эхом в ушах и голове горожан отдавались какие-то непонятные хищные звуки, точно неведомые пришельцы заполнили Ирт в поисках легкой добычи. И звуки эти были столь омерзительны, наполняли души людей таким отвращением, что они ночью ни на минуту не могли сомкнуть глаз.

Из своеобразного чувства сострадания князь Амраэль решил, что в городе не должен родиться ни один ребенок, и он лишил людей радости земного зачатия. Но он также избавил от ночных мук тех, кто не был виновен в изгнании и ранах Ириена и его спутницы, повелев при этом, чтобы виновные страдали вечно, во всяком случае, до тех пор, пока демоны не решат, что они искупили свою вину и не снимут заклятие с города».

* * *

Тут старуха тяжело вздохнула и провела рукой по своим белым волосам. Небо за ее спиной порозовело от первых рассветных лучей. Волк, лежавший у ее ног, поднялся с земли и несколько раз тряхнул шерстью. Своей гноящейся мордой он уткнулся старухе в колени и в неверном свете бледного рассвета его глаз сверкнул зловещим серебром.

Она потрепала зверя по голове и затем с некоторым раздражением отстранила его морду. С трудом, так, что было слышно, как скрипят ее более чем древние кости, она поднялась на ноги, ухватившись скрюченными пальцами за свою палку. И в этот момент внезапная вспышка молнии рассекла безоблачное небо, но молния эта была черной, и небо не осветилось, а, наоборот, потемнело, точно занавес опустился в конце сыгранной пьесы. А когда снова пробился неверный свет, на месте волка стоял сам князь Ириен. Его блестящий плащ развевался во внезапном порыве ветра, а в зеркальной сфере невидящего глаза отраженно блеснул первый луч солнца. Старуха же так и осталась старухой — кожа ее казалась даже еще более иссохшей и сморщенной, но в осанке появилось что-то величественное, какое-то приглушенное сияние исходило от ее глаз и волос. Ибо хоть вода из озера бессмертия и не сделала ее бессмертной, но благодаря ей она избежала смерти от несчастного случая. Ей не была дана вечная молодость, ибо этим даром обладали только Вальрины, и она состарилась — ах, как она состарилась! — но Смерть до сих пор обходила ее стороной.

Губы старухи тронула едва заметная улыбка, и она вновь заговорила, но голос ее теперь звучал иначе да, он был стар, но состарившийся, как благородное дерево. Казалось, время стерло все его шероховатости.

— И вот наконец пришел судный день. Целую вечность наблюдали мы за вашими мучениями, ибо ваше безумие не может быть не замечено самим Безумием, как не может даже лев не заметить блоху. Вы долго страдали, и да будет вам известно, что это я уговорила князя Ириена снять проклятие с вашего города, это мне вы обязаны своим избавлением. Ибо он намеревался держать вас во власти ночных кошмаров до тех пор, пока не умрут сами боги и на тропах, по которым поднимаются они в горы, не запляшут камни. Однако я говорю: хватит. Но не жалость руководит мной, когда я освобождаю вас от ваших мучений. Я делаю это ради того ребенка, который родился в ту минуту, когда князь Ириен потерял свой глаз. Ибо, хотя прошла уже не одна тысяча лет со дня его появления, он до сих пор оставался младенцем. Он страдает во сто крат больше всех вас взятых — вместе ведь вам слышны лишь какие-то неясные шорохи, а его слух со всей силой наполняют эти звуки потусторонних кошмаров, а ведь он невинен перед нами.

Перед князем Ириеном и его смертной супругой предстала женщина с запеленутым младенцем на руках. В глазах ее светилось чувство, которое трудно описать словами. Она упала перед ними на колени, и слезы градом катились по состарившейся коже ее несостарившегося лица. Она опустила младенца на землю, а сама отошла в сторону. Почувствовав внезапный холод, ребенок раскрыл рот, чтобы заплакать, но не раздалось ни звука. Ренна подошла к нему, с интересом разглядывая дитя, ибо сама она была бесплодна. Увидев ее, ребенок скорчил рот в беззвучной гримасе. На ее душе и теле он увидел печать Вальринов, печать, преследовавшую его в кошмарных видениях с самого рождения.

Князь Ириен сделал шаг вперед и унизанной драгоценными перстнями рукой подхватил Ренну за локоть. Он опустился на колени подле испуганного младенца, который, зажмурив глазки, молотил в воздухе своими тоненькими ручонками. Ириен двумя пальцами развернул головку ребенка так, чтобы тот смотрел прямо на него. Зеркальце в выбитом глазу князя как-то странно сместилось.

Глаза младенца открылись как по команде и, не сводя взгляда с серебряной линзы в глазу Ириена, он враз успокоился и замер, открыв ротик. Не выдержав, мать бросилась к своему ребенку и схватила его на руки, взглянув на Ириена с таким укором, какого не мог доселе позволить себе никто из смертных. Оказавшись вновь на руках у матери, ребенок умиротворенно загукал, и его личико приняло свойственное всем младенцам безмятежное выражение. Мать с недоверием посмотрела на Ириена, ожидая какого-то подвоха.

Кожа на лице Ренны съежилась, точно истлевшая ткань — казалось, последние признаки жизни покидают ее ветхое тело. Они с Ириеном посмотрели друг на друга: в его взгляде читалась тревога и отчаяние, в ее — горе и одновременно облегчение.

* * *

Точно какой-то покров упал с гор, когда на востоке появился радужный диск солнца. На крыльях страха перед рассветом князь Ириен унесся в горы. Он был совершенно свободен и одинок.

Ибо Ренна осталась в деревне, скорбно сидя на разрушенной площади. Она все время смотрела на дерево, как будто ей хотелось, чтобы у этой истории был другой конец. Ликующий народ покинул улицы, и Витриан, Демон Судьбы, растаял в воздухе столбом розоватого дыма.

Приход Ренны имел еще одну цель, кроме тех двух, о которых мы уже знаем. Она состарилась во сто крат сильнее, чем может состариться обычный человек: она едва могла видеть и передвигалась со страшным трудом. И хоть на какое-то время она могла преодолеть свою немощь, вскоре напасти возвращались, с утроенной силой разрушая ее измученное тело. Поэтому она вернулась в свой родной город только с одной целью.

Она вернулась, чтобы умереть.

И вот, когда радостные горожане разошлись по своим домам, точно дети после праздничного парада, чтобы наконец насладиться безмятежным сном, на опустевшей площади осталась одинокая человеческая фигура. Под ленивыми лучами солнца бурая пыль на мостовой отливала чистым золотом. Яркий солнечный свет причинял Ренне невыносимую боль, но это было ничто в сравнении с привычными для нее страданиями.

— Скоро, — проговорила сама себе Ренна, — скоро все это кончится.

Ее голос звучал совсем тихо, когда она подбиралась все ближе и ближе к замшелым развалинам крепостной стены. Подобрав подол юбки, она медленно ступала с камня на камень своими опухшими босыми ногами. Она медленно поднималась все выше и выше, к тому месту, откуда видны были остатки кроны обожженного падением Ириена дерева. Его отделяло от края стены около десяти шагов. На какое-то мгновение Ренна замерла на самом краю каменного выступа, прикрыв бледной ладонью глаза от невероятно яркого солнечного света. Порыв ветра вдруг налетел бог весть откуда и наполнил воздухом ее одеяние, точно парус. Еще какое-то мгновение она стояла на краю обрыва, ее темный силуэт вырисовывался на фоне яркого неба, а одежды развевались за спиной, словно гигантские крылья. И тут она сначала присела, а затем бросилась вниз, прямо на колючки ветвей изуродованного дерева.

Она страшно вскрикнула, когда первая ветвь пронзила ей грудь. По мере того, как под собственной тяжестью ее тело падало дальше и дальше вниз, новые ветки одна за другой впивались в ее руки, бедра, глаза. Что-то знакомое было в этих ранах, в том, как шипели, падая на мостовую, капли ее крови и как свертывались и изгибались ветви от ее прикосновения.

Но крик, ее страшный крик! Эхом разнесся он над сонным городом, болезненный, но очищающий, как горькое лекарство. Отзвуки этого крика донеслись до самой вершины Талл Зинан, к обиталищу самих богов, которые оросили серебристым дождем, точно слезами, Ирт, и от этого дождя серебряными стали скалы и утесы Лестницы Богов. Звук его достиг и ушей демона Безумия, князя Ириена, который от горя не мог даже заплакать.

Но в своем дворце, в красном сумраке Подземного Ирта, князь Ириен склонился над огромным ларцом, сделанным из благородного иридия, в котором бурлила и рокотала материя Пустоты, Вечного Хаоса, в котором брала свое начало сила демона. И из этого ларца он вырвал сгусток бурлящей материи и руками принялся лепить из него образ Ренны, молодой и красивой и, что еще важнее, чистой и нежной. Эту форму заполнил туман из его блистающего плаща, и Ренна ожила, протянула к нему руки. Он стремительно бросился в ее объятия, прижимая ее к себе со всей своей бессмертной силой. А через его плечо туманный образ со странной улыбкой прошептал:

— Безумие не всегда злая напасть, ибо разве любовь есть не что иное, как сладкое существование, столь же случайное, как песчинка в море? Безумие — это не только кара, оно может стать и благодатью.

И призрачный образ растаял, ибо даже в царстве Подземного Ирта иллюзии недолговечны. Но к Ириену пришло безумие: Ренна по-прежнему была с ним.

Примечания

1

Непереводимая игра слов: кошмар — омоним словосочетания nightmare (ночная кобылица).

Content

Одри Дженнифер ДЕЛОНГ
СКАЗОЧНИЦА

Примечания