Александр Во

Дом Витгенштейнов. Семья в состоянии войны

Посвящается Салли

Es gibt eine Unzahl allgemeiner Erfahrungssätze, die uns als gewiß gelten. Daß Einem, dem man den Arm abgehackt, er nicht wieder wächst, ist ein solcher.

Имеется несметное число общих эмпирических предложений, которые мы считаем бесспорными.

Если у человека ампутирована рука, она уже не вырастет — одно из таких предложений.

Людвиг Витгенштейн, О достоверности, 273–274

THE HOUSE OF WITTGENSTEIN: A FAMILY AT WAR

Copyright © 2008, Alexander Waugh

All rights reserved

© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2020

Часть I

Свинство

1

Венский дебют

О Вене часто — и даже несколько назойливо — пишут как о городе парадоксов. Но если вы этого не знаете и никогда там не были, представьте себе каприччио из рекомендаций австрийского совета по туризму, пирожных с густым кремом, кружек и футболок с Моцартом, новогодних вальсов, величественных зданий со статуями, широких улиц, дам преклонных лет в мехах, электрических трамваев и липицианских жеребцов. Вену в начале XX века так не преподносили. Да ее и не преподносили вовсе. В некогда незаменимом путеводителе Марии Хорнор Ленсдейл 1902 года габсбургская столица выглядит гораздо неопрятней и динамичнее, чем в сегодняшних описаниях. Во Внутреннем городе и в центре, говорится в книге, «темно, грязно и мрачно», а в еврейском квартале «в домах непередаваемо гадко. Когда поднимаешься по лестнице, то, взявшись за перила того и гляди схватишь занозу, а стены все в липкой грязи. Зайдешь в темную комнатушку — потолок покрыт сажей, а мебель чуть ли не на голове у тебя стоит»[1].

Немцу в венском трамвае иногда не с кем было словом перекинуться: в городе жили венгры, румыны, итальянцы, поляки, сербы, чехи, словенцы, словаки, хорваты, русские, далматинцы, истрийцы и боснийцы, — и жили, по всей видимости, довольно счастливо. Американский дипломат в 1898 году пишет:

Человек, который хоть какое-то время прожил в Вене, будь он чистокровнейшим немцем, женат скорее всего на галичанке или польке, его кухарка будет родом из Богемии, нянечка — из Далмации, слуга — сербом, кучер — славянином, цирюльник — мадьяром, а гувернер его сына — французом. Большинство государственных служащих — чехи, а венгры оказывают большое влияние на государственные дела. Нет, Вена — не немецкий город![2]

За границей венцев считали добродушными, беззаботными и высокообразованными людьми. Днем средний класс проводил целые часы за разговорами в кофейнях за единственной чашкой кофе или стаканом воды. Здесь лежали газеты и журналы на всех языках. По вечерам люди наряжались, чтобы идти на танцы, в оперу, театр или концертный зал. Страстно любили всяческие представления, были беспощадны к несчастному актеру, забывшему текст, или певцу, давшему петуха, а своих кумиров обожествляли, преклоняясь перед ними. Стефан Цвейг, сам родом из Вены, вспоминал это увлечение своей юности: «В то время как в политике, управлении, в обыденной жизни все вершилось довольно спокойно и по отношению к любым недочетам были снисходительны, а к любому промаху терпимы, к произведениям искусства подходили без скидок: здесь дело шло о чести города»[3].

1 декабря 1913 года почти во всей Австрии было холодно и светило солнце. К вечеру от северных склонов Карпатских гор до покатых холмов и зеленых низин альпийских предгорий разлился туман. В Вене стояла безветренная погода, на дорогах и тротуарах было тихо и непривычно морозно. День двадцатишестилетнего Пауля Витгенштейна был полон волнения и нестерпимого напряжения.

Липкие пальцы и холодные руки — кошмар любого пианиста: малейшая влага на кончиках пальцев приводит к тому, что пальцы скользят или «сбивают», случайно ударяя две соседние клавиши одновременно. Пианист с потными пальцами становится рабом своей осторожности. Если руки слишком холодные, пальцы деревенеют. Кожа не перестает потеть из-за холода, и в самом худшем случае пальцы коченеют, но остаются скользкими от пота. Многие артисты проводят тревожные час или два перед зимним концертом, погрузив руки в горячую воду.

Концертный дебют Пауля должен был начаться в половину восьмого вечера в Großer Musikvereinssaal, благословенном месте с почти идеальной акустикой, где Брамс, Брукнер и Малер не раз слушали, как впервые исполняются их работы. Именно отсюда — из «Золотого зала» — ежегодно транслируется по всему миру новогодняя вакханалия вальсов и полек. Пауль не ожидал, что на его дебют продадут все билеты. В зале было 1654 сидячих и 300 стоячих мест. Вечер понедельника, он никому не известен, а программа непривычна для венской публики. Впрочем, он отлично знал технологию скупки билетов. В детстве мама отправила его купить 200 билетов на концерт, в котором друг семьи должен был играть на скрипке. От билетной кассы его прогнали как мошенника, прикрикнув: «Если тебе нужны билеты для перепродажи, здесь ты их не найдешь!» Пауль вернулся к матери, умоляя ее послать с этим поручением кого-нибудь другого. Впервые в жизни он стыдился своего богатства.

Если в зале будет наполовину пусто, то по крайней мере как можно больше мест должна занять дружественная публика. Он хотел произвести впечатление мощной поддержки. Семья Витгенштейн была большой и крепкой. Ожидалось, что все братья и сестры, кузины и кузены, дяди и тети придут и будут оглушительно аплодировать в конце каждого произведения независимо от того, понравилось ли им исполнение. Постояльцы, слуги и дальние родственники слуг, многие из которых никогда раньше не ходили на концерты серьезной музыки, получили билеты и обязались прийти. Пауль снял бы зал поменьше, но его предупредили, что в таком случае критики могут и не появиться. А ему нужны были Макс Кальбек из Neues Wiener Tag-blatt и Юлиус Корнгольд из Neue Freie Presse, двое самых влиятельных музыкальных критиков в Вене.

Каждую деталь заботливо предусмотрели. Концерт с Венским филармоническим оркестром обошелся бы ему вдвое дороже, чем с менее престижным Tonkünstler Orchestra, но дело было не в деньгах. «Я не стал нанимать Венский филармонический оркестр вовсе не из-за цены, — писал он позднее. — Вероятнее всего, они не станут играть так, как ты этого захочешь, и тогда ты будешь выглядеть как всадник на необъезженной лошади. А потом, если концерт пройдет с успехом, могут сказать, что это исключительно заслуга оркестра»[4]. Он выбрал Tonkünstler.

Дирижер оркестра, Оскар Недбал, был на двадцать лет старше Пауля. Ученик Дворжака, композитор и первоклассный альтист, он десять лет был дирижером Чешского филармонического оркестра, а в 1906 году присоединился к Tonkünstler Orchestra. В 1930 году, накануне Рождества, он выбросился из окна четвертого этажа гостиницы в Загребе, и больше о нем не говорили.

Программа Пауля была необычной, вызывающей и провокационной. Он хотел исполнить четыре произведения для фортепиано и оркестра подряд — четыре виртуозных концерта за один-единственный вечер. Независимо от того, ждет ли молодого пианиста успех или провал, его дебют надолго запомнится как дерзкое гимнастическое выступление.

Произведения ирландского композитора-пьяницы Джона Филда, умершего от рака прямой кишки в Москве в 1837 году, в Вене давно вышли из моды.

Сейчас «пьяницу Джона» помнят как того, кто ввел форму ноктюрна — краткого фортепианного произведения мечтательного характера, позднее популяризованную Шопеном. Слуга и повар Пауля были, вероятно, не единственными зрителями, которые никогда не слышали о таком композиторе. Даже среди знатоков в 1913 году немногие сочли бы Филда достойным «Золотого зала»: у Вены было собственное наследие, самое выдающееся из всех городов мира, и тем, кто с детства впитывал Моцарта, Гайдна, Бетховена, Шуберта, Брамса, Брукнера и Малера (все они жили в то или иное время в Вене), музыка Фил-да могла показаться в лучшем случае безвкусной диковиной, а в худшем — дурной шуткой.

В истории не осталось свидетельств того, что Пауль чувствовал перед концертом, какое у него было настроение, когда он надевал фрак, грел руки в зеленой комнате, поднимался по крутым ступеням на сцену и кланялся аудитории, состоящей из друзей, незнакомцев, критиков, наставников, учителей и слуг, — но ему никогда не удавалось справиться с нервами. Позже бывало, что он бил кулаками в стены, рвал ноты или крушил мебель в комнате в напряженные последние минуты перед выходом на сцену.

Концерт Филда из трех частей длится 35 минут.

Если Пауль сразу и не заметил, ему, вероятно, доложили впоследствии, что Юлиус Корнгольд, главный критик Neue Freie Presse, вышел из зала во время аплодисментов и не вернулся послушать, как он исполняет «Серенаду и аллегро жиокозо» Мендельсона, «Вариации и фугу на тему Черни» Йозефа Лабора или грохочущий бравурный «Концерт для фортепиано с оркестром № 1» Листа. Когда они с семьей каждый день после концерта пролистывали газеты и музыкальные журналы, это странное поведение критика, должно быть, сильно действовало им на нервы.

Людвиг, младший брат Пауля, не мог прийти на выступление — его не было в Вене. За три месяца до концерта он уехал из Англии (где изучал в Кембридже философию) и поселился в двух комнатах в доме почтмейстера в крошечной деревушке на берегу фьорда к северу от Бергена в Норвегии. Как пишет в дневнике его близкий друг, решение подвергнуть себя добровольному изгнанию было «диким и безумным». В сентябре он решил, что хочет удалиться от мира, где «постоянно чувствует презрение к окружающим и раздражает других своим нервным темпераментом»[5]. В это же самое время он страдал (как это часто бывало) от навязчивых мыслей о смерти. «Чувство, что я умру, прежде чем опубликуют мои идеи, растет с каждым днем»[6], — писал он своему учителю и наставнику в Кембридже. Через две недели потрясение побудило его действовать — он получил письмо, в котором сообщалось, что его сестра Гретль с мужем Джеромом переезжают в Лондон. «Он их не переносит и не сможет жить в Англии и постоянно терпеть их визиты», — пишет друг[7]. «Отправляюсь немедленно, — заявил Людвиг, — мой зять переезжает в Лондон, а я не вынесу, если буду так близко».

Вся семья хотела, чтобы Людвиг приехал на концерт Пауля и на Рождество, но он противился, долг подчиниться тяготил его. Семья его огорчала, прошлое Рождество прошло ужасно, он был в дурном настроении, а философская работа продвигалась с черепашьей скоростью. «К СОЖАЛЕНИЮ, я должен ехать в Вену на Рождество, — писал он своему другу. — Дело в том, что моя мать очень хочет меня видеть, так сильно, что страшно обидится, если я не приеду; и у нее сохранились такие плохие воспоминания об этом времени в прошлом году, что я не в силах отказаться»[8].

2

В это время в прошлом году

Рождество в зимнем Пале Витгенштейн на Аллеегассе в венском районе Виден традиционно превращалось в экстравагантное и торжественное действо, которому все семейство придавало огромнейшее значение, но Рождество 1912 года (за год до концертного дебюта Пауля) отличалось от всех остальных, поскольку общая энергия и энтузиазм поутихли перед мрачным осознанием того, что глава семьи (отец Пауля и Людвига — Карл Витгенштейн) — крепкий и плотный по комплекции — умирал в своей спальне наверху. Он страдал от рака языка и месяц назад лег под скальпель известного венского хирурга барона Антона фон Эйсельсберга. Чтобы добраться до пораженной части, доктору фон Эйсельсбергу пришлось сначала удалить большую часть нижней челюсти Карла. Только тогда он смог приступить к удалению лимфатических узлов шеи, дна ротовой полости и того, что еще оставалось от языка Карла после прошлых операций. Кровотечение останавливала команда ассистентов при помощи новейшей технологии прижигания электрическим током.

Всю свою сознательную жизнь Карл курил большие кубинские сигары, и продолжал курить даже после того, как семь лет назад проявились первые симптомы его болезни. Потом доктора порекомендовали ему придерживаться постельного режима. В итоге он перенес семь операций, но рак продолжал обходить каждую хитрость доктора фон Эйсельсберга, продвигаясь кружными злокачественными путями от щитовидки к уху и горлу, и в конце концов к языку. Последняя операция прошла 8 ноября 1912 года. Эйсельсберг предупредил, что есть риск смертельного исхода, и за день до того, как врачи начали точить инструменты, Карл с Леопольдиной удалились в сумрак роскошного Musiksaal. Он взял скрипку, она села за фортепиано, — вместе они играли самые любимые произведения Баха, Бетховена и Брамса, долго, без слов прощаясь друг с другом.

На следующее утро в центре простой, хорошо освещенной операционной с сияющей плиткой доктор фон Эйсельсберг удалил опухоль из ротовой полости Карла. Возможно, ему наконец удалось уничтожить последние следы рака, но для Карла — вялого, онемевшего и ослабленного вторичной инфекцией — было слишком поздно. Он уехал из клиники, чтобы умереть дома. Итак, в Рождество 1912 года, обессилевший, он лежал в лихорадке, а семья собралась вокруг в мрачном ожидании.

3

Мятеж Карла

Гермина (произносится Герми́на), по-домашнему — Мининг, была первым и самым любимым ребенком из девяти детей Карла; ее назвали в честь дедушки, Германа Витгенштейна. Ее рождение отмечает поворотную точку на пути к успеху в делах Карла, и потому он всегда относился к ней как к талисману. Когда он умирал, ей было тридцать девять лет, она никогда не была замужем и до сих пор жила дома, находясь в полном его распоряжении. Она была замкнутой и сдержанной, с неестественно прямой осанкой, скованными движениями; те, кто плохо знал Гермину, могли счесть ее высокомерной и даже надменной. На самом деле она была весьма неуверенной в себе и чувствовала себя неловко в компании незнакомцев. Когда на обед пришел Брамс и ей разрешили сесть с ним за стол для почетных гостей, она так разволновалась, что убежала из комнаты и провела почти весь вечер в одной из уборных Пале — ее тошнило. На фотографиях юная Гермина выглядит проворной, женственной, может быть, даже хорошенькой, но из-за безотчетной потребности в уединении она всегда с подозрением относилась к мужчинам. Говорят, в лучшие времена у нее была пара поклонников, но ни один из них не оказался достаточно пылким, чтобы лишить ее девственности.

С годами она отдалилась ото всех, кроме самого близкого дружеского и семейного круга. Улыбка все реже появлялась на ее лице, она была нелюдимой, собранной, настороженной и педантичной. Даже в самые жаркие дни Гермина ходила в мрачных закрытых платьях, гладко зачесывала волосы назад и сворачивала конский хвост в пучок на затылке. Большие уши и заметный выступающий нос она унаследовала от отца. В последние годы жизни она походила на статного армейского офицера, наслаждающегося ранней отставкой, наподобие капитана фон Траппа в «Звуках музыки».

Несмотря на стеснительность, Гермина была талантливым пианистом и хорошей певицей, но больше всего она любила рисовать. В начале 1890-х годов, когда отец купил Пале (за 250 000 флоринов у обанкротившегося застройщика, который построил его для себя двадцать лет назад), Гермина вдохновила его начать собирать коллекцию произведений искусства и помогала ему в этом. Сначала ей позволяли выбирать работы и решать, где и как их можно выставить — отец в шутку называл ее в те дни «мой арт-директор», — но как только он взял дело в свои руки, она понемногу уступила позиции и вскоре превратилась лишь в тень деспотического отца-энтузиаста. Впрочем, она оставалась его ближайшим соратником, ездила с ним в утомительные поездки, инспектируя его фабрики и мельницы по всей империи Габсбургов, устраивала его деловые приемы, предлагала многочисленные улучшения в охотничьем поместье в горах. За несколько недель до последней операции она терпеливо сидела у его постели, записывая автобиографические заметки, которые он диктовал ей, срываясь в хрипящее стаккато одышки:

1864. Порекомендовали покинуть школу и учиться до выпуска в частном порядке.

Убежал из дома в январе 1865 года.

Два месяца жил в съемной комнате на Крюгер-штрассе.

Взял с собой скрипку и 200 флоринов, которые принадлежали сестре Анне.

Увидел в газетном объявлении просьбу молодого студента о помощи и дал ему денег в обмен на паспорт.

На границе, в Боденбахе, власти потребовали все паспорта. Пришлось ждать в большой комнате.

Был вызван лично для обыска двумя пограничниками. Фальшивый паспорт прошел проверку[9].

Так называемая рекомендация покинуть школу была тем, что немцы и австрийцы называют consilium abeundi, — Карла фактически исключили. Герман Христиан Витгенштейн, которого часто приводила в ярость нерасторопность сына, в этот раз пытался сдержать упреки. Карл всегда давал повод для беспокойства, всегда был несговорчивым, упрямым и трудным ребенком, «себе на уме», и возникало немало ситуаций, когда приходилось его наказывать, — к примеру, однажды он заложил свою скрипку, чтобы купить стеклорез, в другой раз подкрутил что-то в башенных часах так, что те стали бить каждые пятнадцать минут и будили домашних через равные промежутки времени всю ночь; а как-то «одолжил» один из отцовских экипажей и повез сестру с ее другом кататься, но гнал слишком быстро, и экипаж разбился на мосту, так что приятель сестры сломал нос. Что уж говорить про тот случай, когда он убежал из школы в соседний город Клостернойбург? Ему было всего одиннадцать, и он выбросил дорогое пальто, чтобы сойти за уличного мальчишку. Когда Карл попрошайничал у дверей кофейни, его узнал мэр города. Его приютили на ночь, а наутро вернули разъяренным родителям.

Герман любил и всячески баловал старшего сына Пауля, тайком подсовывал ему подарки и воспитывал наследником своего состояния, но с Карлом, третьим сыном, он никогда не ладил. С самого начала они относились друг к другу прохладно и с недоверием, враждовали, и так продолжалось до смерти Германа в мае 1878 года. Гермина говорила, что отец и дед различались по характеру. Они были слишком разные, «как мел и сыр», сказали бы англичане, Tag und Nacht (как день и ночь), выразилась она. Карл был веселым, непредсказуемым и свободолюбивым, Герман — нудным, скупым и бескомпромиссным. Во всем остальном они были похожи: оба властные и неуступчивые, они враждовали не на шутку скорее из-за сходных недостатков, чем из-за различий.

Во второй раз Карл сбежал неожиданно, без предупреждения и объяснения причин. Стоял январь 1865 года. Ему было семнадцать. Сначала подумали, что произошел несчастный случай. Подморозило, мела страшная метель. Вену сковал лед, и все дороги, ведущие в город, занесло глубокими сугробами. Фотографию Карла раздали полицейским, те уверенно предсказывали скорое возвращение, но дни складывались в недели, недели превращались в месяцы, а Карла все не могли найти. Напряжение в семье Витгенштейн выросло настолько, что скоро никто не осмеливался даже упомянуть имя мальчика при родителях.

Из пограничного пункта в Боденбахе Карл держал путь в порт Гамбурга и там поднялся на борт корабля, следующего в Нью-Йорк. Он прибыл туда в начале весны, у него не было за душой ни гроша, только одежда, в которой он приехал, и дорогая скрипка в руках. Поначалу он устроился работать официантом в ресторан на Бродвее, но через пару недель ушел, чтобы выступать с группой бродячих музыкантов. Из-за убийства президента Линкольна 14 апреля в театре Форда во всех штатах запретили театральные и музыкальные представления, и группа Карла распалась. Вскоре он уже перегонял баржу, груженную прессованной соломой, из Нью-

Йорка в Вашингтон, и остался там на полгода, подавая виски в переполненном Nigger-bar.

Главной задачей было отличить одного черного от другого, чтобы понять, кто платил, а кто нет. Владелец бара сам не различал черных.

Впервые прилично заработал.

Одетый с иголочки вернулся в ноябре в Нью-Йорк и в первый раз написал домой[10].

Память подводила умирающего. На самом деле первое письмо — несколько скупых строк — он отправил тремя месяцами раньше, в сентябре 1865 года, слуге Витгенштейнов, с которым он дружил. Результат не заставил себя ждать: на него обрушился шквал писем от братьев и сестер, от матери из Вены, но ничего — от отца: Карл так и оставался у него в немилости. Сначала отвечать было стыдно, но его молчание побудило сестру написать письмо, умолявшее поговорить с родителями. Карл написал, но не им, а ей: «Я не могу писать родителям; раз я не осмелюсь сейчас предстать перед ними и попросить у них прощения, то уж тем менее я способен сделать это на бумаге, которая стерпит все и не покраснеет. Я сделаю это, когда подвернется случай показать им, что я исправился»[11].

Месяцами ситуация не сдвигалась с мертвой точки, но мать, жаждущая получить хоть словечко от блудного сына, забрасывала его письмами и денежными переводами. Карл все еще не мог решиться ей ответить. 30 октября он написал брату Людвигу (которого в семье звали Луис):

Мамино письмо меня ужасно обрадовало. Когда я читал его, у меня так билось сердце, что я едва мог продолжать… Сейчас я разношу еду и напитки. Ра-

бота нетрудная, но нужно держаться до 4 утра… У меня только одно желание — ты, вероятно, его уже угадал, — наладить отношения с отцом. Когда я займусь бизнесом, то напишу ему, но здесь вести бизнес очень сложно, так что не удивляйся, что я все еще не нашел другую работу[12].

Карл устал и душевно, и физически. Он впал в депрессию и шесть месяцев страдал от ужасной диареи (возможно, дизентерии), отчего совершенно пал духом и исхудал. С большим трудом он собрался с силами и написал матери:

Можешь считать меня негодным сыном, ведь я благодарю тебя только теперь, когда получил столько твоих писем, а сам не писал, но я никак не могу обрести внутренний покой, который нужен, чтобы написать родителям. Каждый раз, когда я думаю о тебе и о братьях и сестрах, я чувствую стыд и сожаление… Дорогая мама, пожалуйста, поговори с отцом обо мне и будь уверена в искренней признательности твоего сына[13].

О прямой переписке с отцом пока не шло и речи, по крайней мере до тех пор, пока он не найдет себе работу получше, чем барменом. Вернувшись из Вашингтона в Нью-Йорк, он стал давать уроки математики и скрипки в христианской школе на Манхэттене, но, не справившись с учениками, ненадолго устроился ночным сторожем в приют для обездоленных детей в Вестчестере. После этого он пошел преподавать в небольшом колледже в Рочестере, там хорошо кормили и платили приемлемое жалование — впервые с тех пор, как он прибыл в Америку. Только теперь он снова мог думать о Вене и об отце.

4

Предприниматель

Весной 1866 года Карл вернулся из Нью-Йорка. Его не ждал оркестр и красная ковровая дорожка, да и сам вид его только усугублял страдания, причиненные семье его побегом. Выглядел он ужасно — тощий, в поношенной одежде, сам не свой, — и изъяснялся на смеси ломаного немецкого и сленга янки.

Мать предупреждала Карла в письмах, что по возвращении от него ждут, что он займется сельским хозяйством. «Если отец непременно настаивает, чтобы я работал на ферме, я, разумеется, этим займусь», — писал Карл брату Луису[14]. Все еще в немилости, едва приехав, он отправился на одну из арендованных ферм отца недалеко от маленького торгового городка Дойчкройц, который в то время был частью немецкой западной Венгрии. Его отослали туда, чтобы он восстановил силы и проникся энтузиазмом по отношению к деятельности отца.

Герман Витгенштейн не был фермером в привычном смысле этого слова: он в жизни не вспахал ни единого поля и не подоил ни одной коровы. Успехом в делах он был обязан партнерству с родственниками, богатыми венскими торговцами Фиг-дорами. Ко времени рождения Карла в 1847 году Герман торговал шерстью и жил в деревне Голис недалеко от Лейпцига в Саксонии. Через четыре года они с женой и детьми переехали в Австрию: там он выступал в роли посредника или управляющего недвижимостью, превращая обветшавшие поместья безответственных аристократов в процветающие имения в обмен на проценты от прибыли. Деньги, вырученные от этого дела, а также от сотрудничества с Фигдорами (те торговали углем, зерном, лесом и шерстью — товарами из этих поместий), он благоразумно инвестировал в собственность в Вене.

Несмотря на крайнюю скупость, Герман с семьей жили «подобающе». В Австрии он снял знаменитый дворец в Бад-Фёслау, через три года переехал в огромный, похожий на куб дворец с башнями в Фёзендорфе в девяти милях к югу от Вены (теперь там ратуша и музей велосипедов). Позже он занял основную часть арендованного дворца в Лаксенбурге, изначально построенного для канцлера императрицы Марии Терезии, Антона фон Кауница. Младшая дочь Германа, Клотильда (она закончила свои дни затворницей, став в Париже морфинисткой) — единственная из одиннадцати детей, кто родился в Австрии. Карл был шестым ребенком и третьим, самым младшим, сыном.

Герман Витгенштейн никогда не осыпал детей деньгами, он был уверен, что они сами должны пробить себе путь в жизни. Он считал Карла самым бестолковым из трех сыновей, но строгая экономия вместе с непрерывным осуждением и пренебрежением к способностям Карла привели только к тому, что в ожесточенном сердце мальчика разгоралось непреклонное желание доказать, что отец ошибается.

Под конец карьеры Карлу нравилось, что его называют «человеком, который сделал себя сам», хотя это определение верно лишь отчасти. Огромное состояние он заработал, конечно, при помощи своей энергии и деловой хватки, но, как и многим soi-disant[15] «селф-мейд» людям, Карлу следовало бы принять во внимание, что он женился на весьма обеспеченной леди, без чьей щедрой поддержки на начальном этапе пути от наемного работника до владельца капитала он мог никогда не добиться успеха.

Историю роста Карла Витгенштейна от американского бармена-бунтаря до австрийского «стального магната-мультимиллионера» проследить несложно. Проведя год на ферме в Дойчкройце, он поступил в Высшую техническую школу в Вене, усваивая только те знания, которые, как Карлу казалось, пригодятся ему впоследствии, пропуская вечерние лекции и работая за гроши, чтобы набраться опыта, на фабрике Staatsbahn (Национальной железнодорожной компании). В 1869 году он ушел из университета, так и не получив диплом, и следующие три года работал в разных местах: помощником инженера-конструктора на морской верфи в Триесте; в турбиностроительной компании в Вене; на венгерской северо-восточной железной дороге в Сатмаре и Будапеште; на сталелитейном заводе Neufelch Schoeller в Тернице и, наконец, в курортном городе Теплице, где его сначала взяли на неполный рабочий день — помогать разрабатывать проект нового железопрокатного завода. Управляющий взял Карла из уважения к фамилии и не ждал от него многого, но вскоре, благодаря энергичности, оригинальности мышления и способности быстро решать любые деловые вопросы и инженерные проблемы, Карл получил на заводе полную ставку.

Наконец-то почувствовав себя в безопасности, с годовым окладом в 1200 гульденов, он решился просить руки своей возлюбленной. Леопольдина Кальмус была сестрой женщины, которая снимала крыло дворца в Лаксенбурге. Мать Карла прохладно приняла весть о помолвке сына, сомневаясь, что из него выйдет хороший муж. Будущей невестке она написала: «У Карла доброе сердце, но он слишком рано покинул родительский дом. Что касается финальных штрихов его воспитания, надежности, последовательности, самообладания — всему этому, я надеюсь, он научится рядом с вами»[16].

Герман, которому еще только предстояло встретиться с мисс Кальмус, выказывал меньше одобрения. Покойный отец невесты был виноторговцем. Она была наполовину еврейка и к тому же католичка, разом оскорбив и его протестантскую мораль, и антисемитский настрой. На самом деле Леопольдина была дальней родственницей жены Германа, миссис Витгенштейн — обе вели свое происхождение от раввина Исаака Брилина, жившего в XVII веке, но Герман тогда мог этого и не знать. В любом случае он давно наказал детям не вступать в брак с евреями. Из одиннадцати детей не послушался только Карл. Герман имел законное право запретить свадьбу, и Карлу надлежало попросить разрешения отца на брак. Он последовал правилам, но так небрежно и бесцеремонно, что привел отца в ярость.

Герман лежал в постели, жалуясь на боль в пояснице, когда сын в хорошем настроении приехал из Теплице. Карл предложил сделать массаж, чтобы унять боль, и едва отец принял горизонтальное положение, издавая стоны в подушку, Карл как бы невзначай обмолвился, что он проездом в Аусзе, где хочет сделать мисс Кальмус предложение. Поднимался ли в тот момент вопрос о ее вероисповедании, история умалчивает, но когда Карл стал превозносить красоту и добродетели будущей невесты, Герман резко оборвал его. «Все они поначалу такие, — сказал он, — пока не сбросят овечью шкуру!»[17]Лишь когда о помолвке объявили официально, старик написал невестке:

Дорогая мисс,

мой сын Карл, в отличие от его братьев и сестер, всегда, с самого раннего детства, следовал собственному пути. В конце концов, может быть, это не такой уж и серьезный недостаток. Он даже попросил моего согласия на помолвку — правда, когда уже ехал просить вашей руки. Раз он вас так хвалит, и раз его сестры горячо его поддерживают, я не чувствую себя вправе чинить вам препятствия, и могу только желать, чтобы ваши мечты и надежды на счастливое будущее сбылись. Примите пока такое выражение моего искреннего расположения к вам, по крайней мере пока не представится возможность встречи.

Искренне ваш

Г. Витгенштейн[18]

Карл и Леопольдина поженились в день Святого Валентина, 14 февраля 1874 года, в капелле знаменитого венского католического Собора Святого Стефана. День был ветреный. На крыше собора сияла, как чешуя экзотической рыбы, разноцветная полированная черепица, а высоко на фронтальном портале среди резных фигур, олицетворяющих уродство и зло, лик еврея в pileum cornutum[19]будто бы искоса поглядывал на входящих Германа и гостей. Когда обряд был завершен, все собрались поприветствовать жениха и невесту — но Карл, придя в ярость от нерасторопности кучера, двинул кулаком в окно экипажа, с криком: «Какого черта! Ты вообще собираешься ехать?»[20]От удара разбилось стекло, и он порезал руку; кровь капала на чистый пол экипажа.

Молодожены уехали жить в Айхвальд, недалеко от Теплице, но проработать с хорошим окладом Карлу удалось не так долго, как он ожидал. Вскоре он оказался в эпицентре внутреннего конфликта, на пике которого уволился, протестуя против грубого отношения председателя правления к его другу, управляющему директору. Год он оставался без работы (как раз в это время родилась Гермина), а летом 1875 года подрабатывал инженером в одной венской организации. Когда Карл год провел в столице, враг-председатель сам уволился из Теплице, и Карла восстановили в прежней компании, на этот раз с местом в правлении. Завод находился в бедственном положении, но Карл смог переломить ситуацию, в острой конкуренции отвоевав крупный заказ на железнодорожные рельсы у Круппа. Для этого он преследовал русского финансиста, строителя железных дорог Самуила Полякова, который как раз был в поездке по Европе, и убедил его купить более легкие и дешевые рельсы, чем у конкурентов. Для войны с турками русским нужны были рельсы для проведения военной кампании на Балканах. По условиям сделки Карл должен был производить рельсы до тех пор, пока Поляков не телеграфирует, что пора остановиться. Когда это указание наконец-то поступило, Карл сообщил русским, что во дворе завода сложено несколько тысяч готовых к отправке рельсов — ложь, конечно, но она гарантировала, что и финальный платеж будет гораздо больше.

В бизнесе Карл был игроком: размерами своего огромного состояния он был равно обязан как тяжелой работе и живой интуиции, так и успеху рискованных предприятий. Он давал обещания, не зная, сможет ли он их исполнить, соглашался покупать компании и акции на деньги, которых у него не было; выставлял на продажу то, что уже обещано другим клиентам. В конечном счете он всегда полагался на свой ум, помогавший ему выпутываться из проблем, которые сам же себе и создал. «Промышленник должен рисковать, — писал он. — Нужно быть готовым поставить на карту все, если потребуется, даже рискуя не получить желаемых результатов, потерять все и начать с нуля»[21].

В 1898 году, в 51 год он вернулся в Вену после долгого отпуска за границей и объявил, что уходит из бизнеса. Тут же он сложил все свои директорские полномочия и ушел со всех управляющих позиций, и в последующие годы внимательно следил за тем, что происходит в промышленности, из своего кабинета на Крюгерштрассе, двери которого были постоянно открыты, «чтобы министр торговли всегда мог заскочить за советом». На момент отставки он находился на пике карьеры. За все время он успел побывать владельцем и главным акционером Богемской горнодобывающей компании, Пражской железоделательной компании, сталелитейного завода в Теплице, Альпийской горнодобывающей компании, хозяином фабрик поменьше, металлопрокатных предприятий, шахт и рудников по всей империи. Он занимал места в правлениях минимум трех крупных банков и компании, производящей боеприпасы, владел великолепными и ценными коллекциями мебели, произведений искусства, фарфора и подлинных музыкальных рукописей-автографов, которые хранил в трех своих главных австрийских резиденциях.

До тех пор пока позволяло здоровье, Карл посвящал часть освободившегося времени личным увлечениям — охоте, стрельбе, фехтованию, верховой езде, оценке и коллекционированию произведений искусства, писал статьи о бизнесе и экономических вопросах, играл на скрипке, летом долго гулял по альпийским лугам. Бессмысленно строить предположения, сколько у него было денег. Карл Менгер, его двоюродный брат, писал, что состояние Витгенштейна до Первой мировой войны «оценивалось в 200 миллионов крон, что сопоставимо по меньшей мере с тем же количеством долларов после Второй мировой войны»[22]. Но эти цифры бессмысленны. Он был колоссально богат.

5

Брак с наследницей

Джером Стейнбергер был сыном обанкротившегося импортера лайковых перчаток из Нью-Йорка[23]. Его отец, Герман, совершил самоубийство в Рождество 1900 года. Одна из теток со стороны Стейнбергеров бросилась в реку Гудзон. Считается, что его дядя, Якоб Стейнбергер, тоже покончил с собой в мае 1900 года. Джером предпринимал отчаянные попытки спасти семейное дело, но потерпел поражение, сменил фамилию на Стонборо и пошел на гуманитарный факультет чикагского колледжа. Его отец, иммигрант из Нассау в Саксонии, по слухам, застраховал свою жизнь на сто тысяч долларов. Сестра Айме вышла замуж за Уильяма, белую ворону в могущественном клане Гуггенхаймов[24].

В 1901 году, называя себя «доктор Стонборо», Джером впервые съездил в Вену, а через год вернулся изучать медицину. Неизвестно, где и как он обратился из иудаизма в христианство (и так ли это), но 7 января 1905 года, через три месяца после еврейской свадьбы его сестры в Нью-Йорке, он снова был в Вене, и в один из самых холодных дней в истории Австрии дрожал перед алтарем протестантской церкви на мощенной булыжником Доротеергассе рядом с высокой, нервной 22-летней венской невестой.

Друзья звали ее Гретль, хотя при крещении ей дали имя Маргарита, и на самом деле ее должны были звать на английский манер — Маргарет. Она была младшей дочерью Карла и Леопольдины Витгенштейн. Среди ее родственников были судьи, военные, врачи, ученые, покровители искусств и государственные чиновники — и все выдающиеся. К стенам церкви над тем местом, где они с Джеромом обменялись клятвами, были прикреплены три полированные дощечки: «Да приидет Царствие твое», «Блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его» и «Все дышащее да хвалит Господа. Аллилуйя!»

Почему у Джерома и Гретль возник романтический интерес друг к другу, непонятно. Она была из музыкальной семьи, он — нет; она искала общения, он по возможности избегал его. Впрочем, оба питали стойкий интерес к наукам и медицине: она в подростковом возрасте вышила подушку для своей спальни, изобразив на ней человеческое сердце с коронарными сосудами и артериями. После банкротства отца, должно быть, Джерома вдохновляла перспектива получить доступ к ее огромному наследству — в конце концов, она была дочерью одного из самых богатых людей империи Габсбургов. Возможно, ее, в свою очередь, привлекли в нем нетерпеливость, властность, волевой характер, непредсказуемое настроение — что очень напоминало ей отца. Такие предположения по поводу Гретль и Джерома, возможно, не очень справедливы, но между Джеромом Стонборо и Карлом Витгенштейном существовало явное сходство, и даже если Джером намеревался жениться на Гретль не из-за состояния, он явно оценил роскошный, переполненный сокровищами дворец ее отца в Вене.

Гретль была на девять лет младше и на несколько дюймов выше американского мужа, тщедушного темноглазого брюнета. Глядя на сохранившиеся фотографии, ее не назовешь красавицей, по крайней мере в обычном значении этого слова, но фотоискусство могло быть к ней несправедливо: многие, знавшие ее лично, считали ее весьма и весьма привлекательной. «Она обладала „необычной“ красотой, — говорит один, — и была элегантной на экзотический лад. Арки волос надо лбом делают ее внешность неповторимой»[25]. Густав Климт попытался ухватить эти неуловимые нюансы в полноростовом портрете, заказанном миссис Витгенштейн незадолго до свадьбы дочери.

Гретль возненавидела картину, она ругала Клим-та за то, что он «неточно» изобразил ее рот, что она позже исправила при помощи другого, менее известного художника. Но и тогда картина ей не понравилась, поэтому она бросила ее пылиться на чердаке. Посетители Новой Пинакотеки в Мюнхене, где картина находится сейчас, могут сами поразмышлять, почему натурщица была так разочарована. Они могут указать на темные круги под глазами Гретль, которые выдают ее усталость, сомнения, возможно, испуг. Можно отметить, что она стоит напряженная, расстроенная, в пышном, не слишком ей идущем белом шелковом платье с открытыми плечами, указать на бледность ее рук, нервно сплетенные на животе пальцы. Внимательно изучив ее портрет, посетитель никогда не узнает причин всего этого — причин, не связанных с опасениями по поводу ее замужества или даже со стеснительностью, с которой она позирует перед сексуальным хищником Климтом. В мае 1904 года, когда Климт начал работу над картиной, брат Гретль, самый близкий ей по возрасту, добрый товарищ детства, неожиданно театрально, напоказ принял яд.

6

Смерть Рудольфа Витгенштейна

На момент смерти Рудольфу Витгенштейну, которого в семье звали «Руди», исполнилось 22 года, он был студентом-химиком в Берлинской академии. По общему мнению, он был интеллигентным, образованным, привлекательным молодым человеком, страстно увлекался музыкой, фотографией и театром. Летом 1903 года, обеспокоенный одной из особенностей своей личности, которую он сам назвал «мои извращенные пристрастия»[26], он искал помощи у Научно-гуманитарного комитета, благотворительной организации, которая боролась за отмену 175-й статьи уголовного кодекса Германии — драконовского закона против die widernatürliche Unzucht (неестественных сексуальных актов). Комитет публиковал ежегодный отчет о своей деятельности под витиеватым названием Jahrbuchfür sexuelle Zwischenstufen unter besonderer Berüchsichtigung der Homosexualität («Ежегодник транссексуальности и особых вопросов гомосексуальности»), и в одном из выпусков известный сексолог, доктор Магнус Хиршфельд детально описывает конкретные проблемы неназванного студента-гомосексуала в Берлине. Руди, боясь, что по этой статье его узнают, немедленно устремился к фатальному исходу. Такова, по крайней мере, одна из версий. Нижеописанные факты менее спорны.

2 мая 1904 года в 21:45 Руди зашел в бар-ресторан на Браденбургштрассе в Берлине, заказал два стакана молока и поесть. Ел он, заметно волнуясь. Поужинав, он попросил официанта передать пианисту бутылку минералки с просьбой сыграть популярные куплеты Томаса Кошата Verlassen, verlassen, verlassen bin ich:

Покинут, покинут, покинутый я!

Как камешек брошенный я без тебя,

В слезах на коленях в часовне моей

Я буду молиться при свете свечей.

В лесу есть полянка, где много цветов,

Там спит моя радость, вот только любовь

Не в силах ее никогда оживить,

И век без нее мне покинутым быть.

Как только раздалась музыка, Рудольф достал из кармана мешочек с бесцветными кристалликами и растворил их в стакане молока. Если проглотить цианистый калий, он моментально вызывает агонию: в груди все сжимается, в горле ужасно жжет, кожа бледнеет, начинаются рвота, кашель и конвульсии. Через две минуты Рудольф откинулся на стуле без сознания. Хозяин послал посетителей привести врачей. Пришли трое, но было уже слишком поздно.

На следующий день в новостной заметке в газете говорилось, что на месте происшествия нашли несколько предсмертных записок. В одной из них, адресованной родителям, Руди признавался, что убивает себя от горя из-за смерти друга. Два дня спустя его останки забрали из берлинского морга в Вену, и там без почестей похоронили. Боль и унижение его отца, Карла, трудно передать. Не успели похороны закончиться, как он погнал все семейство с кладбища, запретив жене даже оглядываться на могилу. В дальнейшем ни жене, ни другим членам семьи не разрешалось упоминать имя Рудольфа в его присутствии.

Через восемь месяцев после похорон, когда Гретль с новоиспеченным мужем выходили из церкви, в которой только что обвенчались, невеста передала замерзший свадебный букет надежному другу с просьбой отнести туда, где похоронен ее брат, и рассыпать цветы в память о нем на его могиле.

7

Трагедия Ганса

Решение Карла запретить говорить о Рудольфе было продиктовано не отсутствием чувств по этому поводу, а их избытком: если дать им волю, они окажутся разрушительными. Присутствовали и практические соображения: он хотел, чтобы семья сплотилась и не горевала, чего можно было достичь только жестким запретом. Но если он собирался объединить домочадцев, трудно было придумать что-то хуже цензуры. В доме из-за запрета повисло невыносимое напряжение, дети отстранились от родителей, и исправить это уже не удастся никогда. Карла за глаза обвиняли в том, что он чрезмерно давит на сыновей, заставляя их выбрать профессию, куда обязательно входили бы две дисциплины, которые помогли ему сколотить состояние — инженерное дело и бизнес. Фрау Витгенштейн, Леопольдину (или Польди, как ее звали в кругу семьи) дети обвиняли в том, что она не могла противостоять мужу-тирану, что она нерешительна и пуглива, как мышка. Больше чем через сорок лет после смерти брата Гермина с горечью писала:

Когда мой семилетний брат Руди сдавал вступительные экзамены в школу, он расстроился и испугался, когда экзаменатор сказал матери: «Он очень нервный ребенок, вам нужно быть к нему повнимательней». Я часто слышала, как это высказывание повторялось с иронией, словно какой-то абсурд. Мать не могла всерьез предположить, что ее ребенок может быть слишком нервным, для нее это было немыслимо[27].

Разговоры о самоубийстве Рудольфа в семье из-за отцовского запрета превратились в тайные совещания, отчего факты со временем исказились по принципу испорченного телефона. Например, ходили слухи, что он покончил с собой из-за того, что изнеженное венское воспитание не подготовило его к сложностям студенческой жизни в Берлине; или что отец запретил ему учиться на актера, или что он подхватил венерическую болезнь, от которой тронулся умом. Среди множества предположений ходило немало нелепиц, и все же это ничто по сравнению со сплетнями, связанными с исчезновением еще одного брата, Иоганнеса (его называли Ганс).

Как сказал бы Оскар Уайльд: «Потерю одного сына еще можно рассматривать как несчастье, но потерять двоих похоже на небрежность». Как ни странно, самоубийство Руди не первая трагедия в доме Витгенштейнов: двумя годами ранее старший сын Карла, Ганс, исчез без следа. Это тоже запрещалось обсуждать.

На детских фотографиях у Ганса угловатая голова и заметное косоглазие, по всей видимости, он был немного слабоумным. Сегодня сказали бы, что у него «синдром саванта»: это отсталый ребенок с необычайным даром в одной области, например, обладающий поразительной памятью или умеющий быстро считать в уме. Ганс был болезненно застенчив, с богатым внутренним миром. Крупный и неуклюжий, упрямый и с трудом поддающийся воспитанию, он был, по мнению старшей из сестер, «очень особенным ребенком». Первое сказанное им слово было «Эдип».

С раннего детства он испытывал странное влечение переводить внешний мир в математические формулы. Однажды вечером, когда он еще был ребенком, они с сестрой гуляли по Городскому парку Вены. Увидев красивую беседку, он спросил, может ли она представить, что беседка сделана из алмазов. «Да, — ответила Гермина. — Как было бы здорово!»

«Позволь-ка», — сказал он и уселся на траве, пытаясь сопоставить годовой доход южноафриканских алмазных шахт со всеми богатствами Ротшильдов и американских миллиардеров, мысленно измерить всю беседку целиком, включая орнамент и чугунные кружева, и медленно и последовательно построить изображение, пока — внезапно — не остановился. «Я не могу продолжать, — признался он, — поскольку не могу представить алмазный павильон выше вот такого», — он поднял руку на высоту около метра над землей. — «А ты можешь?»

«Конечно, — ответила Гермина. — А что не так?»

«Ну, нет таких денег, чтобы купить еще больше алмазов».

При всей своей математической смекалке Ганс питал неизменный интерес к музыке, и здесь он был феноменально талантлив. В четыре года он мог определить эффект Доплера в падении на четверть тона высоты звука проносящейся мимо сирены; в пять он бросился на землю в слезах с криками: «Не так! Не так!» — когда два духовых оркестра на разных концах длинной карнавальной процессии одновременно играли два марша в разных тональностях. Когда семья отправилась на концерт знаменитого Joachim Quartet в Kleiner Musikvereinssaal, Ганс отказался идти. Его не интересовали музыкальные интерпретации, вместо этого он лежал дома на полу, разложив перед собой партитуру концерта. И хотя он ни разу не слышал произведения, он смог, просто изучив партии по отдельности, создать в уме ясное представление о том, как будут звучать вместе четыре музыкальные линии, и благодаря этому сыграть все произведение по памяти на фортепиано родителям, когда они вернулись.

Несмотря на то что Ганс был левшой, он достойно играл на скрипке, органе и фортепиано. Юлиус Эпштейн, учитель Малера и известный преподаватель фортепиано в Венской консерватории, однажды назвал его «гением», но всю искусность и проблески тепла в исполнении Ганса портили чрезмерная порывистость и непроизвольные всплески напряжения, типичные для его характера с ранних лет. Гермина, объясняя их напряженной, закипающей атмосферой дома Витгенштейнов, заключила:

Это трагедия, что наши родители, несмотря на их высокую нравственность и чувство долга, так и не смогли добиться гармонии в отношениях друг с другом и с детьми; это трагедия, что сыновья так отличались от отца, будто он взял их в сиротском доме! Он испытал, по-видимому, горькое разочарование, что никто не последовал его примеру и не продолжил работу всей его жизни. Одно из самых больших отличий — и самое трагичное — заключалось в том, что сыновьям с детства не хватало его энергии и воли к жизни[28].

Так что же на самом деле случилось с Гансом? Короткая заметка в Neues Wiener Tagblatt от 6 мая 1902 года гласит: «Промышленника Карла Витгенштейна постигло ужасное несчастье. С его старшим сыном Гансом (24 лет), находившемся на учебе в Америке около трех недель, произошел несчастный случай при катании на каноэ»[29]. По дате этой короткой заметки можно предположить, что Руди выбрал вторую годовщину «ужасного несчастья» с братом в качестве знаменательной даты, подходящей, чтобы покончить с собственной жизнью в Берлине. Но если Ганс действительно убил себя 2 мая 1902 года, Витгенштейны еще долго открыто этого не признавали, и эту краткую заметку, в которой ничего не говорится о дальнейшей судьбе Ганса, ни в коей мере нельзя считать последним словом на эту тему. С тех пор в семье ходило множество домыслов. Одни говорили, что он бежал в Америку, другие — что в Южную Америку; кто-то сообщает, что в последний раз его видели в Гаване на Кубе. Его имени нет ни в одном из сохранившихся списков пассажиров. Возможно, Ганс уехал по фальшивому паспорту. Известно, что когда ему было двадцать с небольшим, отец отправлял его поработать на заводы в Богемии, Германии и Англии, где он должен был взять на себя обязанности и ответственность, которым отчаянно противился, и из такой работы он не сумел извлечь никакой пользы для себя. Вместо того чтобы работать, он предпочитал заниматься музыкой.

Когда Ганс возвращался домой, раздоры с отцом разгорались с новой силой. Карл был страшен даже в хорошем настроении. Гретль писала в дневнике: «Частые шутки отца кажутся мне не веселыми, а только опасными»[30]. Карл, плохо разбиравшийся в людях, страстно желал, чтобы старший сын преуспел в бизнесе, стал блистательным предпринимателем и промышленником, напоминал высокими достижениями его самого; но когда высоко воспаряешь, кажешься крошечной точкой тем, кто не может летать. Карл, хотя сам любил музыку, не выносил болезненной одержимости сына и в конце концов позволил ему играть на музыкальных инструментах только в строго обозначенные часы. Юношеский мятеж Карла против отца привел его к большому успеху в делах, но неосмотрительно было ожидать от Ганса того же пыла, и недальновидно считать, что неослабевающее отцовское давление на такого юного, беспечного и незрелого парня может привести к каким-либо иным результатам, кроме катастрофичных.

Все сходятся во мнении, что в 1901 году Ганс сбежал от отца за границу. К двадцати годам он располнел, увлекся мрачной нигилистической философией Артура Шопенгауэра и, по одному из сообщений, был гомосексуалом[31]. Кто-то утверждает, что он дожил до двадцати шести лет. В одном источнике говорится, что он умер в Эверглейдсе во Флориде, в другом — что «в 1903 году семье сообщили, что годом раньше он исчез из лодки в Чесапикском заливе и с тех пор его не видели. Очевидно было, что он совершил самоубийство»[32].

Однако очевидно ли родителям, что их ребенок покончил с собой, когда им сообщают, что в последний раз его видели в лодке год назад? Разве родители, попавшие в такие странные, нетривиальные обстоятельства, не будут надеяться, терпеливо ждать час за часом, год за годом стука в дверь? С какого момента родители, не увидев ни тела, ни свидетелей, допускают, что их сын не просто сбежал и скрывается, а совершил самоубийство?

Лодка — единственный постоянный мотив всех вариантов истории. Кто-то говорит, что Ганс в лодке застрелился или отравился, кто-то — что он пробил дно, чтобы утопиться. Один из племянников считал, что лодка могла перевернуться во время тропического шторма на озере Окичоби: «Конечно, можно взять на озеро пистолет и застрелиться, но только мертвецки пьяный человек потащится на это проклятое озеро, чтобы расстаться с жизнью»[33]. Одна из тетушек Ганса утверждала в письме, что родители специально наняли человека, чтобы искать его на реке Ориноко в Венесуэле.

Лодка, неустановленная дата, минимум пять разных мест — едва ли получится установить истину.

Ганс, конечно, мог прожить всю жизнь за границей втайне от семьи в Вене, но самый вероятный вариант — что он действительно совершил самоубийство где-то за пределами Австрии, что семья и прежде сталкивалась с намеками или даже непосредственными провозглашениями его суицидальных намерений, а открыто признать, что он добровольно расстался с жизнью, их подтолкнула весьма широко обсуждавшаяся гибель 4 октября 1903 года в Вене 23-летнего философа по имени Отто Вейнингер.

Историю Вейнингера рассказать недолго. Он был пылким, умным, запутавшимся юношей маленького роста, похожим на обезьянку, из семьи весьма строгих нравов. Его отец был ювелиром. Свою короткую жизнь Вейнингер прожил на полюсах ненависти к себе и самовозвышения без малейшего промежутка здравого смысла между ними. «Я уверен, что сила моего духа такова, — писал он, — что я в некотором роде могу решить все проблемы. Не думаю, что мог бы долго оставаться в заблуждении. Я уверен, что заслуживаю имя Мессии (Спасителя), ибо такова моя природа»[34].

Весной 1903 года Вейнингер опубликовал свой magnum opus, внушительный трактат под названием «Пол и характер», где занял жесткую позицию по отношению к женщинам (будучи женоненавистником) и евреям (будучи евреем). Как только книга вышла, он написал другу: «У меня есть три пути: виселица, самоубийство или настолько блестящее будущее, что я даже не осмеливаюсь подумать о нем». В итоге враждебная реакция прессы привела его ко второму варианту. Вечером 3 октября он снял комнату в доме на Шварцшпаниерштрассе, где несколько лет томился австрийский поэт Ленау и где 26 марта 1827 года умер Бетховен. Оговорив с хозяйкой условия сдачи, Вейнингер попросил доставить его семье два письма и в одиннадцатом часу ночи ушел в комнату, запер дверь, достал заряженный пистолет, направил ствол в левую сторону груди и выстрелил. Получив письмо, не медля ни минуты, утром примчался брат. Дверь спальни пришлось вышибать. В комнате в луже крови лежал полностью одетый Отто. Он еще дышал. Добровольная скорая помощь доставила потерявшего сознание молодого философа в Главный госпиталь Вены. Там в половине одиннадцатого утра он и умер.

Самоубийство Вейнингера привлекло широкое внимание венской общественности. В газетах выходили целые полосы комментариев о нем, его репутация стремительно росла: в считанные дни он превратился из невразумительного полемизатора в национальную знаменитость. «Пол и характер» продавался огромными тиражами. Поговаривали, что кое-кто из Витгенштейнов посетил его похороны на Мацлайнсдорфском кладбище, проходившие, как распятие Христа, при частичном затмении солнца. Все Витгенштейны прочли его книгу.

Недавние исследования показали, что «медиа»-суициды известных людей вызывают волну так называемых подражательных самоубийств. К примеру, в августе 1962 года количество суицидов в США увеличилось на 303 (скачок на 12 %) после того, как Мэрилин Монро приняла смертельную дозу. Впрочем, это явление не ново. Количество суицидов в Вене выросло после сенсационного двойного самоубийства кронпринца Рудольфа и его любовницы Марии фон Вечеры в Майерлинге в 1889 году, а около сотни лет назад в разных частях Европы запретили роман Гете «Страдания юного Вертера», когда обнаружилось, что суицид литературного героя вызвал шквал самоубийств страдающих от любовной лихорадки юношей Италии, Лейпцига и Копенгагена.

То же самое началось в Вене после смерти Отто Вейнингера в октябре 1903 года. Если Ганс Витгенштейн действительно покончил с собой, то скорее всего он это сделал, когда Вейнингер был еще жив. Но семья смирилась с его судьбой и признала ее гораздо позже, после публичной смерти Вейнингера, тихая рябь от которой вышла далеко за пределы Шварцшпаниерштрассе и, может быть, добралась до того самого маленького столика в берлинском Gaststube, где семь месяцев спустя сидел Рудольф, нетерпеливо глядя на свой последний стакан молока.

8

В доме Витгенштейнов

Зимний Пале Витгенштейн на Аллеегассе, куда Джером Стонборо впервые вошел где-то между драмами исчезновения Ганса и самоубийства Рудольфа, должен был показаться ему роскошью совсем иного порядка, нежели все виденное раньше, когда он поставлял перчатки на Бродвей. В тот первый раз он пришел, вероятнее всего, на один из частных концертов Витгенштейнов, куда его пригласили как нового друга Рудольфа Мареша, врача, женатого на одной из двоюродных сестер Гретль.

Фасад, протянувшийся почти на 50 метров вдоль Аллеегассе, снаружи выглядел одновременно величественным и аскетичным: девять пролетов на втором этаже, семь — внизу, с высокими арками по бокам. Джером вошел в ворота с правой стороны, через тяжелые дубовые двери; его встретил портье в ливрее, единственная обязанность которого заключалась в том, чтобы встать со стула и поклониться гостям. Во дворе он, конечно же, оценил огромный скульптурный фонтан (работы хорватского экспрессиониста Ивана Мештровича), замысловатый мозаичный пол на входе в мрачный холл с высоким потолком, резные панели, фрески со сценами из «Сна в летнюю ночь» Шекспира и впечатляющую работу Огюста Родена. Прямо перед ним между двумя каменными арками лестница из шести ступеней с мраморными балюстрадами поднималась к поразительным двойным стеклянным дверям. Подле них (с этой стороны) — статуя тевтонца в полный рост, снимающего шлем в знак приветствия. Двери открывал (с той стороны) камердинер в ливрее, одетый, как вспоминал один из гостей Пале, в «форму, напоминавшую австрийский охотничий наряд в Штирии»[35]. Дальше гости поднимались по большой, широкой, покрытой красным ковром мраморной лестнице (в дневное время на нее падал солнечный свет, струящийся сквозь сводчатую стеклянную крышу высоко вверху) к гардеробной, где уже ждали слуги, чтобы забрать пальто.

Частные концерты проводились иногда в холле, но чаще в Musiksaal на втором этаже. Это был один из самых прекрасных салонов в доме. Здесь от пола до потолка протянулись роскошные гобелены со сценами охоты, а одну стену занимали трубы педального органа с двумя клавиатурами, богато украшенного изображениями рыцарей и менестрелей в прерафаэлитской манере. В центре комнаты стояли друг напротив друга два рояля Bösendorfer Imperial, клавиатура к клавиатуре, а на высоком черном постаменте сидел, нахмурившись, полуобнаженный Людвиг ван Бетховен — модель знаменитого памятника, которую высек из цельного куска белого мрамора Макс Клингер. Вокруг были расставлены десять позолоченных торшеров, но их редко включали, комнату обычно держали в темноте. Даже днем ставни не открывали, единственным источником света были две маленькие лампы, прикрепленные к пюпитрам каждого рояля.

Если бы Джерому понадобилась «комната отдыха», он не нашел бы более удобного места, поскольку одной из маний Карла Витгенштейна было обязательное наличие уборной с позолоченными кранами и раковинами, примыкающей к каждой гостиной.

Музыкальные вечера Витгенштейнов были, по словам Гермины, «всегда счастливыми событиями, почти торжественными, а прекрасная музыка — их неотъемлемой составляющей»[36]. Качество исполнения было первоклассным, так как играли выдающиеся музыканты. Скрипач Йозеф Иоахим, ученик Мендельсона и первый, кто сыграл скрипичный концерт Брамса, был в родстве с Карлом; он два или три раза в год играл в Пале на знаменитой скрипке Гварнери дель Джезу 1742 года, которую Карл щедро ему одолжил; он использовал Musiksaal для репетиций, когда приезжал со своим квартетом в Вену. Гости — ученые, дипломаты, художники, писатели и композиторы — не уступали в известности музыкантам, которые их развлекали. Брамс приходил послушать исполнение своего Квинтета для кларнета; Рихард Штраус посетил несколько концертов в Musiksaal, бывали композиторы Шёнберг, Цемлинский и Густав Малер. Впрочем, последнего перестали приглашать, когда он оскорбил хозяев, разгневанно воскликнув: «После того, как мы услышали фортепианное трио Бетховена „Эрцгерцог“, нельзя играть ничего!»[37] Еще одним постоянным гостем был Эдуард Ганслик, заклятый враг Вагнера, которого до самой смерти в 1904 году считали самым влиятельным и опасным музыкальным критиком Вены. На письмо фрау Витгенштейн, где она справляется о его здоровье, Ганслик незадолго до смерти ответил:

Дорогая, уважаемая и любезная сударыня,

ваше участливое письмо подарило такую радость моему сердцу, что я весь день был счастлив и благодарен вам. Прелестные вечера, за которые я должен благодарить вас, живой чередой пронеслись перед глазами. Превосходная музыка, восхитительные тосты, провозглашаемые в приятном возбуждении вашим мудрым и красноречивым мужем, большое удовольствие, которое вы получаете, уделяя пристальное внимание музыке и всему остальному!

Мое здоровье, кажется, сохраняет какое-то равновесие, что дарит мне надежду поблагодарить вас лично в мае за то, что вы так любезно справляетесь обо мне.

С глубочайшим уважением,

Ваш Эд. Ганслик[38].

Если Джером и чувствовал себя неловко в таком изысканном венском обществе, тогда он этого не признавал (это случится позже); его неуклюжесть проявлялась во взрывах подолгу вынашиваемой ревности, вызванных той очевидной легкостью, с которой Гретль щебетала с другими мужчинами в период его ухаживаний. Она посчитала эти припадки знаком настоящей любви, а не (как она поймет впоследствии) явным предвестием психоза, который омрачит, расшатает и в конце концов разрушит их брак. Упрямство Гретль побудило ее выйти замуж за человека, далекого от круга Витгенштейнов, но Джером Стонборо был чужим не только для Витгенштейнов, он был чужим для всей Вены, чужим даже на родине, в Америке, человеком без корней, необъяснимым, которому трудно угодить и с которым трудно иметь дело. Карлу могло отчасти понравиться то, что зять был состоятельным человеком, а его сестра вышла замуж за Гуггенхайма, но несколько вопросов высокопоставленным друзьям в Америке (среди которых были стальные миллиардеры Эндрю Карнеги и Чарльз Шваб) явно дали ему знать о смене Джеромом фамилии, банкротстве Стейнбергера и крайне слабых позициях Уильяма Гуггенхайма.

Когда Гретль купила изящный замок на берегу озера Траунзе, Маргарита Канлифф-Оуэн, ведущая в Washington Post колонку сплетен под псевдонимом Маркиза де Фонтеной, безуспешно пыталась узнать что-нибудь о ее таинственном муже:

Кто такой этот господин Стонборо? Покупатель виллы и шато Тоскана, принадлежавших давно ушедшему эрцгерцогу Иоганну Австрийскому и его матери Марии-Антонии, последней великой герцогине Тосканской. Господин Стонборо описан в объявлении о покупке как «знаменитый американский мультимиллионер». Но я не смогла найти его имени ни в одном справочнике, даже в Locator, где указаны имена членов ведущих клубов и так называемых «сливок общества» крупнейших городов Соединенных Штатов[39].

Что до братьев и сестер Гретль, они возненавидели нового родственника, и ненависть только росла с годами, а двое младших, Пауль и Людвиг, которых звали die Buben (мальчики) — особенно сильно. Когда их познакомили с Джеромом, они были подростками, но остальные домочадцы все еще относились к ним как к детям.

9

Мальчики

Во взрослой жизни Пауль Витгенштейн был гораздо известнее младшего брата, но сейчас все наоборот: Людвиг, или Люки, как его звали в семье, стал иконой XX века — привлекательный, заикающийся, терзающийся, непостижимый философ. Вокруг этой мощной личности после его смерти в 1951 году образовался настоящий культ — и, что характерно, многие последователи культа Витгенштейна никогда не открывали его книг и не пытались понять ни единой мысли. «Schmarren!» («Чепуха!») — отзывался обо всем этом Пауль[40]. Но критика не омрачила братской дружбы. Когда вышел «Логико-философский трактат» (где в предисловии автор утверждает, что нашел решение большинства самых сложных философских проблем в мире), Людвиг подарил книгу Паулю, подписав: «Моему дорогому брату Паулю на Рождество 1922 года. Если книга бесполезна, пусть она скоро исчезнет без следа»[41].

Когда Джером ухаживал за Гретль, Паулю — привлекательному, невротичному, эрудированному, любящему природу, пылкому — было семнадцать, и он как раз сдавал выпускные школьные экзамены в классической гимназии в Винер-Нойштадте. Людвиг, будучи на полтора года младше, томился в течение учебного года у семьи Штригль в провинциальном городе Линце. Днем он ходил на уроки в реальное училище, полуклассическое го, сударственное образовательное учреждение на триста учеников. Как вспоминает один из учеников, большинство учителей

…психически ненормальные, а многие к концу своих дней и вовсе помешались; их вечно грязные воротнички… Они даже внешне выглядели какими-то потасканными, — пролетариат, не умевший мыслить самостоятельно, отличавшийся дремучим невежеством и лучше всего подходивший для того, чтобы поддерживать беспомощную систему правления, которая, слава Богу, теперь в прошлом[42].

Этого ученика, который был всего на шесть дней старше Люки, звали Адольф Гитлер.

Непохоже, чтобы хоть один из них, Людвиг или Гитлер, в то время мог хотя бы подозревать о потенциале другого. В школе оба держались особняком, оба требовали от одноклассников, чтобы те обращались к ним на «Вы», хотя принято было по-свойски друг другу «тыкать». Гитлера, страдавшего от наследственной болезни легких, учителя отмечали, но не как будущего фюрера Германии, а как проблемного двоечника, который не смог даже получить аттестат зрелости, в то время как Людвига, чей недуг состоял в болезненном выпячивании стенок кишечника (попросту говоря, грыжа), в лучшем случае считали средним учеником, по большинству предметов его отметки часто вызывали обеспокоенность.

Дома, в Урфаре, пригороде Линца, мать Гитлера баловала сына безоговорочной верой в его способности, в то время как в Вене семья Витгенштейнов не спешила признать какие-либо таланты двух младших детей. Все вдохновляющие мечты Пауля были связаны с игрой на фортепиано, но его манеру характеризовали как топорную и одержимую. «Не так талантлив, как Ганс», — говорили они. Но Пауль по крайней мере достиг успеха там, где Ганс потерпел поражение, — поступил в академическую гимназию в Винер-Нойштадте. Людвиг же в десять лет сконструировал работающую модель швейной машинки из деревяшек и проволоки, его интересы в юности были скорее практическими и техническими, чем академическими; он пошел в гораздо менее классическое реальное училище, и то ему пришлось усердно готовиться к поступлению.

Сначала Карл хотел запретить Паулю и Людвигу идти в школу, настаивая на том, чтобы они, как и остальные дети, обучались частным образом, дома, латыни и математике. Остальному (географии, истории, физике и т. д.) они могли научиться сами, читая книги, а школа, по мнению Карла, была потерей времени. Он считал, что его детям гораздо полезнее совершать здоровые прогулки или заниматься спортом. Только после исчезновения Ганса, когда атмосфера в доме Витгенштейнов стала невыносимой, Карл наконец смягчился, позволив двум младшим мальчикам пойти в общеобразовательную школу. Но было уже слишком поздно: Людвигу — сдавать экзамены, и обоим — учиться искусству человеческих отношений. Обучаясь дома, они держались в стороне от сверстников, и хотя мать пыталась отправить их поиграть с детьми слуг, ее уловка не произвела должного впечатления и вызвала сильное возмущение. Товарищей для игр было немного, и, как следствие, все дети Витгенштейнов выросли закоренелыми одиночками, которым приходилось всю жизнь сражаться за то, чтобы построить и сохранить важные для них отношения.

В детстве Пауль и Людвиг дрались друг с другом, как это нередко бывает у братьев. Одно время они ревниво соперничали за внимание мальчика по имени Вольфрум. Пауль, истинный анархист и интриган, любил втягивать младшего брата в неприятности, но они были почти ровесниками, и их дружба была тогда крепка. Трудно оценить, как повлияли на них самоубийства братьев. Будучи самыми младшими членами семьи, мальчики, вероятно, до некоторой степени избежали наихудших конфликтов. Они были значительно младше Ганса и Рудольфа. Людвиг хранил добрые воспоминания о Рудольфе, но о Гансе (который был на 12 лет старше и пропал из дома, когда Людвигу было всего 13), надо полагать, он помнил мало. Но Buben едва ли забыли невыносимую домашнюю атмосферу в те годы и могли в разные этапы жизни опасно близко подходить к самоубийству. Людвиг в заметках-воспоминаниях о детстве сознавался, что первые мысли о суициде посетили его на десятом или одиннадцатом году жизни — другими словами, в 1900 и 1901 годах, до трагедий Ганса и Рудольфа.

История Витгенштейнов включает несколько самоубийств — тетя и кузина так же закончили свои дни, — но из этого не следует делать вывод (как полагают некоторые), что такой способ умереть считался приемлемым, почетным или хотя бы нормальным в Вене начала XX века. Карлу, как говорилось выше, было очень стыдно за поступки Ганса и Рудольфа; отец Отто Вейнингера чувствовал то же самое по отношению к сыну, даже сам Вейнингер писал незадолго до смерти: «Самоубийство — это признак не смелости, а трусости, пусть даже оно наименьшее из трусливых действий»[43]. Людвиг временами стыдился того, что не убил себя, но ни он, ни Пауль не совершили суицид именно потому, что не обладали этой формой трусости. «Я знаю, — писал Людвиг, — что убить себя — это свинство. Разумеется, нельзя желать собственного уничтожения, и любой, кто однажды представлял, что он совершает самоубийство, знает, что суицид — это всегда внезапное нападение на самого себя. Но нет ничего хуже, чем быть застигнутым врасплох»[44]. Это неоднозначное отношение, которое Пауль разделял, было слабым отголоском стыда их отца за самоубийства Ганса и Рудольфа.

Через много лет после событий, описанных в этой главе, когда Пауль отошел от дел и жил в Нью-Йорке, он каждый день совершал долгие прогулки: выходил из 19-этажного здания на Риверсайд-драйв, шел к мосту Джорджа Вашингтона, переходил на другую сторону и возвращался назад. Однажды на прогулке его внимание привлекла толпа, собравшаяся на мосту: пытались уговорить какого-то беднягу не прыгать вниз. Как только Пауль понял, что происходит, он бросился на толпу, размахивая тростью. «Если этот человек хочет умереть, пускай. Разве ваше дело — указывать, жить ему или нет?» В последовавшей сумятице мужчина, больше не находившийся в центре внимания, тихо покинул свою опасную позицию на мосту, и больше о нем никто ничего не слышал.

Как и все Витгенштейны, Пауль и Людвиг были исключительно музыкальны. Людвиг играл на скрипке и фортепиано, а после сам освоил кларнет, но всегда чувствовал, что находится в тени старших братьев и сестер. Однажды ему приснилось, что он стоит на вокзале и слышит, как Пауль рассказывает Гермине о том, насколько Джером поражен его (Людвига) музыкальными талантами. На следующее утро он записал этот сон:

Оказалось, я так чудесно пел вчера «Вакханок» Мендельсона… Пел чрезвычайно выразительно, сопровождая пение крайне выразительными жестами. Пауль и Гермина, похоже, полностью согласились с похвалой Джерома. Джером ясно повторял снова и снова: «Какой талант!» Все это от самодовольства. Проснувшись, я разозлился. Или, скорее, устыдился своего тщеславия[45].

С раннего детства Пауль готовился к карьере концертного пианиста, упрямо сопротивляясь желаниям отца. Не только отец, но и вся семья пыталась его отговорить. Они убеждали его, что он не так уж и хорош. «Разве можно так колотить по клавишам?» — всплескивала руками мать[46]. Да даже если бы он играл лучше, говорили они, неслыханно для мальчика его класса и происхождения выбрать карьеру музыканта. Несмотря на их отчаянные уговоры, Пауль не собирался отступать. По выходным он брал уроки у Мари Баумайер, друга семьи и некогда ученицы Клары Шуман, считавшейся в те дни одной из лучших венских исполнительниц Шумана и Брамса. Но больше всего он хотел попасть в класс гениального преподавателя музыки Теодора Лешетицкого.

Карл Витгенштейн — опытный горнист и скрипач, родственник Иоахима, обладатель одной из лучших в мире коллекций оригинальных рукописей музыкальных партитур, числивший Брамса и Штрауса своими друзьями; человек, который на классических концертах смахивал указательным пальцем слезы с глаз и гордо показывал блестящий от влаги кончик пальца жене — странно, что именно он так непримиримо противился желанию сына профессионально заняться музыкой. Как многие великие коммерсанты, он не вдавался в тонкости семейной психологии и мерил сыновей собственной меркой. Если оказывалось, что они не такие энергичные, не такие способные, смелые и азартные, как он, то они считались обреченными на неудачу. Давление на сыновей — Ганса, Курта, Руди, Пауля и Людвига, — имевшее целью создать собственную династию в большом металлопрокатном, сталелитейном, оружейном и банковском бизнесе, который он основал, привело к разрушающему нервному напряжению для всех пятерых.

10

Мать

Основной недостаток фрау Витгенштейн заключался в том, что она не могла, с одной стороны, защитить детей от гнева и раздражительности отца, а с другой — компенсировать их материнским теплом и заботой. Это была невысокая, длинноносая и круглолицая женщина, нервная и замкнутая, бесстрастная и верная долгу. Она страдала от постоянных приступов мигрени и флебита, болезни артерий, нервов и вен ног. «Мы просто не могли ее понять, — писала Гермина в мемуарах, предназначенных для узкого круга, — более того, она по-настоящему не понимала восьмерых странных детей, которых произвела на свет; при всей своей любви к человечеству она, казалось, вообще не понимала людей»[47]. Гретль вспоминала: «Преданность моей матери долгу доставляла мне массу неудобств, ее вечную взбудораженность невозможно было терпеть. Она страдала от постоянного нервного напряжения»[48].

Фрау Витгенштейн принесла жизнь в жертву мужу и своей престарелой матери, оставив восьмерых детей выкарабкиваться из душевной пустоты как придется. Гермина писала:

С самого начала мы, дети, чувствовали в доме странное напряжение, без передышки, которое не мог вызывать только беспокойный отец. Мать тоже была вспыльчивой, хотя она всегда сохраняла доброжелательность в ссорах с мужем или матерью[49].

По словам Гермины, невротическая одержимость матери долгом жены привела к тому, что ее собственная личность в нем полностью растворилась: «Думаю, наша мать, какой мы ее знали, больше не была собой… помимо всего прочего, мы не могли понять, почему у нее нет собственной воли или своего мнения, и даже не ставили под сомнение тот факт, что при отце нельзя настаивать на своих желаниях или своей точке зрения»[50].

Гермина приводит пример: однажды вечером фрау Витгенштейн легла в постель, обернув ногу тканью, которую нечаянно пропитали чистой карболовой кислотой — слабый же ее раствор, как считалось, помогает против мозолей от новой обуви. Ночью кислота настолько прожгла плоть, что утром на ноге открылась ужасная глубокая рана, которая не заживала неделями. Всю ночь мать пролежала без сна в страшных мучениях, но не осмелилась ни пошевелиться, ни застонать из страха потревожить сон мужа.

Один за другим все восемь детей Витгенштейна поняли, что лучшим (и, возможно, единственным) способом общения с матерью была музыка — она как клей соединяла разрозненных членов семьи с матерью и друг с другом. В молодости фрау Витгенштейн брала уроки музыки у переживавшего не лучшие времена венгерского композитора Карла Гольдмарка (когда-то он прославился оперой «Царица Савская»). Хотя руки у нее были крошечными, а двигалась она неловко, Гольдмарк научил ее грациозно играть с листа практически все, подолгу импровизировать, узнавать ноты на слух и без усилий транспонировать музыку из одной тональности в другую. Слишком стеснительная, чтобы выступать на публике, она любила дуэты, камерную музыку и музыкальные игры с семьей, и в этом общем бессловесном действе материнская отрешенность меньше всего расстраивала детей. «Она с трудом понимала сложные устные предложения, но легко могла прочесть с листа сложный музыкальный отрывок и транспонировать его в любую тональность»[51]. Музыкальное самовыражение давалось фрау Витгенштейн легко, и когда она играла, «ее лицо становилось по-новому красивым».

Поскольку дети учились узнавать и почитать классических композиторов и исполнителей, а лучшим средством общения с матерью была музыка, для которой слов не требовалось, неудивительно, что каждый занимался музыкой с почти патологическим рвением. В музыкальной среде они вели себя дружелюбно и свободно. Видя, с какой радостью и страстью Пауль, Людвиг, Гермина, Леопольдина и Карл пели или играли вместе или по отдельности, всякий мог впасть в заблуждение, что эти капризные, раздражительные и сложные люди — одна из самых счастливых и сплоченных семей в Габсбургской империи. Их выступления были прекрасными, блестящими и страстными, и, как написал один из восторженных гостей Пале годы спустя, когда великое здание обратилось в руины, а Витгенштейнов уже не было на свете: «Они качались в ритме танца, показывая всем, как им это нравится»[52].

11

Другой брат

После исчезновения Ганса в 1903 году Конрад, или Курт, как его звали в семье, стал по умолчанию старшим из сыновей Витгенштейна. Он, как и все братья и сестры, тоже был одаренным музыкантом, блестяще играл на фортепиано и виолончели и любил выступать дуэтом с матерью. Но, в отличие от остальных, в число его добродетелей не входила серьезность. Курт был голубоглазым блондином с заметным шрамом на левой щеке, ростом около 170 сантиметров, чуть ниже Людвига и Пауля. По натуре беззаботный и смешливый, в семье он считался легкомысленным и слегка инфантильным. Выучившись на инженера в Техническом университете Ганновера в 1899 году, Курт вызвался добровольцем в щегольский драгунский полк на годичную службу. В военной службе он не преуспел (в итоговом отчете Военной академии говорится, что к службе он «не годен»). Но в 1903 году Курту удалось попасть в офицеры запаса. Из армии он пошел прямо в сталелитейный бизнес, и в 1906 году при поддержке отца, ссудившего ему 20 000 крон, основал сталелитейный завод с партнером, Себастьяном Даннером, в Юденбурге на берегу реки Мур. Это был первый завод, где использовались электродуговые печи. В отличие от старых угольных печей они вырабатывали постоянный и контролируемый жар и производили расплавленный металл, который больше не загрязняли примеси — отходы от источника тепла. Прошло больше ста лет с момента основания, а сталелитейный завод Курта продолжает работать. На интернет-сайте завода говорится, что марка Stahl Judenburg «означает качество, гибкость, ответственность и систематическое повышение квалификации» — эпитеты, которые едва ли можно применить к основателю[53].

Курт никогда не был женат. Говорят, в амурных делах ему не повезло дважды. Он не любил разговоры для взрослых, незнакомцам и гостям иногда казался странным и грубым. Курт находил радость в игре на фортепиано, охоте, быстрых автомобилях, детских игрушках: ему вообще нравилось играть с детьми. Семья относилась к нему как к Kindskopf — ребенку-переростку. В письме Людвигу Гермина писала: «В его характере нет глубины, но если ты и не ожидаешь ее найти, то ничего не потеряешь»[54]. В роли спутника у смертного одра больного отца Курт был далек от идеала.

12

Средняя сестра

В августе 1879 года, через пятнадцать месяцев после того, как родился Курт, у четы Витгенштейнов родилась третья дочь, которую при крещении назвали Хелена. Дома ее звали Ленка. Она стала третьей по счету дочерью, потому что между ней и Герминой была маленькая Дора, умершая от осложнений в первый месяц жизни. Когда Карл умирал, Хелена жила в большой квартире на Брамсплатц, в нескольких улицах от Пале на Аллеегассе. Простая женщина с рубенсовскими формами и широкой улыбкой, она вышла замуж в 1899 году за Макса Зальцера, опору австрийского протестантского истеблишмента, — он был чиновником финансового департамента. Когда он вышел в отставку, его выбрали управляющим состоянием семьи Витгенштейн. Позже он впал в маразм, но ему позволили продолжить работу, просто его советы игнорировались. Брат Макса Ганс Зальцер (который женился на двоюродной сестре Витгенштейна) был всемирно известным хирургом, проводившим операции на легких.

У Хелены было четверо детей. Она прекрасно пела, искусно играла на пианино и смеялась больше, чем это было принято в семье Витгенштейнов. Внешне она могла показаться гораздо спокойнее и уравновешеннее братьев и сестер, но и она страдала от патологий и неврозов. Она боялась гроз, у нее была анемия. С детьми она обращалась чрезмерно строго. Ее старший сын умер в двадцать лет от паралича, вызванного полиомиелитом, а младший, Феликс Зальцер, стал известным музыковедом и рано ушел от родителей. Жизнь в семье Зальце-ров не всегда была веселой.

13

Начальное образование Пауля

Причудливая особенность австрийских умонастроений в последние десятилетия существования империи Габсбургов заключалась в том, что общество не доверяло способностям молодежи. Писатель Стефан Цвейг, венский современник братьев и сестер Витгенштейнов, жаловался на «лицемерие» общества: нежелание признать молодого человека зрелым до тех пор, пока он не «достигал „социального положения“ — то есть где-то к двадцати пяти или двадцати шести годам»[55]. Отец мог отказаться выдать дочь за человека младше двадцати пяти лет, а работодатели считали молодых людей неподходящими для серьезного дела. «Все, что теперь представляется нам в людях достойным зависти, — писал Цвейг, — свежесть, уверенность в себе, немногословность, пытливость, юношеский оптимизм, считалось в то ценившее „солидность“ время подозрительным»[56].

Видимые последствия этого отношения были весьма странными. В то время как в большинстве культур пожилые стараются выглядеть моложе, в Вене молодые люди предпринимали неимоверные усилия, чтобы выглядеть старше. Густая борода, длинный черный сюртук, солидная походка, легкая полнота и трость — такой маскировкой венские юноши добывали уважение старших. В магазинах для них продавались очки в золотой оправе (исключительно для видимости, не для зрения) и бутылочки с шарлатанской мазью, обещавшей «быстрый рост волос на лице». Даже мальчишки отказывались носить ранцы, чтобы их не принимали за гимназистов.

По этой причине просвещенная публика в Вене предпочитала не покупать билеты на выступления музыкантов, если тем не исполнилось сорока лет — и не важно, что двое величайших композиторов города, Моцарт и Шуберт, даже не дожили до этого возраста. Считалось, что великую музыку могут исполнять только зрелые артисты — отчасти поэтому Пауль дебютировал так поздно, в двадцать шесть лет. Но более суровым препятствием, нежели общественные предрассудки, была его собственная семья. Дебют Пауля ни за что бы не состоялся в декабре 1913 года, если бы отец был все еще жив.

В долгом споре, который бушевал в семействе Витгенштейн, — нужно ли Паулю становиться концертирующим пианистом или нет, справится он или нет, должен этим заниматься или нет, — один человек, возможно, как никто другой, помог переломить ситуацию в пользу Пауля. Его звали Теодор Лешетицкий, это был восьмидесятилетний поляк-эротоман, которого считали лучшим учителем фортепиано того времени. В число его учеников входили Артур Шнабель, Игнаций Падеревский (позже — премьер-министр Польши) и блестящий, хоть и нестабильный, Игнац Фридман. В молодости Лешетицкий брал уроки у Карла Черни, ученика Людвига ван Бетховена. Его метод обучения, если таковой вообще имелся, состоял в том, чтобы уделять особое внимание красивому воспроизведению звука — добродетели, которую он поощрял в учениках, мучая их причудами своего непредсказуемого характера. Во время уроков он мог быть деспотичным, вспыльчивым, саркастичным и капризным или вдруг, без предупреждения, становился экспансивным, ласковым или ошеломительно мягким и добрым.

Он любил проникать в сознание учеников, исследовать их личную и духовную жизнь и разделять их сокровенные тайны. Самых красивым ученицам приходилось терпеть невыносимые разговоры о сексе, когда он еще и не мог держать руки при себе. Следуя своему увлечению, Лешетицкий женился на четырех ученицах подряд, причем на последней (которая удостоилась короткой концертной карьеры под именем «мадам Лешетицкая») — когда ему было семьдесят восемь лет.

В качестве вступительного испытания в класс Лешетицкого перспективные ученики проходили прослушивание. «Ты был одаренным ребенком? У тебя славянские корни? Ты еврей?» — мог спросить он, когда они заходили в зал. Если ответы были «да», «да» и «да», он широко улыбался и прослушивание начиналось удачно. Один жаждущий пришел к нему с фортепианной сонатой Бетховена, а когда закончил ее играть, мастер пожал ему руку и с холодной поучительной улыбкой сказал: «Прощайте!» Перспективный ученик был поражен. «Прощайте! — повторил Лешетицкий. — Мы больше никогда не встретимся за фортепиано. Человек, который играет это так бесстрастно, может убить свою мать».

Если мастер видел у кандидата способности, он посылал его на пару лет подготовительной учебы у одной из своих ассистенток. Самой авторитетной из них была Мальвина Бре. Пауль, кажется, зашел с другого конца: он начал обучаться у нее в одиннадцать лет, до прослушивания у Лешетицкого. В молодости она тоже училась у Лешетицкого (у них был роман) и у Листа. В разное время она дружила с Вагнером, Антоном Рубинштейном и Марком Твеном и вышла замуж за венского врача, доктора Морица Бре, который был также известным поэтом. Ко времени знакомства с Паулем она была вдовой и полностью посвятила свою профессиональную жизнь службе у Лешетицкого. Она усердно учила его учеников технике игры и почтению к мастеру и в 1902 году с его разрешения написала книгу о его педагогических методах, которая принесет ему всемирную славу спустя десятилетия после смерти.

В сентябре 1910 года, после того как Пауль вернулся с армейской службы, миссис Бре заявила, что он готов перейти к мастеру. Дома считалось, что он уже достаточно хорош, чтобы аккомпанировать родственнику, известному скрипачу Йозефу Иоахиму, и играть в дуэте с Рихардом Штраусом во время его визитов в Пале. Лешетицкий возлагал на Пауля большие надежды, и хотя иногда он уставал от жесткого пианизма ученика (он именовал Пауля «могучим клавишеразрушителем»), а Пауль иногда возмущался узкими музыкальными вкусами мастера (Лешетицкий считал Баха и Моцарта недостойными изучения), между ними возникла крепкая дружба. До самой своей смерти Пауль выражал свое неизменное им восхищение: «Он был одновременно и художником и учителем. Обнаружить в одном человеке и интеллект, и творческое вдохновение (оба — редкие качества) — такое же чудо, как одновременное затмение солнца и луны»[57].

Лешетицкий был не единственной отцовской фигурой в жизни Пауля и Людвига. Они дружили со слепым органистом и композитором по имени Йозеф Лабор, хвалили его и благоговели перед ним. Лабор был невысокого роста, не совсем карлик, но что-то вроде того; у него были пышные усы, а густые волосы росли как вздумается. Обескураживающе мерцающие слепые белые глазные яблоки виднелись сквозь щели полуприкрытых век, а лицо было бледным и сероватым. Длинный подбородок и выразительный, похожий на птичий клюв нос завершали картину, создавая образ грозной кукушки из кошмара или фантастического фильма ужасов. Впрочем, он был мудрым, интеллигентным и добросердечным человеком. Людвиг считал Лабора величайшим из живущих композиторов, одним из шести великих композиторов всех времен; кроме Лабора, он называл Гайдна, Моцарта, Бетховена, Шуберта и Брамса. Пауль тоже уважал его как человека и музыканта. «Нас с тобой связывает общий интерес к музыке Лабора», — писал Людвиг брату[58].

Сейчас Лабора не слушают. Если его и помнят, то как преподавателя, недолго учившего Арнольда Шёнберга или обучавшего композиции будущую жену Малера, глуховатую соблазнительницу Альму Шиндлер. Когда Альма захотела учиться у Александра Цемлинского, сердце Лабора было разбито. В дневнике она записала, как прошло последнее занятие:

Лабор. Потерян навсегда. Отверг меня. Сказал: «Я не могу. Либо Цемлинский, либо я. Но оба — нет». Я тихо заплакала. Он, должно быть, заметил… В любом случае, он был необыкновенно мягок, утешал меня. Тогда это меня глубоко ранило. Я училась у него шесть лет — без особых успехов, но он всегда был мне добрым понимающим другом. И настоящим художником. Славный малый[59].

Лабор, ослепший в три года из-за оспы, поступил в Институт для слепых в Вене, а потом выучился игре на фортепиано и органе в Венской консерватории. Некоторое время он жил в Нижней Саксонии и был придворным органистом у ганноверского короля-распутника Георга V. Король, тоже слепой, стал его близким другом, и когда в 1866 году ему пришлось бежать в Австрию, Лабор поехал вместе с ним.

Пауль ходил к нему на уроки по «теории музыки», состоявшие из долгих разговоров о музыке, искусстве, театре, философии, политике и жизни в целом. Мужественно смирившись со слепотой, Лабор мог довести окружающих до слез сочувствия, что иногда подвигало их на проявления благотворительности в его пользу.

«Знаете, сколько себя помню, я всегда хотел орган, но мне никогда не хватало денег, — сказал Лабор Альме Шиндлер. — Я потерял всякую надежду. Может быть, в следующей жизни»[60]. Альма написала в дневнике тем вечером: «Видит Бог, если бы я действительно была богата, первое, что бы я сделала — купила Лабору орган!» В итоге мать Пауля, Леопольдина Витгенштейн, купила ему новый орган Rieger-Jaegerdorf, а Карл на семидесятилетие Лабора в июне 1912 года оплатил издание лучших его произведений в венском издательстве Universal Edition. Людвиг предпринимал попытки, правда безуспешно, организовать исполнение музыки Лабора в Кембридже. В Вене Витгенштейны проводили регулярные «Вечера Лабора» — концерты, где исполнялись только его работы. На них сгоняли всех слуг: поваров, садовников, егерей и горничных — и, по словам младшего сына Гретль, Джи, «им приказывали аплодировать изо всех сил (и они аплодировали!!!), и слепой Лабор был счастлив, что публика к нему столь благосклонна»[61].

«Никогда не могла наслушаться, — признавалась Гермина, — музыка Лабора трогала меня до слез — и я их не сдерживала, зная, что он их не увидит»[62]. Витгенштейны были от него без ума. Он стал их собственностью, их семейным композитором, музыкальным советчиком, человеком, облагодетельствованным ими, другом и многосторонним гуру в сфере философии и психологии. Витгенштейны очень ревниво отнеслись к тому, что общественная благотворительная организация, именовавшая себя Labor-Bund, вызвалась опубликовать еще больше его музыкальных произведений, провести концерты и поставить памятник композитору перед Konzerthaussaal.

14

Затруднения Людвига

Из трех оставшихся сыновей Карл не мог выбрать наследника. Курт был легкомысленным, Пауль и Людвиг — ненадежные невротики и совершенно не интересуются бизнесом. Ко времени его смерти ни один из них не женился. Он надеялся, что хотя бы один достигнет успеха как инженер, и какое-то время казалось, что справится только Людвиг. В 1906 году, сразу после окончания школы Людвиг прочитал книгу под названием Populare Schriften («Популярные статьи») известного венского физика Людвига Больцмана, куда входила работа по аэронавтике, в которой утверждалось, что для прогресса науке требуются «герои и гении»: первые — чтобы испытывать самолеты, а вторые — чтобы понимать, как и почему эти самолеты летают. Прочитав это в самый расцвет культа Вейнингера и зная, что Вейнингер ходил на лекции Больцмана, Людвиг (молодой честолюбивый гений-герой) незамедлительно подал заявление на поступление в класс Больцмана в Венском университете. Если бы ему повезло, он мог бы сидеть на одной скамье с Эрвином Шрёдингером (Нобелевским лауреатом 1933 года за работу в сфере квантовой механики), но надежды обоих рухнули, когда 5 октября 1906 года великий физик, отдыхая на приморском курорте в Дуино возле Триеста, повесился в спальне гостиницы, пока его жена и дочь плескались в теплых волнах залива. Поэтому Людвиг пошел в Высшую техническую школу Шарлоттен-бург в Берлине изучать аэростаты. Позже он признавался, что это была напрасная трата времени. Через год с одобрения отца он переехал в английский Манчестер: сначала проводил там эксперименты с воздушными змеями на вересковых пустошах Дербишира, а потом поступил в аспирантуру Манчестерского университета, чтобы изучать пропеллеры. Его возмущало поведение студенток, которые флиртовали с преподавателями. «Все женщины, которых я знаю, такие идиотки»[63], — говорил он.

В июне 1911 года Людвиг запатентовал небольшое улучшение конструкции пропеллера[64], но его энтузиазм к инженерному делу (к которому, как он позже признавался, у него не было «ни вкуса, ни таланта»[65]), поутих, и в конце года он решил разыскать в Кембридже Бертрана Рассела, чтобы понять, не лучше ли учиться философии.

Больцман, Вейнингер и Бетховен были среди кумиров Людвига, он ими восхищался и равнялся на них. Все они олицетворяли гений в чистом виде, выходили за рамки литературных, творческих и научных достижений, воплощали, в его представлении, саму суть гения, которая проявлялась силой личности. Что же касается Вейнингера, то Людвиг по большей части отверг его философию, но тем не менее настаивал на его гениальности. «Его величие лежит в том, с чем мы не соглашаемся, — писал он. — Его чудовищная ошибка и делает его великим»[66]. Амбициозный, неуравновешенный, ведомый невротической потребностью в самосовершенствовании, Людвиг нуждался в гениях, чтобы поклоняться им ровно в той мере, в какой сам желал быть одним из них. «Улучшай себя, это все, что ты можешь сделать, чтобы улучшить мир»[67], — говорил он.

Бросившись к ногам Бертрана Рассела, Людвиг вскоре обнаружил, что его, в двадцать с небольшим, не завершившего ни одной сколько-нибудь значимой философской работы, многие из самых светлых умов Кембриджа считали гением. «Возможно, самый прекрасный пример гения, который я когда-либо видел, традиционно задумчивый, страстный, глубокий, настойчивый и властный»[68], — как позже скажет Рассел.

«Соблазнение» Рассела Людвигом можно проследить по занимательным письмам, которые Рассел отправлял «очень высокой [женщине] с длинным худым, немного лошадиным лицом, неукротимой смелостью и железной волей»[69]. Это была дочь герцога и жена пивовара, в то время его любовница, леди Оттолайн Моррелл. Впервые он сообщил ей о Людвиге 18 октября 1911 года, описав честолюбивого молодого философа так: «незнакомый немец, который почти не говорил по-английски, но стеснялся говорить по-немецки»[70]и прервал частный урок в его комнатах. Людвиг, не зная, посвятить ли себя философии в Кембридже или вернуться к экспериментам по аэронавтике в Манчестере, настаивал на том, чтобы ему разрешили присутствовать на знаменитых лекциях Рассела по философии. Преподаватель любезно согласился, но вскоре начал его побаиваться: Людвиг преследовал его, ходил за ним по всем помещениям и колледжам университета. Он мог неожиданно появиться в комнатах Рассела, когда тот переодевался к ужину, или в полночь, когда тот уже ложился спать, настаивая на философских разговорах и угрожая покончить с собой, если Рассел его выгонит. Тот часами терпел, пока Людвиг расхаживал по комнате «как тигр в клетке», испытывая границы его терпения, заикаясь и произнося долгие и малопонятные монологи по логике и математике.

«Мой немецкий друг угрожает быть сущим наказанием, — писал изможденный Рассел леди Оттолайн, — он приходит со мной после моей лекции и спорит весь обед — упрямый и строптивый, но, я думаю, неглупый»[71]. В следующих письмах Людвиг описан как «ужасный спорщик, утомительный… зануда… впечатлительный и даже грустный… В спокойные моменты он говорит медленно, заикается и произносит глупости… Мой немецкий инженер, мне кажется, дурак. Он думает, что ничто эмпирическое не познаваемо — я попросил его признать, что в комнате нет носорога, но он отказался», а через две недели: «Мой свирепый немец пришел спорить со мной после лекции. У него броня от всех нападок. Говорить с ним — просто потеря времени»[72]. Меж тем его коллегу, Джорджа Мура, Людвиг так озадачил, заинтриговал, так восхищал и раздражал, что он начал вести дневник под названием «Что я думаю о Витгенштейне».

То же самое произошло с Расселом, которого молодой студент очаровал за несколько месяцев. «Он начинает мне нравиться: он одарен литературно, очень музыкален, обладает хорошими манерами… и, я полагаю, действительно умен»[73]. Нужно ли ему вернуться к аэронавтике или продолжать корпеть над философией? Как вспоминал позже Рассел, Людвиг поставил этот вопрос в типично бестолковой манере:

В конце первого семестра он подошел ко мне и спросил: «Не будете ли вы так любезны сказать мне, я полный идиот или нет?» Я ответил: «Мой дорогой друг, я не знаю, почему вы спрашиваете меня?» Он сказал: «Потому что если я полный идиот, мне стоит стать аэронавтом; но если нет, я стану философом». Я предложил ему написать мне что-нибудь по философии во время каникул, и тогда я скажу ему, полный ли он идиот или нет. В начале следующего семестра он принес мне выполненное задание. Прочитав одно предложение, я сказал: «Нет, вы не должны становиться аэронавтом». И он не стал[74].

В Вене Карла горько разочаровала новость о том, что его последний и самый младший сын, как и все остальные, упустил возможность стать великим инженером. Впрочем, в Кембридже ликовали. Рассел был чрезвычайно доволен. Все еще не прояснив для себя философского послания Людвига, он откровенно восхищался молодым студентом и написал любовнице с лошадиным лицом следующее:

Он наделен в высшей степени чистейшей интеллектуальной страстью; это заставляет меня любить его… Он — тот молодой человек, на которого можно надеяться. Но, как бывает с такими людьми, он неуравновешен и может взорваться… в спор с ним я вкладываю все силы — и едва могу с ним сравняться. Любого другого ученика я бы в лепешку раздавил, если бы вел себя так. Когда он ушел, то необычайно взволновал меня. Я люблю его и чувствую, что он решит проблемы, для которых я слишком стар[75].

Увлечение Рассела Людвигом вскоре привлекло в Кембридже внимание, в том числе экономиста Джона Мейнарда Кейнса, историка Литтона Стрейчи и членов так называемого Кембриджского дискуссионного общества, секретного конклава интеллектуалов, левых, по большей части гомосексуальных мужчин. Они хотели, чтобы Людвиг стал членом общества — «апостолом». Рассел (друзья называли его Берти) ревниво охранял Людвига, и хотя он сам был «апостолом», его тревожила перспектива разделить свою находку с другими. В ноябре 1912 года Стрейчи написал еще одному члену общества, Сидни Тернеру:

Бедняга [Рассел] совсем плох. Он выглядит на 96 — седой изможденный старик. Выборы Витгенштейна стали для него большим ударом. Он трепетно надеялся удержать его при себе, и все шло прекрасно, пока Кейнс не настоял на встрече; он сразу распознал гения, которого необходимо избрать. <…> Решение неожиданно объявили Берти — тот чуть в обморок не упал! Конечно, он не может привести причин против избрания — кроме той замечательной, что общество настолько деградировало, что его австриец точно откажется в него вступить. <…> Берти действительно трагическая фигура, мне его очень жаль, но он заблуждался больше всех[76].

Всю жизнь Людвига мучили ненависть к себе, одиночество и порывы покончить с собой. В 1912 году он снова задумался о самоубийстве, хоть и признавал, что его работа — стоящая. Он был рад бросить аэронавтику, получить голос в мире кембриджской философии и оказаться в почете у маленькой, но влиятельной клики философов. В лице Дэвида Пинсента, умного и покладистого студента-математика из Тринити-Колледжа, Людвиг нашел первого настоящего друга. По его собственным суровым меркам, 1912 год был, вероятно, одним из самых счастливых в его жизни.

15

Новобрачные

В те восемь лет, что прошли между бракосочетанием с Джеромом Стонборо в 1905 году и смертельной болезнью отца в 1913-м, Гретль тоже не была счастлива. С момента смерти Рудольфа она была неразрывно связана с Герминой, ставшей ее наставницей и подругой, от которой она получала моральную поддержку и материнскую любовь. «Не думаю, что мой брак [с Джеромом] изменит наши с тобой отношения, — писала она вечером после свадьбы, — ведь я совсем не изменилась… В любое время дня я с тобой на Аллеегассе»[77]. Она уехала из Вены в тревоге. Первой остановкой в долгом свадебном путешествии было летнее убежище Витгенштейнов — живописное имение под названием Хохрайт. Оно располагалось на высокой гряде там, где встречаются долины Трайзен и Шварца в средних горах Нижней Австрии. «Прощание было страшно тяжелым, — писала она Гермине, — гораздо хуже, чем я предполагала; с тех пор у меня на сердце тяжесть. В пути я тайком плакала… Первый вечер был таким отвратительным»[78]. Из Хохрайта они с Джеромом поехали в Венецию, оттуда — в Каир и вверх по Нилу на корабле — в Асуан и Луксор. Джерома поразили сфинксы и великий Карнакский храм, Гретль осталась безучастна: «Египетские руины совсем меня не впечатляют, а Нил довольно скучный». По крайней мере, она, казалось, была довольна новым мужем. «Он совсем изменился. Представляешь, он меня больше не ревнует и улыбается с утра до вечера»[79].

Сразу после возвращения в Европу в конце весны 1905 года Гретль с Джеромом переехали в Берлин, где он задумал начать изучать химию. В качестве свадебного подарка Карл оплатил работу неоднозначных дизайнеров интерьеров Йозефа Хоффмана и Коломана Мозера в арендованной квартире возле Тиргартена. Результат — смесь ультрамодерна и детсадовского китча — ей очень понравился, и как только ремонт в квартире был завершен, она решила тоже поступить в научно-исследовательский институт. В Вене немногие женщины разделяли ее увлечение естественными науками, но, к ее удивлению и разочарованию, в Берлине в классе эмбриологии и гистологии было десять студенток, — и она их люто возненавидела. «Шестеро из них — русские еврейки, — жаловалась она. — Грязные, неухоженные и одеты главным образом в прозрачное. Есть и другие, белобрысые немки, — те все время улыбаются. Ни у кого из них не было естественных отношений с мужчинами. Жалкие, безобразные, ничтожные душонки!»[80]

В 1906 году Гретль родила сына, которого окрестили Томасом (уменьшительно — Томми), а через год Стонборо уехали из Берлина ради продолжительного и роскошного визита к родственникам Гуггенхаймам в Нью-Йорке. Когда они вернулись в Европу, то переехали в новый дом в Швейцарии. Характерная черта невроза Джерома — никогда не оставаться в одном месте надолго. Они с семьей постоянно находились в движении, всегда под тем предлогом, что надо изучить еще одну науку еще у одного профессора в еще одном университете. При всех этих блужданиях по университетам он, кажется, так и не получил никакого диплома. В Швейцарии он поступил в Федеральный технический колледж в Цюрихе, чтобы учиться у профессора Рихарда Вильштеттера, лауреата Нобелевской премии по химии 1915 года за исследование хлорофилла. Гретль пыталась поступить на курс физики и математики в Цюрихский университет, но ей сказали, что сначала надо сдать Abitur (выпускной школьный экзамен). Она сдала, но как только ее зачислили, Джером объявил, что снова намерен переехать, на этот раз в Париж.

Во французской столице они сняли роскошную квартиру на улице Фэзандери, и Гретль записалась еще на один учебный курс. «Словами не описать, как я люблю учиться, — писала она Гермине. — Вот бы учебу прописывали каждому человеку! Я уверена, что это универсальное лекарство от разочарований и хорошая замена мужу и ребенку!»[81]Через шесть долгих лет после рождения Томаса у них с Джеромом родился второй сын по имени Джон Джером, которого они называли Джи или Джи-Джи.

16

Карл теряет сознание

Давайте вернемся немного назад, к сцене у смертного ложа. Гермина сидит подле отца и записывает его автобиографию под диктовку, а жизнь Карла висит на волоске в комнате на верхнем этаже Пале в Рождество 1912 года. Когда кто-то бесспорно умирает и все вокруг знают об этом, то даже самые любящие начинают надеяться, что занавес опустится побыстрее. Терпение Витгенштейнов слабело. Людвиг хотел вернуться в Кембридж к новым друзьям, а главное — к своей философии. «Приехав сюда, я обнаружил, что мой отец очень болен, — писал он Расселу. — Никакой надежды, что он поправится. Эти обстоятельства, боюсь, нарушат мои планы, и я в замешательстве, хоть и стараюсь не падать духом»[82]. Но как бы Карл ни был слаб, он пережил и Рождество, и День подарков, и Новый год. 6 января 1913 года Людвигу пришлось признать, что он не сможет вернуться в Кембридж к началу нового семестра, «так как болезнь моего бедного отца прогрессирует очень быстро»[83]. Преподавателю по этике он писал: «Очевидно, что он не поправится, но пока невозможно сказать, насколько быстро будет развиваться болезнь. Так что мне придется остаться еще на десять дней, и надеюсь, тогда я смогу решить, вернуться мне в Кембридж или остаться в Вене до самого конца»[84]. В тот же день он сообщил Расселу:

Он не чувствует сильной боли, но в целом ему очень плохо из-за постоянного жара. Это делает его таким апатичным, что его страдания нельзя облегчить, сидя у его постели и тому подобное. А это было единственное, что я мог для него сделать, теперь же я совершенно бесполезен. Поэтому время моего пребывания здесь полностью зависит от того, примет ли болезнь столь стремительное течение, что я не рискнул бы уехать из Вены[85].

Эта комедия тщеславия, поочередных визитов и прикроватных бдений продолжилась и на следующей неделе, и только 20 января Карл потерял сознание и, подчиняясь неизбежному, милосердно испустил дух.

Дорогой Рассел,

мой дорогой отец умер вчера вечером. У него была самая красивая смерть, которую только можно представить, без малейшей боли и заснул как ребенок! За прошедшие часы я ни разу не ощутил печали, лишь радость, и думаю, что такая смерть стоила целой жизни. Я уезжаю из Вены в субботу, 25-го, и буду в Кембридже в воскресенье вечером или в понедельник утром. Очень хочу снова тебя увидеть.

Всегда твой,

Людвиг Витгенштейн[86].

17

In memoriam К. В

Некрологи Карла Витгенштейна, как и все некрологи тех дней, были хвалебными и комплиментарными. Ни в одном из них не говорилось о том, что он замораживал цены, о его картелях и давлении на рабочих, что так раздражало левую прессу во время его «великой отставки». Вместо этого делали упор на благотворительность, особое внимание уделяли его наследию как покровителя искусств, ведь без его непосредственной щедрости известный Дом сецессиона на Фридрихштрассе никогда бы не построили. «Карл Витгенштейн был человеком необычайной творческой энергии и мощного организационного таланта, — сообщала Neue Freie Presse. — Австрийская черная металлургия, которая тридцать лет назад едва ли могла бы похвастаться удовлетворительным состоянием, обязана ему существенным прогрессом»[87]. Последний абзац был теплой данью уважения:

Карл Витгенштейн обладал необузданным темпераментом и прекрасным чувством юмора, он невероятно быстро схватывал суть и был блестяще находчив в разговоре. Нередко он бывал вспыльчив, но никогда не таил злобу, всегда был готов помочь друзьям, и даже те, кто придерживался противоположных взглядов, ценили его характер. Его щедрость в благотворительности часто держалась в секрете, он помогал молодым талантам и всегда был готов поддержать творческие начинания[88].

Автобиографические заметки, которые Карл надиктовал Гермине, не годились для публикации. Вместо них семья решила почтить его память, частным образом напечатав его политико-экономические работы и путевые заметки. 25 января 1913 года он был похоронен на участке, давно зарезервированном для него и его семьи: на привилегированном месте на Центральное кладбище — большом, иерархически распланированном и привлекавшем много туристов. Фамильный склеп Витгенштейнов, разрушающаяся восьмиугольная постройка некогда современного дизайна, расположен в сорока шагах от могил Бетховена, Шуберта, Брамса и Иоганна Штрауса. Вскоре после смерти Карла останки его сына Руди переместили сюда с места изначального захоронения. Руди — единственный из пяти сыновей Витгенштейна, кто похоронен здесь. Рядом с Карлом покоится Леопольдина, его жена, а с другой стороны — служанка с орлиным носом по имени Розали.

18

Отклики на выступление Пауля

Концертный дебют Пауля 1 декабря 1913 года, с которого начинается вся эта история, имел огромный успех, — как решили семья, друзья и, возможно, даже слуги из Пале, еще до того, как в газетах начали появляться первые рецензии. Альберт Фигдор, эксцентричный родич-миллиардер, написал ему на следующий день после концерта, что исключительно рад успеху Пауля и что вся Вена его хвалит. «Пожалуйста, прими вложенную шутку как небольшой символ моего восхищения»[89]. Он подарил оригинальную рукопись юмористического канона Феликса Мендельсона.

Пауль был крайне чувствителен к чужому мнению: он приходил в бешенство от похвал, которые считал незаслуженными, в негодование — от любого рода критики. Он предпочитал, чтобы его выступления не обсуждали вовсе. Больше всего он не выносил мнения младшего брата: хоть Людвиг и восхищался техникой Пауля, ему не нравилась его манера исполнения. Людвиг придирался ко всем музыкантам, даже к самым лучшим (однажды он прервал репетицию знаменитого Rosé String Quartet, чтобы сказать им, что они совершенно неправильно исполняют квартет Шуберта), но его невысокое мнение о мастерстве Пауля, пусть и характерное для его привередливости, невыносимо раздражало старшего брата. Однажды вечером, когда Пауль репетировал дома, он внезапно прекратил играть и ворвался в соседнюю комнату, где Людвиг занимался своими делами, и закричал на него: «Я не могу играть, когда ты дома, я чувствую, как твой скептицизм сочится ко мне из-под двери».

«Мое мнение о твоей игре само по себе СОВЕРШЕННО НЕСУЩЕСТВЕННО»[90], — настаивал Людвиг, но Пауль, который никак не мог успокоиться, решил, что младший брат не выносит его выступлений.

В кафе Volksgarten на Бургринг Людвиг однажды попытался объяснить свою позицию. Насколько мог тактично, он сравнил игру Пауля на фортепиано с игрой прекрасного актера, рассматривающего текст пьесы как трамплин, который поможет донести до публики черты собственной личности, и признался, что манера исполнения Пауля испорчена (по крайней мере, для него) тем, что тот привносит в музыку слишком много себя. «Мне кажется, ты не пытаешься спрятаться за музыкальной композицией, ты хочешь изобразить в ней себя. Если я захочу услышать, что намерен сказать композитор (за этим я и иду на концерт), я не буду слушать тебя»[91].

Как и большинство артистов, Пауль ни во что не ставил профессиональных критиков, хотя впоследствии он сам станет одним из них. «Мне как артисту их мнение безразлично, — писал он своему агенту. — Что мне за дело, что думает или считает такой-то? Но, к сожалению, с практической точки зрения их мнение важнее всего»[92], и дебют в Musikverein был нацелен в первую очередь именно на получение хороших отзывов в прессе. Макс Кальбек, знаменитый критик, которому на тот момент было 63 года, исследователь творчества Брамса, стал первым, кто выступил с высокомерной статьей в Neues Wiener Tagblatt 6 декабря:

Всякий молодой человек, член венского высшего общества, который появляется на публике в 1913 году как пианист-виртуоз с концертом Джона Филда, должен быть либо фанатиком-энтузиастом, либо весьма самоуверенным дилетантом. Но господин Пауль Витгенштейн — а речь идет о нем — не является ни тем ни другим, а серьезным артистом (и это лучше, чем то или другое, насколько мы понимаем). Он предпринял это рискованное предприятие, до конца не осознавая, насколько оно рискованно, ведомый чистой любовью к задаче и направляемый благородным намерением продемонстрировать публике испытание — серьезное и редкое — своих выдающихся умений[93].

Рецензия Кальбека — многословная манерная проза, едва ли ее можно было бы опубликовать в нынешние времена. Возможно, поэтому его написанная в духе Босуэлла биография Брамса в восьми томах, которую он писал пятнадцать лет, с 1898 по 1913 год, хотя и остается основополагающим источником знаний о Брамсе, но никогда не была переведена на английский. Великий критик продолжает:

Под гаснущими лучами наших чувств всеми любимые античные персонажи парят над нами и посвящают нас в тайны поэтических сумерек. Сухая композиция неожиданно расцветает поэмой. Внутри этой безупречно чистой техники, которая кажется нам сегодня столь же холодной, как неорганическая материя, живет мягкая и чувствительная душа, и мы чувствуем ее теплое дыхание[94].

Кальбек был другом Витгенштейнов, постоянным гостем музыкальных вечеров на Аллеегассе, и восторженная рецензия на выступление Пауля может быть предвзятой. Описание «безупречно чистой техники» Пауля и «ясного и безукоризненного великолепия деликатного, мягкого и блистательного прикосновения пианиста» можно сравнить с комментарием из другой, неподписанной рецензии, опубликованной в Das Fremdenblatt 10 декабря, в которой утверждается, что «практика добавит совершенства его способностям и улучшит манеру исполнения»[95]и что он играл «крайне внимательно и чрезвычайно осторожно». Но критик Fremdenblatt добавляет, что «сила, с которой извлекаются ноты, и непритязательная точность здорового чувства ритма узаконивает его выступление на публике» (что вряд ли сочетается с замечанием об «осторожности»), и что существенные трудности программы выступающий «одолел, уверенно держась в седле». Юлиус Корнгольд, чрезвычайно важный критик из Neue Freie Presse, загадочно сбежавший с концерта сразу же после первого произведения, в конце концов выдал в газете короткую заметку, которой пытался оправдать свое поведение: «Дебют молодого пианиста Пауля Витгенштейна вызвал живой интерес… [его] свежей технике, непритворному счастью исполнения музыки и классически воспитанному чувству стиля можно отдаться с удовольствием, совершенно ничем не рискуя». Рецензия Корнгольда, вышедшая через три недели после концерта, подкрепила уверенность молодого пианиста и обоснованно поддержала его в желании продолжать следовать выбранной карьере. Пауль упрямо сражался с возражениями семьи, иногда шел им наперекор, а иногда уступал тирании отца. По настоянию Карла он в 1910 году пошел в Высшую техническую школу в Вене и вскоре устроился на работу (очень неохотно) стажером в банке в Берлине. Теперь же, наконец, он пробил себе путь для игры на фортепиано. Рецензия Корнгольда могла запоздать и быть слишком небрежной в исполнении, но это не имело значения, потому что она стала окончательным и публичным доказательством таланта Пауля Витгенштейна. Она не только наполнила его надеждой и уверенностью, но и развеяла уныние семейного Рождества, которого в этом году все боялись.

3 декабря 1913 года, через два дня после триумфального дебюта Пауля, на страницах Srbobran, чикагского журнала для эмигрировавших в Америку сербов, появилась короткая заметка:

Австрийский престолонаследник выразил намерение посетить Сараево в начале следующего года. Каждый серб должен обратить на это внимание… Сербы, хватайте все, что попадется под руку — ножи, винтовки, бомбы и динамит. Вершите святую месть! Смерть Габсбургской династии и вечная память героям, которые восстали против нее[96].

Часть II

Скверная жизнь

19

Денежный вопрос

Имущество Карла Витгенштейна было поровну разделено между женой и шестью детьми. Гретль отдала предпочтение огромной сумме наличными и сразу же купила виллу, замок и небольшой участок земли в Гмундене за 335 000 австрийских крон, но не успела она позвать архитекторов и декораторов, чтобы привели все в порядок, как вечно неугомонный Джером настоял на переезде в Англию. Итак, в апреле 1914 года Стонборо собрались и переехали в особняк эпохи короля Якова, в деревушке Бесселсли неподалеку от Абингдона в Оксфордшире. Джером, у которого было немногим больше опыта в бизнесе, чем у жены, взялся управлять ее значительными капиталами и перевел большую часть ликвидных активов на американский фондовый рынок. Пауль и все остальные поделили между собой австрийскую недвижимость покойного отца и большой портфель иностранных акций, которые хранились в Central Hanover Bank в Нью-Йорке, хранилищах банков Kreditanstalt и Blankart в Цюрихе и в голландском банке Hope & Co. в Амстердаме.

После кончины Карла его дети стали чрезвычайно богаты, но семье, помешанной на социальной ответственности, деньги принесли множество проблем. Каждый был щедр, жертвовал большие суммы, часто тайно: на искусство, медицину, давал денег друзьям и на другие достойные цели. Людвиг раздал 100 000 крон различным австрийским «творцам». В их число вошли архитектор Адольф Лоос, художник Оскар Кокошка и поэты Райнер Мария Рильке и Георг Тракль. Последний покончил с собой на следующий год: передозировка кокаина. Остальные семнадцать написали Людвигу благодарственные письма, большую часть которых он посчитал «крайне неприятными» из-за их «неблагородного, подобострастного тона»[97]. Гер-мина, философствуя, пыталась провести сложное различие между, как она выразилась, «этическими» и «буржуазными» деньгами[98]. Гретль страстно мечтала жить вовсе без денег. «Мне бы только пошло на пользу — писала она в дневнике, — если бы судьба вышвырнула меня из высшего света, откуда я никогда не уйду по своей воле. Возможно — но только возможно! — тогда я стану человеком. Мне не хватает для этого мужества. При нынешнем положении дел я ясно вижу перед собой правильный путь, но не могу решиться на него ступить»[99].

Пауль считал, что сильное правительство важнее личного процветания, и раздал огромные суммы организациям антикоммунистов и анти-анархистов. Богатому юноше, желавшему стать концертирующим пианистом, пробиться было не так просто, как может показаться. Когда люди в бизнесе, связанном с классической музыкой, чуют запах денег (нечастый в этой сфере), они летят на него, как пчелы на мед. Если артист достаточно богат, чтобы организовывать собственные концерты, то, будь он трижды виртуоз, он оказывается в незавидном положении: его приглашают играть только на безгонорарной основе или выступить собственным спонсором. С этой неприятной проблемой Пауль сталкивался не раз в течение всей своей карьеры. Месяцами после дебюта вокруг него вились промоутеры и агенты, желая отведать его деньжат, но по совету мудрого слепого наставника, Лабора, он держался от них в стороне:

Нет ничего опаснее для молодого таланта [сказал Лабор Альме Шиндлер], чем не позволять ему взрослеть. Примеры Рубинштейна и Гольд-марка должны служить предостережением молодым артистам: два таких таланта погибли, потому что не дождались зрелости. Рубинштейн одарил нас весенними бутонами, но так никогда и не принес плода[100].

После дебюта Пауль сыграл за полгода всего несколько концертов. Провели вечер камерной музыки Мендельсона и Лабора совместно с известной скрипачкой и другом семьи Мари Зольдат-Регер. Гермина, присутствовавшая там с матерью и сестрами, написала Людвигу, что Пауль играл «очень красиво и добился всяческих похвал»[101]. В Граце в феврале 1914 года он дал сольный концерт, который похвалил привередливый критик из Grazer Tagespost. Еще один камерный концерт состоялся в марте, три недели спустя; это был второй громкий выход Пауля в свет в Musikverein. На этот раз Венский симфонический оркестр под управлением словацкого пианиста и композитора Рудольфа Рети исполнял «Вариации на тему Черни» Йозефа Лабора, утешающий ноктюрн Филда и несколько этюдов Шопена. Эти разрозненные мероприятия могут показаться не столь важными, но для Пауля они были необходимыми ступенями на лестнице опыта, которые, как он надеялся, ведут его прямиком к давно лелеемой мечте напряженной международной карьеры. Но ни Пауль, ни кто-либо еще в благодушной, беспечной атмосфере кофеен габсбургской Вены не мог предугадать катастрофических событий того лета.

20

Прелюдия к войне

Когда 28 июня 1914 года до Вены дошла весть о том, что наследника габсбургского престола, эрцгерцога Франца Фердинанда, застрелил в шею молодой анархист в боснийском городе Сараево, никто не рыдал и не рвал на себе волос. Австрийцы по большей части восприняли новость спокойно: племянник императора никогда не пользовался популярностью. Тому не было ни политических, ни вообще сколько-нибудь убедительных причин, люди просто давно для себя решили: он жирный, уродливый грубиян. Эрцгерцог вступил в морганатический брак — иными словами, женился на женщине низкого происхождения: по обычаям дома Габсбургов, она не могла посещать официальные церемонии, а ее будущие дети не могли занять императорский трон. Чтобы жениться на ней, Францу Фердинанду пришлось признать, что его потомки не будут иметь прав на австрийский престол. Общественность знала, что император ужасно не любит племянника, и с тех пор, как жизнь старика наполнилась печалью — брата приговорили к расстрелу в Мексике, невестка сошла с ума, жена была жестоко убита в Женеве, а единственный сын, принц Рудольф, застрелился, по всей видимости, совершив самоубийство вместе с любовницей, — симпатии людей были на стороне императора в пику его тучному и властному наследнику. Стефан Цвейг, которому несколько раз доводилось видеть эрцгерцога в театральной ложе, вспоминал, как тот сидит, «могучий и широкий, не бросив ни одного дружелюбного взгляда в публику»:

Его никогда не видели улыбающимся, ни на одной фотографии не выглядел он естественным. У него не было никакого чувства музыки или чувства юмора, и так же неприветливо выглядела его жена. Атмосфера вокруг этой пары была леденящая; знали, что у них не было друзей, знали, что старый император всей душой ненавидел Фердинанда, потому что тот не умел тактично скрывать свое нетерпение занять трон[102].

На фотографии, снятой в тот роковой день в Сараево, эрцгерцог с женой, вопреки описанию Цвейга, стоят широко улыбаясь. Но слишком поздно просияли их последние, а может и единственные улыбки, они не смягчили ожесточенных сердец венцев, которые тронула лишь последняя фраза Франца Фердинанда, когда он посмотрел на бледную эрцгерцогиню, сидевшую позади него в экипаже: «София! София! Не умирай! Живи ради детей!.. Ничего! Ничего! Ничего!» Она не могла его услышать — она была уже мертва.

Историки утверждают, что в душах жителей всех немецкоязычных земель росло желание войны, что художники, композиторы и писатели выказывали неустанное стремление разрушить существующий порядок вещей. Инстинкт пробуждал в них атавистическую первобытную жестокость. Сразу после начала войны немецкий писатель Томас Манн объяснял:

А этот мир, нарушенный теперь столь сокрушительной грозой — разве все мы не пресытились им? Разве не отвратителен его комфорт? Разве не гнил и не вонял он от разложения цивилизации? Нравственно и психологически я ощущал необходимость катастрофы, и чувства очищения, возвеличивания и освобождения переполняли меня, когда то, что казалось невозможным, свершилось[103].

И все же сразу после убийства в Сараево людей больше заботила организация похорон, — в частности, щекотливый вопрос, достаточно ли титулованная особа эрцгерцогиня, чтобы похоронить ее вместе с мужем в Капуцинергруфте, Императорском склепе, — чем возможность или вероятность начала войны вследствие этого убийства. На высшем правительственном уровне, впрочем, дела обстояли несколько иначе. Франц Конрад фон Хётцендорф, глава Генштаба австро-венгерских войск, и Леопольд Берхтольд, министр иностранных дел, ухватились за убийство эрцгерцога как за удачную возможность унизить Сербию и усилить влияние Австро-Венгрии на Балканах. Сербское правительство, заявили они, приложило руку к этому убийству и должно быть наказано. Неизбежный отказ сербов от неприемлемого австрийского ультиматума 25 июля привел к тому, что 28 июля Вена объявила Сербии войну.

Остальное — невероятная схватка народов, развязанная во имя чести, — это, как говорится, история. 31 июля Германия объявила войну русским, мобилизовавшим войска в защиту Сербии; Франция, соблюдая договоренность с Россией, напала на Германию; Германия, чтобы защититься от французов, вторглась в Бельгию, после чего британцы (которые не питали ни малейшего интереса к сербской потасовке) объявили войну Германии, чтобы защитить бельгийский нейтралитет. 5 августа Австро-Венгрия объявила войну России; 6 августа Сербия объявила войну Германии, а на следующий день Черногория выступила против австрийцев и немцев. 10 августа Франция объявила войну Австро-Венгрии, и 12-го Великобритания последовала ее примеру. 23 августа Япония, находясь в тысячах километров от места событий, выступила против Германии, что незамедлительно повлекло за собой следующий результат: Австро-Венгрия, благородно защищая их союз, объявила войну Японии. 28 августа, через два месяца после стрельбы в Сараево, Австро-Венгрия объявила войну Бельгии. Впоследствии в войну было втянуто множество стран, события развивались с ужасающей скоростью, но еще до того, как последние из противоборствующих наций ввязались в эту потасовку, в доме Витгенштейнов произошла трагедия.

21

Добровольная служба

Что касается призыва на воинскую службу, обстоятельства у братьев Витгенштейнов — Курта, Пауля и Людвига — сложились по-разному. Когда началась война, тридцатишестилетний Курт жил в Нью-Йорке. 9 апреля 1914 года он отправился за границу на новейшем немецком лайнере «Император», чтобы исследовать возможности для инвестирования в американскую и канадскую сталелитейную промышленность. Прежде чем переехать в Knickerbocker Club на 62-й Западной улице, он ненадолго остановился в отеле Waldorf. Курт обзавелся друзьями в высшем свете, купил роскошный автомобиль, несколько выходных провел на спа-курорте в Хот-Спрингс, штат Вирджиния, и без проблем обосновался в Новом Свете. Он узнал о войне в Европе, когда возвращался в Нью-Йорк из Кранбрука, промышленного города в Британской Колумбии. В начале июля Курт собирался отплыть в Австрию, но американские власти не разрешили ему выехать. Когда он пришел в австрийское консульство на Манхэттене, генеральный консул, Александр фон Нубер, позвал его работать в отдел пропаганды, задача которого заключалась в том, чтобы убедить американский народ, американскую прессу и, самое главное, американское правительство поддержать Австро-Венгрию в случае войны.

Пауля и Людвига с сестрами и матерью новости о войне настигли в Хохрайте, семейном поместье в горах. В порыве патриотизма они бросились в Вену и попали в атмосферу всеобщего возбуждения и экстаза. Каждый мясник, каждый сапожник, доктор и учитель переживали то, что Стефан Цвейг назвал «возвеличивание собственного „я“», воображая себя героем. Женщины убеждали мужей надеть военную форму, классовые барьеры пали, люди тепло беседовали с незнакомцами в магазинах и искрометно шутили на тему неизбежной гибели Сербии.

Людвиг хотел отправиться в Норвегию, но, узнав, что выезд из Австрии запрещен, он решил исполнить свой гражданский долг. В отличие от Пауля и Курта, Людвиг избежал военной службы. В 1868 году австрийское правительство ввело обязательный призыв в армию на три года для всех молодых мужчин, но затраты оказались непомерными. Вместо того чтобы отменить закон, разработали все мыслимые и немыслимые формулировки (включая жеребьевку), посредством которых можно было освободиться от этого докучливого долга. В результате только один из пяти годных к службе мужчин надевал форму, да и из тех очень немногие действительно служили три полных года, положенных по закону. Без послужного списка Людвиг не был приписан к полку, куда он мог обратиться, а так как у него годом ранее обнаружили две паховые грыжи, он в любом случае не был годен к строевой службе. Решив-таки внести свою лепту, он записался добровольцем, и 7 августа его призвали рядовым в артиллерийский полк, входивший в состав Австро-Венгерской Первой армии, которая направлялась к границам габсбургской Польши и России — на Галицийский фронт.

Как и многие молодые немцы, в 1914 году Людвиг был духовно истощен и жаждал перемен. Незадолго до призыва он поссорился с Бертраном Расселом и написал ему письмо, настаивая на прекращении дружбы. «Моя жизнь была до сих пор скверной — но стоит ли длить это бесконечно?»[104] Так же безрассудно он порвал с кембриджским философом Джорджем Муром и сомневался в будущем отношений с самым близким другом Дэвидом Пинсентом. «Я продолжаю надеяться, что когда-нибудь раз и навсегда произойдет извержение, и я стану другим человеком»[105], — писал он, и потому война, которая 28 июня казалась Людвигу немногим более, чем неудобством, в считанные дни превратилась в прекрасную возможность испытать себя и освободиться. «Я очень хорошо знала, — писала Гермина, — что Людвиг рвался не только защищать родину, он испытывал страстное желание взять на себя что-то трудное и заниматься чем-то, кроме чисто интеллектуальной работы»[106].

Если Людвига и освежило начало боевых действий, он не питал особой надежды на великую победу Австро-Венгрии, которую с обеих сторон конфликта предсказывали с рефреном: «Все будет кончено к Рождеству». В наскоро нацарапанной сразу после начала войны заметке Людвиг говорил об «ужасающей плачевности» положения. «Мне кажется, совершенно очевидно, что мы не можем выстоять против Англии. Англичане — самая лучшая раса в мире — не могут проиграть! А мы можем проиграть и проиграем, если не в этом году, то в следующем! Мысль, что наша раса должна быть повержена, страшно меня удручает»[107].

Дэвид Пинсент написал в дневнике о поступке Людвига: «Я думаю, с его стороны прекрасно поступить на службу, но ужасно печально и трагично… Он пишет, что надеется, что когда-нибудь мы снова встретимся. Бедняга… Надеюсь, встретимся, с Божьей помощью»[108]. Они больше не встретились. В мае 1918 года Пинсент трагически погиб во Франции при крушении аэроплана.

22

Несчастья

Пауль тоже пошел воевать за Австро-Венгерскую монархию вместе с большинством соотечественников-австрийцев; он считал, что его моральный и гражданский долг — защищать честь Габсбургов, за которых он при необходимости отдаст жизнь. Но, как и младшего брата, прилив национального оптимизма его не захватил. Он считал, что перспективы Австрии фатальны и не скрывал, что незадолго до объявления войны император в личной беседе сказал начальнику штаба, что «если монархия должна погибнуть, пусть она погибнет по крайней мере пристойно»[109]. Паулю война не сулила самосовершенствования, но служба была делом личной и национальной чести. Гретль, между тем, думала, что международный кризис принесет Паулю пользу. «Помощь пришла к нам с неожиданной стороны, — писала она Гермине 22 августа. — Если они вернутся в целости и сохранности, эта война принесет многим из тех, кого я знаю, только добро, в том числе Паулю и [моему другу] Вилли Цитковски»[110].

Пауль отслужил в армии за пять лет до войны, он был младшим офицером запаса и прикреплен к тому же кавалерийскому полку, что и Курт. В целом отзывы о нем были похвальными. Зимой 1907 года ему вынесли четыре дисциплинарных взыскания и наказали за «невнимательность на занятиях по верховой езде и лень на инструктаже»[111], но в последнем отчете 1909 года говорится, что «холостой, обеспеченный, с ежемесячным пособием в 600 крон» курсант «порядочен, обладает твердым характером, спокоен, серьезен и добродушен».

Через четыре сумасшедших дня после того, как Австрия объявила войну Сербии, Пауль снова оказался в ярком полковом мундире 6-го Драгунского полка. Как второму лейтенанту ему полагался черный шлем с гербом, гребнем, спереди — эмблема императорского орла, сбоку на гребне — изображение льва, терзающего змею. Краповые бриджи и голубой с красными обшлагами мундир подтверждали его офицерский статус. Он носил красную перевязь с лядункой (также признак офицера), черные кожаные, до колена, «сапоги мясника» и большую темно-коричневую двубортную шинель. Оружие, которое, как и мундир, указывало на звание, состояло из пистолета Roth-Steyr, карабина Mannlicher, сабли в стальных ножнах и штыка. Пауль и его друзья-офицеры выглядели великолепно, высоко восседая в седлах со всей этой пышностью, но снаряжение и человека, и лошади было наследием предыдущего века и не соответствовало требованиям современного ведения боя. Сверкающие металлические эмблемы и светлые цвета враг видел издалека, винтовки и сабли были слишком тяжелыми, а мундиры и шинели (по сравнению с другими армиями) сшиты из рук вон плохо. Даже седла были сконструированы бездумно: их создали, чтобы кавалерист красиво сидел в седле на параде, но они сильно натирали лошадям спины, поэтому в первую же неделю боев австрийская кавалерия практически вся вышла из строя, сотни офицеров вынуждены были спешиться и вести лошадей в поводу.

Солдаты австро-венгерской армии в 1914 году были плохо оснащены, они были низкорослыми, бестолковыми, плохо обученными, не готовыми к бою и все же чрезмерно рвались в атаку. Им так не терпелось вступить в бой, что это приводило к множеству серьезных ошибок. За первые несколько дней они умудрились подбить три собственных аэроплана, поэтому снова и снова отдавался приказ не стрелять в аэропланы вообще. 20 августа в Яро-славицах две австрийские кавалерийские дивизии, двигавшиеся параллельно, развернулись и начали сражаться друг с другом. Слишком гордые или слишком возбужденные, чтобы остановиться, австрийцы продолжали бой, пока их не остановила и не обратила в бегство русская пехота. Ничто, однако, не сравнится с замешательством Конрада фон Хётцендорфа: он не мог решить, куда ему послать армию в первые дни мобилизации. Эту сложную проблему, по крайней мере, легко объяснить. Австрийцы сражались на два фронта. На северо-востоке русские выставили против них пятьдесят пехотных дивизий. Сербия на южном — одиннадцать. Австро-венгерские силы насчитывали сорок восемь дивизий. Таким образом, армия Хётцендорфа была слишком мала для войны, в которой ему приходилось сражаться — меньше, чем в 1866 году при сокрушительном поражении от пруссаков, и это несмотря на то, что с тех пор население увеличилось на 20 миллионов. Хётцендорфу нужно было решить, смести ли сначала сербов — скажем, двадцатью дивизиями, а остальные разместить в Галиции, чтобы сдерживать русских, — или послать больше сил против русских, оставив небольшую защиту на юге от сербов. В итоге он выбрал последнее, но много раз передумывал и таким образом привел железнодорожную систему Австро-Венгерской империи в полный хаос.

Пауля и Людвига отправили на Галицийский фронт на севере, Пауль двигался с Четвертой армией, Людвиг — с Первой. Нерешительность Хётцендорфа привела к тому, что оба достигли станций назначения (причем армия Пауля — не той) почти на неделю позже, чем предполагалось. Одни поезда передвигались со скоростью пешехода. Другие сломались. Один ехал из Вены в Сан сорок часов, в три раза дольше, чем обычно; несколько остановились на шестичасовой обеденный перерыв, хотя имели при себе походные кухни. В общей неразберихе по меньшей мере один стрелочник застрелился, а один поезд с солдатами вернулся на ту же самую станцию, с которой его несколько дней назад провожали с оркестром, развевающимися флагами и теплыми прощаниями.

Людвиг добрался до места назначения 19 августа, и его тут же назначили выполнять мелкие задачи на борту захваченного русского судна «Гоплана», патрулировавшего Вислу. Пауль должен был прибыть в Жолкиев недалеко от Львова (Лемберга) 12 августа, но из-за путаницы сошел с поезда только 20 августа в 60 милях к западу, в Ярославе на реке Сан. Отсюда он проследовал верхом в северо-восточном направлении с солдатами 5-й Кавалерийской бригады под командованием генерал-майора Отто Швера фон Швертенегга, добрался до Любачува утром 20-го и до города Замосць вечером 22 августа. Зная, что Венцель фон Плеве[112](русский командир немецкого происхождения) собрал 350 000 солдат русской Пятой армии на западе, чтобы их остановить, Хётцендорф продолжал беспечно пророчить стремительное продвижение австро-венгерских войск на русскую территорию.

23 августа, на четвертый день Пауля в Галиции, его и шестеро рядовых под его началом послали на север по холмам и лесам к деревне Избица. Их задача заключалась в том, чтобы разведать позиции врага и доложить о них командиру эскадрона, капитану Эрвину Шаафготше, в полевой лагерь, расположенный между Избицей и Красныставом. Через несколько километров Пауль повернул к востоку на Тополу и осторожно направился в сторону русской границы и быстро подтягивающихся войск противника.

За лесами за Тополой открывалась широкая панорама на несколько километров к востоку через равнину Грабовца. Отсюда было хорошо видно огромную русскую армию, которая стремительно направлялась на юго-запад к городу Замосць. Пауль и его люди скрупулезно записали численность армии, ее вооружение и направление движения. За эту операцию Пауля наградили медалью, что говорит о том, что он не просто собрал важную информацию, но и проявил при этом отвагу. Он смело бросился спасать двоих рядовых, когда они были обстреляны расположенным впереди русским разведотрядом или командой стрелков, и приказал контратаковать, чтобы задержать русских, пока он изучает позиции их армии. «Что касается моих будто бы героических подвигов, — писал он позже матери, — то ничего такого в этом нет. Ты не поверишь, но я знаю точно»[113].

В бою Пауль был ранен — пуля раздробила локоть правой руки. Позже он ничего не помнил между острой и мучительной болью и пробуждением в полевом госпитале, его спасли рядовые, быстро отступив в лес, где пули врага не могли их достать. Там они наложили на плечо Пауля самодельный жгут, чтобы остановить кровь. До Избицы оставалось несколько километров, а им срочно нужен был санитарный корпус или полевой госпиталь. В какой-то момент Пауль или кто-то из рядовых успешно передал капитану Шаафготше важные сведения военной разведки, добытые в Тополе — информацию, которая позже окажется жизненно важной для обороны австрийцев в Замосце.

Когда Пауля принесли в полевой госпиталь, развернутый в стенах города-крепости Красныстав, в десяти километрах к северу от Избицы, он уже потерял сознание. Может, это, а может, последовавший шок уничтожили память о тех событиях и помогли ему забыть все медицинские осмотры и вердикт, что большую часть правой руки придется отнять. Единственное, что он помнил, придя в сознание и увидев свое увечье, что это потрясение наложилось на другое, возможно, не менее страшное: во время операции, когда доктора заполняли его легкие анестезирующими дозами морфина, скополамина, закиси азота или этилхлорида, делали круговой надрез кожи плеча, когда резали плоть, пилили обнаженную кость, когда отбрасывали ампутированную конечность, зашивали культю — когда все это происходило, Пятая русская армия в первом крупномасштабном вторжении на габсбургско-польскую территорию штурмовала Красныстав, так что к тому времени, как Пауль пришел в сознание, враг взял город, и русские с грубыми криками сновали с заряженными ружьями по коридорам и палатам госпиталя. Пауль, другие пациенты, хирурги, доктора, санитары и медсестры оказались под дулом пистолета как военнопленные: они теперь находились во власти врага, и скоро их погнали в расположение противника, за тысячи километров от дома, в тюремные лагеря в России.

23

В плену у русских

Железнодорожного сообщения здесь не было, а несколько проселочных дорог вели по необозримым просторам от Красныстава на восток. Пленников, которых посчитали достаточно сильными, чтобы идти, заставляли проходить до 25 километров в день под охраной казацких сабель, а весь рацион состоял из куска хлеба и тарелки щей по утрам. Шли они две или три недели, пока не добрались до депо, откуда ходили поезда. В первой Галицийской битве русские взяли в плен 100 000 австро-венгерских солдат. Вместе со множеством раненых русских солдат и бродячими группами польских беженцев, блуждающими повсюду в поисках пищи и жилья, они образовывали огромные толпы отчаявшихся оборванцев, к которым русские были не готовы и которых не могли прокормить.

Выжившие после долгого похода вглубь страны тепло отзывались о доброте и заботе русских докторов, о помощи крестьян, которые часто жалели потрепанных австрийских и немецких военнопленных и давали им хлеб и одежду, когда те проходили через их деревни; но многие вспоминали и о жестокости, лживости и жадности рядовых русских солдат. Статья 4 главы II отдела I Гаагской конвенции, которой придерживались все воюющие государства, предписывает обращаться с военнопленными «человеколюбиво». Они находятся во власти неприятельского правительства, а не отдельных лиц или отрядов, взявших их в плен. За исключением оружия, лошадей и военных бумаг, все личные вещи остаются собственностью пленного. На деле же русские солдаты, сами нищие, голодные и напуганные, грабили заключенных, вытаскивали у них из карманов деньги, письма, часы, блокноты, столовые приборы — в общем, все, что им приглянулось. Из госпиталей для военнопленных солдаты уносили любую одежду, которую могли прибрать к рукам — шинели, гимнастерки, сапоги и даже одеяла из палат, и, поскольку госпитали получали довольствие исходя из количества прибывающих и отбывающих пациентов, непорядочные чиновники пользовались этим: даже тяжелобольных заключенных безо всякой нужды перемещали из одного госпиталя в другой, иногда они добирались босиком и чуть ли не ползком ночами (чтобы не портить русским пейзаж) до замерзших железнодорожных путей или трамвайных станций, неделями маялись между русскими городами, зачастую возвращаясь в тот же самый госпиталь, из которого уехали изначально.

Таким же образом много месяцев после пленения Пауля переводили из Хелма в Минск, потом в Киев, Орел, Москву, Петроград и Омск, в тесной, донельзя переполненной, зловонной и кишащей паразитами теплушке. Типичный поезд с военнопленными формировался из 40–50 теплушек. В середине каждого вагона стояла железная печка и ведро, чтобы справлять нужду. По обеим сторонам располагались по два ряда дощатых нар, и отдельное место, с койкой, было предусмотрено для вооруженной охраны. Обычно в каждом вагоне содержалось от 35 до 45 заключенных, они нередко спали на нарах вшестером. Как вспоминал один военнопленный австриец: «Нужно было лежать либо на левом, либо на правом боку, тесно прижавшись к соседу. Повернуться могли только все одновременно, потому что наши тела размещались строго параллельно — только так нам хватало места»[114].

Вряд ли что-то могло порадовать Пауля, когда он трясся на голых досках теплушки 11 тысяч километров по чужой стране. Целыми днями он лежал, прижатый к другим заключенным, с широко открытыми глазами, в вагоне, кишащем паразитами. Раны на руке гноились. С особым отвращением он вспоминал бегающих по телу крыс, и спустя годы рассказывал близкому другу, «как они иногда возвращаются в кошмарах. Как же я рад, что моя кровь насекомым не нравится. Другие заключенные не выносили блох и вшей, но я их просто вычесывал, они не причиняли мне вреда»[115].

Сложнее было переносить физические и психологические травмы, от которых Пауль страдал после операции месяцами — травмы, усугубленные практическими бытовыми сложностями. Вдруг оказалось сложно завязать шнурки, отрезать хлеба или одеться утром. Геза Зичи, знакомый Пауля, потерявший правую руку из-за несчастного случая на охоте в пятнадцать лет, так описывает первые попытки одеться: «У меня ушло на это три часа, но я справился. Мне пришлось прибегнуть к помощи дверной ручки, мебели, помогать себе ногами и зубами. За обедом я не ел того, чего не мог сам порезать, а сегодня я чищу яблоки, стригу ногти, езжу верхом, я хороший стрелок и даже немного научился играть на пианино»[116].

Медицина еще не нашла объяснения явлению под названием фантомная боль, которую испытывают все, кто лишился конечности. Одни считают, что мозг продолжает ориентироваться на модель целого тела, даже когда части уже не хватает. Другие — что мозг, введенный в заблуждение тем, что не получает ответа от недостающей конечности, посылает в нее слишком много сигналов, и это раздражает нервы, которые ее изначально обслуживали. Какова бы ни была причина, симптомы проявляются остро: жгучая боль в отсутствующей конечности, чувство, что отрезанный кулак или локоть сжимается крепче и крепче, пока почти не взрывается, или что вся конечность как-то сложно скручена или связана. Если посмотреть на руку, которой больше нет, легче не становится: боль остается, даже когда воочию убеждаешься, что этого не может быть.

Лишь спустя три недели после пленения Пауля ему впервые разрешили написать домой. Все письма заключенных подвергались цензуре русских, но их писали ободряющим тоном вовсе не из-за этого. Кроме очевидной причины — нежелания огорчать семьи подробностями своего отчаянного положения, многие заключенные чувствовали стыд, даже вину, за то что предали или опозорили семью и товарищей по оружию, оставив линию фронта. Медсестра шведского Красного Креста, Эльза Брендстрём, которую называли «ангелом Сибири» — как никто другой она делала все, чтобы облегчить страдания австро-венгерских военнопленных, — рассказала в своих мемуарах печальную историю об одном австрийском кадете: «В углу лежал молодой парень. Ни одна бессловесная тварь на ферме его отца не погибала в такой грязи. „Передайте матушке, что я ее люблю, но никогда не говорите ей, в какой нищете я умер“, — были его последние слова»[117].

Из-за того, что заключенные неохотно рассказывали правду об ужасающих условиях плена, с почтой возникали еще большие проблемы, потому что все исходящие письма проверяли не только русские, но и Kriegsüberwachungsamt, или KÜA, венский департамент военной цензуры. С таким количеством жизнерадостных посланий, прибывающих из России (в одном только декабре 75 000 писем), в канун Рождества 1914 года был издан приказ:

В последнее время мы получаем письма от наших военнопленных во вражеских странах. Авторы некоторых из этих писем выставляют жизнь в плену в благоприятном свете. Распространение таких новостей среди войск и пополнения нежелательно. Надо проинструктировать военных цензоров, что такие письма военнопленных, которые могут своим содержанием оказать вредоносное влияние, нужно конфисковывать, и их нельзя доставлять адресатам[118].

С середины августа до первой недели октября состояние фрау Витгенштейн вызывало тревогу. Она пережила острый приступ флебита, и доктор приказал ей держать ноги исключительно в горизонтальном положении. Из-за этого она не могла играть на фортепиано — лучший известный ей способ успокоить нервы. От Пауля не было весточки шесть недель, а в последнем письме он жаловался, что не получил ни одного ее письма. 4 октября она наконец получила почти неразборчивые каракули: он жив! Письмо Пауля матери утеряно, но письмо фрау Витгенштейн, в котором она сообщает о новостях Людвигу, сохранилось:

Дорогой, милый Людвиг,

я написала тебе много писем и карточек в благодарность за твои письма и телеграмму. Надеюсь, они наконец до тебя дошли. В них самые нежные пожелания и поцелуи от меня и теплые приветствия от твоих сестер. У нас и в Гмундене все здоровы. Ужасное несчастье постигло нашего бедного Пауля: он потерял правую руку в одном из боев в конце августа [sic]. Он сам написал мне левой рукой 14 сентября из офицерского госпиталя в Минске, новости от него пришли три дня назад. Он пишет, что за ним ухаживают очень хорошо. Можешь себе представить, что я чувствую, ведь я даже не могу к нему поехать. Храни тебя Господь, мое любимое дитя. Как было бы хорошо, если бы ты мог чувствовать, когда я думаю о тебе. За все твои дорогие письма мама нежно обнимает тебя[119].

Карточка Леопольдины дошла до Людвига на речное судно только 28 октября, к тому времени она уже написала еще одну: «Я больше не получала от Пауля вестей с 4 числа, когда после полутора месяцев ожидания мне пришло письмо из Минска с сообщением о серьезном ранении. Думаю, ты уже получил карточку, где я пишу тебе, что бедный мальчик потерял правую руку»[120]. Людвиг тут же, 28 октября, сделал запись в дневнике:

Сегодня получил большую почту, среди прочего печальное известие, что Пауль тяжело ранен и находится в плену у русских — слава Богу, в хороших условиях. Бедная, бедная мама!!!.. Наконец, письмо из Норвегии, с просьбой о 1000 крон. Но могу ли я послать их ему? Сейчас, когда Норвегия присоединилась к нашим врагам!!! Это, впрочем, тоже ужасно печальный факт. Снова думаю о бедном Пауле, который так внезапно лишился своей профессии! Как ужасно. Какая философия поможет это преодолеть! Если это вообще возможно иначе, нежели при помощи самоубийства!.. Да свершится воля твоя.

На следующий день Людвиг записал: «До обеда головные боли и усталость. Много думал о Пауле»[121], — в то время как в Вене мать и сестры метались в панике, представляя, что Пауль может теперь попытаться покончить с собой.

24

Курт Витгенштейн в Америке

При всей заботе о благополучии сыновей фрау Витгенштейн не в меньшей степени беспокоила честь семьи. Она гордилась Людвигом за то, что он пошел добровольцем в армию, Герминой и четой Стонборо за то, что они пошли волонтерами в больницу. Ее гордость подпитывала новость о героизме Пауля: она надеялась, что его наградят. В этом ее убедил его бывший командир, полковник фон Реттих:

11 ноября 1914 года

Дорогая фрау Витгенштейн,

ваш адрес дал мне Эрвин Шаафготше. Как бывший полковник 6-го Драгунского полка я хотел бы выразить вам мое искреннее сочувствие в связи с тяжелым ранением вашего сына. Вы можете гордиться им, поскольку сведения, которые он добыл, приняв командование над военным патрулем, помогли сорвать планы русских атаковать нас в Замосце. Я искренне надеюсь, что за свои выдающиеся заслуги он будет официально награжден. Впрочем, в настоящее время это невозможно, так как ваш сын попал из-за ранения в плен, и нужно доказать, что это произошло не по его вине. А как только этот факт будет подтвержден, по его возвращении больше ничто не воспрепятствует. Я узнал, что рана его успешно заживает.

С глубочайшим уважением, искренне ваш, Альфред фон Реттих[122]

Только Курт был занозой. «Бедный Курт остался не при делах», — поговаривала мать, он не мог внести достойный вклад в войну. То, что в Америке он был в безопасности, не утешало ни ее, ни дочерей в Вене. В письмах домой Курт уверял, что делает все, что в его силах, чтобы вернуться в Австрию и пойти на службу. Ни возраст, ни неудовлетворительный послужной список не помешали бы ему это сделать. Американцы по отношению к конфликту в Европе официально сохраняли нейтралитет, поэтому жителям Соединенных Штатов (неважно, насколько давним) было запрещено принимать чью-либо сторону в европейской войне. Так что Курту, офицеру запаса австро-венгерского 6-го Драгунского полка, запретили покидать Америку, поскольку он твердо намеревался вступить в ряды австрийской армии.

Они с коллегами в Генеральном консульстве Австрии осуществили тайную нелегальную махинацию с фальшивыми иностранными паспортами, используя их для репатриации австрийцев, живущих в США, которые, как и Курт, застряли не на той стороне Атлантики. В письмах Курта домой об этом нет ни слова, только жалобы, что работа в Америке ему наскучила и он молит Бога, чтобы вернуться в Европу и сражаться, как братья, за свою страну. Мать и сестры — особенно Гермина — остро переживали позор от его отсутствия. «Сейчас я особенно волнуюсь за Курта, — пишет Гермина Людвигу. — Ему будет особенно плохо оттого, что все остальные внесли свой вклад и страдали; все, кроме него! Он будет постоянно чувствовать себя приниженным»[123]. И позже: «Я все время думаю о бедном Курте: как это ужасно, что он не испытывает сейчас того же, что и мы; язык не повернется назвать то, что он делает в Америке, настоящей жизнью»[124].

Но существование Курта в Америке могло оказаться гораздо живее, чем думала его сестра. Работа — которую Providence Journal назвал «отделом шпионов и пройдох генерального консула фон Нубера в Нью-Йорке» — предоставляла ему множество возможностей. Например, он играл на фортепиано на концерте австрийской и немецкой народной музыки в Aeolian Hall, устраивал ужины в Knickerbocker Club, чтобы собрать деньги на кампанию по поддержке австрийских экспатриантов, и давал интервью американским газетам. Но несмотря на его значительные усилия, американское общественное мнение склонялось в пользу Антанты против Германии и Тройственного союза. «Нетрудно обнаружить причину пробританских симпатий в Америке, — с негодованием говорил Курт репортеру из Washington Post в январе 1915 года. — Британцы прямо-таки наладили здесь производство симпатии… Думаю, американцы поймут свою ошибку»[125].

Одна пожилая леди немецкого происхождения по имени Делия Стейнбергер (овдовевшая мать Джерома), живущая в верхнем Ист-Сайде на Манхэттене, и вовсе настолько разделяла пробританские и антинемецкие взгляды, что сменила фамилию (через пятнадцать лет после того, как это сделал ее сын) на Стонборо, по звучанию больше похожую на английскую, солгав при переписи населения, что ее родители родились в Англии[126].

Курт смело плыл против мощного антинемецкого течения в Америке: «Новости, которые я получаю из дома, вполне обнадеживающие, — заявил он корреспонденту Post, — и я уверен, что мы победим»[127]. Русские месяцами без толку «обламывают зубы» о «практически неприступный» форт Перемышль, а пока Перемышль держится, у врага «нет шансов». Но его патриотический оптимизм был безоснователен. Когда он давал это интервью, потери пехоты уже составляли 82 %. Через два месяца, 22 марта австро-венгерский генерал Герман Кусманек сдал форт Перемышль, возглавив 119 000 солдат в долгом марше в русский плен.

Курт остался работать в Нью-Йорке еще на два года, несмотря на давление общественного мнения, требовавшего, чтобы сотрудников консульства выслали из Америки. Сначала разразился скандал по поводу поддельных паспортов; общественность особенно возмутил раскрывшийся факт, что немцы тайно переправляли австрийским дипломатам миллионы долларов для военной пропаганды в Америке; и наконец, людей возмутило, что австрийское консульство платило за объявления с угрозами австрийским рабочим на американских военных заводах. Это объявление, которое напечатали во многих американских газетах, гласит следующее:

Императорское и Королевское Австро-Венгерское посольство, действуя по приказу правительства, извещает данным объявлением граждан Австрии и Венгрии, что все рабочие фабрик этой страны, производящих оружие и боеприпасы для врага, совершают преступление против военной безопасности родины. Это преступление влечет за собой наказание в виде тюремного заключения от десяти до двадцати лет, а при отягчающих обстоятельствах — в виде смертной казни. На тех, кто нарушит этот приказ, по возвращении на родину падет вся тяжесть закона[128].

Каждый последующий скандал приводил к призыву выслать всех австро-венгерских дипломатов из США. В 1915 году выслали австрийского посла в Вашингтоне, Константина Думбу, но остальных не тронули до тех пор, пока весной 1917 года Америка не вступила в войну и все дипломатические отношения между двумя странами не были окончательно разорваны.

Вечером 4 мая того же года в порту Хобокена Курт, преемник посла Думбы граф Адам Тарновский, генеральный консул из Нью-Йорка Александр фон Нубер и 206 так называемых «чиновников противника» под надзором американских спецслужб поднялись на борт лайнера Ryndam, который направлялся в Голландию. В Галифаксе корабль задержали на пять дней, английская разведка допросила каждого пассажира судна. После этого им разрешили направиться в Роттердам с пропуском, с указанием держаться к северу от Фарерских островов, чтобы не наткнуться на подлодки и мины.

Фрау Витгенштейн, ничего не знавшая о том, что сына выслали из Америки, много месяцев не получавшая от него вестей, удивилась и обрадовалась телеграмме 17 мая: «ПРИБЫЛ СЕГОДНЯ РОТТЕРДАМ ДОБРОМ ЗДРАВИИ. СРЕДУ ВЕНА. КУРТ»[129].

Гермина, уставшая до смерти на своей добровольной работе старшей медицинской сестрой в больнице, приветствовала новость о возвращении брата с восторгом. «Только что узнала, что Курт приехал в Роттердам, — написала она Людвигу. — Я так за него рада, скажу я тебе! Ему было бы крайне не по себе здесь после войны!»[130]

25

Сибирь

Двадцать седьмой день рождения 5 ноября 1914 года Пауль встретил в холодном, еле ползущем вагоне для скота. Однорукого, несчастного, его перекидывали из одного госпиталя в другой почти три месяца, так что к тому времени, как они пересекли Уральские горы и въехали в широкие степи Западной Сибири, наступила зима, стояли суровые морозы. Температура падала до 25 градусов ниже нуля, раздвижные двери теплушки, которые открывали по утрам в начале осени, чтобы проветривать и любоваться впечатляющими панорамами красивых долин Волги, заросших подсолнухами, теперь были накрепко закрыты. Болезни, отчаяние и отвратительные запахи насквозь пропитали темноту. Когда кто-то умирал, тело оставалось в вагоне до следующей смены караула — иногда на несколько недель. В феврале 1915 года в двух вагонах, отправленных в Самару, город на юго-востоке страны, из 65 заключенных остались живы только восемь. Вагоны отогнали от города на полтора километра, и там русские охранники с топорами и лопатами вытащили пятьдесят семь замерзших тел и бросили их в яму, вырытую недалеко от дороги. Такое происходило сплошь и рядом. Переполненные вагоны, прибывавшие в Москву и Омск и содержавшие, как считалось, ценный груз, оказывались на поверку тоже забиты замерзшими трупами.

Согласно статье 17 Гаагской конвенции Пауль как младший офицер имел право получать оклад в размере 50 рублей в месяц, на которые он мог бы купить еду, мыло и все остальное. В действительности деньги получали редко. Чтобы не платить, русские чиновники уверяли, что заключенные выбыли из лагеря за день до выплаты. В пути обязанность передать деньги заключенным падала на коменданта поезда. Некоторые были честны, но многие искали способ прикарманить выплаты и заявляли, что не могут найти денег на размен. В таких случаях заключенные оставались без пропитания и перебивались, иногда до конца своих дней, одним kipiatkom — кипяченой водой, которую бесплатно давали на каждой станции.

С Паулем, как с младшим офицером, тюремщики обращались получше, чем с рядовыми. Военнопленные офицеры не были обязаны работать на русских, но солдат заставляли трудиться — 25 000 рядовых погибли на строительстве Мурманской железной дороги зимой 1914–15 годов.

Омск, город, расположенный на слиянии рек Омь и Иртыш в Акмолинской губернии (области), в двух с половиной тысячах километров к востоку от Москвы — столица Западной Сибири. В 1914 году его население составляло 130 000 человек, а за четыре года к ним прибавилось 96 000 военнопленных. За десять месяцев до августа 1915 года около 16 000 из них умерло. Прибыв на вокзал в Омске, Пауль вышел из поезда в метель, и вооруженная охрана отвела его на водочный завод, который недавно отдали под госпиталь для военнопленных. Его попутчиков отправили в тюремные лагеря за городом, некоторых — за полсотни километров от Омска. Замерзающие, тоскующие по дому, одетые не по погоде, многие из них умерли, так и не добравшись до пункта назначения.

При поступлении в госпиталь Паулю выдали пустую почтовую карточку, чтобы он мог написать домой и сообщить родным, где он теперь находится. Потом его повели в общий душ на первом этаже, там побрили налысо, забрали его одежду для дезинфекции и приказали вымыться. Несмотря на ужасный холод, этот госпиталь в Омске был гораздо лучше многих мест интернирования, в которых Пауль побывал по дороге. В русских больницах не хватало бинтов и лекарств, но в омском госпитале было хотя бы чище, чем, например, в орловском (где Пауля поместили рядом с больными тифом и дифтерией), он был не так переполнен, как госпиталь в Москве (где содержалось 4000 пациентов) и безопаснее, чем Николаевский госпиталь в Петрограде, где зверствовала охрана. Именно там в офицерском отделении австрийскому командиру конвоир вонзил в спину штык за попытку выйти в туалет. Острие пробило легкое, и после поспешного суда охранника оправдали, а тяжело раненный офицер и трое больных заключенных, свидетельствовавших в его пользу, получили по шесть лет каторги.

26

Три источника вдохновения

Решение продолжить карьеру пианиста, несмотря на потерю правой руки, Пауль принял еще в первые дни плена, задолго до того, как попал в госпиталь в Омске. Альтернативой успеху было не поражение, а смерть; и хотя мать и сестры с тревогой выискивали в письмах из России намеки, что он может замышлять самоубийство, травма, напротив, даже утвердила его в намерении вернуться на родину и возобновить концертную карьеру. Отец учил его бороться со страхом и презирать жалость к себе, а эти уроки он выучил наизусть. Усилием воли он учился не обращать внимания на серьезность своего состояния и отвергать, часто довольно грубо, сочувствие друзей и исполненные благих намерений предложения помощи. Если он когда-либо и боялся будущего — стать пианистом с пятью пальцами, он по крайней мере наслаждался возможностью взглянуть страху в лицо. Его способы испытать себя часто обескураживали друзей. Он изумлял их, заплывая далеко в море — это с одной-то рукой, — гуляя в шторм по краю огромных утесов Дувра или балансируя на железных рельсах, пересекающих болота Саутволда. Секретарша однажды вскрикнула, когда вошла в его нью-йоркскую квартиру и увидела, как он ходит по узким перилам балкона в 60 метрах над бетонной дорогой.

Конечно, были и другие эталоны, помимо отца, чей пример вдохновил Пауля продолжить игру на фортепиано. Одним был слепой учитель Йозеф Лабор, другим — граф Геза Зичи. Хотя Пауль еще не познакомился с этим эксцентричным и полным энтузиазма венгерским аристократом, он знал о его репутации. Листа поразило, как Зичи играет одной рукой; точно так же восхищался и критик Эдуард Ганслик, назвавший его в венской прессе «величайшим чудом современности за фортепиано»[131]. В 1914 году Зичи, тронутый тяжелой участью огромного количества инвалидов, вернувшись с фронта, написал книгу по самопомощи с фотографиями: как есть рака зубами, как давить, а не резать мясо, как мыть единственную руку, натирая ее мылом под подбородком, как снимать и надевать портки. «Нужно уметь надевать подштанники самому, — поучал он. — Унизительно просить помощи у кого-либо еще»[132]. Руководство Зичи предваряло предисловие доктора Эйсельсберга, хирурга, безуспешно оперировавшего опухоль Карла в ноябре 1912 года. «Эта книга поможет ампутанту, — писал Эйсельсберг, — и покажет ему, что при наличии железной воли даже ужасную потерю руки можно перенести гораздо легче»[133]. В мае 1915 года граф дал фортепианный концерт в Берлине перед публикой, состоявшей полностью из одноруких солдат. Пауль ничего об этом не знал, но ему прислали книгу Зичи в Россию, и когда они наконец встретились, Пауля, язвительно отзывавшегося о манере исполнения графа, вдохновили его энергия и энтузиазм.

Главным источником вдохновения для Пауля в самые мрачные часы плена был Леопольд Годовский, виртуоз из Литвы. Считалось, что у него лучшая техника из всех живших тогда пианистов.

Годовский произвел сенсацию венским дебютом в 1904 году, сыграв собственную блестящую версию вальса Штрауса «Голубой Дунай», а также несколько этюдов Шопена, великолепно переработанных для левой руки. Похоже, Пауль побывал на том концерте. А если и нет, то определенно слышал о нем. «Уверяю тебя, я — главная тема в Вене, — писал Годовский другу. — Обо мне пишут во Freie Presse, самой важной австрийской ежедневной газете. Критик, как мне сказали, — ужас всей Вены. Все мои друзья ликуют от его рецензии, они говорят, что благодаря ей мое имя здесь упрочится»[134].

Годовского приглашали в Вену много раз, и в начале 1909 года он занял престижный пост директора фортепианной школы Императорской академии музыки с самой высокой ставкой для учителя музыки во всей Европе. Неоднозначные переложения Годовским этюдов Шопена для левой руки публиковались в 1894–1914 годах. Пауль не видел их до войны, но знал о них и, поправляясь в омском госпитале, однажды аккуратно изобразил углем на пустом ящике фортепианную клавиатуру и впервые попробовал угадать, как Годовскому удалось переложить для одной руки бурный «революционный» этюд Шопена.

Пауль работал над этим этюдом в его изначальной форме — для обеих рук — с Лешетицким и минимум дважды исполнял его на публике: в Граце в феврале 1914 года и в Венском Musikverein в марте, поэтому он знал ноты наизусть. Задача заключалась в том, чтобы соединить страстную, беспокойную тему правой руки с быстрой фигурацией левой таким образом, чтобы исполнять и мотив, и аккомпанемент всего пятью пальцами одной руки. Многие пианисты отказались бы от этой затеи как от невозможной, но Пауль, зная, что Годовский десять лет назад добился успеха, твердо решил разобраться, как ему это удалось.

День за днем и час за часом он обращался к этой трудной и неразрешимой задаче, стуча замерзающими пальцами по деревянному ящику, внимательно вслушиваясь в воображаемые звуки музыки в своей голове. В углу палаты, переполненной инвалидами с гниющими ранами, этот трагикомический спектакль пробуждал симпатию и любопытство товарищей-заключенных и персонала госпиталя.

27

Искра надежды

Беспрерывный стук пальцев Пауля привлек внимание 32-летнего датского дипломата Отто Вадстеда во время одного из его будничных визитов в госпиталь. Датчане, заняв в войне нейтральную позицию, содержали в Омске консульство, следили за условиями содержания заключенных и посылали отчеты в датский Красный Крест. Консул Вадстед полностью посвятил себя службе, стараясь посещать все лагеря так часто, как позволят сибирские власти, оказывая помощь и предлагая дружбу многим австро-венгерским и немецким заключенным. Высокообразованный человек, он бегло говорил по-французски и по-немецки, был весьма начитан, увлекался живописью и игрой на скрипке. Тронутый бедственным положением Пауля и встревоженный его физическим и душевным состоянием, он ходатайствовал перед начальником штаба Омского военного округа, генералом Морицем, о том, чтобы после госпиталя перевести Пауля в место интернирования, где будет фортепиано. В первые годы войны Омск оказался не готов принять неожиданно огромный поток заключенных с запада, и пока за городом строили концлагеря, их размещали где попало. В январе 1915 года они содержались в цирке, винном погребе, борделе и на заброшенной бойне, а также в гостиницах и частных домах.

В Вене фрау Витгенштейн удалось наладить с Паулем связь через своего племянника Отто Франца, дипломата, работавшего в австрийском посольстве в Копенгагене. Франц напрямую контактировал с Министерством иностранных дел Дании, регулярно получавшим бюллетени из консульства Вадстеда в Омске. Благодаря этому Франц телеграфировал тете в Вену 20 февраля 1915 года: «Во второй половине января Пауля перевели в маленькую гостиницу в Омске. Свобода передвижения по городу. Должен отмечаться три раза в неделю»[135]. Пауль уже написал матери то же самое, но его письмо от 2 февраля пришло в Вену только 28 марта:

Дорогая горячо любимая и драгоценная матушка, меня уже выписали из госпиталя в добром здравии и, благодаря ходатайству датского консула, мне дали разрешение остаться здесь и жить в городе, чему я очень рад. Итак, лучше всего отправлять заказным письмом через Копенгаген по следующему адресу: Лейтенант П. В., prisonnier de guerre, номера Степановской, Омск… У меня все хорошо, я даже играю на фортепиано. Ужасно рад каждой весточке из дома и искренне благодарю всех, кто мне пишет. Всем мой привет! Твой сын нежно обнимает тебя, дорогая мамочка.

Пауль [136].

В той же гостинице жили двадцать офицеров, по четверо в комнате. Все, кроме двоих, были из Австро-Венгрии. Заключенным разрешалось ходить в город. Сначала, если они давали слово, что вернутся, они могли гулять, сколько вздумается, но строгий кодекс чести заставлял их пытаться бежать при первом же удобном случае. Было совершено столько попыток побега, что в конце концов выведенные из себя сибирские власти ограничили заключенных двумя выходами в город в неделю, группами по шесть человек, под строгим наблюдением вооруженной охраны.

Каждый день в течение трех месяцев Пауль занимался за обшарпанным расстроенным пианино. Одни утверждают, что пианино притащил в гостиницу сердобольный конвойный, другие — что оно, никому не нужное, пылилось в чулане. Пауль намеревался переложить для левой руки столько пьес, сколько сможет вспомнить, создавая готовые для исполнения версии. В конце февраля он написал матери, что чувствует себя «превосходно» и что если бы ему позволили остаться в гостинице, у него были бы все основания чувствовать себя счастливым. Фрау Витгенштейн написала младшему сыну: «Кажется, Пауль усердно работает. Какое счастье для него!»[137] Гермина не была так уверена, она боялась, что если Пауль не справится, то это его уничтожит. «Ты был совершенно прав, предположив, что он уже составил мнение о своей беде, — писала она Людвигу, — и хотя я все еще боюсь, что по-прежнему единственная его цель — стать виртуозом, тем не менее я счастлива, что ему не нужно искать абсолютно новое поле деятельности»[138].

В начале апреля 1915 года Пауль был уже настолько уверен в своей игре, что послал матери через консула Вадстеда, датское министерство иностранных дел и Отто Франца письмо, в котором просил ее поинтересоваться у Йозефа Лабора, не напишет ли он фортепианный концерт для левой руки. Людвиг, приехав по службе с фронта в Вену, провел у Лабора в его квартире на Кирхенгассе два дня, 4 и 5 января, и идея о фортепианном концерте для левой руки (нечто невиданное для того времени) вполне могла прозвучать в беседе композитора и философа, по крайней мере, когда фрау Витгенштейн передала просьбу Пауля Лабору, он ей ответил, что уже какое-то время работает над концертом.

Из-за слепоты Лабор не мог записывать собственную музыку; он сочинял за фортепиано на ощупь, хорошо ориентируясь в клавиатуре и запоминая каждую партию, а потом играя ее заново помощнице, которая записывала на слух. В юности этим занималась мать композитора, потом — сестра Жозефина, а с 1900 года это всегда делала его обожаемая ученица по имени Розина Менцель. В середине мая фрау Витгенштейн сообщала, что «дорогой Лабор полностью погрузился в сочинение музыки для Пауля — трогательно видеть, как радостно и с какой любовью он окунулся в работу»[139]. Он намеревался создать Konzertstück, короткое произведение наподобие концерта в тональности ре мажор, состоявшее из вступления, пяти вариаций оригинальной темы, интермеццо и каденции в импровизационном стиле. Он хотел послать готовый концерт Паулю в Сибирь, но обстоятельства изменились, и партитура, завершенная в июне 1915 года, осталась в Вене до его возвращения.

К концу марта письмо консула Вадстеда в Королевское датское посольство в Петрограде перехватили русские. В нем содержались жалобы на обращение с австро-венгерскими заключенными в Омске — жалобы, с которыми Вадстед уже обращался к Алексею Плавскому, коменданту тюремных лагерей в Омске. Генерал Плавский, желчный старик, из боязни, что новости о грубом и незаконном отношении к заключенным привлекут внимание властей, организовал против Вадстеда заговор, обвинив его в том, что он немецкий шпион. В деле участвовали фальшивые свидетели. Молодого австрийского офицера, заключенного в той же гостинице, что и Пауль, приговорили к смерти как сообщника. На датское посольство в Санкт-Петербурге оказывали давление, призывая закрыть консульство в Омске и отозвать консула Вадстеда. По чистой случайности инцидент привлек внимание принцессы Кунигунды фон Крой-Дюльмен, неугомонной немецкой аристократки, которая пошла добровольцем в Красный Крест инспектировать лагеря для военнопленных. Выйдя за рамки своих обязанностей, принцесса наняла на собственные деньги известного русского адвоката, которому удалось раскрыть заговор Плавского и заменить австрийскому офицеру смертный приговор на двухмесячное заключение.

К сожалению, счастливый поворот событий произошел слишком поздно, и Пауля и других офицеров перевели из маленькой гостиницы в лучше охраняемый и куда более мрачный лагерь в центре Омска. Стратегия русских была такова: обходиться с заключенными славянского происхождения более снисходительно, чем с немцами. Считалось, что славяне могут перейти на их сторону и сражаться за русскую армию против габсбургских войск. Изначальный план заключался в том, чтобы содержать их в Европейской части России, чтобы предателей среди них можно было быстро и легко отправить воевать против австрийцев на Галицийском фронте. Немецких и австрийских военнопленных — «германцев», как называли их русские, — отправляли в Сибирь и дальше на восток, но, учитывая огромное их количество, а также неподготовленность и коррупционность русской системы, тысячи славян оказались вместе с «германцами» в Сибири. Генерала Морица, начальника штаба Омского военного округа, обвинили во время заговора против Вадстеда в том, что он с подачи датского консульства разместил австрийских и немецких офицеров наилучшим образом, а более жестокие, карательные тюрьмы переполнил славянами (вопреки официальной политике). Обеспокоенный тем, что его немецкая фамилия и дружеские связи с консульством Вадстеда вызовут подозрения у русских властей, Мориц поспешно приказал всех размещенных в гостиницах и частных домах «германцев» перевести в более суровые лагеря, чтобы славяне-военнопленные заняли их место. Для Пауля и других офицеров из номеров Степановской это был жестокий удар.

28

Заживо погребенный в Крепости

Впрочем, Пауль не мог знать того, что его перевели бы из гостиницы в Омске и без вмешательства генерала Морица в пользу славян, потому что в то же самое время генерала Плавского осаждали жители Омска, требовавшие, чтобы военнопленных-инвалидов убрали с улиц. Ежедневное лицезрение безногих, безруких, безухих и безносых германцев оказывало пагубное влияние на местные нравы. По этой причине Пауля (и еще 800 ампутантов) переместили в городскую тюрьму, подальше от глаз впечатлительных омичей.

Krepost и сегодня известна как место заключения, куда был отправлен по этапу в середине XIX века Федор Достоевский. Она стала местом действия его романа, который переводили на английский под названиями Buried Alive in Siberia («Заживо погребенный в Сибири») и The House of the Dead («Дом мертвеца»)[140]. По духу мало что изменилось со времен Достоевского. Военнопленные 1914 года называли ее «большой мышеловкой» — апофеозом ужаса. В XVIII веке здесь были армейские бараки, но от изначальной постройки мало что осталось, поэтому когда туда прибыл Пауль, там стояло несколько низких деревянных и кирпичных бараков и был прогулочный двор, и все это окружал деревянный шестиметровый забор с шестью сторожевыми вышками для вооруженной охраны. Все бараки были узкие, неотапливаемые, с протекающей крышей, в каждый помещалось 70 заключенных, и больше места не оставалось. Сестра Брендстрём, которая инспектировала Крепость, когда там содержался Пауль, сообщила в Красный Крест в Женеве: «проходят недели и месяцы, и с культурнейшими людьми, которых мучит тоска по родине, обращаются так же, как с худшими русскими уголовниками 70 лет назад»[141]. «По общему мнению, даже в Сибири омская Крепость уникальна», — продолжала она. В своих мемуарах (опубликованных в Берлине весной 1918 года) немецкий офицер Юли-ус Майер-Грефе изобразил ее так: «Грязные лачуги, ледяная дыра, где легко заразиться тифом и другими болезнями, приволье для вшей. Крепость — это дно, низость, бесчестье России»[142].

Для того чтобы в русском лагере для военнопленных жилось хотя бы сносно, нужны дружелюбные и знающие тюремный комендант (или nachalnik) и его помощник (praporshchik). Иногда такие встречались, но не в Крепости. Здесь комендант, осознавая свой низкий социальный статус по сравнению с образованными заключенными, оказавшимися в его руках, отдавал бессмысленные и садистские распоряжения, чтобы просто показать свою власть. Он называл их «немецкими свиньями», приказывал, чтобы их раздели и выпороли в его присутствии, их постоянно обыскивали, заставляли бежать сквозь строй казацких кнутов за мелкие нарушения, лишали всего необходимого. Один офицер сказал инспектору Красного Креста, что его бросили в неосвещенную, неотапливаемую камеру на тридцать дней всего лишь за язвительное замечание по поводу того, что в Германии надо построить такую же Крепость для русских заключенных. Еще одного избили и отправили в одиночное заключение на три месяца за то, что он нарисовал тюрьму маслом. Когда Пауль приехал в Крепость, все музыкальные инструменты уже конфисковали и заключенным запрещалось петь и свистеть. «Чистая злоба», — говорил Пауль. Втайне он ругал начальника, а сам занялся обучением других пленных французскому языку.

В Крепости, изначально построенной для 300 уголовных заключенных, содержалось более 1000 военнопленных, так что она была переполнена. Тем, кому не досталось места на твердых нарах, приходилось спать на голых асфальтированных полах. Нары располагались так близко друг к другу, что узкого прохода между ними едва хватало для одного человека. Сесть было негде, и вещи сложить было некуда. Заключенным приходилось есть лежа или взгромоздившись на ступеньки лестниц двухъярусных нар. Еда была отвратительной, хотя ее готовили сами заключенные. Ежедневную порцию мяса, положенную офицерам, тюремная охрана продавала и заменяла костями, вареными головами, ушами или копытами. Даже чай делали на воде, которую какой-то безумный комендант «Крепости» приказал заключенным таскать ведрами из того места на реке, куда извергались все сточные воды города. Вместо туалетов у заключенных были дыры в земле. Ампутантам с одной ногой или вообще без ног приходилось обращаться за помощью к товарищам, чтобы сходить в туалет, а когда делегация заключенных осмелилась попросить разрешения построить унитаз из деревянной коробки, им по-садистски отказали.

В атмосфере тоски по родине, деградации и отчаяния некоторые из покалеченных офицеров Крепости цеплялись за смутную надежду. Пауль был одним из них. Он слышал об инициативе папы Бенедикта XV привести лидеров оппозиционных воюющих наций к соглашению обменять тяжелораненых заключенных и инвалидов. Сначала предполагалось, что некоторые заключенные будут дома к Рождеству, но переговоры затянулись, и месяцами не было новостей о каких-нибудь подвижках.

Пауль считался кандидатом на обмен, и это было ему известно по меньшей мере за два месяца до перевода в Крепость. Ничего не зная о нем с 3 января, его мать в Вене одолевала племянника вопросами. Консул Вадстед телеграфировал Францу в ответ: «ХОРОШИЕ НОВОСТИ. ИМЯ ПОЯВИЛОСЬ В ПРЕДВАРИТЕЛЬНОМ СПИСКЕ ЗАКЛЮЧЕННЫХ ДЛЯ ОБМЕНА. ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ БЛИЗКО. УДАЧИ»[143]. Фрау Витгенштейн немедленно написала Людвигу: «Можешь себе представить, как я счастлива! Пусть потребуется еще больше терпения, пока дела сдвинутся с мертвой точки, но есть причины надеяться, что мы в обозримом будущем снова увидим Пауля»[144].

Прошли месяцы, из Ватикана не было новостей, и терпение фрау Витгенштейн истекало. В конце мая она сообщила: «У меня хорошие новости от Пауля, которые касаются его здоровья, но ни словечка об обмене. Какое разочарование!»[145]Когда она узнала, что его вызвали к коменданту тюрьмы и приказали на месяц изолировать, она была вне себя от гнева. Причины этого дисциплинарного взыскания неизвестны, хотя, возможно, он был одним из одиннадцати офицеров, наказанных за то, что не сообщили о готовящемся побеге. Какова бы ни была причина, Пауль, новичок в Крепости, не имея пианино и пребывая в унынии, тяжело это перенес. Гермина поделилась с Людвигом:

Мама, конечно, очень расстроилась, и очень повезло, что Пауль говорит о доброте датского консула, которому он обязан привилегированным отношением. Он пишет с юмором, что хотя бы немного смягчает в целом печальное впечатление[146].

Еще одной причиной тревоги был тон писем Пауля: он начал делать опасно подрывные замечания, которые, как боялась фрау Витгенштейн, могут вызвать неприятности со стороны тюремных властей. В одном из них, которое по счастливому стечению обстоятельств, кажется, прошло мимо внимания русских цензоров, он писал, что единственное, что его по-настоящему волнует, это победа Австрии в войне, и что он охотно пожертвует миллион золотых крон, чтобы поддержать австрийские войска.

Единственное, о чем Пауль не писал, поскольку знал, что это серьезно встревожит мать, это эпидемия тифа, разразившаяся что среди заключенных. Эта болезнь, косившая всех без разбора, нависла над Крепостью как неописуемый ужас. Ее переносили вши, а Пауль считал, что они его не трогают. Следом за первыми симптомами — лихорадкой и невыносимой болью в мышцах и суставах — начиналась темно-красная сыпь, которая быстро распространялась от таза и плеч по всему телу. На вторую неделю инфицированный переставал контролировать кишечник и начинал бредить. Через несколько дней он чаще всего умирал. К Пасхе 1915 года эпидемия достигла пика, каждый день из Крепости в больницу увозили двадцать — тридцать мужчин. Никто из них не возвращался. Из двух омских больниц ни одна не могла справиться с ежедневным поступлением больных из областных лагерей, а доктора, медсестры и санитары сами становились жертвами болезни. Один особенно возмутительный инцидент зафиксирован в дневнике Ганса Вейланда, австрийского офицера, интернированного в Красноярск:

Мужчины лежат бок о бок, тесно прижатые друг к другу на многоуровневых рядах нар. Отвратительная, почти сладкая вонь такая густая, хоть ножом режь. С потолка непрерывно капает вода… Поздно вечером ко мне подошел охранник с приказом от коменданта лагеря: в тифозную больницу немедленно требовались пять санитаров; прежние заболели или умерли… Внезапная тишина; все задумались; все опустили глаза. Это сообщение — дорога к смерти, верное расставание с семьей, женой, детьми, жизнью. Никто не хотел идти. Я повторил приказ и объяснил, что этот долг выполнить необходимо. Из-за сырого тумана нельзя было оглядеть все помещение; едва можно было разглядеть лицо соседа. Можно было расслышать дыхание и стук сердец в тишине. Потом молодой парень из Судетов вызвался с нар: «Я пойду; это необходимо». Он подходит ко мне и тихо говорит, что его мать — старуха, но если ему суждено умереть, его брат скорее всего вернется с войны и присмотрит за ней. Его примеру последовали, не сказав ни слова, еще четверо мужчин. Они пошли в больницу, заменили санитаров, заболели и все пятеро умерли. Герои![147]

29

Надежда на спасение

Летом 1915 года, после нескольких месяцев долгих тяжелых переговоров, первую партию больных и раненых заключенных вывезли из России, но Пауля Витгенштейна, чье имя числилось в списке с января, среди них не было. Мать посылала ему слишком много денег, и русские, которые их перехватывали и воровали, боялись лишиться своих доходов. Тем временем двое пленных, сидевшие в Крепости с Паулем и попавшие на обмен в Омске, приехали к фрау Витгенштейн в Вену. Одного из них, капитана Карла фон Лиля, ранило в сентябре 1914 года, и когда он лежал на земле не в состоянии двинуться, вражеский солдат его искалечил: отрезал два пальца на правой руке и четыре на левой. «Этот удивительный человек, — писала Леопольдина Людвигу, — находится в прекрасном расположении духа, несмотря на то, что перенес все возможные операции, чтобы поставить протезы»[148]. Капитан фон Лиль рассказал фрау Витгенштейн, что когда он видел Пауля в последний раз, тот выглядел хорошо, был здоров и весел, что он достаточно хорошо изучил русский и может переводить газеты тем, кто не добился таких успехов, что он преподает французский бывшему однокласснику из его старой школы и что оба — и учитель и ученик — относятся к урокам очень серьезно. Леопольдина писала:

Я была невероятно счастлива, что офицеры говорили о Пауле с большим уважением и любовью и хвалили его за доброту, порядочность и преданность идеалам. Капитан фон Лиль спросил Пауля, хотел бы он, чтобы война никогда не разразилась и он не потерял руку, но Пауль ответил, что пусть все идет так, как идет. Это действительно прекрасно![149]

Когда второй офицер из Омска, лейтенант Гюртлер, рассказал фрау Витгенштейн о деньгах и о том, почему Пауля не отпустили, она подумала: «Если это действительно помеха освобождению Пауля, то можно будет найти выход из положения»[150]. Даже если бы ей удалось все устроить, это все равно заняло бы время, а в начале октября ей сообщили, что Пауля готовят не к обмену, а к переводу из Омска в другой лагерь, на юге. «Возможно, нам следует быть благодарными, — писала она Людвигу, — но поскольку мы все еще надеялись, что его в ближайшее время обменяют, мы ужасно разочарованы!»[151]

В конце месяца она получила от Отто Франца телеграмму с хорошей новостью: Пауля и еще шестерых офицеров-инвалидов отправили на обследование в Москву. «Появился хотя бы проблеск надежды!»[152]— пишет она. Конечно, оставалось достаточно поводов для пессимизма, и Гермина очень хорошо это понимала: «Обменяют ли Пауля? Я не очень-то на это надеюсь, а вот то, что мама разочаруется, будет действительно ужасно!»[153]

Медицинские комиссии для заключенных, которых готовили к обмену, были унизительны. Инвалиды, полные радужных надежд, проделывали тысячи миль из лагерей на востоке и узнавали, что они недостаточно больны, и их снова отправляли в тюрьмы, из которых только что привезли. В Казани тюремные доктора несли ответственность за расходы на обратный путь инвалидов, так что они весьма неохотно рекомендовали для обмена кого-либо вообще. Заключенные, прибывшие в Москву или Петроград, оказывались по милости беспринципных медиков-военных в царстве террора. О 108-м лазарете в Петрограде «ангел Сибири» пишет:

Они продавали паек пациентов. Заключенные, у которых остались обручальные кольца, часы и так далее, должны были их отдать. Тех, кто отказывался и тем самым впадал в немилость, не допускали до медицинской комиссии, проводившей время от времени решающие обследования. Таким образом люди проводили в госпитале по десять месяцев, а поезда с заключенными отправлялись на родину заполненными наполовину или на треть[154].

Когда Пауль приехал в Москву, доктора осмотрели его и подтвердили, что он «серьезно раненный или искалеченный военнопленный, инвалидность которого навсегда лишила его возможности нести военную службу». Военные следователи провели допрос и предупредили, что если он когда-нибудь присоединится к австро-венгерским войскам и попадет в плен к русским, наказание будет гораздо серьезнее.

Как только фрау Витгенштейн узнала, что Пауль предстал перед комиссией по обмену, она потеряла покой и переживала все две недели, в то время ее ноги болели сильнее обычного, а ее товарка и бывшая служанка Розали Херман начала громко надсадно кашлять. Но она ждала и ждала, пока новости о пленном сыне не дошли наконец до Вены. По письму Людвигу видно, как она восприняла эту весть:

Дорогой, милый Людвиг,

Только представь себе: утром 9-го — когда от Пауля уже так давно не было вестей, кроме той, что он в Москве на комиссии, — мы прочли, что он в числе тех, кого обменяли, что 8-го он пересек финско-шведскую границу в Хапаранде. Вечером 9-го мы получили телеграмму от Пауля из Юсдаля, из Швеции. Вчера мы узнали, что они проехали Засниц, а сегодня Пауль уже в Лейтмерице. Сегодня я получила весточку от Штраделя и Вольфрама, оба встречали его на станции в полночь и уверяют, что он в прекрасной форме, у него все хорошо и он в отличном настроении. Сейчас Пауль на карантине в Лейтмерице. Если вдруг это затянется, Гермина поедет его проведать. Если ты, дорогой, милый Людвиг, вернешься, это будет для меня настоящим счастьем. Мне придется обойтись без бедного Курта, оставшегося не при делах, но что касается тебя, я надеюсь, что ты приедешь в обозримом будущем. Кроме нескольких приступов катара и моей лодыжки, мы в добром здравии.

Матушка нежно обнимает тебя[155].

30

Воссоединение семьи

Братья не встречали Пауля в Вене 21 ноября 1915 года, когда он возвращался из плена. Курт все еще маялся в Нью-Йорке, а Людвиг находился на службе — инженером артиллерийской мастерской на железнодорожной станции в Сокале, украинском городе в 50 милях к востоку от Замосца. Ноги фрау Витгенштейн опухли и болели, поэтому она не могла проделать путь в 600 километров из Вены в Лейтмериц, где Пауля задержали на карантин на 10 дней, поэтому Гермина поехала одна. В пути она боялась, что не узнает брата, что ее встретит истощенный, измученный и сломленный человек. Каково же было ее удивление и облегчение, когда она увидела его цветущий вид! Она тут же написала матери, братьям и сестрам: «Пауль совершенно не изменился ни внешне, ни внутренне (кроме руки, конечно). Мы будто встретились после долгого путешествия, рассказывали друг другу последние новости и не могли остановиться».

Майер-Грефе писал, что Крепость оставляет на человеке отпечаток на всю жизнь, и хотя Пауль изменился после испытания Сибирью, какое-то время он не показывал семье самого худшего. Фрау Витгенштейн писала об их воссоединении: «Меня очень радуют спокойствие и невозмутимость Пауля… Он действительно выглядит очень хорошо, поразительно бодр и не разучился шутить»[156]. Герми-на отметила, что «он говорит о своем несчастье так прозаично. Не создается того неловкого ощущения, что надо быть осторожным, чтобы случайно не задеть, и это значительно облегчает жизнь»[157].

Несмотря на непринужденные манеры, физически Пауль чувствовал себя ужасно. Доктора в Красныставе в спешке плохо справились со своей задачей, их тревожило перемещение русских войск, и они оставили недостаточно большой кусок кожи для того, чтобы полностью закрыть поврежденную кость правой руки. В результате шрам на культе стянулся слишком сильно и стал давить на кость. Нервные окончания, проходящие между костью и кожей, были чрезвычайно чувствительны. Вернувшись в Вену, Пауль немедленно обратился с этой проблемой к хирургу Эйсельсбергу, практиковавшему на первом этаже старенького здания XVIII века недалеко от Рингштрассе. Ему помогали восемь волонтеров, работавших бесплатно, одним из которых был недавно присоединившийся лысый и взбалмошный американский зять, Джером Стонборо.

Операция Пауля была не так проста, рассказывал потом теще Джером, нужно было не просто укоротить руку. Доктор открыл рану, удалил часть плотной соединительной ткани, которая называется надкостница, и выскоблил примерно сантиметр костного мозга кюреткой. И только потом он смог зашить рану так, чтобы мягкие ткани на конце культи свободно двигались у конца кости. Две недели после операции Пауль испытывал страшные страдания, потерял аппетит и сон. Доктора объясняли это последствиями наркоза, хотя, возможно, это была депрессия. Ведь он хотел носить протез, подогнанный к культе, но не вышло, и всю оставшуюся жизнь Пауль просто затыкал пустой рукав пиджака в карман на правом бедре.

Как только он почувствовал в себе силы вновь окунуться в водоворот жизни, он взялся за дело невероятно энергично, каждое утро гулял по лесу Баумгартнер и угодьям поместья Витгенштейнов в Нойвальдэгге. Он учился завязывать галстук и шнурки левой рукой, застегивал и расстегивал пуговицы, резал мясо, чистил яблоки, плавал, ездил верхом, писал и читал. Он изучал книги по самопомощи, которые издавали, чтобы поддержать тысячи инвалидов, возвращавшихся каждый месяц с фронта, и разработал со своим денщиком Францем определенный modus operandi. Вечера он проводил за фортепиано, начал организовывать (как и обещал в письме из Крепости) свое миллионное пожертвование для австрийских войск и предпринимал попытки — несмотря на угрозу расправы, прозвучавшую на трибунале в Москве — вернуться в армию и вновь в военной форме оказаться в хаосе восточного фронта.

31 Перемена взглядов

Людвигу не разрешили съездить домой на Рождество 1915 года. Недавно его произвели в военные чиновники (Militärbeamter), и он остался в Сокале петь Stille Nacht с офицерами на праздничном ужине. В июле ему давали отпуск на три недели после того, как он случайно подорвался в мастерской и его слегка контузило. Его еще ни разу не отправляли на фронт, но он страстно желал туда попасть и удивлял командиров просьбами дать ему опасное задание. Ему повезло попасть, можно сказать, под обстрел, когда он служил оператором прожектора на борту речного судна «Гоплана». Через полтора месяца после начала войны команде пришлось оставить судно и бежать из-за внезапного наступления русских. «Я боюсь не того, что погибну, — писал он, — но того, что не выполню подобающе свой долг. Боже, дай мне силы! Аминь. Аминь. Аминь»[158]. Враг наступал. Людвиг с сослуживцами (о которых он ранее писал: «Сброд!.. невероятная грубость, глупость и злость»[159]) были вынуждены отступать тридцать часов без сна. «Я стал очевидцем ужасных событий, — писал он. — Чувствую себя совершенно обессиленным и не вижу никакой надежды. Если мой конец близок, пусть я умру достойно. Пусть я никогда не потеряю себя самого»[160].

Через два дня он добавил: «Мы в непосредственной близости от неприятеля… Теперь, когда я смотрю смерти в лицо, мне представляется случай быть порядочным человеком. Пусть Дух просветит меня»[161].

В своих мемуарах Майер-Грефе вспоминает, как однажды он сказал русскому часовому, что его переводят в Сибирь. Часовой с сочувствием посмотрел на него и кивнул: «В Сибири люди ищут Бога»[162]. Поскольку Пауль считал, что нет никакой необходимости постулировать существование какого-либо божества, он так и не нашел, да и не искал его в Сибири. И хотя он был воспитан в католической вере, ему импонировали в общих чертах идеи его кумира, Артура Шопенгауэра, чьи философские работы он цитировал наизусть. «Религия — это шедевр искусства дрессировки животных, она учит людей, что и как они должны думать»[163]. В этом Пауль никогда не сомневался.

С другой стороны, Людвиг, философ логики и языка, подружившись с атеистами Бертраном Расселом и Джорджем Муром, был заблудшей душой, и пусть в первые месяцы войны он сознательно и не искал Бога, но тем не менее нашел его в маленьком книжном магазинчике барочного города Тарнова, в 25 милях к востоку от Кракова. Здесь он купил книгу просто потому, что она была единственной в магазине — и счел это знаком. То был немецкий перевод «Краткого изложения Евангелия» Льва Толстого — его толкование четырех Евангелий Нового Завета, из которых были исключены те части оригинала, которые Лев Толстой не одобрял: рождение и родословная Христа, чудеса (хождение по воде, превращение воды в вино, воскрешение мертвых и так далее), проклятие смоковницы, исполнение пророчеств Ветхого Завета, воскресение. Книга оказала на Людвига глубокое влияние, он взахлеб проглотил ее и брал с собой повсюду. «Эта книга, в сущности, хранила мне жизнь»[164], — говорил он впоследствии друзьям. Сослуживцы, цепляясь к его чудачествам, называли его der mit dem Evangelium — «тот, с Евангелием».

Видение Толстого (если это можно так назвать) было в целом антицерковным. Он верил, что Христос проповедовал идею, впоследствии искаженную экзегезой, что христианство (по его собственной, толстовской версии) не «исключительное божественное откровение, не… историческое явление… [а] учение, дающее смысл жизни»[165]. Идея была проста: человек имеет божественное начало, «волю Отца», которая и является источником человеческой жизни. И он должен ей служить. Таким образом устраняется любая потребность удовлетворять собственные желания и запускается «дающий жизнь» процесс. Настоящий христианин должен следовать пути Иисуса, отказываться от физического вознаграждения, смириться и приблизиться к святому духу. Вот к чему стремился Людвиг, но ему не всегда это удавалось. В дневнике он писал:

Временами я превращаюсь в зверя. Тогда я не могу думать ни о чем, кроме еды, питья, сна. Ужасно! Я и страдаю тогда тоже как зверь, без возможности внутреннего спасения. Тогда я брошен на произвол своих прихотей и пристрастий. Тогда на правильную жизнь нечего и надеяться[166].

В предисловии к своему тоненькому философскому научному труду, «Логико-философскому трактату», Людвиг признается, что некоторые его идеи могут быть позаимствованы у других писателей, прибавляя: «Мне не важно, думал ли до меня кто-либо другой то, что думал я»[167]. Эта книга во многом похожа на «Краткое изложение Евангелия». Обе книги состоят из шести частей (хотя Людвиг добавил в «Трактат» седьмую, состоящую из единственной, ныне знаменитой прокламации: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать»[168]), и обе работы представляют собой последовательность связанных, пронумерованных афористических высказываний. Вот как это звучит у Толстого:

1.1. В основу и начало всего стало разумение жизни. <…> 1.2. Разумение жизни есть Бог. <…> 1.3. Все, что живет, родилось к жизни чрез разумение. И без него не может быть ничто живое.

1.4. Разумение дает истинную жизнь.

1.5. Разумение — это свет истины[169].

И то же самое с начальной страницы «Трактата» Людвига:

1. Мир есть все то, что происходит.

1.1. Мир — целокупность фактов, а не предметов.

1.11. Мир определен фактами и тем, что это все факты.

1.12. Ибо целокупность всех фактов определяет все, что происходит, а также все, что не происходит.

1.13. Мир — это факты в логическом пространстве[170].

Общее для обоих текстов — идея о вечной жизни, принадлежащей только настоящему. У Толстого:

7. Жизнь временная… есть пища жизни истинной.

8. И потому истинная жизнь — вне времени, она только в настоящем.

9. Обман жизни во времени; жизнь прошедшего и будущего скрывает от людей истинную жизнь настоящего[171].

В «Трактате» Людвига та же идея выражена несколько более сжато:

6.4311 …Если под вечностью понимать не бесконечную длительность времени, но безвременность, то вечно жив тот, кто живет в настоящем. Стало быть, наша жизнь не имеет конца, так же как наше поле зрения не имеет границ[172].

Внезапная перемена взглядов Людвига озадачила, встревожила, смутила и расстроила его семью. Гермина, Гретль и Пауль прочли «Евангелие» Толстого, пытаясь лучше его понять. Гермина, которую поражал интеллект Людвига, старалась не отставать и прочла еще несколько книг Толстого. Гретль изучала крайне популярную в то время «Жизнь Иисуса» Эрнеста Ренана, чтобы понять, можно ли найти там сходство с идеями Толстого. Пауль занял противоположную, ироничную и совсем не доброжелательную позицию. «Даже если бы Паулю случайно понравилась та же книга, что и Людвигу, он все равно выискал бы в ней что-то прямо противоположное», — писала Гретль Гермине[173]. Из всех братьев и сестер она больше всех была готова разделить новую духовность Людвига, но толстовское христианство не было религией в смысле вероисповедания. «Краткое изложение Евангелия» предлагало Людвигу, как и всякому молодому человеку, которого разрывают противоречивые стремления к нарциссизму и саморазрушению, долгожданную возможность радикального самосовершенствования — тщательно пересмотреть все черты личности, которые ему наиболее неприятны, возможность осознанно возвыситься и из простого смертного преобразиться в бессмертного, совершенного человека, наподобие Иисуса, наподобие пророка. «Есть два божества: мир и мое независимое Я, — писал Людвиг в записной книжке в июле 1916 года. — …Для жизни в настоящем смерти не существует»[174]. По словам доктора Макса Билера, офицера, служившего с Людвигом в Сокале осенью 1915 года, «у него были все черты пророка»[175].

Когда «Трактат» Людвига издали после войны, книга не оправдала ожиданий того небольшого круга людей, которые восхищались его идеями в области логики, и многие, включая Бертрана Рассела, посчитали работу мистической, непонятной и депрессивной, словно это был не философский трактат, а какое-то непостижимое Евангелие от Людвига:

6.521 Решение жизненной проблемы мы замечаем по исчезновению этой проблемы.

(Не потому ли те, кому после долгих сомнений стал ясным смысл жизни, все же не в состоянии сказать, в чем состоит этот смысл.)[176]

32

Проблемы Гретль

Когда вспыхнула война, Стонборо надеялись вернуться в Англию. Гретль, выйдя замуж за Джерома, стала гражданкой Америки, но так как она была Витгенштейн, ее захлестнули патриотические чувства, она страстно мечтала исполнить свой долг по отношению к Австрии. Помощь, которую она хотела оказать своей стране, должна была стать грандиозной, всем сердцем Гретль желала посредством своей находчивости, великодушия и огромного состояния не просто протянуть руку помощи, а повлиять на сам ход дела, выиграть войну в пользу Австрии. Ей хотелось поучаствовать «изо всех сил. Сделать все, что могу — душевно и физически»[177]: вот почему ее совсем не радовала та волонтерская работа, которую она проводила, организовав питание для 80–100 человек в день в маленькой больнице в Ишле. Она писала Гермине:

Эта война повлияла на меня так же, как и на тебя. Я ничего не могу сделать, абсолютно ничего. Но я бы многое отдала, чтобы хоть как-то повлиять на ход кампании. Так ужасно, что можно жить в такое время, и при этом не жить вовсе![178]

Гретль ушла из больницы после того, как заразилась от одного из пациентов, и доктор посоветовал ей больше туда не возвращаться. Теперь она могла применить свой ум для более возвышенных целей, но вынуждена была бороться с мертвым грузом неудачно сложившегося брака. Ее проблема заключалась в том, что она раздражала окружающих. Ее мнение, способ его выражения и манера одеваться действовали на нервы другим: матери, Людвигу, Паулю, а особенно — мужу Джерому. Гер-мина, которая признавалась в том, что однажды чуть не дала Гретль пощечину, была, тем не менее, самым верным союзником сестры, постоянно напоминая другим о ее «внутреннем благородстве». Она писала Людвигу:

Трудно выразить, как я люблю Гретль и восхищаюсь ею. Почему тогда ее характер порицают многие, те, кто вовсе не ведет себя так же великодушно в важных вопросах, как она? Это всегда неизменно ранит меня[179].

Но нельзя сказать, что брак не сложился только из-за манер Гретль или ее сдержанного отношения к сексу, ведь Джером — угрюмый, обидчивый параноик, склонный к мании величия — был ужасным мужем. В начале 1916 года он был совсем плох: его пугала навязчивая идея, что Америка собирается вступить в войну против Австрии. Больше он ни о чем не говорил и не думал. Он мог исчезнуть на весь день, вернуться посреди ночи, дрожащий, бессмысленно смотреть в пустоту, молча и не двигаясь, или внезапно взорваться в приступе ярости. Он испытывал нервы Гретль на прочность. Не зная, как поступить, она пыталась рационализировать проблему, смотря на мужа как на человека с раздвоением личности, с «внутренней жизнью»[180], которая была «когда-то ясной, а теперь запуталась» и «внешней жизнью», которая «теперь направлена не на дела (как раньше), а на людей». Эти загадочные суждения не помогали улучшить ситуацию — не помог и переезд из Гмундена в роскошную съемную квартиру в Пале Эрдёди на Кругерштрассе в октябре 1915 года. Конечно, она могла подать на развод, но каждый раз, когда возникала эта идея, Джером грозился забрать мальчиков, Томаса и Джи, с собой в Америку. Что случилось с Джеромом? Сначала Гретль пыталась понять это сама, читая книги по психологии и психиатрии. Ничего не вышло, и много лет спустя ее уговорили отправить его к известному неврологу Юлиусу Вагнер-Яуреггу, недавно получившему Нобелевскую премию за спорный способ лечения (он прививал психически больным пациентам туберкулез и малярию), доказавший свою эффективность в случае сифилитического паралитического слабоумия. Неизвестно, болел ли Джером сифилисом, но его непредсказуемое поведение и паранойя — классические симптомы этой болезни. Его внук, Пьер Стонборо, решительно отрицает такую вероятность, но не предлагает альтернативных объяснений психоза Джерома. Как бы то ни было, Вагнер-Яурегг не добился успеха в лечении, и состояние Джерома оставалось неизменным вплоть до его смерти.

33

Дебют Пауля для левой руки

Вначале 1916 года каждого члена семьи Витгенштейн мучила та или иная проблема со здоровьем. Ноги фрау Витгенштейн по-прежнему «ужасно болели». Ее прооперировали, и теперь она была прикована к инвалидной коляске долгие недели до выздоровления. Она переживала по поводу зрения: у нее быстро развивалась одна из форм дегенерации желтого пятна — потери центрального зрения, — что могло привести к полной слепоте. Хелена Витгенштейн лежала в постели с желудочными коликами «и соответствующими жалобами». Гретль беспокоило учащенное сердцебиение, Людвиг сходил с ума на восточном фронте, а у Гермины, Джерома и Пауля были проблемы с пальцами. Так совпало, что у Гермины и Джерома опухли пальцы на правой руке, поэтому они не могли продолжать работать волонтерами в больнице. Пауль поскользнулся в ванной, упал на руку и сломал палец. Это был жестокий удар. Почти месяц он не мог играть на фортепиано, а больше всего на свете ему хотелось разучить новую вещь, написанную Лабором специально для него. Лабор тоже расстроился, ведь только 11 марта (через два с половиной месяца после несчастного случая) его «апостол Павел» смог впервые исполнить произведение на частном концерте в Musiksaal Пале Витгенштейн. Молодой ученик Лешетицкого играл оркестровую часть на втором фортепиано, но сам великий польский педагог не мог этого увидеть, он умер четырьмя месяцами ранее, когда Пауль ждал освобождения из карантина в Лейтмерице. Концерт прошел с огромным успехом. Пауль играл великолепно, и его, к нескрываемому удовольствию Лабора, вызвали на бис.

28 октября Пауль выступил с другой работой Лабора, квартетом, где фортепианную часть переработала для одной руки помощница композитора Розина Менцель. Снова состоялся частный концерт в Пале Витгенштейн, и снова Пауль играл «очень красиво, с большим теплом и огнем»[181]. Композитор был безумно счастлив. Даже Гермина, которая обычно невысоко оценивала игру Пауля, обрадовалась его интерпретациям двух коротких этюдов Мендельсона, которые он исполнил, по ее словам, «очень хорошо и с чувством». Она говорила Людвигу:

Пауль действительно очень разочаровывал меня, и поскольку я отказывала ему в праве заниматься музыкой вследствие грубых ошибок, я счастлива предоставить ему это право ради этюда, сыгранного с чувством[182].

Среди зрителей выделялась худая элегантная фигура Гуго Кнеплера, знаменитого венского импресарио, который помог организовать один из камерных концертов Пауля до войны. Задача Кнеплера (погибшего в 1944 году в Освенциме) заключалась в том, чтобы организовать первое публичное исполнение Konzertstück Лабора. Итак, 12 декабря 1916 года в том же зале (Grosser Musikvereinsaal), с тем же дирижером (Оскаром Недбалом) и тем же оркестром (Wiener Tonkünstler), что и три года назад во время своего дебюта, Пауль впервые представил публике музыку, сочиненную для оркестра и леворукого пианиста.

Пауль работал как одержимый, иногда просиживая за репетициями по семь часов подряд. «Словно пытаешься покорить гору, — позже признавался он. — Если бы не получилось забраться на вершину по одному пути, я бы спустился и зашел с другой стороны»[183]. Несколько полезных подсказок ему дали граф Зичи и бывшая учительница Мальвина Бре, но ловкая педализация и аппликатурные техники, благодаря которым он создавал иллюзию, что играет даже не двумя, а иногда тремя или четырьмя руками, были целиком и полностью его изобретением. Он садился за инструмент не посередине клавиатуры, как обычный пианист с двумя руками, а у правого края, чтобы можно было достать до самых высоких нот, не поворачиваясь в их сторону. Постоянными упражнениями он развил огромную силу в пальцах, запястье и плече; иногда извлекал одну ноту кулаком или двумя пальцами — ради дополнительного усилия; он учился вести мелодическую линию большим и указательным пальцами, а аккомпанировать средним, безымянным и мизинцем. Самым выдающимся нововведением было сочетание педализации и техник движения руки, позволяющее извлекать аккорды, недоступные пианисту с пятью пальцами. Громко играя аккорд в среднем регистре, используя мягкую технику «в половину педали» при помощи правой ноги и немедленно пуская еле слышное пианиссимо одной или двумя басовыми нотами, Пауль мог убедить критика с самым тонким слухом, что он сыграл одной левой рукой аккорд, для которого требовалось расстояние около 75 сантиметров на клавиатуре.

Главная сложность, с которой он столкнулся, заключалась в том, что музыка должна звучать идеально. Нельзя было допустить, чтобы было «наполовину так же хорошо, как у двурукого пианиста», и все же феноменальный успех в маскировке отсутствия правой руки создал только новые проблемы. Например, существовала опасность, что публика, увидев на афише имя «Пауль Витгенштейн», купит билеты не для того, чтобы насладиться музыкой, а чтобы увидеть представление, словно он фокусник или ярмарочная диковинка. Поэтому Людвиг ненавидел ходить на публичные концерты брата.

С другой стороны, Пауль не без удовольствия обнаружил плюсы своего затруднительного положения: молодой раненый герой войны с потрясающим артистическим талантом пользовался большим успехом у женщин. Успешных классических музыкантов боготворили в Вене как нигде в мире, и плачевное положение Пауля, мужество и упрямство — и, возможно, колоссальный банковский счет — делали его кумиром всех добросердечных женщин в городе. Женщины любого возраста, привлекательности и роста собирались вокруг фортепиано поговорить с ним и восхититься его игрой, и всегда искренне хвалили его талант. «Вчера были только пожилые слабые женщины, — сообщала Гер-мина Людвигу, — но к нему подходили и молодые и прелестные, так вежливо и очаровательно он вел себя с леди (он общался с ними почти с такой же симпатией, сколь резко и высокомерно держался с мужчинами)»[184]. Интересно, не ревновала ли Гермина где-то в глубине души? «Недавно девушка со слезами на глазах рассказывала мне, как тронуло ее исполнение Пауля; кто бы мог подумать! Но мы рады понять, как мы все ошибались!»[185]

В афише дебютного концерта Пауля не говорилось о там, что пианист потерял руку, там просто была напечатана программа (концерт Лабора, три этюда Шопена в аранжировке Годовского, отрывки из Баха и Мендельсона и парафраз «Риголетто» Листа), а внизу маленькими буквами было указано, что некоторые вещи переработаны для левой руки. Людвиг, которого недавно возвели в ранг курсанта офицерской школы в запасе, на этот раз пришел. Пауль, явно нервничавший, впоследствии жаловался, что выступил плохо и сделал слишком много ошибок, но Лабор, страшно довольный и вдохновленный талантом Пауля, горячо его хвалил. Неделю спустя в Neue Freie Presse в Вене вышла неоднозначная рецензия Юлиуса Корнгольда:

Пауль Витгенштейн играет на фортепиано одной рукой не так, как играют в мире, где для этой задачи потребуются обе; он играет так, как играют в мире, где у человека всего одна рука. Его игру можно оценить только относительно него самого. < …> Игра Витгенштейна — исполнение пылкого и чувствительного музыканта. Давайте после успешного дебюта пожмем его мужественную руку, которой он научился владеть столь искусно. Звуки, которые извлекает его левая рука, не выдают тоску артиста по утерянной правой, они выражают триумф способности перенести эту потерю[186].

34

В Европе бушует война

Несмотря на то, что Пауль проводил долгие часы, готовясь к дебютному концерту для левой руки, он находил время и для «благотворительности». Он пообещал пожертвовать миллион крон для войск и проследить, чтобы эти средства израсходовали должным образом — на пошив и распределение тысяч армейских шинелей. В России он ужасался хлипкости австрийских шинелей по сравнению с неприятельскими и был убежден, что именно из-за них тяжелое положение военнопленных во время восьмимесячной сибирской зимы становилось совсем невыносимым. На фабриках Богемии Пауль заказал тысячи рулонов плотного, теплого серого материала, но расстроился от того, что не может продолжить из-за нехватки портных — большинство из них были мертвы, ранены или сражались на фронте. С примечательным упорством он дал объявление во всех городах империи, разыскивая стариков-портных, которые готовы тряхнуть стариной и поработать на него. Таким образом работа была выполнена, и на склады в Теплице наконец доставили десятки тысяч шинелей, готовых для отправки через Швецию в лагеря военнопленных в Европейской России и Сибири. В 1916 году пожертвование Пауля в миллион крон составило одну двадцатую всех государственных расходов на одежду для военнопленных.

Людвиг тоже взялся было пожертвовать миллион крон на австрийскую армию, но он находился на службе и не мог их проконтролировать. Его идея — не столь практичная, как у Пауля — заключалась в том, чтобы построить огромное новое орудие. Самой большой в австрийской армии была массивная 305-миллиметровая «Шкода», она весила 22,9 тонны и могла стрелять 842-фунтовыми снарядами на расстояние двенадцати километров со скоростью десять выстрелов в час. Это была лучшая гаубица на этой войне, но Людвиг, с характерным упрямством, считал, что она недостаточно хороша, и отправил деньги в фонд в Вене с тем, чтобы их потратили на разработку нового оружия. Ими так и не воспользовались. Людвига не заботила их судьба, а когда Гермина много лет спустя попыталась разыскать следы этого пожертвования, ей сказали, что все деньги пропали из-за гиперинфляции в 1920 году.

В конце марта 1916 года Людвигу представилась возможность проявить себя на фронте, его назначили корректировщиком артиллерийского огня в Санок, город к востоку от Кракова. Новый пост, однако, не помог улучшить отношений с сослуживцами, и он по-прежнему питал к себе отвращение, а окружающих не выносил. «Я внутренне переполнен ненавистью и не могу допустить к себе Дух. Бог — это любовь»[187]. Он утверждал, что рядовые ненавидят его как вольноопределяющегося, но скорее всего их отталкивала его одержимость собой и выспренние манеры. В записной книжке Людвиг признавал: «Так что почти всегда я теперь окружен людьми, которые меня ненавидят. И это единственное, с чем я еще не могу примириться. Но здесь злые, бессердечные люди. Почти невозможно отыскать в них следа человечности»[188].

Несмотря на душевные терзания, в бою Людвиг показал себя столь же отважным, как и старший брат. Конечно, ему было отчаянно страшно, но страх перед смертью он посчитал «знаком ложной, то есть плохой жизни». С июня по август он оказался на противоположной стороне Брусиловского прорыва, мощного и хорошо спланированного удара русcкой армии под командованием Алексея Брусилова. Потери составили 1,5 миллиона австро-венгерских солдат (включая 400 000 пленных), и теперь Австро-Венгрия вынуждена была до конца войны перейти в оборону.

В порыве добродетели Людвиг решил, что откажется от повышения до ранга офицера, и только семья уговорила его не совершать таких серьезных ошибок. «Возможно, ты не настолько чудной, как я думаю, — писала ему Гермина. — Но я беспокоюсь, что ты посчитаешь повышение своего рода уклонением от тяжелой работы и не заметишь, что это вообще-то вопрос жизни и смерти… Дело-то нешуточное!»[189] Пауль напомнил ему об опасности попасть в плен: «Если бы со мной обращались как с рядовым в Сибири, меня ждала бы верная смерть»[190]. В итоге Людвиг смирился с судьбой, и его повысили до звания лейтенанта запаса. Впрочем, он продолжал донимать командование просьбами направить его туда, где шли самые жестокие бои, потому что новая духовная жизнь требовала настоящего испытания и следования только собственным высочайшим стандартам. В мае 1916 года он добровольно занял пост на наблюдательной башне, которая, как он знал, часто подвергалась вражеским обстрелам. «Возможно, близость смерти откроет мне свет жизни»[191], — размышлял он. Через год он просил Пауля помочь ему подать старшим офицерам прошение перевести его из артиллерии в пехоту, где гораздо опаснее. Как член офицерского клуба в Вене, Пауль мог воспользоваться своими связями ради брата, но в итоге из этого ничего не вышло. Между тем, после атаки на британские войска, Людвига отметили за «храброе поведение, спокойствие, хладнокровие и героизм» под обстрелом и наградили Militär-Verdienstmedaille — медалью «За военную службу» с мечами на ленте. К концу войны он заслужил множество наград.

В марте 1916 года Пауля наконец наградили за храбрость в первый месяц войны Крестом за военные заслуги III степени и он получил звание первого лейтенанта (за заслуги сентября 1915 года). В октябре он получил еще одну награду, Крест за военные заслуги II степени, которую приколол к его груди тридцатипятилетний великий герцог Мекленбургский, любвеобильный немецкий аристократ, который через пятнадцать месяцев после церемонии пошел с собакой на прогулку в лес возле Нойштрелица и застрелился.

35 Америка вступает в войну

БОЛЬШЕ двух лет президент Вудро Вильсон прилагал все усилия, чтобы сохранить нейтральный курс между лоббистскими группами, настаивавшими на том, чтобы США присоединились к войне на той или другой стороне, но когда 18 марта 1917 года немецкие субмарины затопили три американских торговых судна, решение президента поддержать Союзные державы окрепло. 2 апреля Конгресс собрался на специальную сессию, и через два дня Сенат вынес решение в пользу войны со счетом девяносто голосов против шести. В Палате представителей после 17-часовых дебатов за войну было отдано 373 голоса, против — 50. Члены обеих палат радостно приветствовали удовлетворение ходатайства, но Вильсон, вернувшись в Белый дом, уронил голову на руки и заплакал. «А ведь мои слова сегодня означают смерть для нашей молодежи. Как странно слышать аплодисменты!»

Джером Стонборо, услышав новости из Америки, стал настаивать на немедленном отъезде из Австрии вместе с семьей. Гретль возражала, что у нее в Вене дела и что она не желает эмигрировать, но муж остался непреклонен, и 14 апреля, через восемь дней после заявления президента Вильсона, они прибыли в отель в Цюрихе в нейтральной Швейцарии. Отъезд из Австрии не понравился властной Гретль, ей всегда хотелось находиться в центре событий и приносить пользу. Ее светская жизнь в Австрии напоминала водоворот из политиков, дипломатов высокого полета, известных артистов, композиторов и исполнителей, расставаться с которыми ей было ненавистно.

В Швейцарии Гретль впала в депрессию, целыми днями лежала в постели много недель подряд, вставала только для того, чтобы ненадолго прогуляться или посмотреть Пикассо, которого хотела купить. Временами ее переполняли острое чувство одиночества, ностальгии и агрессивного патриотизма. Тревога приводила к аритмии, и каждый раз во время приступа она восклицала: «Господи! Начинается!»[192] и «Умру одной из тысяч бесполезных смертей, которыми умирают только трусы». Депрессию ухудшала острая ипохондрия и параноидальный страх смерти. «Я всегда думаю о смерти и представляю собственный конец, — писала она в дневнике. — Даже помыслить не могу вернуться домой, уверена: я умру раньше»[193]. Как и Людвиг, она спряталась за алтарем толстовского христианства. «У меня все хорошо, кроме здоровья, я в ясном сознании. Как пишет Толстой: „бессильна во плоти и свободна духом“»[194].

Переезд в Швейцарию только подкрепил невротическую неугомонность Джерома, и через несколько месяцев он перевез семью из Цюриха в город-крепость Люцерн у озера, где они остановились в гостинице «Националь». Но как только они прибывали в новое место, Джером снова строил планы переехать куда-нибудь еще. В таких условиях в их жизни не было никакого постоянства, и после того как они переехали из Санкт-Морица в Бад-Тарасп-Вульперу, потом в Берн, потом в Уши недалеко от Лозанны и потом снова вернулись в Люцерн, отношения Гретль и Джерома накалились донельзя.

Джером настаивал на том, чтобы на какое-то время забрать старшего сына Томми с собой в Америку. Гретль старалась не реагировать на провокацию, потому что мальчик, которому на тот момент исполнилось одиннадцать, начал проявлять признаки эмоциональной неустойчивости, и меньше всего она желала бы переводить ребенка из немецкоязычной в англоязычную школу; но, не видя никакого смысла воевать с тем, к кому привязана по гроб жизни, она решила ничего не предпринимать. «И потом, что я могу сделать? — спрашивала она сестру. — Единственное решение — потребовать развод. Джером все время говорит о разводе, но я против — ради детей. Ради них и ради него самого, потому что он не знает, о чем говорит»[195].

Переехав в Швейцарию в апреле 1917 года, Гретль пропустила долгожданное возвращение Курта из Нью-Йорка. «Курт дома, и он такой же большой ребенок, каким был три года назад, когда уезжал. Но это сейчас не важно, — рассказывала Гермина. — Он приходит домой по воскресеньям и носится с детьми… Пусть у него все сложится хорошо!»[196]

Начальная подготовка Курта как офицера пехоты в придунайском городе Штоккерау в десяти милях к северу от Вены длилась два месяца. 15 июля 1917 года его отправили на полуторамесячный подготовительный период в тыл. Мать никогда не выказывала печали по поводу его отъезда, кроме тех случаев, когда ноги болели так сильно, что она не могла сдержаться. В семье Витгенштейнов тяжелые чувства заглушали прекрасной музыкой, и незадолго до отъезда на войну Курт с матерью часами играли вместе на фортепиано квартет Шуберта. «Слава Богу, что существуют такие вещи, — писала Гермина. — Они благословение для нас, что бы ни принесла нам жизнь»[197].

36

Неуравновешенность Пауля

Маску жизнерадостности, которую Пауль надел, приветствуя семью после возвращения из Сибири, он смог носить недолго, хоть и желал стойко переносить невзгоды; одно накладывалось на другое, пока все это не привело к слому. Воспоминания об отце, о покончивших с собой братьях Гансе и Руди, чувство вины из-за того, что оставил товарищей в Крепости, мрачное осознание собственной инвалидности, мысли о разрушенной карьере, тревога о состоянии рассудка Людвига, о голоде и болезнях, захвативших Вену, переживания всех видов — творческие, семейные, сексуальные — не говоря уже о бесконечном, медленном, медленном поражении в войне — все это нависло над ним и в конце концов нарушило его душевное равновесие.

Со времени своего возвращения в Вену в ноябре он стал еще и свидетелем постепенного угасания Розали Херман, высокой, худощавой и самой любимой служанки бабушки, которая была ему особенно близка с самого детства. Пауль был ее любимцем среди младшего поколения Витгенштейнов, он же относился к ней с такой привязанностью, какую многие сыновья проявляют по отношению к матерям. Розали прослужила у матери фрау Витгенштейн 52 года, и фрау Кальмус завещала ей достаточно денег и кое-какую мебель, чтобы та могла сама по себе жить в шикарной квартире на Брамсплатц, но когда Розали стали донимать приступы кашля и здоровье ее ухудшилось, фрау Витгенштейн переселила ее в большую спальню в Пале на Аллеегассе. Пауль каждый день приносил ей свежие цветы, сидел у изголовья кровати, рассказывал истории, шутил, читал ей книги и играл музыку. Розали умирала, лежа долгие месяцы в лихорадке, с отвратительными опухолями, и все это время она поражала семью своим стоицизмом перед лицом смерти. В мае 1916 года ее положили в больницу. Когда она умерла, ее с почестями похоронили рядом с Карлом в семейной могиле Витгенштейнов. Под матрасом она оставила благодарственное письмо, адресованное фрау Витгенштейн. Розали была миротворцем среди завзятых спорщиков, и Пауль горько переживал ее утрату.

После ее смерти Пауль стал раздражительнее и вспыльчивее. В компании членов семьи, незнакомцев или гостей его тревога проявлялась в виде ожесточенных споров. Гермину и фрау Витгенштейн беспокоила частота этих «припадков сумасшествия», и перед отъездом в Цюрих Гретль устроила ему хорошенький выговор. К ее удивлению, Пауль в ответ извинился и покаялся. Он объяснил ей, смущаясь, как сильно он сам страдает от своей раздражительности, и что, конечно, ее выговор совершенно справедлив. Гермина написала Людвигу: «Если понадобится, Гретль снова рассердится, и возможно, как того просит Пауль, еще сильнее»[198]. Людвиг удивился: «Не могу себе представить. Есть еще в этом мире невообразимые вещи»[199]. Некоторое время прямое вмешательство Гретль оказывало на Пауля воздействие, и Гермина сообщила, что брат «совершенно изменился», но как только Стонборо уехали в Цюрих, Пауль принялся за старое.

Людвиг предложил, чтобы Пауль уехал из Пале и нашел себе в Вене квартиру, но Гермина, придя в ужас от перспективы жить одной с матерью, настаивала, чтобы он остался. «Мы с мамой не можем обойтись без скандалов, — писала она. — Если дома буду только я, станет правда ужасно»[200]. Когда Пауль вел себя хорошо, он так оживлял Пале, как не удавалось ни фрау Витгенштейн, ни Гермине. Они были слишком сдержанны, слишком напряжены. Молчаливость Гермины была, по ее собственному мнению, заразна, в то время как фрау Витгенштейн «не радовалась общению с незнакомцами, если они не были связаны с ее детьми». Пауль же был энергичным, и благодаря его насыщенной жизни в дом постоянно приходили интересные люди, внося оживление в их дни. Он мог ободрить мать, играя с ней на фортепиано дуэтом. Поэтому решили, что он останется, — несмотря на вспышки безумия, его присутствие в Пале просто необходимо. Кроме того, «часы, проведенные во вдохновляющей компании, не могут сильно испортить пара (или чуть больше) неприятных сцен»[201], — уверяла Гермина.

На втором этаже Пале Пауль обустроил себе кабинет холостяка, к которому вела отдельная лестница. Окна выходили во двор, в сад, у Пауля была своя гостиная (с обеденным столом), ванная и спальня, где он мог укрыться, а обед ему приносили слуги. Здесь же поставили одно из семи больших фортепиано Пале, и в «сумасшедшие дни» Пауля никто не тревожил и он час за часом яростно колотил по клавишам левой рукой, напоминая Гермине отца. «К сожалению, к моему великому огорчению, [папина] неугомонность проявляется в игре Пауля. Когда я слышу, как он занимается наверху, ни один такт не перекликается с моим образом мысли и чувствами, и для меня это пытка и постоянный источник печали»[202].

Как и отцу, Паулю сложно было справиться со своим нравом, да и братья были такими же. Когда все трое собирались вместе, скандалы достигали пика. Они кричали друг на друга, иногда целыми вечерами, бегая из комнаты в комнату, и хотя фрау Витгенштейн нравилась идея собирать всех вместе, ее воплощение действовало ей на нервы. Виноватым считали обычно Пауля.

Как и Людвиг, счастливее всего Пауль себя чувствовал, когда был занят, особенно вдали от дома. Год он ждал возвращения в армию, и в это время дал несколько концертов за пределами Вены. Концерт Лабора открыл для него все двери, и его выступления власти теперь расценивали как источник вдохновения для слабеющей морали. Не всем покалеченным солдатам так повезло. Тех, кто вернулся с фронта с изувеченными лицами, заперли за больничными воротами, чтобы не попадались на глаза общественности. Несмотря на это, Пауль старался поднять их боевой дух, и в начале 1917 года он с оглушительным успехом выступал перед военными, инвалидами, рабочими сталелитейных заводов во Вроцлаве, Кладно, Теплице, Брно и Праге. По меньшей мере три раза он исполнил новое произведение Лабора, и довольный композитор готовил к лету второй фортепианный концерт для левой руки.

В марте 1917 года состоялся дебют Пауля в Берлине, в Beethoven-Saal. Столица Германии в то время была одним из главных мировых музыкальных центров, а берлинцы обожали музыку. В 1939 году в городе существовал 81 оркестр, 200 камерных групп и около 600 хоров. Быть хорошо принятым в Берлине или Вене означало иметь успех на мировой сцене. Пауль не бывал в Берлине с тех времен, когда учился банковскому делу, и теперь испытывал смешанные чувства. Ему нравилась музыка, но он высмеивал пансионы на Курфюрстендамме и Тауэнцинштрассе как «отвратительные места, полные дешевых безделушек, дешевых картин, непригодные для жизни и в то же время вычурные; средний класс в худшем смысле этого слова»[203].

Он ожидал увидеть наполовину пустой из-за плохой рекламы зал, но был аншлаг, а публика была искушенной и благодарной. Когда Пауль вернулся в Вену, Гермина и мать устроили ему настоящий допрос — как все прошло. Из-за патологической потребности в личном пространстве он им ничего не сказал, и понадобилось пять дней, чтобы выяснить по его веселому настроению, что выступление прошло с огромным успехом. Гермина радовалась за брата. Она считала, что берлинцы оценили именно игру на фортепиано, не то что ужасные венцы, которые всегда больше интересовались культей его правой руки, чем музыкой. «И это действительно кое-что!»[204]— говорила она.

37

Конец игры

Смерть императора Франца Иосифа 21 ноября 1916 года лишь ослабила австрийский боевой дух. Он правил шестьдесят восемь лет, и несмотря на отвращение к нововведениям и одержимость щепетильным соблюдением протокола двора, которую нещадно высмеивали, долгий срок правления обеспечил ему авторитет вкупе с ощущением родства и привычкой. Возможно, он символизировал больше, чем на самом деле достиг, но, по крайней мере, пока он правил, в Австрии и шестнадцати подчиненных землях воцарился долгий период мира и стабильности. Стефан Цвейг назвал время перед Первой мировой войной, когда он рос, «золотым веком надежности», и мало кто в 1916 году помнил другую Австрию, но к ноябрю люди были измучены войной и пали духом. Ни звук трубы, ни похоронное великолепие не могли пробудить их от несчастного оцепенения или восстановить былую национальную гордость. Все, за что боролась и что защищала армия, казалось утерянным безвозвратно. Комфортная, стабильная эпикурейская легкая жизнь австрийского народа, покосившаяся в буре двухлетней войны, стала теперь, после смерти восьмидесятилетнего императора, «вчерашним миром».

Витгенштейны, будучи главным образом монархистами, аристократами не были и не вращались в придворных кругах. Некоторые потомки Карла верят, что ему предложили добавить к фамилии дворянское «фон», но он отказался по нравственным соображениям. В действительности же он считал, что австрийский истеблишмент его недооценивал, и очень гордился малейшим проявлением внимания от Габсбургов. Он был счастлив, когда император однажды отметил его выправку во время верховой езды, и питал большие надежды на королевский визит на одну из своих фабрик. Когда его сыновья были маленькими, Карл поднимал их за уши. Если они молчали, он восклицал: Hochgeboren! (высокородный!), а если плакали или взвизгивали от боли, кричал: Nichtgeboren! (низшего класса — буквально «не рожденный»).

Если Гермина и Пауль чувствовали, что со смертью императора уходит эпоха, они никак этого не показывали. И все же они сознательно пытались отстраниться от прошлого тем, что сделали перепланировку в обоих дворцах и отремонтировали их — и на Аллеегассе, и в Нойвальдэгге. Гермина надеялась, что новая обстановка поможет маме «отпустить папу», но в конечном итоге все братья и сестры были рады избавиться от некоторых декоративных напоминаний о властной личности Карла.

На место императора взошел его внучатый племянник, эрцгерцог Карл фон Габсбург-Лотаринген, император Карл I, как его называли во время его недолгого правления. В первую очередь он попытался восстановить мир, но к концу 1917 года добился успеха лишь в том, что уступил большую часть австрийского военного командования немцам. Тем временем на восточном фронте его потрепанная и павшая духом армия чудом умудрилась одерживать победы над русскими. Это была заслуга скорее внутренней политики России, чем превосходства австрийской армии. Февральская революция свергла царский режим, и новое Временное правительство, чтобы сохранить популярность, приказало наступать по всему галицийскому сектору. Через десять дней стремительного наступления изнуренные русские солдаты вдруг потеряли свой пыл и отказались сражаться. Австро-немецкие войска разбили их в яростной контратаке, заставив отступить на позиции в 250 километрах к востоку. Из-за такого ужасающего унижения многие в Москве стали требовать немедленного окончания войны, и когда глава Временного правительства Александр Керенский отказался капитулировать, последовал хаос. Латыши, эстонцы и литовцы требовали независимости от России, в то время как бывшие в силе большевики, которые ратовали за завершение войны, быстро захватили контроль после так называемой Октябрьской революции. Через два месяца, 15 декабря, нарком Ленина Лев Троцкий фактически завершил участие своей страны в войне, подписав перемирие с Центральными державами в Брест-Литовске.

Эти великие события неизбежно оказывали влияние на жизнь каждого из братьев Витгенштейн. Людвиг с сослуживцами во время июльского наступления отступили с передовой позиции в Буковине на западную сторону реки Ломница, и когда запал русских внезапно иссяк и началось наступление Австрии, он принимал участие в контратаке, помогая вернуть сначала Черновцы, а потом, в конце августа, город Боян — за что его снова наградили. Когда русские наконец вышли из войны, австрийские силы смогли переключиться на восточный фронт, южнее, и весной 1918 года Людвига перевели на альпийский фронт недалеко от Азиаго в провинции Виченца.

Пренебрегая угрозой казни, Пауль собирался вернуться на войну, как только приехал в Вену в ноябре 1915 года, и, как и брат, требовал отправить его туда, где будет опаснее всего. Однако, в отличие от Людвига, его мотивы вернуться в бой были исключительно патриотическими и не имели ничего общего с духовным самосовершенствованием. Когда в марте 1916 года Пауля наградили медалями, его отправили в отставку с ежегодной пенсией в 1696 крон, но он не желал с этим смириться. Он рвался сражаться, долго уговаривал генералов в венском клубе, держал за пуговицу своего красноносого дядю, генерала кавалерии в отставке Иосифа фон Зиберта, и, наконец, получил свою повестку в августе 1917 года. Мать и сестры поддержали его решение, хотя Гермина надеялась, что его отправят не слишком близко к линии фронта. «Неизвестно, что для Пауля лучше, — писала она. — Что будет означать для него новое ранение теперь, когда он только наполовину человек; едва ли стоит говорить о том, как сильно он любит играть на фортепиано. Он живет только этим»[205]. Его направили в штаб-квартиру армии в Филлахе, в Каринтии, и он немного «расстроился, ведь там было не так опасно».

На несколько недель Пауля отправили выполнять незначительные штабные поручения в Хермагор, небольшой городок к западу от Филлаха, что страшно его раздражало, но с конца сентября 1917 года его перевели в штаб-квартиру командования Четвертой армии во Владимире-Волынском на западной Украине, где он поступил в отделение связи. Там он обнаружил, что может работать одной рукой на телеграфе Хьюза, имевшем маленькую клавиатуру, очень похожую на клавиатуру фортепиано, на ней было четырнадцать белых и четырнадцать черных клавиш. Сослуживцы Пауля удивлялись, что он печатает сообщения одной рукой быстрее, чем они — двумя.

В конце февраля 1918 года ему выделили отпуск на несколько недель, поскольку Четвертая армия Австро-Венгрии под командованием опытного, но теперь недееспособного генерала, Карла Графа фон Кирхбаха ауф Лаутербаха, была распущена. Дома Гермине Пауль показался «весьма приятным и милым». На этот раз Пауль и Курт не ссорились — по крайней мере, она не замечала, но, как она сказала Людвигу: «Прекрасно, что не было тебя с твоей тонкой настройкой, которая наверняка уловила бы легкое напряжение, так что в итоге все воспламенилось бы, ведь братья такие разные»[206].

Потом Пауля отправили в город-крепость Риву на северном побережье озера Гарда, адъютантом 55-летнего генерала Антона фон Шиссера. Хотя в ноябре 1918 года город захватили итальянцы, благодаря храброй и решительной обороне города, за которую генерала впоследствии наградили, он стал национальным героем. После отставки на пенсию его горячо приветствовали, когда он шел по улицам Инсбрука, а в 1926 году, когда генерал умер, на стену дома в Шенкенфельдене, где он родился, повесили мемориальную доску с описанием его подвигов в Риве. В официальном армейском отчете о Шиссере в 1918 году говорится, что он «очень эффективный, деятельный и энергичный генерал. Честно выполняющий свой долг… атлет, командир с сильной волей»[207].

После назначения Пауля в Риву расстояние между тремя братьями на итальянском фронте составляло не больше полутора сотен километров, но длилось это недолго. По неизвестной причине Пауля освободили от военной службы в августе 1918 года. Он хотел служить, и после войны гордился тем, что служил, поэтому немыслимо, чтобы его выгнали по какой-либо постыдной причине. Возможно, сыграло роль плохое здоровье: в середине июля, когда он с семьей ездил в Нойвальдэгг, то свалился с острой лихорадкой, которая длилась несколько недель. Возможно, к моменту выздоровления он счел ситуацию в Риве слишком хаотичной, чтобы вернуться, а за несколько месяцев, оставшихся до окончания войны, его больше никуда не отправили.

Возможно также, что болезнь Пауля (сильный грипп) была того же вирусного происхождения, что и «испанка», которая унесла 20 миллионов жизней во время европейской пандемии. Болезнь, по официальным данным, настигла Вену в октябре, и среди умерших был двадцативосьмилетний художник Эгон Шиле и его беременная жена Эдит. Не все заболевшие умерли, и скоро обнаружилось, что переливание крови выживших — лучшее лекарство. В худших случаях лицо больного синело, он кашлял кровью и его легкие забивались физиологическими жидкостями. Первые симптомы Эдит Шиле появились 26 октября, а умерла она 28-го; лицо ее мужа, который ухаживал за ней все эти три дня, посинело 28-го, а умер он 31-го. В том же месяце вирус подхватили пять слуг Витгенштейнов. Фрау Витгенштейн и Гермину недуг обошел стороной.

В то же самое время, когда Шиле и его жена умирали в Вене, капрал Адольф Гитлер, сражаясь с англичанами при Ипре, ослеп и потерял речь в газовой атаке. «Когда это произошло, — рассказывал он интервьюеру в 1923 году, — я увидел свое будущее. В голове вспыхивали вопросы: „Ты никогда не боялся смерти. Почему? Ты до сих пор жив, тогда как другие вокруг тебя погибли. Почему?“ И я сказал себе, что судьба выбрала меня для того, чтобы совершить что-то великое. Я решил посвятить жизнь своей стране — задаче выкинуть всех врагов за границу»[208].

Тем временем на итальянском фронте австро-венгерские войска быстро падали духом. При попытке прорваться в северную Италию, в Ломбардию, Трентино и через нижнюю Пьяве потери составили 100 000 человек. Немцы на западном фронте тоже сражались изо всех сил и вряд ли могли выслать войска им на помощь. К югу от реки итальянский генерал Армандо Диаз планировал наступление пяти армий, благодаря чему он разделит австрийские силы на две части, продвигаясь от Монте-Граппа к устью Пьяве. 27 октября при помощи британского корпуса под командованием лорда Кавана Диаз захватил левый берег реки. Этот успех вызвал бунт в австрийских рядах, и 28-го австрийское верховное командование отдало приказ к общему отступлению. Итальянцы двинулись вперед и достигли своей цели — расколоть австрийскую армию. 3 ноября в Вилла-Джусти недалеко от Падуи было подписано перемирие. В течение 24 часов между подписанием и официальным исполнением соглашения итальянцы продолжали неистовствовать, продвигаясь вперед, стремясь захватить как можно больше земель, чтобы вести потом переговоры о территории. Многие австрийцы, не зная, что подписано перемирие, бессмысленно отдавали свои жизни, отражая атаки итальянцев. С итальянской стороны говорится о 38 000 убитых, но 300 000 австро-венгерских военных попали в плен, и среди них — генерал Антон фон Шиссер и Людвиг Витгенштейн. Где-то среди этого хаоса встретил свой конец Курт Витгенштейн.

Никто в семье Витгенштейнов в Вене, кажется, не знал о смерти Курта до декабря. Людвиг впервые узнал об этом из письма матери, которое она написала ему в лагерь военнопленных возле Комо 27 декабря:

Дорогой сын,

мы за тебя очень беспокоились, нас очень утешила твоя карточка от 6 ноября, которую мы получили 6 декабря; а сегодняшние новости по телеграфу обрадовали нас вдвойне, тем более что поступили без промедления. Ты не представляешь, как мы счастливы. Такое облегчение для всей семьи. Что сделать, чтобы вернуть тебя? У нас все хорошо, и у Зальцеров все хорошо. Но мы переживаем ужасную утрату. Наш дорогой Курт пал смертью храбрых в последние дни войны в конце октября. Обнимаю тебя, дорогой, милый сын, с нежнейшей любовью и единственным желанием, чтобы ты пребывал в добром здравии и вернулся домой в не столь отдаленном будущем. Каждой мыслью мама сегодня с тобой[209].

Понятно, что в Вене беспокоились о Людвиге, о котором не было вестей с 6 декабря, ведь его тоже могли убить, или он мог покончить с собой. Гермина написала ему тогда же, когда и мать: «Я неописуемо рада узнать, что ты жив! Курт умер 27 ноября. Мама очень расстроена, но держится хорошо и радуется новостям от тебя. Все в добром здравии, хорошие новости приходят от Стонборо, вести только хорошие…»[210]

Стоит отметить, что Гермина и мать указывают разные даты смерти Курта. Миссис Витгенштейн пишет про «конец октября», а Гермина — «27 ноября». В следующем письме от 10 января 1919 года Гер-мина пишет: «Курта убили 27 сентября, это очень печально»[211]. Наиболее вероятная дата смерти — конец октября, как утверждала в самом начале фрау Витгенштейн, — скорее всего, 27-го, в день, когда лорд Каван и генерал Диаз обеспечили себе плацдарм на Пьяве и австрийцы взбунтовались. На итальянском фронте бои к 27 ноября уже закончились, поэтому дата Гермины, скорее всего, неверна.

Возможно, интереснее дня смерти Курта — вопрос о том, почему и как это произошло. В мемуарах Гермина писала: «Мой брат Курт застрелился без видимых причин во время наступления Италии в последние дни Первой мировой войны»[212]. Она игнорирует тот факт, что причины суицида в те дни пытались установить, и с тех пор среди разных ветвей семьи гуляют различные противоречащие истории. Одна из версий, которую Пауль рассказал своей подруге Марге Денеке в 1920-е годы, была записана в 1961 году, сразу после его смерти. Ее можно считать версией Пауля:

Особой горечью отмечена смерть Курта Витгенштейна, потому что он устроился на безопасную работу в США, но, поддерживаемый семьей, сделал все возможное, чтобы поступить на военную службу в Австрии. Ему приказали выставить его батальон до полного уничтожения перед батареей вражеских орудий. Зная, что никакой военной выгоды это не принесет, он не подчинился приказу. Затем его рассудок захватил страх перед трибуналом. Он не смог этого вынести и застрелился. Это случилось накануне капитуляции 1918 года. В суматохе тех дней едва ли последовало бы расследование. От этого потеря еще горше[213].

Эта версия противоречит версии сына Гретль, Джи Стонборо, который рассказывал (возможно, со слов матери), что Курт застрелился, как и многие другие австрийские офицеры, в двадцатичетырехчасовой период после подписания перемирия 3 ноября, потому что не хотел попасть в плен к итальянцам. Если это действительно было так, то историю могли изменить, чтобы не посрамить Людвига, потому что тот решил сдаться и его взяли в плен.

Еще одну версию записала дочь Пауля Иоганна, побеседовав с членами семьи в Австрии в 1980-е годы. История в целом напоминает рассказ Денеке, но с добавлением некоторых деталей. Курту, говорит она, приказали вести людей через реку Пьяве. Последовала жаркая перепалка с командиром, в которой он кричал: «Я не могу приказать моим людям погибать просто так. Война уже проиграна». В этот момент он выхватил из кобуры пистолет и пригрозил офицеру, что если тот немедленно не испарится, он его застрелит. Ошеломленный командир ушел, громко прошипев угрозы о военном суде. Курт собрал своих рядовых и приказал им идти по домам, а через минуту застрелился.

В четвертой версии говорится о том, что взбунтовались рядовые, а не Курт, что он приказал им наступать, а они отказались подчиняться, покинув его на поле боя. Стоя в одиночестве с 11-миллиметровым револьвером Гассера в руке, без единого человека рядом под мощным итальянским обстрелом, он вынужден был спешно выбрать одну из трех страшных альтернатив: или дезертировать вместе с рядовыми, или сражаться в одиночку и умереть либо попасть в плен, или пустить пулю в голову. Он выбрал последнее и убил себя, подчинившись внезапному приступу ярости.

Теперь уже не так важно, какой из вышеописанных сценариев ближе всего к исторической правде ноября 1918 года, поскольку члены семьи теперь считали Курта — ребячливого, беззаботного, несерьезного Курта — героем (по крайней мере на тот момент). Как и многих из восьми с половиной миллионов жертв великой войны, его не похоронили, и его останки лежат сегодня где-то на берегах Пьяве. У Пауля, четвертого сына, ставшего внезапно главой семьи; Людвига, плененного итальянцами; Гретль, сосланной в Швейцарию; у фрау Витгенштейн и ее дочерей Гермины и Хелены дома в Вене новости о смерти Курта вызвали подавленные воспоминания о замалчиваемой трагедии; но здесь разница была налицо, так что горькие новости принесли хоть и слабое, но утешение: в отличие от несчастных Ганса и Рудольфа, самоубийство Курта считалось «смертью храбрых».

Вера Пауля и Людвига в его героизм ни разу не дрогнула, а Гермина по неизвестным причинам сомневалась. В ее сказочных мемуарах много страниц посвящено неумеренной похвале заслуженных тетушек и дядюшек, семейным связям и любимой Розали. Есть целая глава о Людвиге, где он показан как «самый интересный и стоящий из братьев»[214], она оставляет доброе и озадачивающее описание Ганса в юности, но практически ничего не говорит о Пауле и Рудольфе. Портрет Курта занимает единственный абзац, она изображает его «беззаботным» человеком, «типичным богатым холостяком без серьезных занятий» с «безвредным веселым характером» и «естественной и милой музыкальностью», который, несмотря на все это, кажется, нес в себе «зачаток отвращения к жизни». Никакого упоминания о его героизме в 1918 году, ни словечка, словно она принимала его самоубийство за проявление слабости. К крайнему раздражению братьев, она часто сравнивала их с отцом, не в их пользу, конечно. «Папа никогда бы так не сделал; если бы папа был здесь, он бы…» Умер ли Курт, размышляла она, «от недостатка этой вот концепции моего отца „должен во что бы то ни стало“, который так хотел повлиять на сыновей, или же просто ему не хватило выносливости, что сказалось в какой-то момент, конечно, не самый тяжелый в войне?»[215] Этого она так и не узнала.

Многие умирают слишком поздно, а некоторые — слишком рано. Еще странно звучит учение: «Умри вовремя!» Умри вовремя — так учит Заратустра[216].

Часть III

Новый беспорядок

38

После войны

К середине ноября 1918 года война наконец закончилась. Защищая империю, два миллиона австро-венгерских солдат сложили головы в ожесточенных боях с русскими, итальянцами, сербами, румынами на линии фронта, протянувшейся от итальянских Альп до холмистого ландшафта западной Польши. Более двух миллионов человек попало в тюрьмы в России, и три миллиона получили тяжелые ранения. Могущественная монархия, в защиту которой велись эти бои, распалась, и с ней долгая эпоха величия Австрии подошла к плачевному финалу. 11 ноября Карл I, император Австрии, король Венгрии и Богемии, отказался от «любого участия в руководстве государством» и через четыре месяца, без официального отречения, уехал на поезде с женой, императрицей Зитой, облаченной в траурные одежды, через швейцарскую пограничную станцию в Фельдкирхе вести жизнь в изгнании. В свое короткое правление он стремился сохранить мир. Он был единственным из лидеров воюющих государств, кто запретил использовать ядовитый газ. В 1921 году его депортировали на атлантический остров Мадейра, где он умер от пневмонии год спустя.

С уходом последнего императора в Австрии началась новая эпоха, некогда гордое государство превратилось в маленькую, слабую и нестабильную республику. Ни одна из новых политических партий не выступила за сохранение национальной независимости, потому что все боялись, что страна окажется слишком слаба, чтобы выжить самостоятельно. Одни, например Адольф Гитлер, агитировали за аншлюс (объединение с Германией), хотя это было отдельно запрещено условиями мира. Другие, в том числе Пауль Витгенштейн, надеялись на восстановление старого порядка, но чехам, полякам, южным славянам и венграм не импонировала перспектива возвращения Габсбургов, и они отказались от экономического союза с Австрией на основе того, что страна теперь слишком бедна.

Вена, когда-то центр зоны свободной торговли и сердце ширящейся европейской империи, оказалась не готова к такому повороту событий. Старая железнодорожная система, от которой зависела габсбургская экономика, застопорилась, поскольку каждое новоиспеченное государство притязало на то, чтобы иметь собственный подвижной состав. Поставку в Вену продовольствия и сырья из Венгрии новое руководство в Будапеште приостановило, чтобы выторговать лучшие условия и отомстить за ошибки прошлого. На уголь, который когда-то поставлялся в Вену по железной дороге из богемских земель, точно так же новый чехословацкий режим в Праге наложил эмбарго. Многие венцы погибли в суровую зиму 1918–1919 годов, в городе голодали почти все два миллиона жителей. За один год до конца войны 96 % австрийских детей официально признавались «недокормленными». Голод на истощенных лицах жителей набросил на дух города пелену, а черная вдовья вуаль стала признаком проститутки.

В деревне фермеры, обходя стороной государственный закон о максимальных налогах, тайно продавали горожанам по грабительским ценам хлеб, молоко и яйца, но когда те же крестьяне приходили в магазин, радостно зажав в кулаке пачку денег, в надежде купить инструменты, горшки, молотки, косы и котлы, они с удивлением узнавали, что владельцу лавки пришлось увеличить цены вчетверо, чтобы купить хлеб, молоко и яйца. В лихорадочной атмосфере гиперинфляции горожанин и крестьянин скоро поняли, что деньги не работают и лучше перейти к товарному обмену. Так антиквариат, книги в кожаных переплетах, ювелирные изделия и произведения искусства перешли от буржуа к крестьянину в обмен на еженедельное снабжение продуктами. Во время войны стоимость австрийской кроны упала в 16 раз из-за экстравагантной манеры правительства печатать купюры, чтобы платить по счетам, и к августу 1922 года бумажные деньги практически обесценились, а потребительские цены выросли в 14 000 раз по сравнению с довоенными.

После смерти Курта акции его сталелитейного завода в Юденбурге перешли к его деловому партнеру Себастьяну Даннеру, а имущество в Австрии и долю в семейном фонде разделили между братьями и сестрами. Миллион крон отдали на благотворительность. Пауль, исполнитель его воли, хотел потратить все на садовые наделы для бедных. Ведомый убеждением, что возделывание земли благотворно повлияет на физическое и моральное состояние венцев, поможет в борьбе с голодом и предложит разумную альтернативу большевизму, Пауль встретился со множеством трудностей. Купить землю и решить, как ее распределять, оказалось неразрешимой проблемой; в итоге он передал миллион досточтимым бюргерам из городского совета, которые не смогли что-либо с ним сделать.

В Швейцарии Гретль, отрезанная от семьи и раздосадованная, что не находит полезного занятия и не может дать выход своему патриотизму, жаловалась на одиночество. На самом деле она завела множество друзей, и одной из ее подруг стала правнучатая племянница Наполеона принцесса Мария Греческая, недолго проживавшая в том же отеле в Люцерне. Как и у многих друзей Джерома и Гретль, у принцессы Марии были связи в высоких дипломатических и политических кругах. Одно время она была любовницей французского премьер-министра Аристида Бриана, а позже познакомила Гретль со своим кумиром Зигмундом Фрейдом, у которого когда-то консультировалась по поводу фригидности. Куда бы ни приезжали Гретль и Джером, в Вену, Берлин, Лондон или Берн, они обычно заводили знакомство с американским послом или консулом. Эти связи — оставлявшие за ними слабый шлейф шпионажа — позже окажутся невероятно полезными.

Одним из друзей Стонборо в Швейцарии был американский посол и полномочный министр Плезант Стовал, которого Гретль просила посодействовать в отправке специального поезда из Швейцарии в Вену с грузом в виде 161 472 банок сгущенного молока (стоимостью 10 000 долларов) для умирающих от голода детей старой империи. Сначала американские власти возражали против любого сотрудничества с нейтральными государствами, которое могло бы пойти на пользу Германии или Австрии, и Джером ругал Гретль за то, что она привлекает к себе внимание. Американские дипломаты с подозрением относились к дружбе Стонборо с принцессой Марией Греческой, но когда Гретль и Джером заверили их, что покинут отель «Националь», им наконец поверили. У руководства США были свои причины кормить голодающих австрийцев, а представительство США в Швейцарии в итоге согласилось протянуть Гретль руку помощи. Сгущенного молока, купленного на ее деньги, теоретически хватило бы, чтобы кормить 4000 детей целый месяц, но австрийские власти так и не подтвердили получение, и неизвестно, дошел ли груз до тех, кому он предназначался, во времена грабежей и острого голода.

В августе 1919 года, к неудовольствию Пауля, Гретль назначили специальным представителем American ReliefAdministration, или ARA, американской государственной организации, изначально созданной для того, чтобы переправлять союзникам избыток американских продуктов под слоганом «Еда выиграет войну». Вернувшись в Вену, Гретль встретилась с председателем ARA, Гербертом Гувером (позднее — тридцать первым президентом США), которому нужно было распределить 500 000 тонн продуктов среди голодающего населения Австрии. Многим операция могла показаться всего лишь приятным, альтруистическим гуманитарным жестом покоряющей нации по отношению к поверженному врагу, но на самом деле негласной политической целью Вашингтона было остановить продвижение коммунистической революции с востока. В Белом доме считали, что голодающий народ скорее примет социалистическую идеологию, чем сытый. Так что когда в декабре 1919 года Гретль отправили от ARA в США, чтобы помочь собрать средства для помощи голодающим в Австрии, она (сознательно или неосознанно) стала американским агентом, выполнявшим тайную операцию США по предотвращению распространения большевизма в Европе.

39

Семейные противоречия

В начале 1938 года Людвиг спросил одного из своих кембриджских учеников, Теодора Редпаса:

— В вашей жизни были какие-нибудь трагедии?

— Ну, смотря что вы считаете трагедией, — ответил Редпас.

— Я, конечно, говорю не о смерти вашей восьмидесятипятилетней бабушки. Я имею в виду самоубийства, сумасшествие или скандалы[217].

Если следовать этому определению, жизнь Людвига была трагична, как и, соответственно, жизни всех Витгенштейнов. В их семье зашкаливало количество как самоубийств и сумасшествий, так и скандалов. Людвиг и Гретль враждовали. Она раздражала его тем, что все контролировала и всех опекала, а ее он бесил, потому что был непочтителен и неуправляем. Когда Пале в Нойвальдэгге был освобожден от следов присутствия Карла, Гретль настояла на том, чтобы Людвиг даже не приближался к ремонту, потому что его непримиримые вкусы «не лучше любой чуши». В Швейцарии Гретль трогали длинные письма Пауля, написанные левой рукой, но еще до своего возвращения в Вену в июне 1919 года она нашла повод резко с ним поссориться.

Ошибка Пауля заключалась в том, что он вложил огромную часть семейного состояния в государственные военные облигации, даже не спросив ее совета. Большая часть богатства Гретль была вложена в американский фондовый рынок, но она унаследовала долю имущества Курта в Вене, за которой присматривал Пауль, будучи номинальным главой семьи. Стоимость облигаций рухнула настолько, что к тому времени, когда Гретль вообще об этом узнала, они стоили меньше, чем бумага, на которой были напечатаны. Большая часть огромного состояния Витгенштейнов была безвозвратно потеряна. Гретль пришла в ярость, но это, признавалась она, беспокоило ее меньше всего. Пауль повел себя «в высшей степени легкомысленно», так как позволил истории просочиться в газеты, а она боялась, что у них с мужем, американских граждан, начнутся серьезные неприятности с американскими властями. Именно тогда она отчаянно пыталась доказать свою лояльность дипломатам в Берне, и последнее, что им нужно было знать, это что она и ее семья из нейтральной Швейцарии финансируют врага во время войны. В ярости она написала Гермине: «Добрый старый Пауль совершает глупость за глупостью, примеряя на себя папину важность, но совершенно не задумываясь о том, что ставит меня в ужасное положение»[218]. Джером тем временем метался по спальне в швейцарском отеле и ревел как бык: «Так нельзя делать дела!»[219] «И он прав! — возмущалась Гретль. — И конечно, я всегда буду на стороне Джерома»[220].

Отношения между Гретль и Паулем не улучшились, когда она вернулась в Вену в июне. Джером не хотел ехать, он надеялся отправиться из Швейцарии прямо в Америку. Они поступили так, как хотела она, но когда они приехали, атмосфера была взвинченной. После двух лет отсутствия она записала в дневнике: «На Аллеегассе все как прежде… Вечером серьезно поссорились с Паулем на тему политики»[221]. Пауль критиковал ее благотворительную акцию со сгущенным молоком и осуждал за работу на американцев. В политике она придерживалась антибольшевистских взглядов, но тем не менее испытывала симпатию к новой социалистической республике левого крыла. «Австрийцы в отчаянии, — жаловалась она. — Они предпочитают старое разгильдяйство новому беспорядку, но в новом беспорядке содержатся новые семена, не похожие на старые…»[222]Ранее она писала Гермине: «Я всегда питала симпатии к красным, а теперь эти симпатии только усилились. Боюсь, мое мнение отличается от вашего, и не знаю, смогу ли прикусить язык»[223]. Умение прикусывать язык никогда не было сильной стороной Гретль, и ее очевидные «симпатии к красным» раздражали Пауля, который стойко придерживался правого монархизма. Но Витгенштейны не ладили друг с другом не только из-за политики; вообще любая тема разговора, будь то искусство, музыка, книги, деньги, личные планы — всегда вызывала споры, а когда все пятеро братьев и сестер собирались вместе, атмосфера крайне накалялась. Людвиг писал Гермине:

Не в нашем характере всем пятерым братьям и сестрам друг с другом общаться. Ты можешь поговорить со мной или Гретль, но втроем нам пришлось бы трудно. Пауль и Гретль — и того хуже. Хелена хорошо ладит с каждым из нас по отдельности, но тебе никогда не придет в голову разговаривать со мной и Хеленой вместе. Мы все тяжелые, плохо отшлифованные блоки, которые плотно друг к другу не подогнать… Мы можем общаться друг с другом, только когда беседу разбавляют друзья[224].

Так как семья не могла общаться полноценно, они использовали Пале как гостиницу, по возможности избегая общих дел, а комнаты превращались в частные конклавы с собственными гостями. Одна такая гостья, приятельница Пауля, вспоминает напряжение на Аллеегассе, когда после обеда Людвиг попросил свою гостью, Марию Баумайер, сыграть ему на фортепиано. Вдвоем они удалились в соседнюю комнату.

Я услышала музыку за стеной и хотела послушать поближе, но понимала, что «Люки» не потерпит вторжений. По крайней мере, со стороны друзей Пауля. Патриотизм и семейная гордость держали Витгенштейнов вместе, но каждый брат и сестра твердо держались собственных убеждений[225].

Людвиг вместе с сотнями тысяч австрийских солдат попал в итальянский плен сразу после перемирия. Итальянцы использовали пленных как разменную монету в переговорах, чтобы выторговать себе спорные территории к северу от Пьяве. Окончание боевых действий не положило конец духовным исканиям Людвига. Даже в лагере для военнопленных он сохранил решимость Христа пройти через все возможные испытания, отказавшись от офицерских привилегий и попросив охрану, чтобы его перевели из офицерской тюрьмы в ближайший лагерь для рядовых, где разразилась эпидемия тифа. Когда швейцарские друзья с хорошими связями написали представителям Ватикана и попросили помочь освободить Людвига (на том трогательном основании, что мать уже потеряла троих сыновей, а дома остался только один калека), он заявил медицинской комиссии, что не намерен выходить на свободу раньше своих товарищей-заключенных. Его нравственный напор, немыслимая серьезность, пронзительный взгляд и личный магнетизм привлекали последователей в лагере так же, как и на поле боя. Один из них, Франц Парак, сидевший с Людвигом в Монте-Кассино, боготворил молодого философа и приветствовал каждое высказывание раболепными вздохами. Людвига это раздражало, он признавался, что солдат напоминает ему о матери и, к великому сожалению Пара-ка, не захотел увидеться с ним после освобождения.

Вернувшись в Вену в конце августа 1919 года, Людвиг сразу пошел в банк и заявил, что деньги ему больше не нужны и он хочет от них избавиться. Менеджер встревожился, назвал это «финансовым суицидом», а герр Тренклер, управляющий семейными активами, всплеснул руками, когда Людвиг попросил, чтобы тот составил все необходимые бумаги, так чтобы у него не осталось ни единого медного хеллера. В тот же день Людвиг написал другу: «Мне не очень хорошо (насколько это касается состояния моего рассудка»[226]. Он определенно находился в раздрае, но его решение было несокрушимым, и никто не мог его отговорить. Когда он сообщил семье о своих планах, они тоже переживали за него, хотя Гермину больше потряс новый выбор профессии. «Работать учителем в начальной школе человеку с такими способностями к философии — все равно что высокоточным инструментом вскрывать ящики», — сказала она[227]. Говорят, он ответил: «Ты напоминаешь того, кто смотрит в окно и удивляется странным движениям прохожего. Он не знает, что на улице бушует ураган и что этот человек едва может удержаться на ногах».

За решением Людвига избавиться от денег и стать учителем чувствуется влияние Толстого, потому что великий русский романист пятьюдесятью годами раньше отказался от собственного аристократического положения ради аскетического самоотречения и скромного труда. Наставление Иисуса избавиться от богатства звучит в «Кратком изложении Евангелия» в четвертой главе как заповедь:

«Не припасайте себе припасов на земле. На земле и червь точит, и ржавчина ест, и воры крадут»[228].

Любопытно, что в версию Толстого не входит ни один из библейских пассажей, где Иисус приказывает раздать богатство бедным. Самый известный из них содержится в Евангелии от Матфея в виде истории о богатом юноше, которому Иисус говорит:

«Если хочешь быть совершенным, пойди продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, и следуй за Мною»[229].

Людвиг решил отдать деньги трем богатым родственникам: Паулю, Гермине и Хелене. Гретль исключили из этого списка на том основании, что она гораздо богаче всех остальных, поскольку большая часть ее состояния, безопасно вложенная в американский фондовый рынок, не пострадала от губительной австрийской гиперинфляции.

Но в то время это было не так очевидно. К примеру, Гермина думала, что Гретль исключили, потому что они с Людвигом были не в ладах. Высказывались предположения, что он отдал деньги родным (а не беднякам), потому что так удобнее, ведь большая часть наследства — недвижимость. Отчасти может быть и так, но также Людвиг считал, что деньги развращают, а поскольку у родных их и так много, едва ли они развратят их еще больше.

В спор, вызванный поступком Людвига, были вовлечены все члены семьи. Старший брат Карла, дядя Пауль, разозлился на тех, кто взял деньги Людвига, и обвинял их в обогащении за счет младшего брата, который явно не в себе. Он настаивал, чтобы они создали тайный фонд на тот случай, если он передумает и захочет вернуть свои деньги. Гермина, стремившаяся исполнить «все желания Людвига до малейшей детали»[230], твердила, что лучше знает брата, и чтобы сохранить ему рассудок, надо делать то, что он просит. Дядя Пауль, любивший собственное имущество до такой степени, что оставил указания положить кое-что с собой в гроб, не мог и не хотел понять племянников и племянниц и в праведном гневе перестал общаться с теми, кого обвинял в том, что они наживаются на безумии Людвига.

40

Антисемиты

Угроза захвата власти большевиками в Вене казалась вполне реальной. Русскую революцию, по мнению Пауля, «начали евреи… При царистском режиме их угнетали, и наконец бедняки-евреи пожинают выгоду от свержения режима и, как и в Вене, они составляют большую часть правительства»[231]. В Вене до войны было много евреев — по некоторым оценкам, 10 % населения — и их число быстро росло во время конфликта и в последующие месяцы. Множество галицийских евреев укрывались в городе от вторжения русских в Польшу, и в 1919 году из Венгрии после падения еврейского большевистского лидера, Белы Куна, хлынул новый поток беженцев. Недолгое пребывание Куна у власти принесло репрессии, и после его изгнания все венгерские евреи — не только те, кто заседал в правительстве, — подверглись жестоким расправам. Многие из них, включая самого Куна, бежали в Австрию. Там и в Берлине он безуспешно пытался разжечь марксистскую революцию. Дни Куна закончились в СССР, где его убили палачи Сталина.

Прибытие в Вену Куна и коммунистических заговорщиков никак не способствовало избавлению венцев от подозрения, что за большевистским движением стоят евреи и что большевики могут в любой момент захватить бразды правления в Австрии. Этот страх только подогревал антисемитизм в Вене. Гитлер спрашивал в Mein Kampf:

Существует ли хоть одно сомнительное предприятие, любая форма глупости, в которой не принял бы участие по меньшей мере один еврей? Осторожно поставив зондирующий нож на этот абсцесс, немедленно обнаруживаешь, как личинку в разлагающейся плоти, маленького еврея, ослепленного внезапным светом[232].

Гитлер утверждал в автобиографии 1924 года, что хотя он знал в молодости о «нравственной чуме» евреев, заправлявших прессой, искусством, литературой, театром и торговлей белыми рабами («Это гораздо хуже стародавней Черной чумы»), но только когда он понял, до какой степени евреи участвуют в политической жизни Вены, с ним произошло дамасское превращение[233]. «Перед лицом этого открытия пелена спала с моих глаз, — писал он. — Моя долгая внутренняя борьба пришла к концу… Знание, [что евреи отвечают за коммунизм,] привело к величайшей внутренней революции, которую я когда-либо испытывал. Будучи мягкосердечным космополитом, я стал яростным антисемитом»[234].

И вот, этот так называемый «мягкосердечный космополит» из Верхней Австрии решил в годы после Первой мировой, что самой главной миссией его жизни будет освободить мир от «ядовитой бациллы».

Следует ли еврею, с помощью марксистской веры, торжествовать над людьми этого мира, его корона будет похоронным венком человечества…

И поэтому я верю сегодня, что мое поведение соответствует воле Всемогущего Творца. Оберегая от еврея, я защищаю работу Господа[235].

Сейчас люди не видят разницы между антисемитскими шутками или жалобами на евреев и антисемитизмом средневекового аутодафе и нацистскими лагерями уничтожения; одно, как утверждается, вытекает из другого так же верно, как ночь следует за днем. Давайте не будем углубляться в эти споры, а только отметим, что в Вене, задолго до того, как Гитлер получил власть или влияние, первый тип антисемитизма (то есть неопределенное недовольство евреями) присутствовал повсеместно, и что австрийское правительство до сего дня проводит различие между преступным антисемитизмом Гитлера и так называемым «джентльменским антисемитизмом» венского мэра рубежа веков, Карла Люгера, о котором в современной Вене напоминают улица Карла Люгера, церковь Карла Люгера на Центральном кладбище, площадь Карла Люгера и известный памятник Карлу Люгеру, стоящий в начале Штубенринг.

Витгенштейны не были антисемитами в гитлеровском смысле этого слова, поскольку, как и их кумир, философ-антисемит, еврей Отто Вейнингер, они презирали угнетение во всех видах; и все же по современным стандартам, вне контекста времени, отношение семьи к евреям вызывало нарекания. Дед, Герман Христиан Витгенштейн, запрещал детям сочетаться браком с евреями. Его сын Карл заявлял: «В вопросах чести не советуйся с евреем»[236]. В письме Гермины Людвигу мы находим как бы между делом фразу «женщина очень симпатичная, хоть и, конечно, еврейка»[237]— она считала, что «арийская и еврейская расы диаметрально противоположны, что касается достоинств и недостатков, и они вынуждены сражаться друг с другом открыто или тайком»[238]. Пауль считал, как и отец, что «сердце каждого еврея таит бесчестие»[239], а его подруга Марга Денеке отмечала, что «если он говорил о евреях, то с ненавистью собаки к волку»[240]. Людвиг, под влиянием любопытно замысловатого антисемитизма Вейнингера, не хотел иметь «ничего общего с коммунистами-евреями»[241] и считал, что евреи в целом «неестественные создания»[242] в силу того, что они живут в «чужих государствах, подчиняясь чужим законам, условиям жизни и ограничениям». Людвиг (снова как Вейнингер, а также как Рихард Вагнер в предыдущем веке) считал, что евреи не способны создавать «оригинальное» искусство (в противоположность «вторичному»). В декабре 1929 года он записал сон о еврейском шофере, который открыл огонь из пулемета и убил проезжавшего мимо велосипедиста и нищую молодую девушку. Во сне Людвиг подумал: «Должен ли за каждой непристойностью стоять еврей?»[243]

В пассаже, неприятно напоминающем риторику Гитлера в Mein Kampf, Людвиг сравнивал евреев с Beule в австрийском обществе[244]. Исследователи Витгенштейна до сих пор спорят, имел ли он в виду под этим немецким словом «фурункул», «прыщ», «синяк» или «отек». В любом случае понятно, что это точно не комплимент.

41

Интимная жизнь

О сексуальной жизни трех сестер Витгенштейн можно определенно сказать следующее: Гретль была фригидна и искала, как и ее подруга, принцесса Мария Греческая, помощи Зигмунда Фрейда по этому поводу. Гермина (как полагают) никогда не пробовала и отвергала даже саму мысль об этом. Сексуальную жизнь Хелены можно назвать самой нормальной из всех восьми братьев и сестер, у нее было четверо детей (первый родился в 1900 году), и она была потрясена, когда после двадцати лет брака с Максом Зальцером в 1919 году поняла, что снова беременна.

Об эротической жизни Пауля до 1930-х годов почти ничего не известно. Он знал, что когда-нибудь напишут его биографию, и, как невротически закрытый человек, делал все, чтобы скрыть от будущих исследователей все следы, и держал личную жизнь в большом секрете даже от братьев и сестер. «На самом деле, — вспоминал впоследствии его племянник Джи Стонборо, — он вел две или три жизни, а мы в семье знали только одну»[245]. В 1950-х годах с ним связались голливудские магнаты, которые хотели снять о нем фильм. Он прогнал их, а когда к нему обратился за помощью писатель, пожелавший написать биографию его брата, Пауль ответил кратко и не очень-то помог:

Что касается биографии моего брата: на самом деле, я считаю, что Людвиг был бы против ЛЮБОЙ биографии. Биография — это бестактность. Биография без бестактности бессмысленна. Но поскольку у каждого известного человека должна быть биография, полагаю, мой брат вынужден будет перенести это унижение. В любом случае лучше, чтобы там были правильные, а не ложные факты, или, что еще хуже, просто нелепые слухи[246].

Пауль пояснил, что он никогда бы не хотел, чтобы о нем писали биографию, разве что исключительно творческую. Не сохранилось ни одного полученного им письма (кроме писем от композиторов и музыкантов и неполного комплекта писем от Людвига). С другой стороны, личные письма все еще могут где-то храниться и найтись, хотя считается, что их уничтожили в соответствии с его желанием оставить свою жизнь в тайне. Что можно сказать о его сексуальной жизни до 1930-х? Он точно был гетеросексуален и, как можно предположить из намеков в письмах Гермины Людвигу, его привлекали женщины, и он тоже привлекал очень многих.

Венские женщины, кажется, были особенно соблазнительны в первые годы XX века, когда Пауль достиг пубертатного возраста. В путеводителе по Вене Марии Хорнор Ленсдейл они изображены так:

Внимательно рассмотрим прохожих на улицах Вены… Женщины обладают живостью славянской расы; их волосы сияют, зубки белые, как молоко; они хорошо сложены, стройные, робкие; ножки прелестны, своды ступней изумительны, в отличие от баварских гусиных лап или слоновьих ножищ пруссачек[247].

Как пишет Джи Стонборо, у Пауля «были бесконечные любовницы, и все как одна — сброд из той или иной деревни. Слуги знали об этом, но мы в семье только подозревали. Он покупал любовницам дома»[248]. Стонборо, вероятно, лжет, что в семье об этом только подозревали. Как тогда он узнал? Позже Джи признался: «Мне страшно не нравился Пауль, да и Людвига я, честно говоря, не любил»[249].

Вполне возможно, что Пауль покупал любовницам дома, так нередко поступали в то время богатые венские холостяки. Не исключено (хотя тому нет никаких доказательств), что до войны он ходил к проституткам. «Женский товар в ту пору открыто предлагался по любой цене и в любой час, и, чтобы купить себе женщину на четверть часа, на час или на ночь, мужчина тратил не больше времени и труда, чем на пачку сигарет или газету»[250]. Эти строки написал Стефан Цвейг, который относился к тому же поколению, что и Пауль, был воспитан в том же городе, у него было похожее образование и социальное происхождение. В автобиографии под названием «Вчерашний мир» Цвейг описывает вуаль псевдоморальности, которая подавляла нормальные сексуальные отношения между молодыми венскими мужчинами и женщинами и вела к буму проституции и эпидемии сифилиса в городе:

Если уж вспоминать до конца, то я не знаю ни одного товарища моей юности, кто хотя бы раз не явился к нам бледным и с испуганным взглядом: один — потому что заболел или заболеть боялся, другой — потому что его шантажировали абортом, у третьего не хватало денег, чтобы тайком от семьи провести курс лечения, четвертый не знал, где взять деньги на алименты для подсунутого ему какой-нибудь официанткой ребенка, у пятого в борделе стащили кошелек, и он не осмеливался заявить об этом[251].

Цвейг вспоминает и о том, что предусмотрительные отцы, дабы отвадить сыновей от борделей, нанимали смазливую горничную с тем, чтобы она просветила молодого человека на практике. Узнать, использовал ли это средство Карл для Ганса, Курта, Руди, Пауля или Людвига, — невозможно, можно только догадываться.

Что касается эротической жизни Людвига, она служила предметом горячих и язвительных споров много лет после его смерти. Как и Гретль, его тревожило сексуальное возбуждение, и, прочитав «Краткое изложение Евангелия» Толстого, он был рад очень прилежно соблюдать заповеди из 4-й главы: «Не прелюбодействуй… Всякое распутство губит душу, и потому лучше тебе отказаться от плотской утехи, чем погубить свою жизнь»[252]. В 1931 году он собирался жениться на швейцарке Маргарите Респингер при том условии, что они не будут заниматься сексом.

После смерти Людвига его факелоносцы и литературные душеприказчики скрывали в архивах доказательства, которые могли подтвердить, что он был гомосексуалом. Как одна из них написала в то время: «Если бы можно было нажать кнопку, чтобы уберечь его от любопытства людей о его личной жизни, я бы нажала эту кнопку»[253]. В 1973 году профессор Калифорнийского государственного университета Уильям Уоррен Бартли III, минуя наследников Витгенштейна, издал о нем книгу, в которой утверждал, что во время учебы в педагогическом училище в Вене тот постоянно ходил гулять в известный парк Пратер, где «грубые молодые люди всегда были готовы удовлетворить его в сексуальном отношении. Поняв, что это за место, Витгенштейн, к своему ужасу, понял, что ему нелегко удержаться вдали от него»[254]. После этого на голову профессора Бартли обрушился ураган упреков. К скандалу присоединился и Джи Стонборо, он пытался подать в суд за публикацию книги, одновременно отправив высокопарную статью в периодический журнал Human World, где угрожал наблевать на шляпу издателя, возмущался, что «вся книга это грязная ложь… мешанина вымысла и вздора» и называл автора «нечистоплотным и похотливым жуликом»[255]. Возмущение Стонборо, однако, не остановило обсуждений. Рэй Монк, автор всеобъемлющей биографии «Людвиг Витгенштейн: долг гения» (1990), получил неограниченный доступ ко всем так называемым «шифрованным заметкам» в записных книжках Людвига. Среди них он нашел доказательство физических отношений с его другом Фрэнсисом Скиннером в 1937 году: «Ложился с ним два или три раза. Всегда сначала с ощущением, что в этом нет ничего неправильного, потом со стыдом»[256]. Указывает ли это на гомосексуальные похождения Людвига с грубыми юношами из Пратера семнадцатью годами ранее — конечно, другой вопрос. К сожалению, профессор Бартли отказался раскрыть свои источники, а теперь он уже мертв, так что одни продолжают сомневаться, а другие (и главный среди них — Рэй Монк) пришли к выводу, что если навязчивые прогулки в парк и случались, то не с практическими целями, а скорее с вуайеристскими.

42

Немного обучения

Нельзя сказать, что американская кампания Стонборо по сбору средств для голодающих в Австрии проходила успешно. Когда они приехали в декабре 1919 года, Джером опубликовал в New York Times большое заявление, а Гретль в Chicago Tribune назвали австрийской графиней, довольно занятной. Но потом Стонборо обнаружили, что большая часть немецко-американских христиан и евреев, среди которых проводилась кампания, неохотно давали денег бывшим врагам Америки, и Джером, страстно желавший вернуться на родину, впал в первые же дни их пребывания в Нью-Йорке в глубокую депрессию, у него началась паранойя. На каждом шагу он угрожал покончить с собой. Выведенная из себя Гретль поместила его под постоянное наблюдение психиатра. Два месяца сохранялось его невротическое поведение. Только в феврале появились легкие признаки улучшения, но Гретль все еще «очень расстраивало его состояние», она писала Гермине, что «днем он почти нормальный, но ночи все еще ужасны»[257].

Должно быть, именно в Америке Стонборо решили, что их брак исчерпал себя, поэтому в июле 1920 года, когда они вернулись, Гретль поселилась в Пале Шёнбрунн, а Джером снял отдельную квартиру в Пале Эрдёди, его соседом по зданию был Альберт Генри Уошберн, американский посол в Вене. Джерому быстро наскучила Вена, и он нашел себе дорогую квартиру в Париже. Со временем в семье Стонборо накопилось множество тайн. В мемуарах Гермина не объясняет, почему «слегка психованный» шантажист пришел однажды в дом Гретль, угрожая бросить в нее динамит, если она не заплатит ему денег. Впрочем, эта история призвана проиллюстрировать мужество сестры: Гретль сказала вымогателю, что он может бросать свою бомбу, она нисколько не боится.

Джером проводил большую часть времени, покупая в Париже произведения искусства, старший сын Томас учился в Кембридже, а Гретль решила усыновить мальчика в товарищи своему 11-летнему сыну Джи, и в январе 1924 года она поехала в Берлин и вернулась не с одним, а с двумя юношами аристократического происхождения. Отца братьев убили на войне, а мать обеднела и была больна. Йохену и Ведиго фон Застроу было двенадцать и тринадцать лет, и Джи не сразу их принял. Джером был в ярости, когда узнал, что сделала Гретль, и отказывался разговаривать с мальчиками Застроу и вообще признавать их существование почти шесть лет.

Гретль не часто виделась в Вене со старшей сестрой, потому что Гермина, с ее низкой самооценкой, отказывалась слушать чужие советы. Если она когда-либо всерьез и задумывалась выйти замуж и создать семью, теперь она понимала, что, вероятно, поезд ушел. В декабре 1919 года ей было сорок пять, и она лучше чем когда-либо понимала, что ей суждено оставаться старой девой: присматривать за стареющей матерью (которая ее постоянно доводила), поддерживать младших братьев и сестер (которым она немного завидовала), держать Пале открытым для гостей, а Хохрайт — готовым к приезду племянников и племянниц Зальцер, Стонборо и Застроу на длинные летние каникулы. По жизни Гермина была одинока, и это ее ранило. Когда ее братья и сестры недостаточно сильно восхищались ее рисунками, она в ярости рвала их, а позже и вовсе бросила живопись под тем предлогом, что это «бессмысленное и эгоистичное» времяпрепровождение. Чтобы заставить себя выходить из дома и наполнить жизнь смыслом, она нашла работу помощницы хозяйки в школе дневного пребывания для детей, чьи родители погибли на войне. Вскоре она основала собственный Профессиональный институт для мальчиков в бывшей казарме военного госпиталя в Гринциге. За шестнадцать лет она потратила несколько сотен тысяч крон и часто теряла контроль над мальчиками. Но это была работа, отрывающая ее от матери; хотя она не любила работать, она находила утешение и отвлекалась от безрадостной в остальном жизни.

Людвиг, верный своему слову, провел послевоенные годы, работая скромным учителем. Закончив обучение на Кундмангассе, он устроился на летних каникулах 1920 года помощником садовника в Клостернойбургском монастыре, где по ночам спал в сарае для инструментов. В начале сентября он под чужой фамилией пошел устраиваться на работу в Рейхенау, работу ему дали, но когда его личность была раскрыта, он отказался. Пошли слухи, что безумный Людвиг отрекся от семьи. Когда Пауль об этом услышал, он послал младшему брату добродушное письмо с упреками:

Это исключено, правда, совершенно исключено, чтобы кого-то с такой фамилией, чье элегантное прекрасное воспитание видно за тысячу шагов, не узнали. Даже если изменить имя как ultima ratio, ничего не выйдет. Как бы трудно ни казалось, это факт, с которым придется смириться и к которому, как бы жестоко это ни звучало, нужно привыкнуть[258].

Людвиг не ответил, и через три дня Пауль прислал «дополнение»:

Это было неизбежно, что твои корни и семья, членом которой ты являешься, стали достоянием общественности… Я уже говорил об этом в письме. Если не Маутнер [жена бывшего работника Карла Витгенштейна], то лесник, который работал на нас в Хохрайте; или учитель, преподававший на Аллеегассе, или официант в кабаке, некогда прислуживавший в отеле компании в Кладно или в гостинице общины в Мизенбахе, или рабочий фабрики, который трудился у дяди Луиса в Коричанах или Фризахе, или дочка фермера, которая раньше была молочницей в Траухе и узнала тебя, и куча других возможностей. Ты не можешь ни изобразить, ни утаить ничего, не говоря уже о благородном воспитании, едва ли мне нужно тебе это говорить. Именно поэтому будет гораздо разумнее, если ты прямо скажешь, кто ты и что ты. Тогда ты удалишь жало раздутых слухов с самого начала[259].

К тому времени, как Людвиг получил письма брата, в ноябре 1920 года, он снова устроился на работу (под настоящим именем) школьным учителем в крошечной горной деревушке Траттенбах. Он провел там два года, потом недолго преподавал в Хассбахе возле Нойнкирхена, еще два года — в Пухберге-ам-Шнееберге, и, наконец, с ноября 1924 года по апрель 1926 года — в маленькой начальной школе в деревне Оттерталь в Нижней Австрии. Все это время он мало ел и пил и продолжал носить старую армейскую форму почти не снимая. «И об одежде зачем вам заботиться?»— спрашивает Толстой в «Евангелии». «Не заботьтесь, и не хлопочите, не говорите, что надо подумать о том, что будем есть и чем оденемся»[260]. Зная, что с братьями и сестрами в Вене ссоры неминуемы, Людвиг старался держаться от них подальше.

А я вам говорю, что стоит суда всякий, кто рассердится на брата своего. И еще больше виноват тот, кто скажет бранное слово брату своему… Так вот первая заповедь: не сердитесь, не бранитесь; а побранились — помиритесь и делайте так, чтобы ни один человек не имел бы на вас обиды[261].

Для Людвига настали тяжелые времена. Сильнее, чем когда-либо, его терзали демоны, тревожили жестокие воспоминания о войне и мучило горе из-за смерти самого близкого друга. «Каждый день я думаю о Пинсенте. Он забрал с собой половину моей души. Дьявол заберет другую»[262]. Это мрачное настроение прослеживается в откровенных письмах, отправленных армейскому другу — интеллектуалу Паулю Энгельману. «Я постоянно думал о том, чтобы покончить с жизнью, и эта мысль до сих пор не дает мне покоя. Я достиг низшей точки»[263]и «на самом деле, это ужасное состояние»[264]. Он надеялся и верил, что учительский труд его спасет, ведь нужно было каждый день работать, «иначе все черти из моего внутреннего ада вырвутся на свободу»[265]. Как обычно, он занимался самоедством и говорил Энгельману, что «нравственно мертв», «низок», «глуп и мерзок», и, несмотря на заповеди Толстого, не мог удержаться от презрения ко всем окружающим. Траттенбахцы «несносны, ленивы и безответственны»[266], оттертальцы «нечеловеческие существа», а жители Хассбаха — «отталкивающие личинки».

В ноябре 1922 года «Логико-философский трактат», мистический философский трактат, над которым он работал, когда мог, на войне, наконец вышел в свет в немецком издании с параллельным английским текстом и введением Бертрана Рассела. Друзья-философы, которых трактат привел в замешательство и в то же время глубоко впечатлил, умоляли Людвига бросить школу и вернуться в Кембридж. Людвиг с болью осознавал, что его работу, краткую и просто изложенную, поймут неправильно, и это его раздражало. Главная трудность «Трактата» была вызвана тем, что он категорически отказался дать определение терминам или прояснить смысл с помощью примеров. Он пытался объяснить его Паулю Энгельману, но тот позже признался, что «это выходит за границы моего понимания»[267]. Бывший кембриджский коллега Джордж Мур думал, что сможет понять, когда Людвиг строчка за строчкой проходил с ним книгу, но, едва расставшись с автором, он понял, что совершенно запутался и не сможет объяснить трактат кому-либо еще. В итоге Муру пришлось признать, что неукротимая сила воли Людвига убедила его в том, что друг должен быть прав, может ли он его понять или нет.

Даже Готтлоб Фреге, великий немецкий логик, которому Людвиг прислал книгу летом 1919 года, не смог продвинуться дальше первой страницы и написал Людвигу в отчаянии: «Вы видите, с самого начала я запутался в сомнениях относительно того, что вы хотите сказать, и поэтому далеко не продвинулся»[268]. Людвиг жаловался Расселу: «он не понял из нее ни слова… очень тяжело, когда тебя не понимает ни одна душа!»[269] Но и Рассел вынужден был признаться, что, прочитав несколько раз, он все еще не может понять многие «важные» пункты. Людвиг попытался ему объяснить, но успеха так и не добился. Позже он запрещал публиковать поясняющее введение Рассела из первого издания на том основании, что оно, по крайней мере в немецком переводе, вносит лишь «поверхностность и недоразумения»[270]. В записных книжках Людвиг описал страшный сон, где люди не могли понять, что он имеет в виду, а он не может ясно объяснить другим свои мысли. К его вечному раздражению, главный тезис «Логико-философского трактата», касающийся ограничений языка, кажется, был слишком наглядно продемонстрирован его собственной непроницаемостью. В конце «Трактата» Людвиг пишет:

Мои предложения служат прояснению: тот, кто поймет меня, поднявшись с их помощью — по ним — над ними, в конечном счете признает, что они бес-смысленны. (Он должен, так сказать, отбросить лестницу, после того как поднимется по ней.)[271]

После объяснений, данных другу-литератору Людвигу фон Фикеру, яснее не стало: «Моя работа состоит из двух частей — из той, что перед вами, и из той, что я не написал. И вот именно эта вторая часть — важнейшая»[272]. Молодой кембриджский философ и математик Фрэнк Рамсей поехал в Пухберг обсудить с ним книгу, они кропотливо проходили ее пункт за пунктом, по четыре-пять часов в день. За два дня прошли всего семь страниц. Рамсей писал матери из Австрии:

Это ужасно, когда он спрашивает: «Это ясно?» А я говорю: «Нет!» И он говорит: «Черт, какой кошмар снова через это проходить». Иногда он говорит: «Сейчас я не понимаю, надо это оставить». Он часто забывает смысл того, что написал пять минут назад… Некоторые его предложения намеренно двусмысленны, имеют обычное значение и более сложное значение, в которое он тоже верит[273].

Несмотря на неудачу, Рамсей вернулся в Кембридж потрясенным, измученным, но теперь уже убежденным учеником Витгенштейна. В июльском номере философского журнала Mind 1924 года он написал восторженный отзыв. «Мы действительно живем в великое время для мышления, — добавил он в письме тем же самым летом, — одновременно с Эйнштейном, Фрейдом и Витгенштейном (и все живут в Германии и Австрии, столь враждебных цивилизации!»[274] Рамсей, как и Рассел, Мур, Энгельман и многие другие, попал под чары поразительного внешнего вида Витгенштейна, манеры его поведения и невероятно убедительной личности. С этих крошечных шагов началась великая индустрия экзегезы Витгенштейна. С тех пор написаны тысячи книг, чтобы объяснить значение «Трактата», и все они разнятся. Сам Людвиг позже отрекся от некоторых его частей в посмертно изданных «Философских исследованиях», но его краткая, афористичная работа времен Первой мировой до сих пор предлагает философскому миру косточки, в которые можно вгрызаться, и, по крайней мере в этом смысле, влияние Витгенштейна как философа было значительным.

В то время существовало, конечно, множество скептиков (да и сейчас они есть) — тех, кто закатывает глаза и восклицает: «А король-то голый!» Дяди, тети и растущая семья австрийских кузенов Людвига впечатлились меньше всего. Многих из них просто смущало его эксцентричное поведение, и они считали, что это просто извращение — что его, простофилю из их семьи, учителя начальных классов, за границей могут считать великим философом. «Качая головами, они удивлялись тому, что мир захватил клоун из их семьи, что тот никчемный человек вдруг стал знаменит, стал интеллектуальным колоссом в Англии»[275].

Самые близкие родственники Людвига продолжали о нем беспокоиться, но он закрылся от них, отказался отвечать на письма и нередко возвращал невскрытыми посылки с едой, которые присылали ему Пауль и Гермина. Чтобы не терять с ним связи, они тайком общались с его друзьями. Одним из таких друзей был доктор Гензель, которого Людвиг повстречал в итальянском плену и с которым теперь общался как со своего рода наставником, и с одной стороны, спрашивал его совета, а с другой — просил присылать книги и все остальное, и ежедневно выполнять его поручения. Еще один грех профессора Уильяма Бартли III заключался в том, что он раскрыл в своей книге о Витгенштейне, что высоконравственный доктор Гензель являлся автором полемического трактата Die Jugend und die leibliche Liebe («Молодость и плотская любовь»), в котором нападал на гомосексуальность и мастурбацию. Гермина, никогда не читавшая эту книгу, регулярно с ним переписывалась по поводу брата и всегда благодарила за утешительные ответы. «Непросто иметь в братьях святого, — писала она ему, — и к английскому выражению „Лучше быть живой собакой, чем мертвым львом“[276] я могу прибавить: лучше видеть брата счастливым человеком, чем несчастным святым»[277].

В ноябре 1923 года Пауль, который считал сердце важнее интеллекта, с огорчением узнал, что Людвиг страдает от болезненной язвы толстой кишки, и, понимая, что не может ничем помочь прямо, осторожно обратился к еще одному другу Людвига, Рудольфу Кодеру:

Уважаемый господин Кодер,

у меня есть просьба и я был бы очень благодарен, если бы вы могли мне помочь. Мой брат Людвиг страдает от колита, который очень опасен, если его долго не лечить, потому что он ослабляет тело и действует на нервы, и приступы усиливаются, когда пациент устал или нервничает. Из-за него брат выглядит ужасно, измотан и изможден. Его можно вылечить при помощи специальной диеты. Доктор говорит, что нужно, например, есть кашу и перловый суп, противопоказано слишком много двигаться, нужно больше отдыхать и не нервничать, но Людвиг жалуется, что все это слишком дорого и доставляет ему слишком много хлопот.

Можно ли попросить вас, господин Кодер, как-нибудь повлиять на него, уговорить придерживаться диеты? Конечно, не стоит говорить ему, что это я вас надоумил. Спросите его по-дружески, как он, и посоветуйте, что нужно есть, и пусть он знает о серьезных последствиях болезни. Если его слуга не сможет сварить настоящий перловый суп, я готов прислать все необходимые ингредиенты, уважаемый господин Кодер, и тогда он, может быть, поверит, что вы сварили его сами. Вряд ли так уж трудно достать ингредиенты для такого простого блюда. Я доверяю вашим дипломатическим способностям. Я был бы вам крайне признателен. Извините, что побеспокоил вас, просто я не знаю, что делать. Может, вы окажете на него хорошее влияние, чего нам с сестрой сделать не удалось.

Благодарю вас заранее. ПВ[278]

Годы спустя старик из Кирхберга вспоминал Людвига как «того совершенно безумного парня, который хотел обучить высшей математике наших детишек в начальной школе»[279]. Другие, особенно самые умные ученики, вспоминали его с благодарностью как выдающегося учителя. Он показывал им архитектурные стили, учил ботанике и геологии, привез из Вены микроскоп, делал макеты паровых двигателей; показывал, как препарировать белку и вываривать лису, чтобы извлечь скелет. Но при всем своем энтузиазме и способностях Людвиг был тираном, нетерпеливым и зачастую жестоким учителем. Одна девочка, которую он в ярости оттаскал за волосы, расчесываясь тем же вечером, обнаружила, что они лезут клочьями; другую он ударил так сильно, что из ушей потекла кровь. Когда в апреле 1926 года он несколько раз ударил по голове слабого бестолкового одиннадцатилетнего мальчика, тот упал без сознания на пол. В панике Людвиг отпустил учеников по домам и понес мальчика к директору, а по дороге столкнулся с отцом девочки, у которой накануне из-за него пошла кровь из ушей. Мужчина рассвирепел, обвинил Людвига в том, что он дрессировщик, а не учитель, и грозился позвонить в полицию. Когда он бросился поднимать тревогу, Людвиг оставил мальчика и бежал из деревни. Закон скоро его настиг, и его вызвали в районный суд Глогница 17 мая. На слушаниях он лгал суду, о чем глубоко сожалел всю оставшуюся жизнь, и судья, заподозрив, что Людвиг мог быть невменяемым и не отвечать за свои действия, распорядился об отсрочке, пока он не пройдет психологическую экспертизу. Людвиг ждал вердикта врача в Вене. «Интересно, что скажет психиатр, — писал он своему другу Кодеру, — но сама идея проверки кажется мне тошнотворной, меня тошнит от всей этой грязной истории»[280].

43

Восхождение Пауля к славе

Несмотря на то что семья потеряла немалую часть своего состояния из-за опрометчивой инвестиции Пауля в государственные облигации, Витгенштейны оставались — по меркам обнищавшего венского среднего класса — сказочно богаты. Все это — благодаря иностранным инвестициям. По завещанию отца и трех братьев, дополненному дарственной от Людвига в 1919 году, Пауль оказался владельцем впечатляющего портфеля активов. В 1-м районе Вены ему принадлежал огромный квартал с магазинами, конторами и квартирами на фешенебельной Кольмаркт, большое здание по адресу Планкенгассе, 1 (с тех пор его снесли, а на его месте построили современную гостиницу). Во 2-м районе у него был многоквартирный дом на Штуверштрассе и еще один, с магазинами на первом этаже, по адресу: Марияхильфер, 58 — в 7-м районе. Из особняков, где жила семья, ему принадлежала половина Пале на Аллеегассе (вторая половина принадлежала Гермине) и треть Пале и имения в Нойвальдэгге (владельцами остальных двух третей были Гермина и Хелена). Но вовсе не сдаваемая в аренду собственность помогала поддерживать благосостояние в тяжелые годы после войны: правительство установило строгие ограничения на повышение арендной платы, так что когда потребительские цены выросли в 14 000 раз, рента осталась замороженной на доинфляционном уровне. К 1922 году на годовую арендную плату за квартиру для семьи арендодатель мог поужинать в недорогом ресторане.

В 1912 году, вероятно, предчувствуя национальный крах, Карл инвестировал значительную часть своего состояния в иностранные акции и ценные бумаги. После его смерти этим портфелем управлял от имени наследников набожный брат Луис на основе stille Gesellschaft — «молчаливого партнерства» в голландском банке Hope & Co. Эта схема использовалась, чтобы избежать высоких налоговых выплат. Банку было известно только имя Луиса как доверенного лица, но он не вел дел с отдельными собственниками фонда. В 1919 году, испугавшись большевистского переворота в Австрии и в силу того, что принадлежавшее ему имение теперь выходило за границы Австрии на территорию новообразованного Королевства Югославии, Луис принял иностранное гражданство. Таким образом он мог как доверенное лицо, распоряжавшееся семейным состоянием, перевести его целиком за границу. Благодаря этому разумному поступку Витгенштейны могли платить за все швейцарскими франками или долларами США в то время, когда национальная валюта Австрии практически ничего не стоила.

Вернувшись с военной службы в 1918 году, Пауль стал замкнут и осторожен по поводу своей будущей карьеры пианиста. Ходили слухи, что он побрился налысо и заперся в отдаленной комнате Пале, где репетировал по девять часов в день, отказываясь кого-либо пускать, даже слуг, которые получили строгий приказ проталкивать еду через щель в двери и тут же уходить. Это было преувеличением. Он правда очень коротко постригся, как в Сибири. Также верно, что напряжение от игры на фортепиано одной рукой заставило его радикально пересмотреть технику, и что с августа 1918 до апреля 1922 года он не давал масштабных публичных концертов. По всей видимости, именно об этом периоде жизни Пауля Гермина пишет, что он был настолько близок к самоубийству, что «возможно, это чистая случайность, что [он] остался в этом мире и в конце концов примирился с жизнью»[281].

Его переполняли сомнения, сможет ли он вообще когда-нибудь выступать с одной рукой. Он дал несколько частных концертов в Пале на Аллеегассе, и его поддерживал вечно полный энтузиазма учитель Йозеф Лабор, продолжавший потчевать Пауля новыми работами: одни были специально написаны под него, другие, изначально написанные для двух рук, — переложены для одной. В их число входили два трио, квартет, квинтет-дивертисмент, третий концерт для пианино и сольная «Фантазия» для фортепиано.

Однако Пауль знал, что он на одном Лаборе долго не продержаться, но найти что-либо еще было сложно. Пытаясь подобрать концертный репертуар, он прочесывал антикварные музыкальные магазины Парижа, Вены, Берлина и Лондона — искал произведения, написанные для левой руки. Как и следовало ожидать, он нашел лишь горстку: две короткие работы Скрябина, написанные после того, как он потянул запястье правой руки, аранжировку Брамса, написанную для Клары Шуман, шесть этюдов Сен-Санса; аранжировку Шопена от Годовского, полтора произведения Шарля Алькана и несколько посредственных вещиц неизвестных и неталантливых композиторов, таких как Александр Драйшок, Адольфо Фумагалли и граф Зичи. Что касается его собственных переложений произведений Моцарта, Мендельсона, Листа, Вагнера и других, то он потратил на них немало времени и усилий и, по мере того как они помогали ему улучшить технику, одним из первых понял, что они не особенно хороши. И кроме того, это были переложения, и как таковые являлись компромиссными версиями оригинальных работ. «Интересно, но оригинальные лучше», — скажут люди. Для карьеры Пауля с одной рукой оставалась одна надежда: новые работы великих композиторов.

29 июня 1922 года Йозеф Лабор праздновал 80-летний юбилей. По этому поводу в Вене неделю исполняли его музыку, а кульминацией стала премьера мессы, которую он сочинил в 1918 году, в церкви святого Иосифа в Лаймгрубе. Пришли все Витгенштейны. За четыре дня до этого Пауль участвовал в концерте в честь Лабора в церемониальном зале Хофбургского дворца, и 23-го «очень мило» выступил с Венским женским симфоническим оркестром под руководством Юлиуса Ленерта с концертом, который Лабор сочинил для него в 1915 году. Впрочем, композитор заболел и не смог прийти. Друзья боялись, что он умирает.

Здоровье Лабора год за годом ухудшалось, и теперь (если не раньше) стало очевидно, что покровительство Витгенштейнов не сделает его всемирно известным при жизни, что ему осталось сочинить не так много и что карьера Пауля не состоится, если играть только его музыку. Имя Йозефа Лабора в концертной программе даже тогда предвещало полупустой зал, и хотя Пауль играл его музыку невероятно страстно, публику она часто приводила в недоумение. Даже Людвиг признал, что его музыка была «сложнее всего остального»[282] и потому «особенно тяжела для понимания».

И хотя все уже ожидали известий о его смерти, гомеопат посоветовал слепому старому мастеру сменить диету, и тому вдруг стало лучше. Витгенштейны были вне себя от радости. «Лабор вновь хорошо себя чувствует!»[283] — заявляла Гермина, а мать восторженно ей вторила: «Трудно оценить чудо, которое совершил гомеопат. Полная смена диеты немедленно улучшила его самочувствие и настроение, и Лабор стал таким же, как раньше, молодым музыкантом»[284].

И действительно, Лабор так хорошо себя чувствовал на новой диете, что немедленно начал работать над еще одним фортепианным концертом для Пауля.

Мой дорогой Лабор,

Мне так хочется выразить, как я рад, что ты снова пишешь что-то для меня, я бы хотел что-нибудь тебе подарить, чтобы сделать тебя счастливым. Пожалуйста, будь добр и прими сверток от твоего верного ученика, Пауля Витгенштейна[285].

В свертке лежала прядь волос Бетховена, но несмотря на этот характерный акт щедрости, слепой композитор оставался ревнивым человеком. Если верно замечание, что Витгенштейны считали, будто Лабор им «принадлежит», верно и обратное. Пауль был его дарованием, и старик не одобрял идею «верного» бывшего ученика заказать новые работы у других композиторов, более знаменитых. Потребовалось время, чтобы преодолеть его сопротивление, но занявшись новым концертом для Пауля, 80-летний композитор признал, что это будет его последняя масштабная работа для левой руки, и торжественно благословил Пауля заказать другие работы у других мастеров по своему выбору.

С декабря 1922 по Пасху 1923 года Пауль обратился к трем знаменитым композиторам и одному менее известному, предложив им написать концерт для фортепиано и оркестра (для левой руки) в обмен на высоко ценимые доллары США, и к концу весны 1923 года все четверо (Пауль Хиндемит, Эрих Вольфганг Корнгольд, Франц Шмидт и Сергей Борткевич) усердно работали на него. Каждый заказ должен был поспособствовать карьере Пауля, поэтому требовалось тщательно выбирать композиторов. Он любил музыку позднего классического, раннего романтического периода и был в ней признанным экспертом, и ненавидел так называемую современную музыку. Лично зная Арнольда Шёнберга (еще одного протеже Лабора) и других представителей Новой венской школы, Пауль даже не думал заказывать им музыку.

Эриху Корнгольду, сыну Юлиуса Корнгольда, главного музыкального критика Neue Freie Presse, было чуть больше двадцати, когда Пауль сделал ему заказ, но венская публика уже считала его величайшим музыкальным вундеркиндом после Моцарта. Малер назвал его гением, когда тому было десять лет, а Рихард Штраус, услышав две работы, сочиненные им в четырнадцать, признался, что испытывает смешанные чувства благоговения и страха. С оперой «Мертвый город» (впервые исполненной в 1920 году) к Корнгольду пришла всемирная слава. Его музыка могла быть немного более современной, чем та, что нравилась Паулю, но за 3000 долларов он мог по крайней мере быть уверен, что работа станет достоянием широкой общественности. Не по годам зрелый композитор сам утверждал: «Каждый дирижер Германии не задумываясь возьмется исполнять мое новое произведение»[286].

Работы Франца Шмидта и сейчас ценятся в Австрии не меньше, чем прежде, и как жаль, что его красивую, естественную, личную, интуитивную музыку исполняют так редко. Заказав новую работу у Шмидта (за 6000 долларов), Пауль обеспечил себе выступления на главных сценах немецкоязычных стран.

Хиндемит, восходящая звезда немецкого авангарда, был более рискованным выбором. Пауль был убежден, что музыка должна взывать к сердцу, а работы Хиндемита того периода вызывающе заумные. С Паулем они познакомились на концерте в Вене в декабре 1922 года, где он играл партию альта в собственном Втором квартете. Удивительно, что эта трудная, истязающая работа могла удовлетворить консервативным вкусам Пауля. На предложенный Паулем гонорар Хиндемит хотел купить и реставрировать сторожевую башню XV века, известную под названием Kuhhirtenturm, во франкфуртском районе Заксенхаузен. Ему удалось это сделать, но во время бомбардировок союзников в 1943 году башня была разрушена.

Четвертый композитор в списке Пауля, Сергей Борткевич, писал красивую музыку в мелодичном романтическом стиле Чайковского, Листа и Рахманинова. Родом он был из харьковских дворян-землевладельцев, из Украины, и, пережив нелегкие времена в Берлине, России и Турции, летом 1922 года обосновался в Вене. После его смерти в 1952 году про музыку Борткевича помнила лишь горстка самых преданных поклонников.

Как только все четверо приступили к сочинению концертов, Пауль с не меньшим рвением посвятил себя организации премьер. Хиндемита («Концерт для фортепиано с оркестром») назначили на начало нового сезона в Веймаре и Вене, премьера концерта Борткевича должна была состояться в ноябре 1923 года в Вене, первое исполнение произведения Шмидта (вариации на тему бетховенской «Весенней» сонаты) планировалось через три месяца, в феврале 1924 года, а концерта Корнгольда — на сентябрь. Все было готово, и Пауль ждал с нетерпением, но сейчас ему нужно было сосредоточиться на мировой премьере 10 ноября 1923 года Третьего фортепианного концерта его слепого учителя, с Венским симфоническим оркестром под руководством Рудольфа Нилиуса в недавно построенном венском Konzerthaussaal. Это была последняя завершенная Лабором работа, он сочинил ее на восемьдесят первом году жизни, и Пауль высоко ее оценил.

Как только все композиторы представили партитуры, начались споры. Хиндемит предполагал, что возникнут проблемы, еще до того как отправил первый черновик. 4 мая 1923 года он предупредил Пауля в письме: «Думаю, все будет готово к концу следующей недели. Мне будет жаль, если работа придется вам не по вкусу. Может, она сначала покажется вам немного странной, но я сочинял ее с удовольствием и мне самому она очень нравится»[287]. Дальше он спрашивал, не выплатит ли Пауль ему аванс в размере хотя бы половины гонорара прямо сейчас, чтобы его строители начали работать над сторожевой башней. Пауль ответил, что боится не понять новое произведение. Вскоре Хиндемит прислал первый черновик, приложив к нему записку:

Надеюсь, ваш страх отступит, как только вы просмотрите партитуру. Это простое, совсем не сложное произведение, и я уверен, что со временем оно доставит вам удовольствие — возможно, вам будет немного страшно начать, но это неважно — вы точно его поймете[288].

Что касается денег, Пауль повел себя достойно, оплатил заказ полностью и вовремя, и получил рукопись, оркестровую партию и эксклюзивные исполнительские права на произведение на всю жизнь, но он боялся музыки Хиндемита. Добросовестно проведя за ней немало часов, он решил, что понять ее просто невозможно, и отказался от премьеры. «Концерт для фортепиано с оркестром» Хиндемита оставался неизвестным, впервые его исполнили в декабре 2004 года.

С Корнгольдом и Шмидтом Пауль тоже спорил. В обоих случаях он посчитал, что композиторы перегружают свои партитуры, и фортепиано не будет слышно из-за оркестра. Йозефа Лабора огорчали сокращения, которые Пауль вносил в его музыку, но вопрос баланса никогда не возникал, поскольку он всегда писал для маленького камерного оркестра. Шмидт, стремясь угодить, согласился с просьбами Пауля и принял многие правки. Однако Корнгольд негодовал. Он написал концерт для большого оркестра, включающего четыре горна, три трубы, контрафагот, арфу, челесту, глокеншпиль и ксилофон. Пауль жаловался, что «разница между звучанием фортепиано и оркестра так велика, что фортепиано звучит словно стрекотание сверчка»[289]и подчеркнул жирными красными линиями те партии, которые ему не нравились. Корн-гольда возмутили такие увечья, но Пауль прислал примирительное письмо:

Уважаемый герр Корнгольд!

Пожалуйста, посмотрите вторую партитуру вашего концерта. Что касается моих скобок, попрошу вас, даже если вам это не по нутру, также их скопировать. Если вы будете дирижером на моем концерте, то можете играть заключенные в скобки отрывки, как посчитаете нужным. Но если я буду играть без вас, то я их исключу. Не бойтесь разрушений и не гневайтесь, искренне ваш, Пауль Витгенштейн[290].

Премьера «Бетховенских вариаций» Франца Шмидта 2 февраля 1924 года прошла с большим успехом. Критик Neues Wiener Tagblatt хвалил композитора за его «исключительный музыкальный талант», добавив, что «Пауля Витгенштейна, достигшего посредством одной руки полифонии двух, вместе с дирижером бурей аплодисментов вызвали на бис»[291].

Произведение Корнгольда, сложное слияние богатого звука и умышленно уродливого эротизма, принесло еще больший успех. На премьере в «Золотом зале» дирижировал сам композитор, в программе значились также премьеры работ Карла Прохазки, Уго Каудера и Альмы Малер, но именно концерт Корнгольда попал в заголовки. Критик из Neue Freie Presse с восторгом писал, что это «изумительная, лаконичная и действительно вдохновляющая работа», добавляя (словно знал о ссоре Пауля с композитором по поводу баланса), что «Пауль Витгенштейн с воодушевлением сохранил преобладание своего сольного инструмента, которого тот заслуживает»[292]. Критик из Neues Wiener Tagblatt представил эксцентричную восторженную рецензию, которая вышла в газете через восемь дней:

Пауль Витгенштейн, лишившись правой руки — можно даже сказать, лишившись больше, чем жизни — из-за идиотского выстрела на войне, но превозмогая судьбу силой чистого творческого героизма, стал виртуозом левой руки и довел свою односторонность до совершенства, а по сути и до недостижимости. И теперь великое братство творческих сердец пришло к нему на помощь: Корнгольд посвятил ему свой концерт… Пауль Витгенштейн сыграл «его» произведение с такой техникой, словно воспарил на крыльях от счастья: стоило закрыть глаза, и казалось, что играют двумя руками. Нас всех переполняло счастье от созерцания великого таланта[293].

Пауль добился того, чтобы все партитуры и партии принадлежали ему, и выторговал эксклюзивные исполнительские права на все произведения. Импресарио были рады их представить на сцене, и Пауля вскоре звали выступать в концертные залы по всей Европе. Это придало ему смелости пригласить Рихарда Штрауса, самого успешного в мире композитора, на премьеру Корнгольда и спросить его, не рассмотрит ли он предложение сочинить концерт для левой руки.

Пауль был поверхностно знаком со Штраусом, поскольку тот приезжал к родителям в Пале на Аллеегассе, когда изредка наведывался в Вену до войны. Впрочем, знакомство никак не влияло на стоимость работы. «Штраус очень жадный, — рассказывал Пауль, — конечно, он думает о том, как бы заработать, но только до или после работы, а не во время. И это важно»[294]. В итоге Штраус согласился выполнить заказ за сенсационный гонорар в 25 000 долларов и начал сочинять глубокий, вдумчивый концерт, который он назвал «Парергон к „Домашней симфонии“»; под этим он имел в виду дополнительное произведение к симфонии, сочиненной им 20 лет назад. И в «Домашней симфонии» 1903 года, и в новом «Парергоне» проглядывали общие темы, и в музыкальных кругах быстро распространились слухи, что Штраус взял с Пауля целое состояние всего лишь за переработку старого произведения. Пауль защищал композитора, утверждал, что критика «несправедлива» и что в концерте «много прекрасного». Что, впрочем, не помешало ему ругать Штрауса за очевидные недочеты. И снова Пауль сетовал, что оркестр слишком мощный, и фортепианная партия в нем растворилась. После долгих болезненных споров Штраус неохотно согласился перенести важную тему из оркестровой в фортепианную партию и позволить Паулю утончить текстуру, удалив из партитуры кое-какие строки. В «Парергоне» присутствует захватывающая сольная часть, чрезвычайно разнообразная и технически сложная, но Пауль жаловался, что ей не хватает блеска. Он хотел чего-то, что произведет сенсацию, чего-то гораздо более ослепительного, и заставлял Штрауса дорабатывать произведение. По привычке изъясняясь на трех языках, Пауль позже пояснил, что «Парергон» «нужно изменить de fond en comble, как говорят французы, чтобы из него получился ein brauchbareres Konzert»[295] (изменить от начала до конца, чтобы получился достойный концерт).

Кажется, Штраус благожелательно отнесся к критике Пауля, хотя некоторые изменения, которых требовал пианист, были слишком сложны, чтобы успеть их внести до дрезденской премьеры, назначенной на 6 октября 1925 года. Вместо этого Штраус предложил сочинить концерт для левой руки под названием Panathenäenzug (Панафинское шествие), который больше подойдет Паулю. Потребовал ли композитор еще 25 000 долларов, неизвестно, но очень на то похоже, потому что сразу после берлинской премьеры Штраус начал строить себе особняк на венской Якквингассе, известный как Замок Рихарда Штрауса.

Panathenäenzug, очаровательное, забавное, квазиджазовое произведение, тоже страдало, по мнению Пауля, от неуклюжей оркестровки. «Как же я, с одной моей бедной рукой, буду соревноваться с учетверенным оркестром?»[296] — спрашивал он. Премьера с Бруно Вальтером и Берлинским филармоническим оркестром 15 января 1928 года с треском провалилась. Пауля язвительно называли «левой рукой доктора Штрауса», а берлинские критики заявили: музыка наконец доказала то, о чем они подозревали уже давно: у 64-летнего композитора ранняя деменция, а пианист всего лишь богатый дилетант. Адольф Вайсман, критик Berliner Zeitung am Mittag, накинулся с особым ожесточением: «Легко понять, что этот пианист, имевший несчастье потерять правую руку на войне, делает все, чтобы оставаться в центре внимания. Трудно понять, как Штраус допустил такой полнейший провал… Panathenäenzug превысил границы нашего терпения»[297].

Пауль просто отмахнулся от берлинских рецензий как от «неинтересных мнений неинтересных людей, высказанных с самонадеянностью и невежеством непогрешимого папы»[298], а Штраус написал, чтобы его утешить: «Мне жаль, что берлинская пресса порвала вас и мое произведение в клочки. Я знаю, что Panathenäenzug неплох, но не думал, что он окажется настолько хорош, что удостоится чести единодушного осуждения»[299]. Через два месяца в Вене Panathenäenzug имел успех у критиков и публики. Пауля высоко оценили критики Neues Wiener Tagblatt за «изумительную бравурность» и восторженный Юлиус Корнгольд в Neue Freie Presse:

Пауль Витгенштейн находит здесь простор для деятельности своей легендарной левой руки. Он царит над клавишами, над оркестром. Изумительны энергия и мастерство музыканта, который, если мы закроем глаза, вводит нас в заблуждение, и нам представляется двурукий пианист: а на самом деле, судя по силе его атак, иногда представляются и двое двуруких пианистов. Он имел оглушительный успех у публики[300].

Стоимость этих заказов, возможно, была запредельной, зато результат оказался точно таким, как планировал Пауль. За пять лет он заслужил признание как серьезный, крупный артист на международной концертной сцене. Новости о заказах Штраусу появлялись в газетах всего мира, и в конце десятилетия Пауль выходил на концертные площадки с дирижерами Эрихом Клайбером, Бруно Вальтером и Вильгельмом Фуртвенглером в Берлине, с Фрицем Бушем в Дрездене, с Пьером Монтё в Амстердаме, с сэром Генри Вудом в Лондоне, с Адрианом Боултом в Бирмингеме, с Феликсом Вейнгартнером в Базеле, с Рене-Батоном в Париже и с Рихардом Штраусом как дирижером в Триесте, Турине и Праге. Концертный тур в США состоялся в октябре 1928 года. В New York Times писали, что «Пауля Витгенштейна здесь очень ждут ради его американского дебюта»[301]. Он покорил публику. На сцене он приковывал к себе внимание. Когда он играл нежно, то растапливал сердца всех, кто его слышал, а мощное, резкое, ударное фортиссимо — так раздражавшее семью, когда он музицировал дома, — превращало все в захватывающий, анархический спектакль в строгой обстановке большого концертного зала. Сама скорость, с которой он пробегал пальцами по клавиатуре, захватывала дух. Пауль мог купить путь к славе, но самоотверженностью, мастерством и артистичностью, достойными любого пианиста, он заслужил ее. К 1928 году он с одной рукой «забрался на дерево»; он жил мечтой и теперь, по крайней мере, хотя бы казался счастливым. «То, что приходится работать, — писал он в сентябре 1927 года, — и более того, зарабатывать деньги — тем более ради достойной цели — лучшее, что есть в мире»[302].

44

Смерть фрау Витгенштейн

В годы после Первой мировой войны Витгенштейнов ждала череда потерь. Двоюродный брат Карла, любитель коньяка генерал фон Зиберт умер в 1920 году. Вскоре после этого его жена, тетя Лидия, сунула голову в газовую духовку, потому что больше не справлялась с уходом за их глухонемой дочерью. В следующем году, в июле 1921 года, двадцатилетний сын Хелены, Фриц Зальцер, умер от полиомиелита, перед смертью у него развился острый периферический паралич рук, ног, легких и сердца. 26 апреля 1924 года — ровно в день рождения Людвига — пролежав неделю в лихорадке, старый добрый Йозеф Лабор умер у себя дома на Кирхенгассе. Гермина со слезами на глазах зарисовала его на смертном ложе. На столе лежал наполовину законченный септет для Пауля. И года не прошло, как испустил дух брат Карла, дядя Луис, а один из племянников фрау Витгенштейн погиб из-за несчастного случая в горах. Все три происшествия, особенно смерть Лабора, ужасно на нее повлияли; но, по правде говоря, она так и не восстановилась от шока после самоубийства Курта в 1918 году.

Даже самые стальные нервы матери не выдержат самоубийств трех сыновей. Смерти Ганса и Руди наполнили ее душу неискоренимой скорбью, стыдом и виной, а в случае с Куртом ее ноша была еще тяжелее из-за того, что она всячески побуждала его вернуться в Австрию и сражаться, как братья, за честь ныне сгинувшей империи. Новости о смерти Курта, кажется, разбили ей сердце; с того момента ее здоровье и дух медленно и непоправимо угасали. За четыре года она стала хромать, почти ослепла, ее разум помутился и одряхлел. В жизни ее больше ничего не интересовало. В семье пытались разжечь былой огонь, поощряя ее близкую дружбу со сварливой, слегка безумной, но некогда известной певицей-сопрано по имени Мари Филлунгер. Для этой цели они сняли ей квартиру на Ландштрассе-Хауптштрассе, откуда она могла приходить к их матери каждое утро и ободрять ее разговорами о Брамсе и Иоахиме и старых добрых временах. Фрау Витгенштейн познакомилась с мисс Филлунгер, очевидно, после смерти Карла, хотя возможно, Людвиг знал ее со времен своей учебы в Манчестере — она была учительницей пения в Королевском Манчестерском колледже музыки и жила со своей возлюбленной, Евгенией Шуман (дочерью композитора), в нескольких кварталах от квартиры Людвига на Уилмслоу-роуд. Дружба со сварливой мисс Филлунгер ненадолго оживляла миссис Витгенштейн, слепнущие глаза которой заметно загорались, если она аккомпанировала, когда та пела песни Шумана и Брамса. Фрау Витгенштейн теперь не всегда попадала в ноты, когда играла на фортепиано, да и мощный голос мисс Филлунгер, из-за которого Брамс доверял ей премьеры многих из своих величайших работ, потерял блеск, но отношения между двумя леди были, по словам Гермины, чудесные: «Моя мать пытается сгладить поверхность этого очень грубого бриллианта дружелюбием и юмором, и получает в награду совершенно несентиментальную любовь мисс Филлунгер»[303].

Весной 1926 года, когда Людвиг опозорил себя, раздавая налево и направо сногсшибательные тумаки ученикам в Траттенбахе, фрау Витгенштейн уже не могла осознать бесчестье. Она с недоумением смотрела сквозь лица докторов, членов семьи и друзей, которые приходили ее навестить. Чтобы смягчить внезапные приступы беспокойства, они ставили ей пластинки. Короткие всплески нежной музыки успокаивали ее, но под конец она начала чудить: не могла отличить граммофон от живого выступления. Считая, что музыканты находятся в ее комнате, она прерывала музыку, чтобы поблагодарить их, а когда ей надоедало, поворачивалась к граммофону и очень любезно просила: «Джентльмены, я стара и больна, и легко устаю, так что ради бога, не держите на меня зла, но я попрошу вас прекратить»[304].

В середине мая она жила в белом, светлом и просторном дворце Витгенштейнов в Нойвальдэгге, когда ее здоровье еще больше ухудшилось. 22 мая она выглядела такой несчастной и испуганной, что Гермине пришлось весь вечер держать ее за руку; 26-го дела весь день шли плохо — она то и дело вскрикивала, что кто-то пытается ее убить, ворчала, хныкала и молила о пощаде. Вокруг нее собралась вся семья. Через два дня вечером она заснула, а на следующее утро проснулась в лихорадке. Еще через три дня впала в кому. То «были очень хорошие дни для меня», — признавалась Гретль в письме старшему сыну. «Так странно. Мама спала очень глубоко. Казалось, что ее душа очень далеко. Мы сидели у ее постели, и ее почти-что-смерть казалась мне прекрасной, потому что она навевала хорошие мысли»[305]. 2 июня пульс ее резко участился, и дети фрау Витгенштейн решили провести у постели всю ночь. В семь часов утра она перестала дышать. Измученные, они разошлись по комнатам. Когда мать умерла, Пауль решил, что больше никогда не приедет в Хохрайт — и исполнил свою клятву. Людвиг написал другу: «Это была спокойная смерть»[306], а Гретль сообщила сыну: «Это была прекрасная ночь!»[307]В мемуарах Гермина писала:

Да, можно сказать, что моя мать была во многих отношениях почти святой, ее любили как святую, чтили и оплакивали бесконечное множество людей. Однако картина не будет полной, если я не расскажу о некоторых странностях, из-за которых жизнь матери была трудна, а нам, детям, нередко было тяжело просто находиться рядом с ней[308].

45

От взлета к падению

Фрау Витгенштейн умерла в семьдесят шесть лет, и через два дня, теплым вечером 5 июня 1926 года ее похоронили рядом с мужем и старой служанкой Розали Херман в семейном склепе (участок 32b, no. 24) на Центральном кладбище Вены. Напротив, невдалеке (участок 15e, no. 7) покоится Йозеф Лабор, вдохновение ее дней.

В сентябре Пауль играл «Бетховенские вариации» Франца Шмидта с Венским филармоническим оркестром, дирижировал композитор. Пианистка Мари Баумайер писала Гермине: «Пауль играл сегодня так чудесно; гораздо красивее, чем обычно. Это было великолепно, и музыканты филармонии выступили тоже потрясающе. Как бы обрадовалась мама»[309]. На самом деле разум мамы в последние годы настолько помутился, что она не могла насладиться концертными успехами Пауля или сожалеть о позоре Людвига. Из письма доктора Гензеля Людвигу через два месяца после смерти фрау Витгенштейн видно, что судебный процесс по делу о причинении вреда здоровью ученика в Оттертале все еще продолжается. После этого про суд нигде и ничего не говорится. То ли его прекратили, то ли записи тщательно удалили. Как бы то ни было, вряд ли здесь обошлось без Пауля, Гретль, Гермины, Хелены и состояния Витгенштейнов. Главный свидетель, Йозеф Хайдбауэр, мальчик, которого ударили, после чего он потерял сознание, через некоторое время умер от гемофилии. Даже если бы Людвиг хотел продолжить преподавать, вряд ли ему предложили бы работу.

Миссис Витгенштейн завещала младшему сыну немного денег, но Людвиг, не изменяя себе, отказался их принять. Уйдя из школы в Оттертале, он снова пошел работать помощником садовника, на этот раз в монастырь Братьев милосердия в Хюттельдорфе в окрестностях Вены, и там обдумывал два пути: стать монахом или покончить с собой. Зная о его страданиях, Гретль предложила ему поработать с архитекторами Паулем Энгельманом и Жаком Гроугом над роскошным современным дворцом, который она строила для себя на Кундмангассе. Боясь рассориться с ней и с коллегами, Людвиг сначала отказался, но впоследствии передумал. Гордо подписываясь «Людвиг Витгенштейн, архитектор», он раздавал придирчивые указания, препираясь по поводу каждого миллиметра каждого замка и радиатора, и заставил разобрать и поднять на несколько сантиметров только-только покрытый штукатуркой потолок, так что к тому времени, как все было готово, все сроки давно уже вышли, бюджет был превышен, а все участники — подавлены и измождены. Кузнец «подпрыгнул от страха», когда Людвиг рявкнул на него, а Жак Гроуг жаловался в письме: «Я вернулся домой очень расстроенный, у меня болела голова от ужасных споров, диспутов, нападок, а они случаются постоянно. По большей части у нас с Витгенштейном»[310]. Когда Гретль наконец отказалась платить за какие-либо еще дорогие поправки Людвига, он пошел и купил лотерейный билет («налог на неудачников, самонадеянных дураков», как однажды выразился сэр Уильям Петти) в тщетной надежде выиграть, чтобы самому оплатить работу.

Снаружи дом выглядел как три голых, неукрашенных прямоугольных блока. Гермина, которой он совершенно не нравился, записала в мемуарах, что «двое великих людей [Людвиг и Гретль] сошлись как архитектор и клиент, и смогли создать своего рода совершенство»[311]. Она утверждала, что дом подходит сестре как перчатка, но когда ее племянник Томми Стонборо решил продать особняк после смерти матери, он сделал это на том основании (с тех пор оспариваемом), что Гретль всегда его ненавидела.

Простые прямоугольные контуры нового дома Гретль были явно не каждому по вкусу. Пауль считал, что он ужасен, Джером разделял его мнение. Работа была завершена в 1928 году, и Рождество того года всей семьей отмечали там. Гретль считала, что это была «жалкая ошибка». Джером демонстративно вручил подарки всем, кроме мальчиков Застроу, которых все еще отказывался признавать. На следующий день он принял приглашение Пауля поужинать в Пале на Аллеегассе (теперь переименованной в Аргентинерштрассе), что встревожило Гретль, поскольку она знала, что он не выносил тамошнюю атмосферу и начинал беситься. Она переживала не зря. На протяжении всего ужина Джером выступал против ее претенциозного нового дома, причем прямо напротив него сидел «Людвиг Витгенштейн, архитектор», так что она не знала, куда деться от стыда. По дороге домой, в машине, она возмутилась: «Как ты мог так говорить!» Это было все равно что бросить горящую спичку в канистру бензина, рассказывала она Томми: «весь его гнев на самого себя взорвался на меня и мир. Я поняла свою ошибку, но меня все так раздражало, что я не могла остановиться. Бедный Джи едва сдерживал слезы»[312].

Людвиг был ранимым человеком. Он не любил семейные разборки (хотя нередко сам был их причиной), его неодолимо звало философское братство, так что в конце концов он решил вернуться в Кембридж — работать над «визуальным пространством и так далее», поэтому он уехал из Вены в начале января 1929 года. В то же время Пауль, с которым он теперь был в прекрасных отношениях, отправился в Мюнхен, чтобы выступить там с концертом Борткевича. Гретль осталась в Вене: вела светскую жизнь, заводила дружбу с важными людьми, планировала частные концерты и приемы в своем новом доме. Десять месяцев все шло гладко, пока в конце октября из Нью-Йорка не пришла телеграмма, в которой говорилось, что ее американские акции рухнули и она потеряла большую часть своего состояния при крахе Уолл-Стрит.

Конечно, виноват был Джером — по крайней мере, в этом ее убеждали братья и сестры. Он совершенно не разбирался в финансовых делах, и его нельзя было подпускать к деньгам. Они думали, что она сурово с ним обойдется — что его ждет один из ее знаменитых «нагоняев». Вместо этого она твердила: «Он мой муж и я не могу разрушить отношения из-за денег»[313]. Она подсчитала, что остается с доходом около 30 000 долларов в год, может сдавать новый дом в Вене, уволить всех слуг, за исключением троих, продать несколько картин Паулю и Гермине, чтобы рассчитаться с остальными и переехать в квартиру поменьше. Сначала она заявила, что не нуждается в помощи братьев и сестер, но в итоге приняла у Пауля, Гермины и Хелены долю из той части наследства, от которой отказался в 1919 году Людвиг и из которой ее изначально исключили.

В то время Гретль утверждала, что «вовсе не несчастна»: у нее в любом случае было слишком много денег, «больше, чем следовало». Ей нравились сложности, а это точно был вызов. «Не просите легкой жизни, если можете быть сильными», — говаривала она. Однако Джером был сделан из другого теста и не способен проявить такую же силу, как и она, и потеря состояния жены — а ему пришлось признать, что он лишается квартиры и роскошной жизни в Париже, — привела к очередному витку помрачения ума. Гретль поместила его в Cottage Sanatorium на Штернвартештрассе, там его несколько недель лечили шоковой терапией доктора Вагнера-Яурегга. После этого она повезла его в Египет восстанавливаться.

Все нервничали из-за наступавшего Рождества (1929). В прошлом году все прошло ужасно. Уже в ноябре Людвиг написал Гермине и Паулю, что каждый должен привести с собой друга, чтобы ослабить напряжение. Никто не хотел видеть Джерома, тот был в двойной немилости: из-за того, что потерял состояние жены и что в последний раз вел себя ужасно. Гретль переживала, что семья относится к нему с такой неприкрытой враждой, но в конце концов ей удалось уговорить Людвига, чтобы его позвали. Жена строго наказала Джерому вести себя хорошо, и он справился. Рождество на сей раз прошло мирно и душевно, и Джерому хватило совести поздороваться с мальчиками Застроу в первый раз в жизни.

46

Еще о характере Пауля

КАЖДЫЕ полгода-год Пауль ездил в Англию к подруге, Марге Денеке. Они были близки, хотя, кажется, не были любовниками. У нее на столе стоял силуэт Пауля в рамочке, который он прислал ей, подписав: «Кажется, я выгляжу очень глупо». Марга, на пять лет старше Пауля, была по происхождению немкой, но выросла в Англии. Музыковед и хорошая пианистка, она играла с Кларой Шуман, а в молодости училась с Евгенией Шуман. С сестрой Хеленой, занимавшейся германистикой, они унаследовали небольшое состояние от отца, богатого торгового банкира, и жили на готической вилле под названием Gunfield недалеко от колледжа Леди-Маргарет-Холл в Оксфорде. Там, в просторной музыкальной комнате, Марга и Хелена организовывали концерты Оксфордского общества камерной музыки.

Между Денеке и Витгенштейнами было множество связей, а потому и возможностей познакомиться у Пауля и Марги было немало. Например, через Евгению Шуман и Мари Филлунгер. Марга еще и коллекционировала рукописи Мендельсона (у Пауля было несколько), ее мать дружила с родственником Карла скрипачом Иоахимом, а сама она дружила с кларнетистом Рихардом Мюльфельдом и скрипачкой Мари Зольдат-Рёгер, постоянными гостями и приглашенными музыкантами в Пале Витгенштейн.

Много лет подряд Пауль проводил с ней и еще несколькими близкими друзьями каникулы, играя музыку и гуляя на природе в Оверстранде, в СентМаргарет-эт-Клиф недалеко от Дувра и в Саутволде, на побережье Северного моря. Ему нравилась природа и он очень хорошо в ней разбирался, знал названия животных и растений на немецком, английском и французском языках. Он обожал закаты и море, замечал мельчайшие детали. По словам Марги, прогулки успокаивали его нервы. В этом смысле он отличался от Людвига, который гулял не для того, чтобы развеяться или из любви к природе, а чтобы обсудить свои идеи. Людвигу нужны были товарищи, которые могли принять участие в обсуждении, а не только слушать. «Я помню, — писал один из его друзей, — как трудны для ума и утомительны могли быть такие прогулки»[314]. Пауль же не любил нарушать наслаждение природой глупой болтовней и отказывался гулять более чем с одним человеком по той причине, что «разговаривать втроем утомительно». Марга вспоминала:

Дождь не принимали во внимание. Он презирал любого трудоспособного человека, который позволял дождю помешать своим планам. В выходной мы отправились в Дуврский замок и совершенно промокли на продуваемых насквозь утесах вдалеке от дома. Он заявил, что мы достаточно поговорили. Весь долгий путь до СентМаргарет-эт-Клифф он шел впереди, а я семенила за ним, как промокшая собачка[315].

Пауль каждый день гулял подолгу, и если кому-то хватало духу составить ему компанию и пройтись, например, пять километров до ресторана на Манхэттене, совершить марш-бросок по Белым горам Нью-Гэмпшира или взобраться на вершину горы Шмиттенхёэ близ Целль-ам-Зее, его товарищу следовало не отставать и молчать. Если представлялась такая возможность, он мог еще и пойти поплавать утром. По вторникам он отказывался от еды и обычно шел в кино, театр или на концерт, чтобы отвлечься от голода. Пока продолжался фильм, он спокойно сидел и смотрел. За несколько минут до конца он обычно вставал и уходил, вне зависимости от того, понравился ему фильм или нет.

Он был из тех, кого немцы называют weltfremd — жил в собственном мире, совершенно отрешенный от мелочей повседневной жизни и не особенно вникая, как устроен быт. Одна из его учениц вспоминала:

Он не походил ни на одного человека, кого я когда-либо знала. Вскоре после того, как он приехал в Нью-Йорк, я пошла к нему на урок в гостиницу в центре города, где он временно остановился. После урока он вышел вместе со мной. По пути вниз в лифте он сказал, что находится в отчаянном положении: ему нужна еще одна пара обуви, а венский секретариат [персонал Витгенштейнов] не торопится что-нибудь прислать. Когда я спросила его: «Почему бы вам не купить обувь здесь, на 5-й авеню?», он посмотрел на меня в полном изумлении и воскликнул: «Какая прекрасная идея! Я никогда об этом не думал»[316].

Немало историй подтверждают непрактичность Пауля: однажды он пытался привести в действие лифт с помощью ключа от входной двери и не мог понять, почему он не работает; запутался в веревке, на которой ученая книга висела на его шее; шел по улице в шляпе, все еще прикрепленной к шляпной коробке, в которой ее принесли; а когда в аэропорту Монреаля с ним поздоровался его американский агент, Бернард Лаберг, толком его не разглядел и ушел с посторонним человеком — болтая о вечернем концерте и пытаясь сесть в его машину, пока Лаберг отчаянно бегал в его поисках по аэропорту. На обеде в честь Пауля хозяйка вошла в столовую с огромной кастрюлей гуляша. «Это, — с гордостью объявила она, — было приготовлено специально для вас». Пауль любезно ее поблагодарил, поставил блюдо прямо перед собой и съел почти все, в то время как остальная компания — слишком вежливая, чтобы протестовать — смотрела в тревожном изумлении. Он был серьезным человеком, но не без чувства юмора. Он обладал даром без подготовки выдавать забавную бессмыслицу. Леонард Кастл, один из его американских учеников конца 1940-х годов, вспоминает его как «самого очаровательного человека… Он был моим творческим и духовным отцом и, несомненно, оказал огромное влияние на мою жизнь»[317].

Пауль был неспособен на лицемерие. Он всегда говорил прямо, и это часто приводило к проблемам. Марга, которая его не боялась и относилась к его эксцентричности спокойно, признавала, что с ним было «тяжело… но наше знакомство переросло в добрую дружбу. Он был предан друзьям, а я была старше и могла придержать язык, когда он выходил из себя»[318]. Нелегко было угадать, когда или почему Пауль выйдет из себя, но грозовые облака всегда маячили на горизонте, и, будучи близким другом и главным миротворцем, Марга понимала, что ей «было чем заняться». Она разрешала недоразумения между Паулем и менеджером в гостинице, Паулем и кондуктором в автобусе, Паулем и любым количеством ее друзей. Об одной такой истории вспоминают со смехом:

Однажды вечером в Саутволде я попросила Пауля сыграть приходскому священнику, который любезно одолжил мне фортепиано, чтобы Пауль мог сесть за мое. Когда священник с женой пришли, Пауль едва на них взглянул, оторвавшись от книги, и с недовольным видом обрушился на фортепианный стул и исполнил почти что дикую переработку Годовского «Варшавского этюда» Шопена. Потом он без церемоний вдруг вышел из комнаты. Сестра пришла в ужас: «Вот грубиян!» На следующий день Пауль ответил на мой упрек, что он сыграл, как я просила, но вовсе не обещал присоединиться к нашим пустым разговорам. Выступая миротворцем, я вручила пастору букет гвоздик от Пауля. Ко мне отнеслись дружелюбно. Извинения им не понадобились. Вечер был прекрасным, игра чудесной. Они сочли само собой разумеющимся, что такое поведение — всего лишь способ покрасоваться[319].

Пауль знал, что с трудом ладит с другими, и поэтому, несмотря на обаяние, эрудицию и жизненную энергию, искал одиночества. Он никогда не останавливался в чужих домах и настаивал, чтобы его со слугой, Францем Калхшмидтом, поселили в ближайшую гостиницу и поставили туда фортепиано; он виделся с друзьями только когда ему было удобно. Путешествуя на поезде, даже с семьей, он мог заказать себе отдельный вагон. Один из его учеников, дирижер Стив Портман, вспоминает, что Пауль был словно облечен в «панцирь, как доспехи, который не позволял ему взаимодействовать с другими людьми — но никто его не осуждал, ведь у него был авторитет, которым обладали очень немногие»[320]. Портман был из бедной проблемной нью-йоркской семьи. Пауль занимался с ним бесплатно. Однажды на Рождество он подарил ученику дорогой галстук. «О, у меня никогда не было ничего подобного!» — воскликнул Портман. «Я не дарю хлам!» — ответил Пауль. «Я вспоминаю о Пауле Витгенштейне с теплом, — говорит Портман, — он не мог быть более обходительным и отзывчивым человеком».

Пауль пригласил Маргу составить ему компанию в туре по Голландии в апреле 1929 года. Она спросила, можно ли взять с собой друга, Майкла Линдсея, сына ректора Баллиол-колледжа (позже лорда Линдсея Биркерского), на что Пауль согласился. В целом они хорошо проводили время, пока Марга не позвала слугу Пауля в кино, заметив, что он выглядит уставшим и одиноким.

Пауль был возмущен. Посмотрев на меня с неподдельным гневом, он сказал: достаточно и того, что я взяла Майкла, но то, что я хочу подружиться с его слугой, совсем ни в какие ворота не лезет. Он закричал: «Полагаю, ты способна выбрать — я или Франц». Я поспешно перебила его: «Если уж на то пошло, то я выбираю тебя»[321].

Несложно понять, почему многие не любили Пауля и Людвига из-за их прямоты, но оба притягивали внимание, и у каждого была клака преданных поклонников. Советуя другу навестить Пауля и Людвига во время поездки в Вену, известный композитор и критик Дональд Фрэнсис Тови писал:

Думаю, они оба по-настоящему великие люди; столь же полные жизни, как Диккенс (полное собрание сочинений которого Пауль Витгенштейн, кажется, может цитировать наизусть). Людвига я встречал лишь однажды. Надеюсь, я не ошибаюсь, считая Пауля близким другом; я говорю осторожно только потому, что людям моего возраста не следует злоупотреблять доверием молодого поколения[322].

Те, кто дружил с Паулем и замечал не только неврозы и вспыльчивость, считали его преданным, щедрым и добросердечным. Он имел обыкновение посылать друзьям по почте подарки-сюрпризы: музыкальные инструменты, ценные рукописи, посылки с едой и деньги. Он никогда не брал с учеников плату за уроки, которым посвящал себя целиком, а однажды подарил ученику несколько тысяч долларов, чтобы тот мог поехать на фестиваль в Сполето в Италии.

В 1944 году в школьном эссе Леонард Кастл, его лучший ученик того времени, написал: «Он все еще заставляет меня дрожать, когда я совершаю малейшую ошибку. Но за этим нравом прячется добрейшее сердце»[323], а четырьмя годами ранее еще одна ученица, Филиппа Шуйлер, записала в дневнике: «Он закричал, и я расплакалась. Тогда он сказал: „Дорогая, не бери в голову, если учитель немного вышел из себя. Он не может сдержаться!“ Потом, когда уходишь, он тебя целует»[324]. В добрых воспоминаниях о Пауле, написанных вскоре после его смерти, Марга заключает:

Личность Пауля незабываема. Те, кто его встречал, постоянно это чувствовали; часто это впечатление сдерживало контакт. Крайне чувствительный к своему физическому недостатку, он сделал самостоятельность правилом жизни и перенес трагедию с мужеством. Тем, кого он считал друзьями, он был самым преданным другом[325].

47

Россия и Равель

Марга отправилась в Нью-Йорк в сентябре 1927 года, чтобы собрать деньги для колледжа Леди-Маргарет-Холл в Оксфорде, и взяла с собой несколько записей, где Пауль исполняет музыку Йозефа Лабора со скрипачкой Мари Зольдат-Рёгер, сделанных при содействии Клары Витгенштейн. Клара, на три года младше Карла, была неординарной особой — незамужней тетей, которая питала особый интерес к благополучию племянников и племянниц. Как и Гретль, она поддерживала композиторов и музыкантов и проводила частные концерты в своей просторной квартире на Залезианергассе, в императорском Старом охотничьем замке в Лаксенбурге и в своем летнем фермерском доме в Тумерсбахе. Граммофонные записи, утверждала она, чрезвычайно важны для карьеры музыканта.

В Нью-Йорке Марге удалось посеять семена, чьими всходами должен был стать тур Пауля в США, главным событием которого будет исполнение Panathenäenzug Штрауса в Карнеги-холле с Бетховенским симфоническим оркестром под управлением дирижера-основателя Георгия Заславского. 31 октября 1928 года Пауль исполнил концерт Борткевича в Бухаресте и через два дня должен был отправиться в Америку. Но когда до него дошли новости, что концерт Бетховенского оркестра в Карнеги-холле, на который уже были проданы все билеты, внезапно отменили, он решил не ехать. Называлось две причины отмены выступления в Нью-Йорке. Заславский утверждал, что с ним случился сердечный приступ, а еще говорили, что солист-скрипач Пауль Коханьский отказался выступать, потому что ему не заплатили гонорар. Возможно, эти причины взаимосвязаны. В любом случае Заславский отказался возвращать возмущенным зрителям деньги за проданные билеты, и через несколько недель его оркестр обанкротился.

Успех заказанных Паулем произведений вдохновил многих молодых композиторов прислать ему непрошенные предложения, соображения и даже завершенные работы для левой руки. Более знаменитые люди тоже принимали в этом участие. В июне 1924 года Леопольд Годовский подписал договор на 6000 долларов (с задатком 50 %) на фортепианный концерт для левой руки, но запаниковал — у него не было опыта оркестровки — и в итоге предложил искусный каприз на тему «Цыганского барона» Иоганна Штрауса за 3000 долларов. Годовский написал жене: «Это хорошая музыка — возможно, она слишком хороша для Витгенштейна»[326]. Пауль исполнил ее всего один раз.

В договорах с Корнгольдом, Шмидтом, Штраусом и Борткевичем Пауль настаивал, чтобы детали соглашения держались в секрете. Музыкальный мир мог только догадываться, насколько большие суммы там были указаны, но даже те молодые композиторы, которые ничего не знали о гонорарах, были рады перспективе сотрудничать с Паулем Витгенштейном. Он исполнил некоторые их работы. В феврале 1925 года в Musikvereinsaal он впервые выступил с парафразом на тему «Сказок Венского леса» для фортепиано и оркестра Эдуарда Шютта; получив «Серенаду» и «Вечный двигатель» слепого композитора Рудольфа Брауна, Пауль заказал ему полноценный концерт; квартет Ганса Галя — «ничего особенного», по мнению Пауля, — был впервые исполнен в марте 1928 года, а от концерта Карла Вейгля он отказался. Но ни тогда, ни сейчас эти композиторы не входили в число заметных, а Пауля привлекали более высокие перспективы.

24 февраля 1929 года его пригласили выступить с Panathenäenzug в Париже, и он попросил своего агента, Георга Кугеля, написать Морису Равелю — композитору, находившемуся на пике славы, — и пригласить его на концерт, а также предложить подумать над возможностью написать концерт для Пауля. Равель, уже работавший над другим фортепианным концертом, выразил сожаление, что не может прийти, но спросил, не захочет ли Пауль приехать в гости на его маленькую живописную виллу Le Belvédère в Монфор-л’Амори, в сорока километрах к западу от Парижа. Встреча, кажется, прошла хорошо. Равель согласился изучить некоторые фортепианные композиции для левой руки, включая этюды Сен-Санса и Шопена в обработке Годовского. Перспектива взволновала его. «Je me joue de difficultés»[327], — сказал он и согласился прийти на концерт послушать Panathenäenzug, когда в марте поедет в Вену.

Летом 1930 года Пауль отправился с туром в Советский Союз. Путешествие привело его в концертные залы Москвы, Ленинграда, Баку, Киева и Харькова (родного города Сергея Борткевича), где исполнение им концерта Борткевича вызвало шквал аплодисментов. В Киеве публика пришла в такой восторг, что ему пришлось через два дня повторить программу. Пауль немного говорил по-русски, но он ненавидел русских и русскую культуру с тех самых тяжелых времен плена. Когда один вежливый джентльмен в 1950-х годах в Нью-Йорке спросил, не зайдет ли он посмотреть на прекрасную коллекцию русского антиквариата в его только что созданной «русской комнате», Пауль резко ответил: «Нет, я ненавижу все русское».

Больше всего Пауль ненавидел новый коммунистический режим, вездесущую его пропаганду, нищету, в которую он загонял людей. «Когда черная зависть наряжается равенством, война против привилегий становится боевым кличем»[328], — цитировал он своего любимого венского поэта, Франца Грильпарцера. «Меня приводило в отчаяние вечное русское ожидание, и я бранился на каждом шагу»[329], — вспоминал он. В Харькове ему пришлось принести стул из гостиничного номера в столовую, где не хватало мест. Обед занял около двух часов, потому что ничего не было готово, а сам процесс заказа превратился в кошмар:

«Кофе с молоком». Нет молока. «Чай с лимоном!» Нет лимонов. «Яичница из двух яиц!» Нет яиц. «Тогда хлеб с маслом!» Нет масла, только сыр. Государственный чиновник, сидевший рядом, сказал, что уже забыл вкус масла. И это столица аграрной страны, Украины![330]

В России, как и везде, Пауль открыто показывал свое презрение к коммунистическому режиму. В Москве он упрекнул агента на концерте, сказав: «Если бы вы сохранили царя, ваша страна была бы бесконечно лучше, чем сейчас!»[331]Агент вышел из комнаты, покрутив пальцем у виска. Даже иностранному гостю было рискованно так высказываться в сталинской России 1930-х годов, но Пауля это не беспокоило, как видно по письменному отчету о поездке в Ленинград:

Большой зал, как это принято во всех публичных зданиях, театрах, концертных залах и банках, задрапировали красными знаменами. Многие из них висят на всю длину зала, и на них написано: «Догнать и перегнать капиталистические страны!» Думаю, если бы вместо этих изречений, такого расхода ткани на знамена, вместо бесконечных бюстов и изображений Ленина, вместо огромной и легкомысленной траты денег построили бы хоть один чистый общественный туалет, то сделали бы гораздо больше для добра и процветания граждан, и на шаг приблизились бы к тому, чтобы «догнать и перегнать» капиталистические страны[332].

Когда Пауль уезжал из России, его предприимчивый усатый агент, Георг Кугель, принес ему хорошую новость, что Сергей Прокофьев, известный русский пианист и композитор, ныне проживающий во Франции, в принципе согласен написать для него концерт. Кугель, которому Пауль выплатил аванс, обратился к агенту Прокофьева Михаилу Астрову в начале июня, но не сообщил Паулю о своем намерении позаимствовать долю гонорара. Когда Пауля не было, Кугель тайком написал Астрову:

Господин Витгенштейн сейчас находится в туре по России и вернется в Вену в начале июля. Тогда я с ним все обсужу и дам вам знать. Пока же прошу вас примерно обозначить, сколько времени понадобится господину Прокофьеву, чтобы закончить концерт для левой руки и оркестра.

Господин Витгенштейн хочет получить исключительные исполнительские права на пять лет. Композиция — в одной или трех частях, или набор вариаций — конечно, целиком остается на усмотрение господина Прокофьева. Надеюсь прийти к согласию по поводу гонорара размером 5000 долларов и буду ожидать 10 % моей обычной агентской комиссии.

Жду вашего положительного ответа,

Георг Кугель[333].

Вернувшись в Вену, Пауль отказался рассказывать своей любопытной семье о русском путешествии, и за обедом в честь возвращения поручил пожилой тете Кларе незамедлительно менять тему, если в разговоре речь зайдет о его путешествии, концертах или музыке. Из Вены он поехал в Лондон, оттуда — в гостиницу Overstrand недалеко от Кромера в Норфолке, на каникулы у моря с Маргой. Здесь он узнал, что Прокофьев согласился с его условиями. «Уважаемый мастер [писал он композитору в Париж], позвольте мне выразить невероятную радость по поводу того, что однажды я сыграю концерт, который вы согласились сочинить для меня»[334]. 29 августа, в ажитации, он помчался в Париж, чтобы познакомиться с Прокофьевым и узнать, как идут дела с его концертом у Равеля.

В Монфор-л’Амори Равель повел его в фортепианную комнату, полную китчевых, заботливо расставленных украшений и безделушек — ручек из утиных перьев, хрустальных готических подсвечников, морских ракушек, а в позолоченной клетке «жила» механическая птица по имени Зизи. Там композитор пытался изобразить и оркестровую, и сольную партии одновременно двумя руками. Пауля музыка явно разочаровала, и он сказал об этом Равелю. Одна из его жалоб касалась длинной каденции без сопровождения в самом начале. «Если бы я хотел играть без оркестра, я бы не стал заказывать концерт!»[335] — сказал он. «Думаю, Равель был разочарован, а мне было жаль, но я так и не научился притворяться»[336]. Пауль потребовал нескольких изменений, и когда он выходил от Равеля, было непонятно, готов композитор их внести или нет. 2 сентября на улице Валантен-Ауй в Париже Прокофьев полюбопытствовал, как идут дела у Равеля, но Пауль промолчал. Только в конце месяца Равель заверил его, что внесет изменения, и тогда он объяснил Прокофьеву: «Равель закончит концерт, вероятно, через несколько недель. Когда мы встречались у вас, трудно было сказать что-то определенное. Я пишу вам это сейчас, чтобы вы не думали, что я что-то скрываю»[337].

Итоговая договоренность между Паулем и Равелем принесла композитору 6000 долларов, а пианисту — исключительные исполнительские права на Concerto pour la main gauche на пять лет с даты подписания. Не обошлось и без проблем. Французская премьера должна была состояться в зале Плейель в Париже в апреле 1932 года, дирижером значился сам Равель, в то время как мировую премьеру назначили на январь того же года — в Вене в Grosser Musikvereinsaal с Венским симфоническим оркестром под управлением Роберта Хегера. Как обычно, самое первое исполнение (27 ноября 1931 года) состоялось на частном концерте в Пале Витгенштейн в Вене, партию оркестра играли на втором фортепиано. За несколько месяцев до объявления о том, что концерт готов, Пауля пригласили исполнить его в концертных залах Берлина, Лондона, Варшавы, Афин, Брно, Львова (Лемберга) и Познани.

Равель не присутствовал на венской премьере 5 января, где, по словам критика Neue Freie Presse, «виртуозное исполнение Пауля Витгенштейна вызвало бурю оваций»[338]. Вместо этого 30 января он приехал из Парижа в Вену на поезде в сопровождении пианистки Маргерит Лонг, с которой ездил в тур со своим недавно завершенным Концертом для фортепиано соль мажор. Они остановились в посольстве Франции. Вечером Пауль дал ужин в честь Равеля и мисс Лонг. В числе гостей были Франц Шмидт, французский посол Бертран Клозель и несколько высокопоставленных лиц Вены. Пауль собирался сыграть концерт Равеля после ужина со своим другом, пианистом и композитором Вальтером Брихтом, тот исполнял партию оркестра на втором фортепиано. За ужином Пауль сказал мисс Лонг, что внес в работу некоторые изменения, она встревожилась о том, что скажет композитор, и посоветовала предупредить Равеля заранее. Пауль не послушался. Во время исполнения лицо Равеля вспыхнуло гневом, когда он услышал, как Пауль искалечил его шедевр. Он перенес строки из оркестровой партии в сольную, изменил гармонии, добавил партии, убрал целые такты, и в конце заново переписал серии больших вихревых арпеджио в финальной каденции. Композитор был вне себя от возмущения, не мог поверить. Он считал, что сам дух его работы испарился, а его права нарушены. Маргерит Лонг так описывает эту сцену:

Как только выступление закончилось, я пыталась отвлечь внимание посла Клозеля, чтобы избежать конфуза. Увы, Равель медленно подошел к Витгенштейну и сказал ему: «Но это совсем не то!» Витгенштейн защищался: «Я опытный пианист, и то, что вы сочинили, звучит неправильно!» Нельзя было так говорить. «Я опытный композитор, и все правильно звучит!» — ответил Равель. Представьте, какой позор! Помню, что Равель так разволновался, что отослал машину посла, и мы вернулись пешком, надеясь, что прогулка на морозе его успокоит[339].

На обратном пути мисс Лонг пыталась сказать, что несмотря ни на что, Паулю понравилась музыка, но Равель ничего не хотел слушать и был категорически против того, чтобы Пауль выступал с его работой в Париже. В прессе ходили слухи, что Пауль потребовал внести в концерт изменения, потому что играть слишком трудно. Ссора между композитором и пианистом кипела весь февраль. Пауль написал Равелю в Париж, заявляя, что исполнителям нужна свобода действий. «Исполнители не должны быть рабами!» — говорил он, на что Равель отвечал: «Исполнители и есть рабы». Когда разум композитора в конце жизни неуклонно угасал, он как мантру повторял это последние замечание, когда упоминали имя Пауля Витгенштейна.

7 марта Равель в еще одном гневном письме потребовал от Пауля официальных обязательств впредь исполнять работу так, как она написана. Пауль был взбудоражен, что всегда можно понять по его письмам: когда он нервничал, его почерк превращался в дикие, неразборчивые каракули. Он написал композитору Карлу Вейглю[340], что хочет прекратить выступления на публике, и объяснил Марге: «Я отменил парижский концерт по нескольким причинам, слишком долго рассказывать в письме»[341]. В ответе Равелю в письме от 17 марта 1932 года больше подробностей:

Что касается официальных обязательств исполнять вашу работу именно так, как она написана, об этом и речи быть не может. Ни один уважающий себя артист не согласится на такое условие. Все пианисты вносят изменения, большие или маленькие, в любой концерт, который они исполняют. Официальное обязательство невыполнимо: меня привлекут к ответственности за каждую неточную 16-ю ноту и каждую четверную паузу, которую я пропущу или добавлю… Вы пишете с негодованием и иронией, что я хочу быть «в центре внимания». Но конечно, дорогой мэтр, вы прекрасно все объяснили: именно по этой причине я и попросил вас написать концерт! Я действительно хочу быть в центре внимания. Какую еще цель я могу преследовать? Поэтому я имею право запрашивать необходимые изменения для того, чтобы достичь этой цели… Как я писал ранее, я настаиваю всего лишь на некоторых изменениях, которые я предложил, а не на всех. Я ни в коем случае не менял сути вашей работы, только инструментовку. Я отказался играть в Париже, потому что не мог согласиться на невозможные условия[342].

Спор теперь касался двух страниц партитуры в середине концерта. Пауль настаивал, что эта часть лучше прозвучит в исполнении фортепиано, а не оркестра, как задумал Равель. «Но концерт развалится»[343], — возражал Равель. После долгой конфронтации Пауль капитулировал, признав наконец, что Равель прав. За те месяцы, пока он изучал работу, его отношение к ней изменилось. Теперь он был ею «очарован», говорил, что это «великая работа… Она изумительна. Сначала я был против так называемой современной музыки, но ведь это 6/8, самая диссонирующая из всех, и она мне нравится больше всего!»[344]

Новая парижская премьера была назначена на 17 января 1933 года в зале Плейель с Симфоническим оркестром Парижа, которым будет дирижировать сам Равель. Хотя между композитором и пианистом продолжались трения, концерт имел невероятный успех, и в заголовках газет говорилось, что они помирились. «Мы давно помирились с Равелем, — рассказывал Пауль репортеру New York Times в ноябре 1934 года. — У нас с ним прекрасные отношения»[345]. Но история оставила горький осадок у обоих. Равель отказался от второго концерта в Монте-Карло в апреле по причине плохого здоровья, ему так и не нравились изменения, которые Пауль внес в его работу. Тем летом, когда композитор гостил у друзей в Сен-Жан-де-Люз, его пришлось спасать из бассейна, когда он понял, что не может шевельнуть рукой. То были первые симптомы редкой формы слабоумия под названием болезнь Пика. Его постепенный изнурительный упадок повлиял на все аспекты его физической и умственной координации. Под конец он не мог даже написать своего имени. Он умер 28 декабря 1937 года после неудачной операции на мозге в парижской больнице.

48

Прокофьев

Пауль очень волновался перед встречей с Прокофьевым. Она состоялась в лобби парижского отеля Majestic, Прокофьев предложил пообедать в ресторане со своим агентом Михаилом Астровым, а потом отправиться домой на рю Валантэн-Гаюи, где у него остановился знаменитый режиссер Всеволод Мейерхольд и его жена, актриса Зинаида Райх. Пауль уже, должно быть, знал о Мейерхольде, что тот был чиновником театрального отдела Народного комиссариата просвещения РСФСР и членом коммунистической партии, так что когда Прокофьев пригласил его в гости, Пауль чуть помедлил и признался, что «не выносит большевиков!»[346] Прокофьев заверил его, что Мейерхольд — замечательный артист, если он и почетный красноармеец, то главным образом для того, чтобы иметь возможность продолжать работать в Советском Союзе без помех со стороны властей. Пауль согласился прийти.

Агент Прокофьева позже рассказывал композитору, что он был «разочарован невзрачным видом Витгенштейна»[347] и не скрывал удивления, что существуют люди, способные заплатить за концерт 5000 долларов. Прокофьев, со своей стороны, был поражен, как ловко Пауль управляется левой рукой за обедом, и защищал его впоследствии, говоря: «А что, вы воображали, что он приедет во фраке и с орденами?»[348] Вечером в доме Прокофьева они с Паулем сели за фортепиано. Пауль продемонстрировал свою технику на примере Шопена, Моцарта и Пуччини, и Прокофьев спросил его: «Послушайте, что толкнуло вас заказать мне концерт, когда вот какую музыку вы любите?»[349]Пауль ответил, что ему нравится, как Прокофьев пишет для фортепиано, и он надеется на технически интересную вещь. Композитор сел за рояль и сыграл две темы, которые могли бы войти в концерт для Пауля. Он специально попросил его прослушать их несколько раз, прежде чем выносить суждение, но уже после первого раза Пауль воскликнул: «Вы можете играть их два месяца, я все равно ничего не пойму»[350].

После такого тернистого начала Пауль успокоил Прокофьева, сказав, что по условиям заказа он может писать что пожелает, на свое усмотрение. Жена Мейерхольда позже призналась Прокофьеву, что ей понравилось, «как он с такой любовью играл. Я чувствовала по его духу, что ему, верно, пришлось потерять руку на войне»[351]. Но Прокофьева игра не впечатлила, и он ответил: «Я не вижу особенного блеска в его левой руке; может, его несчастье неожиданно обернулось в счастьем, так как с левой рукой он все-таки уникум, а если бы были обе, то он, может, и не выбился бы из толпы пианистов среднего разряда».

Паулю понравились Мейерхольд и его жена, несмотря на предрассудки по отношению к большевикам, но больше они никогда не встречались. В 1938 году приспешники Сталина закрыли театр Мейерхольда в Москве и убили Зинаиду. Мейерхольда арестовали, его пытали и застрелили в тюрьме по обвинению в «троцкистском активизме».

В январе 1931 года, через четыре месяца после первой встречи с Прокофьевым, Пауль случайно поскользнулся на улице, сломал ногу и повредил кровеносный сосуд, образовалась гематома. 20-го он выступил в Вене с концертом Корнгольда с загипсованной ногой, а в марте все еще ковылял в шине, когда прочел в газете, что Прокофьев приезжает играть в Вену. Тут же он отправил письмо, приглашая композитора остановиться не в отеле Imperial, а в Пале:

У вас будет собственная комната с фортепиано, никто вас не потревожит. Мой принцип заключается в том, что гостям в этом доме нужно только предупредить, если они захотят, чтобы их разбудили утром, или если им понадобится кофе или чай, или они будут к обеду и так далее, и кроме того, они живут здесь так, как жили бы в гостинице или пансионе[352].

Прокофьев чудесно провел время, играя с Паулем дуэты Шуберта на фортепиано, и вернувшись в Париж, он начал думать над концертом для левой руки. Пауль попросил его написать что-то, что будет «понятнее Штрауса, и не таким детским (с технической точки зрения), как Франц Шмидт»[353]. Фортепианный концерт № 4, как он назывался, был вчерне закончен в конце июля 1931 года, но композитор остался им недоволен. Работа эмоционально сдержанная, чувствуется, что Прокофьев не вложил туда душу. С самого начала он строил планы (втайне от Пауля) превратить ее в концерт для обеих рук, как только исключительный договор Витгенштейна истечет. 11 сентября он отправил работу Паулю, сопроводив запиской, из которой становится понятно, что он не знает, как Пауль отреагирует:

Надеюсь, концерт покажется вам удовлетворительным с точки зрения пианиста и с точки зрения баланса между фортепиано и оркестром. Не могу даже предположить, какое музыкальное впечатление он произведет на вас. Трудная проблема! Вы музыкант XIX столетия — а я XX века. Я пытался сделать его насколько возможно прямолинейным, вы же, в свою очередь, не судите слишком поспешно, и если какие-то отрывки покажутся сначала трудноперевариваемыми, не торопитесь выносить суждений, подождите немного. Если у вас есть предложения по улучшению работы, пожалуйста, не медлите и сообщите мне[354].

Если верить автобиографии Прокофьева, Пауль ответил прямо: «Спасибо за ваш концерт, но я не понимаю ни одной ноты и играть не буду»[355]. Письмо с тех пор пропало, и хотя Пауль вполне мог написать такие слова, в письме содержалось определенно больше, поскольку композитор и пианист остались в теплых и сердечных отношениях. В письме через три года Прокофьев спросил, не будет ли тот против, если он преобразует свою работу в концерт для двух рук. «Учитывая прекрасные отношения, которые существуют между нами, и не желая делать что-то неприемлемое для вас, я подумал, что сначала надо посоветоваться с вами»[356]. Пауль ответил, что Прокофьев не прав, если думает, что концерт ему не понравился. «Это не так, — писал он. — Ваш концерт, или по крайней мере его значительная часть, мне понятен, но существует огромная разница между стихотворением, которое мне не нравится, и стихотворением, которое я не могу понять до конца»[357].

Когда Прокофьев передал работу, Пауль подтвердил запиской, что пришлет 3000 долларов — оставшуюся часть гонорара. Ответным письмом Прокофьев его поправил: «Вы должны мне не 3000 долларов, а 2250 — то есть 2500 минус 10 %, которые берет Кугель [ваш агент]»[358]. До этого момента Пауль понятия не имел, что Прокофьев и Астров согласились на 5000 долларов. Агент сказал ему, что гонорар составит 6000 долларов с выплатой двумя частями. Когда Пауль обнаружил план ограбить его на 1000 долларов, то пришел в ярость и тут же уволил агента. Вскоре после этого он подписал договор с музыкальным журналистом и импрессарио Паулем Бехертом, и когда тот бежал в Америку в декабре 1932 года, не оплатив своих долгов, Пауль временно остался вообще без представителя.

Немало часов Пауль провел за работой Прокофьева, но так и не понял музыку и никогда не исполнял ее. Первое исполнение (пианистом был Зигфрид Рапп) состоялось в Берлине в сентябре 1956 года — через три с половиной года после смерти композитора. Что касается версии для двух рук, Прокофьев так за нее и не взялся, и все еще сомневался по поводу качества работы: «У меня у самого не установилась точка зрения на нее, — писал он в автобиографии, — иногда она мне нравится, иногда нет»[359].

49

Любовная история

Существовали особые причины, почему Пауль так нервничал во время ссор с Равелем, и о них мало кто мог догадаться. Его подруга попала в серьезную беду. Бассия Московичи[360], молодая красавица-румынка, говорят, была певицей, хотя никаких записей ее выступлений не сохранилось. Ее отец был скромным ювелиром и часовщиком из Бухареста. По всей видимости, Пауль познакомился с ней в ноябре 1928 года — тогда он жил в отеле Athenée Palace в Бухаресте, где он выступал с концертом Борткевича для левой руки. Осенью 1930 года Бассия переехала в Вену. Она стала содержанкой Пауля, он поселил ее на вилле на Вегагассе в 19-м районе Вены. Непохоже, чтобы он собирался на ней жениться: она родилась в бедной еврейской семье, а он, со своим нервным характером, совершенно не годился для семейной жизни. Тем не менее в 1931 году в Austrittsbücher[361] еврейского сообщества в Вене есть запись, что она 25 февраля добровольно вышла из иудаизма. Возможно, последующее обращение в католицизм и принятое при крещении имя Паулина как раз-таки предназначались для того, чтобы ничто не мешало бракосочетанию с Паулем. Жестокий поворот судьбы лишил ее этой возможности.

Летом 1931 года Бассия обнаружила, что ждет от него ребенка. Пауль в отчаянии бросился к сестрам за помощью, и Гретль, с ее добрым сердцем и властными наклонностями, взялась разрешить ситуацию, организовав румынке, которой на тот момент был двадцать один год, тайный нелегальный аборт. Бассия очень хотела ребенка, но Гретль ее запугала и убедила, что аборт — единственный возможный и приемлемый образ действий. Опасная и непрофессиональная подпольная операция на позднем сроке прошла ужасно.

Бассия серьезно заболела и полностью не восстановилась даже к зиме 1931 года, когда у нее обнаружилась опухоль — рабдомиосаркома, распространившаяся по мышцам ее плеча. В начале ноября ей сделали операцию, и опухоль удалили, после чего Гретль пыталась уговорить ее пройти период восстановления за пределами города. Не доверяя ей, Бассия упрямо твердила, что хочет остаться рядом с Паулем, но Гретль, всегда настаивавшая на своем, отправила Бассию в санаторий в Мауэр-Амштеттен в Дункельштайнервальде в 50 милях к западу от Вены, прислав карету скорой помощи к ней на Вегагассе, чтобы врачи забрали ее и отвезли туда. Знаменитая психиатрическая клиника — которую император Франц Иосиф открыл в 1902 году известными словами: «А неплохо быть идиотом в Мауэре!» — пришлась Бассии не по душе. Через несколько дней она выписалась и вернулась в город, жалуясь Паулю, что Гретль просто какой-то злой дух. Но потом рак распространился на легкие, а рана от операции была инфицирована, и началась лихорадка. Он твердила, что Гретль заставила ее сделать аборт и специально отправила ее в грязную больницу, чтобы ей стало хуже. Ничего такого не произошло бы, заявляла она, если бы ей позволили родить ребенка.

На тот момент только Гретль и Пауль знали, что она умирает от рака. Доктора не говорили Бас-сии, насколько серьезно ее состояние. Пауль стал чутким и заботливым, «трогательно добрым», по словам сестры, и Гретль, ради примирения (если не из чувства вины), предложила взять Бас-сию в дом на Кундмангассе на месяц. В середине января 1932 года все, включая саму пациентку, знали, что она умирает, и о том, чтобы увезти ее из дома Гретль, не может быть и речи. В январе, феврале и марте Бассии становилось все хуже, а отношения с Гретль мало-помалу улучшались, иногда между ними могла промелькнуть редкая улыбка. Гретль и сама чувствовала себя неважно, она страдала от мерцательной аритмии и проводила почти весь день в постели. Когда Марга Денеке пришла ее навестить, она записала: «Вытащив руку, чтобы поприветствовать меня, [Гретль] объяснила, что доктора установили строгие правила в отношении ее проблем с сердцем, и она полулежала, как статуя, в складках красной и золотой шали, окруженная сиянием восхитительных цветов»[362].

Гретль вставала только ради Бассии, надеясь подготовить ее духовно и философски к смерти, но не знала, как это сделать. Видения Бассии и предчувствие смерти казались Гретль странными и немного смешными, она стыдилась, что не может воспринимать их всерьез. К середине марта Бассия заметно похудела, побледнела и выглядела ужасно. Последние намеки на былую красоту пропали, но она боролась, и Пауль дежурил у ее постели. 22 апреля к ней приходила подруга Людвига Маргарита Респингер, которая потом написала: «Бассия в агонии со вчерашнего вечера. Она скоро умрет. Я думаю только о Пауле…»[363]Тем вечером Бассии стало настолько плохо, что Пауль провел у нее всю ночь и держал ее за руку до самой смерти. Мисс Респингер вернулась на следующее утро, чтобы выразить соболезнования. «Это произвело на меня большое впечатление, — писала она. — Не потому что страшно видеть мертвого; она лежала там такой умиротворенной, что я удивилась: каким же человеком надо быть для этого? Хорошо»[364].

Гермина вернулась из Хохрайта и увидела, что мать Бассии, Эстер Кирхен, держит дочь за руку и беседует с ней так, словно она все еще жива, нежно приговаривая, какая она хорошенькая, и как печально, что совсем недавно она не была такой хорошенькой — это зрелище одновременно тронуло и ужаснуло Гермину. Она почти не говорила об этом с братом и впоследствии уклончиво сказала Людвигу: «Пауль многое потерял и признает это. Я не знаю, думает ли при этом то же, что и я…»[365]

Пауль сделал все необходимое, и через два дня, 25 апреля 1932 года, в понедельник, Бассию похоронили на престижном месте рядом с главными воротами Центрального кладбища Вены. Она не оставила завещания, но после нее осталось 14 000 австрийских шиллингов (примерно 28 средних зарплат) — возможно, подарок от Пауля.

После похорон безутешный Пауль подарил Гретль сияющую тиару, а всем слугам в ее доме «самые прекрасные подарки» за то, что присматривали за Бассией; но больше он никогда не будет доверять Гретль. И хотя она многое сделала, чтобы помочь, он продолжал считать пагубным ее вмешательство. Они выяснили отношения и признали, что ничего хорошего не выйдет. Кроме того простого факта, что Пауль и Гретль абсолютно по-разному относились к жизни, Гермина утверждала, что видит между ними неприятный подтекст. «Пауль здесь только потеряет, но мы ничего не изменим»[366].

50

Американский дебют

Ко времени кончины Бассии нервы Пауля — и без того не отличавшиеся стойкостью — были напряжены до предела и вследствие этого он стал играть на фортепиано неаккуратно и агрессивно. Польский тур в конце года вызвал возмущение критиков. Павел Рытел из Warsaw Gazette написал: «Несмотря на наше восхищение исполнителем, мы должны подчеркнуть, что были и недостатки»[367]. Warsaw Courier сделал сходный намек: «Однорукого пианиста нельзя судить наравне с теми, у кого две руки, но все же я должен признаться, что педаль использовалась слишком часто»[368]. «Очевидно, что одна рука не заменит двух»[369], — писал критик Polska Zbrojna, в то время как в журнале Robotnik говорилось: «Что касается композиций, сочиненных специально для него, ожидали, что Пауль Витгенштейн сыграет их безупречно, но общее впечатление осталось смазанным, среди прочего — по причине ошибочной педализации и недостатка технического мастерства»[370]. Критики могли возражать, но публике, казалось, было неважно, насколько грубо он играл. Даже в Польше на его концерты залы набивались под завязку, а его присутствие на сцене продолжало оказывать гипнотическое влияние на слушателей, несмотря на такую грубую, нервную и неточную игру.

Ему понадобилось около двух лет со смерти Бас-сии, чтобы восстановить форму, и когда это случилось, возвращение было эффектным. Американское турне в ноябре 1934 года привело его в Бостон, Нью-Йорк, Детройт, Кливленд, Лос-Анджелес и Монреаль. Везде его ждали лучи славы, полные залы и восторженные отзывы. На концерте в Нью-Йорке Пауля пять раз вызывали на бис. Его выступления поразили и критиков, и публику. Обзор New York Herald Tribune таков же, как и остальные:

Несомненно, величайшая дань уважения, которую можно отдать Паулю Витгенштейну, знаменитому однорукому пианисту, — это просто констатация того факта, что за первыми моментами удивления: господи, как он это исполнил? — почти забываешь, что слушаешь пианиста, чей правый рукав пуст. Захватывают тонкость фразировки артиста и степень, до которой его невероятная техника подчинена преподнесению музыкальной мысли[371].

Немногие осмеливались задаться вопросом, что Пауль делает и стоит ли играть на фортепиано одной рукой. Заметным исключением стал знаменитый английский критик Эрнест Ньюман. Написав в Sunday Times после концерта Равеля на Proms[372], он спрашивал, хочет ли Пауль совершить невозможное, как часто предполагали Гермина и Гретль:

Я с огромным сочувствием отношусь к Паулю Витгенштейну, который потерял руку на войне, и от всей души восхищаюсь мужеством, благодаря которому он смог разработать технику для одной руки. И все же я хочу, чтобы композиторы перестали писать для него концерты для одной руки или хотя бы навязывать их нам… Это просто невозможно, композитор не только мешает ему партией оркестра, учитывая ограничения пианиста, но и в работе самого пианиста руководствуется серией временных решений и подделок, что быстро утомляет. Этот концерт, конечно, не поможет тающей репутации Равеля. С другой стороны, верно, что достойный сожаления физический недостаток господина Витгенштейна может наполовину спасти работу, поскольку концерт для одной руки будет, в силу своего характера, в худшем случае только наполовину так плох, как мог бы быть[373].

После трех суматошных месяцев в Америке Пауль, измученный, 2 февраля 1935 года вернулся в Вену. У него была всего неделя, чтобы подготовить новый концерт Франца Шмидта, премьера которого была намечена с Венским филармоническим оркестром как часть празднований в честь шестидесятилетнего юбилея композитора в Grosser Musikvereinsaal. Гермина слышала, как он занимается в комнате, и сообщила, что концерт ее мало заинтересовал: «Кажется, можно продолжать с такими композициями, которые слышишь сегодня. Стыдно, что он не может заказать в наши дни что-то действительно хорошее»[374]. Пауль придерживался другого мнения. «Мне кажется, первая и вторая часть — по-настоящему великая музыка»[375], — писал он другу Дональду Фрэнсису Тови. Третья часть показалась ему слишком легковесной, так что он внес некоторые изменения, чтобы обогатить ее; композитор одобрил, и концерт имел ошеломительный успех — возможно, самый большой успех во всей его карьере. Шмидт сам был за пультом, в программе были только его его произведения, состоялась премьера его шедевра, Четвертой симфонии; рецензии в четырнадцати немецкоязычных газетах восхваляли концерт и вдохновенное исполнение Пауля. После концерта Равеля, американского турне и нынешнего высоко оцененного достижения карьера Пауля, несмотря на множество падений, достигла еще одного пика. В то же самое время его личная жизнь снова оказалась на краю серьезного кризиса.

51

Дальнейшие сложности

Когда сорокасемилетний Пауль поднимался на борт Majestic в Шербуре, отправлявшегося в Нью-Йорк 24 октября 1934 года, он не знал, что одна из его учениц, привлекательная брюнетка, восемнадцатилетняя, почти слепая поклонница Бетховена, беременна от него.

Хильда была дочерью Франца Шания, пианиста-любителя, умевшего играть на цитре, католика левого крыла, который некогда работал на большой пивоварне в Швехате недалеко от Вены, потом — санитарным инспектором Венских городских трамвайных линий. Возможно, он был главой небольшого подразделения, хотя это не точно. В любом случае, он считался nicht standesgemäss (не подходящего класса) в семье Пауля, рассматривавшей его как скромного кондуктора. «Strassenbahn Kontrollor — человек, который проверяет билеты — очень, очень маленький человек»[376], — вот как позже о нем говорил Джи Стонборо. После Первой мировой войны, где голова герра Шания застряла между пушкой и скалой в битве при Изонцо, он стал убежденным социалистом и его мучили страшные депрессии. Его жена Стефания, секретарша лесозаготовительной компании, тоже была подвержена депрессиям. Она ушла от мужа в 1933 году, и ходили слухи, что она покончила с собой в январе 1936 года. Хильда росла со старшей сестрой Кете сначала в Раннерсдорфе, а потом в муниципальной квартире в одном из новых социалистических экспериментов «Красной Вены» на Гайшлегергассе в 15-м районе.

В пять лет вследствие кори и дифтерии зрительный нерв Хильды был поврежден; зрение ухудшилось и продолжало ухудшаться до тех пор, пока она совсем не ослепла. Когда Пауль с ней познакомился, она была слабовидящей, но так умело это скрывала, что он даже не догадывался о ее проблемах. Позже, когда зрение значительно упало, она все еще могла смотреть людям в глаза, уверенно играть на фортепиано и живо передвигаться по дому, не натыкаясь на вещи. Гости часто не знали о ее слепоте. Некоторые даже считали, что она притворяется. Из-за слабого зрения она пристально смотрела большими темными глазами в лица людей. Мужчины находили это привлекательным, так же как поколением раньше Малер, Цемлинский, Климт, Кокошка, Верфель и Гропиус уступили чарам Альмы Шиндлер, «самой прекрасной девушки в Вене»: легкая глухота вынуждала ее внимательно смотреть на губы мужчин, когда они говорили.

Осенью 1934 года Хильда поступила на курс фортепиано в Новую венскую консерваторию. Пауль мечтал учить старших студентов после успеха с другом Людвига Рудольфом Кодером в июне 1929 года. График его выступлений был напряженным, а ему никогда не удавалось справиться с нервами. Он не умел отдыхать, нужна была хоть какая-то работа, чтобы заполнить часы между репетициями и выступлениями. С 1932 года он работал, без гонорара, музыкальным критиком-ассистентом в Neues Wiener Journal. Редактору приходилось временами обуздывать его несдержанные обзоры, но тот факт, что он никогда не выставит счет за свои услуги, делал его привлекательным работником.

И хотя Пауль презирал критиков, теперь, восхищаясь Лешетицким и Лабором, он мог поставить «великих учителей» на равных с «великими исполнителями», а позанимавшись с Рудольфом Кодером, он взял несколько частных учеников. В октябре 1930 года его приняли, при содействии Франца Шмидта, на неоплачиваемое место в Высшей школе музыки. Эрих Корнгольд посоветовал ему написать заявление на прием в штат:

Я потерял правую руку на войне и вынужден стать исключительно леворуким пианистом; и так я несколько лет давал концерты и у нас, и за границей. Мне пришлось кое в чем изменить стандартную технику игры, которую преподал мне Лешетицкий, но тем не менее я верю, что могу с успехом учить студентов, у которых две руки…[377]

Франц Шмидт предупредил Пауля, что в академии хватает преподавателей фортепиано, и ему, скорее всего, откажут. На собрании профессорско-преподавательского состава было записано: «И советник доктор Маркс, и профессор Майрекер ссылаются на замечательный музыкальный талант Витгенштейна (с чем согласился ректор) и на его уже доказанные преподавательские способности, однако другие предупреждают о нервозности, которая почти граничит с болезнью»[378].

Как и ожидалось, Паулю отказали, но через год его приняли на неоплачиваемый пост преподавателя фортепиано в Новую венскую консерваторию, частное образовательное музыкальное учреждение, снимавшее несколько классных комнат у Общества друзей музыки (Gesellschaft der Musikfreunde), знаменитого венского музыкального общества, в Musikverein на Химмельпфортгассе. По общему мнению, Пауль был необычным учителем. Он не позволял студентам уходить на каникулы, и когда Консерватория закрывалась, требовал, чтобы они приходили на уроки в Пале или, летом, в его дом на Нойвальдэгг. «Я люблю преподавать, — говорил он. — Когда у меня есть одаренный ученик, я по-настоящему счастлив»[379]. Он не таскал учеников за волосы и не давал им затрещин, как Людвиг, но часто терял самообладание. Если они ошибались, Пауль мог смахнуть их руки с клавиатуры, когда они играли, или выбросить и разорвать ноты. Чаще всего он ругал за то, что они делают ошибки, которые уже научились исправлять. Одна ученица вспоминала:

Во время урока и пока вы играли, учитель всегда бродил туда-сюда по огромному залу. В Нойвальдэггском Пале, прекрасном летнем доме, он мог выйти прямо в Венский лес и пропасть. Можно было подумать, что он ушел и не слышит, но стоило допустить малейшую небрежность, и он мог нагрянуть, как гром и молния, с перепачканными ботинками. Он не переживал по поводу грязных ботинок, совсем не замечал этого[380].

Большая часть времени уходила на правильную постановку пальцев, и ученику надо было сидеть тихо, пока Пауль закрывал глаза, и культя его руки дергалась, пока он думал. Он все еще чувствовал пальцы правой руки и мог разработать наилучшую их постановку и представить, как они движутся по клавишам. Чтобы выбрать новый этюд, учеников просили играть с листа басовую линию, пока Пауль играл партию правой руки левой рукой — и потом то же самое наоборот. Может быть, именно во время этого упражнения он соблазнил Хильду Шания. Позднее Хильда вспоминала, что Гермина сидела как безмолвная дуэнья на некоторых уроках, но она не могла присутствовать все время.

Помня, к чему привело вмешательство Гретль в историю с Бассией два года назад, Пауль был убежден, что на этот раз не надо никакого аборта, ребенок должен родиться, но ни сестрам, ни брату ничего знать не надо. Хильда переехала в квартиру в маленьком доме на Герстхоферштрассе с видом на Тюркеншанцплатц. Квартира была записана на имя ее отца, но арендную плату платил Пауль, он же нанял ей служанку. 24 мая 1935 года родилась их дочь, Элизабет — названная, очевидно, в честь покойной императрицы «Сисси», которую заколол анархист, когда она поднялась на борт парохода на Женевском озере в сентябре 1898 года. Можно подсчитать, что от первого официального урока Хильды до неформального общения прошло совсем немного времени. Она стала студенткой Консерватории осенью 1934 года, а ребенка родила в конце мая 1935 года. Элизабет была зачата вскоре после первого урока у Пауля.

Тайну Хильды и ее дочери держали за семью замками. О ней знали только слуги Витгенштейна, но их хорошо обучили держать язык за зубами. Обычно по вечерам шофер вез Пауля на виллу Хильды на Герстхоферштрассе и обратно. Он не спрашивал, куда ехать, все было известно и так. Через месяц после рождения Элизабет Хильда играла сонату Бетховена на концерте учеников Пауля в Консерватории, но потом она, кажется, бросила заниматься и отказалась от амбиций выступать на публике. Не прошло и двух лет, как 10 марта 1937 года родилась вторая дочь, Иоганна. Тайна продолжала оставаться тайной.

Отца Хильды вся эта история не радовала. Франц Шания, угрюмый и замкнутый, с тяжелым характером, кипел от ярости: он был на три с половиной года младше Пауля и всей душой его ненавидел. Он не простил его за то, что тот соблазнил и обрюхатил его дочь и отказался на ней жениться, а позже — за то, что не купил ему хороший дом в Вене. Он всегда иронично называл его «герр Граф». Пауль, в свою очередь, избегал общения с семьей Хильды.

52

Напряжение нарастает

Впечатление, которое Людвиг производил на мужчин и женщин, продолжало перевешивать их беспокойство о том, что они не могут понять его философию. Марга впервые его увидела, когда они с Паулем поднимались по лестнице, отделявшей холостяцкую часть Пале от главной. Людвиг появился в засаленной, промасленной форме, он нес в чулке кларнет, и все же он ей показался «невероятно привлекательным. У него шея греческого бога, он выглядел свежо, волосы развевались как языки пламени, а взгляд голубых глаз был глубок и серьезен»[381]. Это описание походит на еще одно, слегка отдающее гомосексуальностью, которое приводил студент-философ, позднее — знаменитый буддийский мыслитель Джон Нимейер Финдли:

В сорок лет [Людвиг Витгенштейн] выглядел двадцатилетним юношей, был красив как бог, что в Кембридже всегда было важно… как Аполлон, воплотившийся из статуи, или, может быть, как норвежский бог Бальдр, голубоглазый и светловолосый… его окружала невероятная атмосфера, что-то по-философски святое и одновременно очень далекое и беспристрастное: он был философ-солнце… чай, который с ним пьешь, на вкус как нектар[382].

В 1933–1935 годах Людвиг — нервничая, заикаясь, потея как пророк Мухаммед, когда он провозглашал Коран в Медине — диктовал две философские книги своим студентам в Кембридже. Они известны как «Голубая» и «Коричневая» книги. Как признавал сам Людвиг: «Думаю, их очень трудно понять»[383]. Для маленькой, но пылкой группы учеников в Кембридже Людвиг был Богом. То, что они его не понимали, мало их волновало, им было важно находиться рядом, входить во внутренний круг и наблюдать процесс его мышления. Его лекции были исключительными событиями, к которым допускались только избранные, и на «Голубую» и «Коричневую» книги, ходившие по рукам, смотрели с тем же почтением и мистическим благоговением, как на апокалиптические евангелия, тайком передававшееся под тогами древних христиан в период римского упадка.

Пауль, вероятно, не знал, что Людвига среди философов в Кембридже полагают богоподобным, не знал и того, что тот какое-то время жил с Фрэнсисом Скиннером, который был младше Людвига на двадцать три года, но в любом случае это было не важно. Он не был пуританином. Когда они изредка встречались, то хорошо ладили. В письмах в то время они в основном перешучивались: посылали друг другу вырезки из газет, забавные, по их мнению, картинки и статьи. Пауль отправлял Людвигу венские деликатесы, которых не было в Англии, а однажды переслал письмо от жены третьесортного композитора, Макса Оберляйтнера, призывавшей его внести вклад в поваренную книгу любимых рецептов композиторов, которую она составляла. Пауль не решился признаться, что больше всего он любит щедро посыпанную перцем яичницу-болтунью, а вот Людвиг набросал шуточный ответ («С наилучшими пожеланиями от доктора Людвига Витгенштейна»[384]), где он спрашивал фрау Оберляйтнер, может ли он как философ внести вклад в ее антологию, ведь «разве философия не музыка, и разве музыка не философия?» «Мое любимое блюдо, — добавил он, — помидоры с майонезом… Если вы окажете мне честь, включив меня в вашу книжечку, пожалуйста, укажите мое полное имя, я не желаю, чтобы меня спутали с пианистом, Паулем Витгенштейном, который может войти в ваш Пантеон, но с которым я вообще никак не связан».

Хорошие отношения между братьями сохранились из-за негласного уговора никогда не обсуждать политику или философию, поскольку они придерживались кардинально противоположных точек зрения по обеим темам. Пауль, страстный поклонник Шопенгауэра, считал ту ветвь лингвистической философии, которой занимался Людвиг, полной чушью. Как и все австрийцы того времени, разделившиеся на ультраправое и ультралевое крыло, Пауль и Людвиг стояли на противоположных полюсах политического спектра.

Некоторые студенты Людвига в Кембридже считали его сталинистом. «Важно, — писал он о сталинской России. — что у людей есть работа… Тирания не вызывает у меня негодования»[385]. В 1933 году он начал брать уроки русского языка, и через два года решил, что хочет жить в Советском Союзе с Фрэнсисом Скиннером. Предполагали, что в Кембридже его завербовали в советские шпионы, и хотя доказательства неубедительны, близкие связи с многими известными коммунистами и коммунистическими агентами долго считались подозрительными. В 1935 году друзья организовали Людвигу встречу с Иваном Майским в посольстве в Лондоне, и ему удалось убедить советского посла дать ему въездную визу. За три недели пребывания в Советском Союзе в сентябре он попытался устроиться рабочим в колхоз, но, как говорится в одном источнике, «русские сказали ему, что его собственная работа — полезный вклад и ему следует вернуться в Кембридж»[386]. Вернувшись, он отметил: «Там можно жить, но только если все время осознаешь, что нельзя говорить то, что думаешь»[387]. Но одного этого было мало, чтобы разубедить его. «Я коммунист в душе»[388], — сказал он своему другу Роланду Хатту, и несколько лет продолжал лелеять идею эмиграции в Советский Союз.

Политические предпочтения Пауля, напротив, склонялись вправо. Он поддерживал австро-фашистский Хаймвер, армию молодого сумасбродного аристократа принца Эрнста Рюдигера фон Штаремберга, секретно финансируя его кампанию диктатуры Хаймвера. Он платил за огромные плакаты на билбордах, расставленных по всей Вене, за рекламу в газете, в которой патриотичных австрийцев поощряли поддержать принца после Rote Aufstand («Красного мятежа») в феврале 1934 года. Он также оплатил санаторий для командира военизированной группы принца Штаремберга, майора барона Карла Бебенбурга.

Австрийская экономика воспряла в середине 1920-х годов, когда крону заменил шиллинг по курсу 1:10 000, но оставались высокий уровень безработицы и чрезвычайно неустойчивая политическая обстановка, постоянно проверяемая на прочность существованием нескольких частных армий. Левым был Republikanische Schutzbund (Республиканский союз обороны) под руководством социал-демократов, справа — Frontkämpfer (Союз фронтовиков), который в конце концов влился в Heimwehr (Союз защиты родины). Как и все эти оппозиционные военизированные силы, быстро росла и нелегальная армия нацистов в коричневой форме, которые хотели объединить Австрию с Германией в пангерманский антисемитский Рейх под руководством Адольфа Гитлера, также расширялись вооруженные марксистские группы, пытавшиеся разжечь коммунистическую революцию среди рабочих.

Яростные схватки между оппозиционными силами были неизбежны и случались часто. В январе 1927 года жертвами перестрелки между Schutzbund и Frontkämpfer в Шаттендорфе, в Бургенланде, стали мужчина и ребенок. Когда ответственных за произошедшее, военизированную группу Frontkämpfer, оправдали в суде, разозленные левые вышли на демонстрацию, и на Рингштрассе было убито 89 человек и 600 ранено, а здание Министерства правосудия пылало. Стонборо были на загородной вилле, когда все это случилось, и переживали, что красные городки Стейрермюль в нескольких километрах к северу и Эбензее к югу могут организовать «захват» и взять Гмунден силой.

В мае 1932 года низкорослый, но харизматичный деятель правого крыла по имени Энгельберт Дольфус, прозванный «Миллиметтерних», стал канцлером Австрии, возглавив погрязшее в раздорах коалиционное правительство. Он хотел сделать Австрию процветающий, вывести ее из Великой депрессии, сдержать угрозу гитлеровского национал-социалистского движения, с одной стороны, и агитацию марксистов — с другой. Через восемь месяцев на демократических выборах канцлером Германии выбрали Гитлера. Зная, что главная цель берлинского фюрера — объединить Германию с Австрией, канцлер Дольфус немедленно объявил чрезвычайное положение и распустил австрийский парламент, объявив собственный авторитарный австрофашистский режим. Гретль написала сыну Томасу, что переход от демократии к диктатуре совершился безболезненно, и рассказала шутку про Дольфуса, которая ходила в то время по Вене: «Произошел несчастный случай: он упал с лестницы, когда собирал клубнику»[389]. Вскоре Дольфус основал Ständestaat и запретил национал-социалистов, коммунистов и все шутки о своем росте.

В феврале 1934 года частная армия Хаймвера принца фон Штаремберга помогла правительству Дольфуса уничтожить левых — запрещенный уже социалистический Schutzbund. 12 февраля обыски помещений социалистов в Линце привели к яростным схваткам между военными группировками левых и правых, которые быстро распространились по Вене, Гратцу, Юденбургу и другим городам. В столице вооруженные члены Schutzbund забаррикадировались в нескольких городских Gemeindebauten (жилых домах, принадлежащих совету), самый известный из которых, километровой длины Карл-Маркс-Хоф, прозванный «Рингштрассе пролетариата», подвергся тяжелому артиллерийскому обстрелу. Социалисты были окончательно разбиты; но военные действия, которые велись несколько дней и стоили многих жизней, все еще заставляли правых беспокоиться из-за угрозы восстания коммунистов. Антон Гроллер, поверенный Витгенштейнов в вопросах бизнеса, посоветовал им принять гражданство Лихтенштейна, чтобы сохранить состояние семьи, если власть захватят социалисты, но Пауль отказался, сказав, что он «австриец сердцем и душой»[390] и с презрением относится к тем, кто меняет гражданство исключительно по финансовым причинам. Его зять, муж Хелены Макс Зальцер, доверенное лицо в управлении зарубежными активами, выразил опасения, что приняв гражданство Лихтенштейна, он может упустить часть охотничьего сезона в Хохрайте, и потому от идеи господина Гроллера полностью отказались.

В первый день восстания Пауль ходил по магазинам в центре Вены, не зная о беспорядках в городе, но его двадцатидвухлетний племянник, Джи Стонборо, вступивший в Wiener Freiwilligen Rettungsgesellschaft (Венское добровольное общество спасения), весь день трудился носильщиком на скорой и был очень расстроен видом окровавленных агитаторов на Флоридсдорфском мосту. За работу его наградили медалью, которую к его груди приколол самолично принц Эрнст фон Штаремберг.

Штаремберг вступил в Хаймвер в молодости, в 1920 году записался в гитлеровское национал-социалистическое движение, а в ноябре 1923 года принимал участие в провалившемся Пивном путче. Вскоре после этого он разочаровался в нацистах и вернулся в Австрию. В 1930 году он стал главой Хаймвера, в который вбухал почти все свои доходы (от 18 имений) и вскоре обанкротился, но благодаря пожертвованиям Пауля, Фрица Манди (торговца оружием), Бенито Муссолини (итальянского диктатора) и других австрийских миллионеров, продолжал контролировать Хаймвер, состоявший из 20 000 человек, будто это была его личная армия. В политике он был главным соперником Гитлера. «Фашизм в Австрии представляет Хаймвер и ничто больше, — говорил он. — Поэтому партия нацистов в Австрии лишняя»[391].

В 1933 году он объединил свои силы с так называемой христианско-социальной партией Дольфуса, сформировав Vaterländische Front (Отечественный фронт). Его политические акции, антимарксистская риторика, приветствие Front heil! и символ Kruckenkreuz («Крест-молот») в белом круге на красном фоне во многом перекликались с национал-социализмом Гитлера. Их партии были фашистскими и антидемократическими, но лидеры яростно боролись друг с другом. Гитлер называл Штаремберга «предателем», а принц называл Гитлера «лжецом, руководящим коричневым отребьем». Антисемиты, изгнанные из армии Штаремберга, обычно присоединялись к национал-социалистам, а Хаймверу оставалась поддержка австрийских патриотов (бывших солдат, ветеранов войны, аристократов и католиков), которые боролись за независимую Австрию и мечтали о восстановлении Габсбургской монархии. Принц фон Штаремберг говорил в речи:

У нас много общего с немецкими нацистами. Мы враги демократии, и у нас есть общие идеи по поводу экономических преобразований, но мы в Хаймвере стремимся к независимости Австрии и поддерживаем католическую церковь. Мы против преувеличенных расистских теорий нацистов, как и их планов полуязыческой немецкой национальной религии[392].

С крушением основного ядра марксистского социалистического сопротивления в феврале 1934 года Штаремберг и Дольфус смогли сосредоточить свои усилия на сопротивлении угрозе Гитлера, который тайно вооружал и финансировал австрийских нацистов, чтобы дестабилизировать правительство. Несколько месяцев они взрывали общественные здания, железнодорожные линии и электростанции и взяли ответственность за несколько убийств и линчеваний. Гермина написала Людвигу через несколько дней после социалистического восстания: «Кто знает, что принесет будущее? Мы ведь, по сути, заставили замолчать только одну враждебную партию; другая — национал-социалисты — жестоки и враждебны как никогда. Что нам делать с ними? Может ли такое быть, чтобы война до победного конца закончилась хорошо?»[393]

25 июля Гитлер посетил постановку вагнеровского «Золота Рейна» на Байрёйтском фестивале со своей подругой, Фриделиндой Вагнер, внучкой композитора. После выступления один из его помощников сообщил, что план австрийских нацистов убить Энгельберта Дольфуса выполнен успешно. Банда нацистов, одетых в форму австрийской армии, ворвалась тем вечером в Федеральную канцелярию и застрелила крошечного австрийского канцлера в горло практически в упор. Его оставили истекать кровью до смерти. По словам Фриделинды Вагнер, Гитлер, уже взбудораженный оперой, «не мог стереть с лица удовольствие»[394], когда узнал эту новость.

Но, к сильному раздражению Гитлера, после попытки государственного переворота национал-социалистическое правительство в Вене не установилось. Государственные войска скоро восстановили контроль над зданием, несколько заговорщиков были повешены, и скоро к власти пришел новый канцлер, невзрачный адвокат по имени Курт фон Шушниг. План Гитлера объединить Австрию с Германией был далек от завершения. Четыре года он продолжал играть в кошки-мышки с Шушнигом, и кульминацией стала позорная уступка последнего весной 1938 года. 12 февраля Гитлер пригласил Шушнига на личный разговор в свое горное пристанище, Бергхоф, расположенное высоко над Берхтесгаденом, на немецкой границе, с великолепными видами на Австрию. Когда Шушниг прибыл на границу, ему сообщили, что Гитлер пригласил на встречу несколько своих генералов. Оглядываясь назад, он мог отказаться от встречи или хотя бы настоять, чтобы присутствовали и австрийские генералы, но не сделал ни того, ни другого. Во время накаленных переговоров Гитлер его оскорблял, унижал, угрожал ему и в итоге заставил подписать соглашение, где говорилось, среди прочего, что австрийский канцлер уволит своего начальника штаба и изменит структуру кабинета, чтобы назначить на ключевые позиции несколько указанных нацистов. Гитлер отдельно требовал, чтобы министром внутренних дел, отвечающим за безопасность страны, назначили австрийского нациста Артура Зейсс-Инкварта.

Испугавшись полномасштабного вторжения, Шушниг капитулировал. Он теперь едва ли контролировал новое немецкое марионеточное правительство, и его позиция ослабла до такой степени, что у него не было иного выбора, кроме как обратиться к стране. Плебисцит был назначен на 13 марта, люди должны были голосовать за или против независимой Австрии. Из выборов исключили граждан младше 24 лет на том основании, что они скорее всего захотят аншлюса. Гитлер возмутился и перебросил войска к австрийской границе. Он отправил Шушнигу ультиматум, требуя немедленного аннулирования референдума и полной передачи власти австрийским национал-социалистам. Шушниг тем же вечером подал в отставку, и в последовавшем хаосе нацистская фракция захватила Министерство внутренних дел, которое контролировало полицию. Австрийский президент Вильгельм Мик-лас один выступил против гитлеровского приказа назначить Зейсс-Инкварта австрийским канцлером. Немцы, с нетерпением ожидавшие результата, опубликовали фальшивую телеграмму, якобы посланную австрийским правительством, с просьбой о немецкой военной помощи, после чего Гитлер — заявив о своей моральной ответственности — подписал приказ ввести войска. Президент Миклас, поняв, что игра окончена, нехотя подписал приказ, назначив Зейсс-Инкварта канцлером.

Пока все это происходило, Гретль Стонборо находилась в Атлантическом океане со своей служанкой Элизабет Фаустенхаммер на борту парохода Manhattan, следующего в Нью-Йорк. Дела у нее шли из рук вон плохо. Гретль чувствовала себя обнищавшей, и ей отчаянно нужно было продать свою коллекцию произведений искусства. Перед отъездом в Нью-Йорк она приказала упаковать большую часть коллекции в опечатанные ящики и отправить на склад ожидания перевозки в Вене. Управление по наследию выдало ей лицензию на экспорт, и в Нью-Йорке она собиралась организовать продажу картин, как только они прибудут. 18 марта, к тому времени, когда корабль прибыл в порт, страны, где она родилась, больше не было — не Австрия, а Остмарк, провинция Германского рейха. Если слухи об аншлюсе Гитлера до нее не дошли на корабле, она точно прочла обо всем в газетах в день прибытия. «Войска Рейха хлынули в Австрию»[395], — гласил заголовок на первой полосе New York Times в тот день. В статье приводились цитаты из речи фельдмаршала Германа Геринга: «Поднимается Великий Германский Рейх. Семьдесят пять миллионов немцев объединились под знаком свастики. Исполнилась тысячелетняя мечта немцев»[396].

Чего Гретль не могла прочитать в нью-йоркских газетах, так это новостей о том, что новый режим отозвал ее лицензию на экспорт, и опечатанные ящики с картинами вернулись в ее современный прямоугольный дом на Кундмангассе.

Часть IV

Присоединение и увядание

53

Патриот в беде

11 марта 1938 года — в «самый длинный день в Австрии» — войска немецкой 8-й армии выстроились вдоль северной границы Австрии и Германии, нервно дожидаясь приказа начать операцию «Отто». Они не знали, какое сопротивление встретят, когда они перейдут границу с Австрией, но с радостью обнаружили, что в городах и весях по всей стране в знак приветствия развернуты свастики. Артур Зейсс-Инкварт, который официально станет канцлером Австрии только утром 12 марта, руководил внутренними делами, так что полицейские силы национал-социалистов, сотрудничавшие с агентами Генриха Гиммлера, получили полную свободу действий в подготовке немедленной мобилизации немецкого вермахта. Любую потенциальную угрозу сопротивления нужно было нейтрализовать до того, как войдут немецкие войска. В Вене начались аресты. Австрийцев, подозреваемых в преступном патриотизме, сажали и депортировали. В первую волну на допросы вызвали 76 000 человек, а еще 6000 из тех, кто, по слухам, поддерживал австрийскую независимость или референдум Шушнига, уволили из правительства, системы образования и других секторов государственной службы.

Хаймвер принца Эрнста фон Штаремберга и Отечественный фронт стали главными целями, они скорее всего могли оказать военное сопротивление вермахту. Штаремберг проскользнул через границу в Швейцарию со своей женой-еврейкой, актрисой Норой Грегор; Эмиль Фей, бывший глава венского Хаймвера, по слухам, застрелился — хотя есть свидетельства, что его убили, — в то время как друг Пауля, принц Франц Виндишгрец, адъютант Штаремберга, бежал во Францию. Курт фон Шушниг проигнорировал совет бежать из страны и был помещен под домашний арест в Вене. В 1941 году его интернировали в концентрационный лагерь в Заксензхаузене; ходили ошибочные слухи, что он стал свидетелем того, как его пятнадцатилетнего сына лагерные охранники забили до смерти, когда его самого приняли в «команду смерти», хоронившую тела нескольких тысяч русских военнопленных, убитых гитлеровским Schutzstaffel, или СС.

О связях Пауля с Хаймвером, возможно, агентам нацистов было известно. Он оказывал финансовую помощь тайно, но бумажный след из штаб-квартиры Хаймвера в Вене или из дворца Штаремберга в Ваксенберге возле Линца без труда мог привести к нему. В любом случае, Пауль никогда не скрывал патриотических взглядов, так что любой информант мог рассказать об этом полиции. 11 марта, за день до вторжения немцев, Пауля арестовали, допросили в полиции и уволили с поста преподавателя музыки в Консерватории. Против него не выдвигали уголовных обвинений. Пауля выпустили под поручительство, и, вероятно, за ним следили. Возможно, его вынудили присягнуть нацистам, хотя трудно себе представить, чтобы он сделал это по доброй воле. Ему приказали повесить большой флаг со свастикой на Пале Витгенштейн. Одна из его учениц, Эрна Оттен, вспоминает, как ехала однажды на велосипеде на его урок. На Рингштрассе проходила громкая нацистская демонстрация, и ей пришлось съехать с шоссе. Когда она добралась до Пале, то увидела, что над зданием развевается свастика. Пауль был полон боли и раскаяния: «Когда я вошла в комнату, учитель извинился. До сих пор вижу, как он стоит передо мной, положив руку на сердце. Он сказал, что не мог поступить иначе, они бы его тут же арестовали»[397].

11 марта, за день до увольнения, Пауль получил рекомендательное письмо от своего начальника в Консерватории, Йозефа Райтлера, и через неделю перевел его на английский у официального «присяжного переводчика» австрийского суда, Томаса Х. Раша:

Я пригласил Пауля Витгенштейна в Новую венскую консерваторию в 1931 году, и до сего дня он с исключительным успехом вел старшие классы по фортепиано в этом учреждении, постоянно получая признание и одобрение общественности.

Однорукому пианисту приходится бороться со многими предрассудками. Пауль Витгенштейн, которому величайшие из живущих композиторов посвятили свои работы, написанные специально для левой руки, блестяще преодолел эти предрассудки благодаря выдающимся творческим и педагогическим способностям наряду с большой серьезностью, чувством ответственности и энергичностью. В классе Консерватории ему неизбежно приходилось проверять свои способности и на посредственных учениках. Гораздо более примечательны результаты его индивидуалистического метода обучения. В этой связи специального упоминания следует удостоить одну из особенных черт Пауля Витгенштейна: столь редкий в наши дни идеализм. И на концертной площадке, и в классной комнате этот прекрасный идеализм стал его путеводной звездой.

В тягостный час расставания я исполняю повеление моего сердца и подтверждаю величие музыканта и достоинство человека.

(подпись): Профессор Йозеф Райтлер[398]

Незадолго до рассвета на следующее утро после того, как профессор Райтлер написал это рекомендательное письмо, немецкие войска перешли границу. Гитлер хлопнул по бедру, воскликнув: Jetzt geht’s los! («Ну, пойдем!»), и тем самым дал зеленый свет операции «Отто». Солдаты продвигались осторожно, пальцы замерли на спусковых крючках, но вскоре они расслабились, обнаружив, что австрийские пограничники дезертировали со своих постов и любезно демонтировали заграждения, прежде чем уйти. Во время операции не раздалось ни одного выстрела, и вместо ожидаемого сопротивления немецкую армию в Австрии встретили улыбки, радость и веселье, приветствия Heil Hitler! и на пути в Вену развернулись тысячи знамен со свастикой.

В 15:50 Гитлер пересек границу в месте своего рождения, Браунау-ам-Инн. Австрия формально все еще была независимой, Зейсс-Инкварт был канцлером, Вильгельм Миклас — президентом, так что да будет известно: фюрер входит в страну не как герой-завоеватель, а просто «навестить могилу матери». Впрочем, теплое приветствие, особенно от добрых граждан Линца, придало ему смелости, и через два дня его действия уже называли не эвфемизмом аншлюс (присоединение), а более очевидным Machtübernahme (захват власти). Кардинал Иннитцер, глава австрийской католической церкви, который неделей раньше заявил: «Как австрийские граждане мы выступаем и сражаемся за свободную и независимую Австрию», теперь сердечно приветствовал Гитлера и приказал задрапировать все церкви флагами со свастикой и приветствовать нацистского героя звоном колоколов. На следующий день демагогии Гитлера на Хельденплац в Вене восторженно внимали 200 000 сторонников-австрийцев, а через месяц на официальном референдуме (в котором запретили принимать участие евреям, социалистам и австрофашистам), 99,73 % населения высказалось за присоединение.

Фюрер пообещал австрийцам бесплатные каникулы для детей и дешевые праздники «Силы через радость» для рабочих; он обещал денег на радиоприемники, чтобы они могли слушать его речи, денег на быстрые дороги и денег, чтобы избавить их от безработицы. Это были вдохновляющие и счастливые времена для большинства австрийцев. Новость, что Гитлер отменил референдум Шушнига 13 марта, не дошла до отдаленного селения Тарренц вовремя. В неведении жители пошли на него, единогласно проголосовав за независимость Австрии. Меньше чем через месяц 100 % электората Тарренца пересмотрели свое решение в пользу аншлюса.

Впрочем, радость не была всеобщей. Социалисты, австрофашисты и масоны подвергались гонениям, как и евреи, особенно уязвимые перед погромами. Их магазины разбивали, заколачивали или размалевывали красной краской, владельцев заставляли продавать их арийцам. Одна бандитская шайка в Пратере вынудила евреев есть траву, как коров, на четвереньках, других заставили вылизывать улицы или отмывать общественные уборные молитвенными покрывалами, а толпы австрийцев собирались вокруг поглумиться. 17 марта Рейнхард Гейдрих, впоследствии один из главных архитекторов Холокоста, приказал арестовать «тех национал-социалистов, кто в последние несколько дней позволил себе совершенно недисциплинированно начать крупномасштабные нападения на евреев»[399], но это ничего не дало, а официальная дискриминация, лишавшая евреев права на гражданство, только подогревала огонь жестокости против них.

Утверждается, что в первые дни аншлюса около 500 евреев совершили самоубийство. Гораздо больше бежало из страны; но большинство отказались верить, что антисемитское законодательство, закрепленное Нюрнбергскими законами 1935 года, можно применить в городе с таким большим и интегрированным еврейским сообществом, как Вена. Рано или поздно, думали они, нацисты отменят свои правила и сосредоточатся на чем-то более актуальном. Никто не мог предсказать безжалостной эффективности образованного вскоре городского Центрального учреждения по эмиграции евреев под ревностным командованием оберштурмфюрера СС Адольфа Эйхмана. Первые антисемитские декреты были введены в действие в Вене 12 марта (в день аншлюса), а 28 мая вступили в действие Нюрнбергские законы (задним числом, с 13 марта). Изначальный план Гитлера — лишить евреев избирательных прав, убрать их с ключевых постов в прессе, политике, праве, на государственной службе и в искусстве, запретить сидеть на скамьях в парках и так далее — имел целью сделать жизнь австрийских евреев в Рейхе такой невыносимой, чтобы они покинули страну по своей воле. Но исполнить такой план было гораздо сложнее, чем могли предположить Гитлер или кто-либо еще из его партии, и не только потому, что аншлюс снова возложил на немцев ответственность за евреев, которые с 1933 года бежали из Германии в Австрию; просто многие евреи — жители страны не могли или не хотели эмигрировать, а тысячи остальных цеплялись за надежду, что ограничения и преследования против них смягчатся или через какое-то время их отменят. По некоторым данным, за шесть месяцев из Остмарка эмигрировало 45 000 евреев. Гиммлеру нужно было срочно найти способ избавиться от оставшихся 150 000.

За три года все евреи из Рейха еще не эмигрировали, и Гитлер сгорал от нетерпения. «Евреи должны покинуть Европу»[400], — напоминал он Гиммлеру и начальнику штаба полковнику Цейтцлеру за обедом.

Когда думаю об этом, понимаю, что я необычайно милосерден. Во время папского правления в Риме с евреями обращались плохо. До 1830 года восемь евреев каждый год провозили по римским улицам на ослах. Я всего лишь сказал, что евреи должны уйти. Если они при этом сломаются, ничем не могу помочь. Если же они не захотят уйти добровольно, я вижу только один выход: полное уничтожение.

Однажды утром в конце марта Пауль вошел в комнату к Гермине, белый как полотно, и сказал: Wir gelten als Juden («Нас считают евреями!»)⁵. Витгенштейны вдруг обнаружили, что теперь и на них распространяются все антисемитские ограничения и запреты нового национал-социалистского режима. Паулю, которого уже и так отстранили от работы в Консерватории за патриотический пыл, теперь запретили преподавать в государственных учреждениях и выступать на публике в пределах Рейха. Вскоре нацистский взгляд упадет на Профессиональный институт для мальчиков, организованный Герминой. Во время урока в класс ворвется, размахивая свастиками, отряд мужчин в форме и прикажет эвакуировать помещение к 16:00, поскольку здание требуется для учебного центра Гитлерюгенда. Вскоре нацисты нашли и Хильду Шания и двоих ее детей, спрятанных в квартире на Герстхоферштрассе, 30, и узнали о ее связи с Паулем. Сами дети являлись достаточным доказательством, что еврей, отец Элизабет и Иоганны, виновен в Rassenschande (осквернении расы), как говорилось в пункте 2 Нюрнбергского закона о защите немецкой крови и немецкой чести: «Половая связь между евреями и государственными подданными немецкой или родственной крови запрещена».

Но прежде чем эти серьезные угрозы возымели воздействие, Гермина и Пауль столкнулись с еще одним обвинением: они нарушали декрет фюрера от 12 марта, касающийся Reichsflaggengesetz, или Закона о государственном флаге Рейха, согласно которому евреям запрещалось демонстрировать символ свастики. По иронии судьбы ненавистный флаг, который гестапо под угрозой ареста заставило Пауля повесить на Пале, те же безумные власти приказали снять на том основании, что жильцы теперь евреи и не имеют права его поднимать.

54

Первые планы

Карл Люгер, венский мэр-антисемит рубежа веков, поставленный перед задачей определить, кого считать евреем, предложил броскую формулу: Wer ein Jud’ ist, bestimme ich («Я решаю, кто тут еврей»). Гитлер закрепил эту привилегию за собой, и иногда (хотя и редко) жаловал свидетельство об арийском происхождении евреям, которые ему нравились. Однако он настаивал на праве проверять каждое заявление лично, изучал фотографии и рекомендательные письма. В большинстве случаев все зависело от того, был ли еврейский предок по отцовской линии настоящим отцом, или арийский любовник жены наставил ему рога. В таких случаях требовалось заверенное подписью заявление, — именно на это пришлось пойти верному союзнику Гитлера, фельдмаршалу Эрхарду Мильху. Когда гестапо обнаружило, что его отец Антон Мильх — еврей, он попросил мать подписать заявление, где та клялась, что его настоящий отец — ариец Карл Бауэр, ее дядя.

Чтобы обладать полными гражданскими правами при новом режиме, каждому требовалось свидетельство о гражданстве Рейха, которое можно было получить, только доказав арийское происхождение. Но само по себе часто это бывало проблематично. Еврея делает евреем кровь или религия? Что если один из родителей по крови наполовину еврей, но воспитывался как христианин? Эту путаницу якобы решали Нюрнбергские законы от сентября 1935 года, в которых указывалось, что евреем надо считать того, у кого по меньшей мере трое еврейских дедушек и бабушек, или того, у кого двое еврейских дедушек и бабушек, если он сам состоит на момент 15 сентября 1935 года или после в браке с евреем или членом еврейского сообщества. Далее устанавливалось, что обращение в христианство еврейского дедушки или бабушки не меняло их расового статуса, и для закона он оставался евреем; но даже это не проясняло всех случаев, и в марте 1936 года «Союз неарийских христиан Рейха» выпустил брошюру с вопросами и ответами: «Что можно сказать о браке наполовину арийца с девушкой, у которой один арийский родитель, но при этом арийская мать обратилась в иудаизм, так что девушку растили еврейкой? Что можно сказать о детях от такого союза?»[401]

В общем хаосе система выдавала тысячи сюрпризов и аномалий. Многие понятия не имели о крови или вероисповедании бабушек и дедушек. Дальнейшие исследования показали, что в системе гораздо больше еврейской крови, чем нацисты надеялись или ожидали обнаружить. Когда они узнали, что в Иоганне Штраусе, «короле вальса», течет еврейская кровь, то просто стерли его запись из метрической книги. Похожие сложности возникли с предками жены Рихарда Вагнера и с Лоренцо да Понте, либреттистом Моцарта, так что пришлось предпринять специальные меры, чтобы не запрещать представления «Женитьбы Фигаро», «Дона Жуана» и вальса «Голубой Дунай», а Гитлер мог продолжать наслаждаться фестивалем Вагнера в Байрёйте в компании внучки композитора.

Многих активных членов нацистской партии ждала жестокая встряска, когда они узнавали, что по Нюрнбергским законам их самих считают евреями. Бездарная английская подруга Гитлера Юнити Митфорд писала своей сестре Диане о женщине по имени Ева Браун: «Оказалось, она наполовину еврейка. Разве не замечательно… Мне ее правда жаль: все, что у нее было, это Партия и ненависть к евреям»[402]. В другом письме мисс Митфорд написала о своем друге Хайнце, члене СС и «настоящем нацисте aus Überzeugung (по убеждению)», который внезапно обнаружил, что он тоже наполовину еврей, и его жена искала помощи у мисс Митфорд, чтобы обратить внимание Гитлера на сложившуюся ситуацию: «Конечно, бедный Хайнц был совершенно erledigt (разбит), когда это услышал, и хотел сразу застрелиться, что кажется мне лучшим выходом… Разве не ужасно для них, бедняжек. Должна признаться, я испытала ужасное потрясение, когда она мне сказала»[403].

Случай Витгенштейнов выглядел, бесспорно, совершенно ясным. Их воспитали христиане-католики. Оба родителя (Карл и Леопольдина) были воспитаны в христианской вере. Бабушка по матери, Мария Кальмус (урожденная Сталнер; 1825–1911) не имела еврейской крови и была католичкой, но ее муж, дедушка по матери, Якоб Кальмус (1814–1870) был по крови и воспитанию евреем. В 1832 году они с матерью обратились в католицизм. По отцовской линии их бабушка Франциска Фигдор (1814–1890) тоже была еврейкой — хотя ее крестили в христианскую веру во взрослом возрасте, а ее муж Герман Христиан Витгенштейн (1802–1878) был, как написано в свидетельстве о крещении 1839 года, «образован в еврейской вере». То есть трое из четырех бабушек и дедушек Витгенштейнов были евреями, и по Нюрнбергским законам они считались Volljuden (полными евреями).

По словам Гермины: «В близком кругу мы никогда не считали себя евреями»[404]. Вполне возможно, но они не считали себя евреями, поскольку их предки обратились в другую веру, а не потому, что в них не течет еврейская кровь. Еще до смерти отца Пауль питал глубокий интерес к семейной генеалогии и нарисовал семейное древо, показывающее, что он происходит от нескольких известных в венской еврейской общине фигур: здесь были линии судебного финансиста и главного раввина Самсона Вертхаймера (1678–1724) и известного банкира, агента имперского суда и торговца оружием Самуэля Оппенхеймера (1635–1703). Через эти связи также обнаружилось также родство с двумя великими еврейскими композиторами XIX века, Джакомо Мейербером и Феликсом Мендельсоном. В детстве Пауль с Людвигом собирались вступить в венский спортивный клуб. Когда они узнали, что туда допускают только арийцев, Людвиг предложил сфальсифицировать бланк заявки, но Пауль отказался. Их дядя Луис, когда его спросили о еврействе Витгенштейнов, c усмешкой ответил: «Pur sang!»[405]Он, конечно, был ярым христианским евангелистом. Когда в Англии стали обсуждать антисемитизм нацистов, Людвиг, полный раскаяния, стал в абсолютно неподходящее время встречаться с друзьями, чтобы сделать официальное признание. Он считал, что каким-то образом заставил их поверить, что происходит из семьи арийских аристократов, а сам все это время был евреем.

Так что кажется, что Витгенштейны с самого начала знали о своем еврейском происхождении и в известном смысле им гордились, но как семья, состоящая из трех поколений христиан, в 1938 году (если не гораздо раньше), когда дело доходило до вопроса: «Вы евреи?», они решительно это отрицали.

Людвиг был удивлен, когда до него дошли новости об аншлюсе, — он никогда не верил, что это случится. В то время он находился в Ирландии и немедленно вернулся в Кембридж, а там написал Паулю и Гермине, что в случае необходимости он тут же приедет в Вену. В то же самое время он предпринял меры предосторожности, попросив совета у своего друга, экономиста Пьеро Сраффы. Сраффа посоветовал ему не рисковать ехать в Австрию, поскольку власти вряд ли отпустят его назад, ему придется обменять австрийский паспорт на немецкий, а если обнаружат его еврейское происхождение, в выдаче паспорта могут вообще отказать. Оказавшись перед неприятной альтернативой: стать немцем (что «даже без учета всех непрятных последствий ужасает меня»[406]) или получить британский паспорт («но я всегда отказывался от [него] по той причине, что я не хочу становиться фиктивным англичанином»[407]), Людвиг выбрал последнее, и через год (14 апреля 1939 года) получил британское гражданство.

18 марта 1938 года он еще ничего не слышал о своей семье в Вене, но понял, что «при присоединении Австрии к Германии я стал немцем и, по немецким законам, немецким евреем (поскольку трое из моих бабушек и дедушек были крещены только взрослыми)»[408]. Что касается остальных членов семьи, он посчитал, что поскольку «все они скромные и очень уважаемые люди, которые всегда чувствовали и вели себя как патриоты, маловероятно, что им в настоящее время угрожает какая-либо опасность»[409].

В Вене Пауль и Гермина придерживались того же мнения. Никто из них не побеспокоился изучить Нюрнбергские законы, беспечно полагая, что даже если их еврейская кровь при новом режиме обернется против них, вероятно, их защитит высокое положение их семьи в австрийском обществе. Все, что нужно сделать — это объяснить, какими хорошими, достойными и патриотичными всегда были Витгенштейны; этого будет достаточно, чтобы получить Deutschblütigkeitserklärungen (сертификаты о том, что они немцы по крови). Конечно, все было вовсе не так просто. Сначала Пауль сам пошел в контору на Миноритенплац, ждал несколько часов в очереди в холле лишь чтобы узнать, когда подошла его очередь, что правила есть правила, и в просьбе об особом отношении ему было отказано.

30 апреля Гретль вернулась из Америки. Она ненадолго остановилась в Париже, чтобы срочно встретиться с Людвигом и навестить Джерома. К тому времени, как она приехала в Вену, ее переполняли светлые идеи о том, что нужно сделать. Всю свою сознательную жизнь она общалась с дипломатами, политиками и высокопоставленными людьми, и теперь, в минуту национального и семейного кризиса, чувствовала, что наконец-то сможет проявить свою энергию и способности. Сначала она утверждала, что Пауль, отправившись к венским властям, только потерял время, там ведь сидят мелочные крючкотворы, а она знает людей поважнее в высших эшелонах НСДАП в Берлине. К ним и нужно обратиться с правильно составленным досье, где будут перечислены все стоящие патриотические достижения семьи.

Гермине поручили собрать информацию. Она написала Людвигу и спросила его, не добавит ли он веса их заявлению, прислав ей список медалей, военных подвигов и благотворительных акций. По всей видимости, опасаясь, что это поставит под угрозу его собственное заявление на британское гражданство, Людвиг ответил Паулю:

Я не присоединюсь к вам в этом заявлении, однако я уверен в его справедливости для вас. Конечно, сошлитесь на мою военную службу и т. д.; только это не должно вести к недопониманию, что я тоже участник вашего ходатайства. С любовью и наилучшими пожеланиями, ваш Людвиг[410].

Целью досье Гермины было «доказать немецкую и христианскую природу семьи Витгенштейнов и многочисленные заслуги членов семьи перед Отчизной»[411]. Рядом с аккуратно вычерченным семейным древом было указано, что Витгенштейны желали бы и впредь вносить благотворительные пожертвования и «делать все, что в наших силах, чтобы доказать, что мы сохраняем тот же подход к общему благу нового режима, несмотря на то, что семейное имущество значительно уменьшилось вследствие мировой войны и инфляции». Указать список военных достижений Пауля и некоторых его не столь секретных пожертвований было несложно, но чтобы узнать что-нибудь о военных наградах Людвига, Гермине пришлось написать его армейским друзьям. Что касается военной карьеры Курта — решили не упоминать о том, что солдаты отказались подчиниться его приказу, поэтому в досье просто говорилось, что он храбро сражался и застрелился, чтобы избежать итальянского плена. Что касается списка благотворительных пожертвований, подтвердить их тоже оказалось проблематично. При близком рассмотрении Гермина обнаружила, что огромное количество денег было растрачено — миллион крон, которые Людвиг пожертвовал на суперпушку, ушли неведомо куда; миллион на благотворительность от Курта пропал; 600 000, которые доктор фон Эйсельсберг взял на исследования рака, использовались по другому назначению. Гермина нашла множество подобных примеров, и каждое новое открытие ранило ее. Когда власти обнаружили, что ее отец пожертвовал 40 000 флоринов на строительство здания «Золотой капусты» (выставочного зала венского сецессиона) в 1898 году, то потребовали убрать памятную доску, подтверждавшую этот акт еврейской щедрости. «Евреи, которые становятся филантропами и жертвуют деньги, просто свиньи, — сказал Гитлер в разговоре. — Очень хитро с их стороны делать такие вещи. Тогда арийцы говорят то, что они хотят услышать: „Видите, есть же хорошие евреи!“»[412]

В начале июня Пауль и Гретль с «красивым» досье Гермины отправились в Берлин, динамичную и космополитичную столицу гитлеровского Рейха. Здесь, в логове льва, где находилась штаб-квартира нацистской партии, евреи чувствовали себя в большей безопасности, чем в Вене. С того момента, как Пауль и Гретль сошли с поезда на берлинском Анхальтском вокзале, они заметили, что в Берлине не все носят значки и нарукавные повязки со свастикой, как в Вене, а красная краска не размазана по витринам еврейских магазинов. Здесь евреям все еще разрешают ходить в театр и кино, в рестораны и кафе, владеть магазинами и обслуживать там покупателей-арийцев. На Курфюрстендамм, главной торговой улице Берлина, только на одной лавке висел знак, повсеместный в Вене: «Евреям входить запрещено». Резко контрастируя со столицей Германии, Вена теперь казалась грубым провинциальным болотом.

Гретль удалось организовать встречу с капитаном Фрицем Видеманом, адъютантом Гитлера, в ведомстве канцлера (Берлин, W8). Возможно, помогли Додды. Уильям Додд, американский посол в Берлине, знал и Джерома, и Гретль, а его дочь, Марту Додд, видели на вечеринках в Вашингтоне с Джи. Посол Додд ненавидел всех нацистов, за исключением Германа Геринга, и уехал из Берлина в декабре 1937 года. Марта, его дочь, тоже не любила Видемана, она описывала его в своей книге Through Embassy Eyes так: «Он источал эротизм. Его крупное лицо с очень густыми бровями, добрыми глазами и чрезвычайно низким лбом, выглядело скорее привлекательно… но у меня создалось впечатление, что это необразованный, примитивный человек, наделенный изворотливостью и хитростью животного, и совершенно лишенный тонкости и деликатности»[413].

Но, вероятнее всего, Гретль с Видеманом познакомила его любовница, наглая принцесса Стефания фон Гогенлоэ-Вальденбург-Шилингфюрст, которая в начале апреля вращалась в тех же дипломатических кругах в Вашингтоне, что и Гретль. Женщины встречались раньше в Вене и в Париже. В каком-то смысле они были соперницами — у обеих был дом в Вене, обе хлопали ресницами в том же небольшом кругу видных дипломатов и обе активно искали применение своим связям для собственного стратегического преимущества. Принцесса (у нее был незаконный сын от Франца Сальватора Австрийского из Тосканской ветки, члена той же семьи, которая сдавала, а после продала Виллу Тоскана в Гмундене семье Стонборо) стала любовницей Фрица Видемана, чтобы быть ближе к Гитлеру, с которым она познакомилась, когда выступала послом британского газетного магната лорда Ротермира.

Гитлер ненадолго увлекся принцессой Стефанией, но к тому времени, как Пауль и Гретль пришли на встречу с Фрицем Видеманом, он узнал, что она еврейка, любовница его адъютанта и, по словам его советников, может оказаться двойным агентом. В разговорах он называл ее «пугалом»[414], добавляя: «Я предпочитаю дружелюбную маленькую кухонную распутницу политически настроенной леди!»

Видеман объяснил Паулю и Гретль, что фюрер относится к нему с неприязнью и что он не может устроить аудиенцию, поскольку сам со дня на день ожидает отставки. Он организовал им встречу с оберштурмбанфюрером СС Куртом Майером, возглавлявшим Бюро генеалогических исследований Рейха на улице Шифбауэрдамм в нескольких кварталах отсюда. Вскоре после встречи Гитлер уволил Видемана и отослал его немецким консулом в Сан-Франциско. Гретль позже признавалась, что он ей очень понравился, несмотря на то, что не очень-то и помог.

В Бюро генеалогических исследований Пауль и Гретль познакомились с Куртом Майером. У него была степень доктора исторических наук, он руководил коллективом, состоявшим из 81 мужчины и 42 женщин, большинству из которых было по двадцать-тридцать лет. Они разгребали лавину запросов на арианизацию от отчаявшихся еврейских семей. К концу войны Майер и его бюро просеяли 52 000 запросов и одобрили менее 10 % из них.

Майер сидел за столом и вежливо перелистывал бумаги Пауля и Гретль. Он выслушал их аргументы, но пришел к выводу, что прошлые заслуги семьи Витгенштейн не имеют никакого значения: трое из их бабушек и дедушек евреи, и поэтому им придется принять официальный статус Volljuden (полных евреев). Оставалась единственная надежда: доказать, что один из их предков является незаконным сыном или дочерью арийца, и в таком случае они имеют право на получение статуса Mischling, или полукровки, что хотя и неприятно, но по крайней мере освободит их от более репрессивных законов, применяемых к Volljuden: «Второй арийский предок имеет большое значение»[415], — сказал он.

Среди многочисленных родственников — дядь, теть и двоюродных братьев и сестер — давно ходили слухи, что предок Витгенштейнов, дедушка Пауля и Гретль, Герман Христиан Витгенштейн был внебрачным сыном немецкого аристократа, предположительно принца Георга Генриха Людвига, распутника, наследника княжеского дома Сайн-Витгенштейн-Берлебург. Хорошенькая еврейская девушка (как гласит история) по имени Брейндель Брандель или Бернардина Симон, работавшая в домохозяйстве принца Георга в Ласфе, забеременела от него (или от его брата), и чтобы скрыть скандал, ее заставили выйти замуж за земельного агента и личного секретаря принца, Моисея Майера, и уехать с ним в другое поместье Витгенштейнов, где она и родила ребенка. И здесь, в Корбахе, 12 сентября 1802 года Герман Христиан Витгенштейн появился на свет. При рождении его так не звали: вероятно, его называли Хирш (или Херц) Моисей Майер. Исполняя наполеоновский декрет от 1808 года, по которому евреям приказали взять фиксированные фамилии, семья взяла фамилию Витгенштейн, и в 1839 году сын Моисея Майера Хирш обратился в христианство, взяв имя Герман Христиан Витгенштейн.

На Шифбауэрдамм Курт Майер в самой вежливой форме заверил Пауля и Гретль, что лучше всего им заняться этой линией исследования и нанять профессионального генеалога, который нашел бы записи в Корбахе и в Ласпе. Оба не одобряли такой план (их отец Карл с юмором опроверг связь с Сайн-Витгенштейнами, назвав себя mein Wittgenstein в отличие от sein Wittgenstein[416]), но теперь, кажется, это был их единственный шанс. Типичная безумная политика нацистской партии: в июне 1938 года висевшая на волоске безопасность человека, его дочерей, братьев, сестер, племянников, племянниц и двоюродных братьев и сестер зависела от того, кто с кем спал в январе 1802 года.

55

Контратака

Однажды Гретль сказала двоюродному брату Карлу Менгеру: «Я хочу, чтобы меня запомнили как дочь своего отца, сестру своих братьев и мать своих сыновей»[417]. Заметен пропуск в этом списке: нет желания, чтобы ее запомнили как жену своего мужа. В июне 1938 года она развелась с Джеромом и практически порвала с ним. Однако она оставалась верной и позволяла приезжать к ней в Гмунден или в Вену. Она давала ему денег. Во время аншлюса он был в австрийской столице. Джером тут же понял, что из Рейха нельзя будет вывезти ни деньги, ни ценности, и что его роскошному экстравагантному парижскому стилю жизни пришел конец. Он вернулся во Францию, чтобы продать мебель и картины. Из Парижа он мог отправиться прямо в Америку, но ему стало неуютно от этой мысли, и он вернулся в Вену. Там он впал в безумие отчаяния, страшась нищеты и неминуемой войны. Говорят, он страдал от «серьезной онкологической болезни», что углубило его отчаяние, но не все разделяют это мнение. Во всяком случае, он пал духом и 15 июня он вышел из себя, никто уже не вспомнит почему, и выстрелил себе в голову из охотничьего ружья на вилле Тоскана в Гмундене. Гретль приехала незамедлительно, чтобы не дать новостям о самоубийстве просочиться в газеты. Редактор местного Salzkammergut Beobachter, работавший в редакции на площади Адольфа Гитлера в Гмундене, как от него и ожидали, оставил без внимания внезапную страшную смерть лорда местного имения и опубликовал краткие заметки о естественных смертях двух старых склочниц и попытке самоубийства брошенной доярки.

Ни при жизни, ни после смерти Джерома особенно не уважали. Он пожертвовал часть денег своей жены научному институту, но гораздо больше потерял на нелепых инвестициях. Их брак с Гретль потерпел неудачу, Джером был плохим отцом своим сыновьям, он вечно отсутствовал. Никто из новых родственников не любил его, и после его смерти о нем вспоминали редко. Он всю жизнь стремился к научным знаниям, разбазаривал чужие деньги и причинял много горя своими параноидальными невротическими приступами. Он даже умер в самый неподходящий момент, но теперь Гретль и сыновья освободились от тягостной ноши. Его тихо похоронили на городском кладбище Гмундена.

Самой большой любовью Гретль был ее младший сын, «золотой мальчик» Джи. На него она возложила самые высокие надежды. Бедный заикающийся Томми вызывал разочарование. Высокомерный и ленивый, депрессивный и не очень умный, когда дело касалось денег, машин и женщин, он был безрассудным и беспомощным, и Гретль постоянно приходилось вытаскивать его из беды. Джи в ее глазах был сокровищем. Многим казалось, что он «очень похож на мамочку». В юности он был женственным, говорил высоким голосом. Он поздно повзрослел и оставался маминым сынком далеко за тридцать. Когда-то давно Гретль хотела дочку, но теперь, понимая, что дочери у нее никогда не будет, она поощряла мягкие черты характера Джи и одновременно заставляла его выходить за рамки своих способностей. «Я хочу, чтобы мои дети так или иначе были реформаторами, — говорила она. — Это единственная карьера, которая подходит нашей семье»[418]. Для этой цели она побуждала Джи с самого раннего возраста думать на социальные темы. Как только он получил образование — а он не был интеллектуалом и никак себя не проявил ни в своей частной школе для высшего класса в Баден-Вюртемберге, ни в Венской академии для интеллектуалов, Терезиануме, — мать уговорила его ходить на лекции по политологии в университеты Фрайбурга и Вены. После этого он стал добровольцем Венского общества спасения и недолго работал на Швейцарской сырной фабрике и на Чехословацкой пивоварне. В 1933 году он написал о Всемирной экономической конференции в Лондоне для Brooklyn Times-Union и какое-то время собирался стать политическим или финансовым журналистом, но у матери на него были более амбициозные виды. По словам двоюродного брата Карла Менгера: «Мне кажется, при всей своей социальной ответственности миссис Стонборо относится к тому типу очень богатых европейцев, которые считают высокий пост — даже больше, чем богатство, — неотъемлемым правом своих детей»[419]. В 1935 году она воспользовалась своими дипломатическими и политическими связями, чтобы устроить его в двадцать три года в Министерство труда в Вашингтоне. Там он работал у Фрэнсис Перкинс, министра труда в кабинете Рузвельта, первой женщины в кабинете министров США.

Благодаря материнской любви и раннему успеху молодой Джи заважничал. Он был импульсивным, самоуверенным и тщеславным. Даже не будучи аристократом, он приобрел манеры de haut en bas — то, что венцы называют hoppertatschig. Вероятно, лучше всего это можно выразить словом «высокомерие». Тех, кто ему не нравился, он называл «вульгарными», «босяками», ругал за «проклятую пролетарскую наглость», с акцентом, который не был ни американским, ни немецким, а даже больше английским, чем у англичан. Его девизом была фраза: Odi profanum vulgus — «Ненавижу вульгарный сброд».

В 1937 году муж Хелены Макс Зальцер, который управлял заграничными активами Витгенштейнов с 1925 года, страдал от старческой деменции, так что с подачи Гретль было решено, что теперь двадцатипятилетний Джи возьмет на себя его обязанности. Это был странный выбор: Джи молод и горяч, ничего не знает о бизнесе и не дружит с математикой («Мне сложно даже подсчитать, сколько денег на моей чековой книжке»[420], — однажды шутливо признался он), но если Гретль что-то решила, ничего не изменишь. Компания была должным образом зарегистрирована в Швейцарии, в налоговой гавани кантона Цуг, под названием Wistag AG & Cie. Долю партнерского капитала в 1 000 000 швейцарских франков должен был контролировать Джи, а процент от этой суммы шел на погашение текущих расходов дочернего фонда, где содержались иностранные инвестиции Витгенштейнов. В 1939 году они стоили 9,6 миллиона швейцарских франков. По швейцарским законам точное распределение паевых фондов должно было держаться в тайне ото всех, кроме самих бенефициаров. В договорах об инкорпорации говорилось, что каждый акционер может получать из фонда небольшую процентную ставку, но вся сумма капитала останется в компании (Wistag) на десять лет. Другими словами, фонд нельзя взломать, а капитал изъять до 1947 года.

Тем временем четырехлетний план Гитлера, дорогая программа национальной реконструкции и перевооружения, заставила его искать доходы, и в апреле 1938 года он издал декрет, что все граждане, независимо от расового происхождения, должны декларировать свои зарубежные активы. Любую валюту, находящуюся за границей, необходимо немедленно вернуть в Рейх и обменять на рейхсмарки по курсу, выгодному для правительства. Форма, разосланная всему еврейскому населению в начале мая, была расширенной версией той, что предназначалась арийцам. В ней требовалось, чтобы каждый еврей подробно заявил все свои активы, включая те, что находятся вне Рейха — картины, серебро, банковские кредиты, здания, бизнесы, фотографии и так далее. С евреев взимали Judenvermögensabgabe (еврейский налог на капитал) в размере 20 % от общих активов. Если они хотели эмигрировать, то должны были заплатить 25 % налога на эмиграцию, а потом остальные 65 %, что бы ни оставалось от их запасов наличности. После того, как все эти налоги были уплачены, делалось все, чтобы евреи покидали Рейх, имея в кармане не больше 10 % первоначального капитала. Вверху формы, озаглавленной «Регистрация еврейского имущества» было напечатано предупреждение:

Перечень должен быть предоставлен до 30 июня 1938 года. Каждый, кто обязан зарегистрировать свое имущество и оценить его, но не выполнил обязательств или сделал это слишком поздно или неправильно, будет подвергнут суровому наказанию (штраф, лишение свободы, тюремное заключение или конфискация имущества)[421].

Недвижимость Пауля, Гермины и Хелены обыскали, и все ценное, что там нашли, изучил историк искусства, агент гестапо и оценщик Отто Райх. Гретль, как еврейке, тоже пришлось заполнить одну из таких форм, несмотря на то, что она была гражданкой Америки. Когда Райх пришел к ней на Кундмангассе, ее не было дома, но сообразительный слуга показал все представляющие интерес безделушки, а пока Райх пускал на них слюнки, выбросил в сад охапку ценных рукописей и спрятал их в теплице. Декларация Гретль выглядит немного искаженной. Произведения искусства и коллекция фарфора вместе оценены в 11 235 рейхсмарок, серебро и ювелирные изделия — 9000, а бесценной коллекции музыкальных рукописей там и вовсе не было. Неясно также, включили ли в этот перечень произведения искусства, упакованные в марте на вывоз. Как американка Гретль не обязана была заявлять свои иностранные активы, и пока она со своими сыновьями все еще могла свободно ездить в Рейх и обратно, существовал большой соблазн спрятать или скрыть сколько получится, и попытаться понемногу вывезти контрабандой.

Декларация Пауля утверждает доход в 57 700 рейхсмарок в год до апреля 1938 года и активы в 4 368 625 рейсхмарок. Перечень довольно любопытен, поскольку дает представление о частных финансовых делах Пауля. По нему видно, например, что Гермина задолжала ему 107 512 рейсхмарок (предположительно займы на покрытие долгов от содержания школы), и что у него в собственности есть гобелен XVI века стоимостью 15 000 рейхсмарок, скрипка Страдивари 1716 года стоимостью 30 000 рейхсмарок и альт работы Антония и Иеронима Амати стоимостью 10 000 рейхсмарок — этот последний инструмент компания Machold Rare Violins 15 апреля 2002 года оценила в 1,8 миллиона долларов. Среди картин, общая стоимость которых была установлена в 70 080 рейхсмарок, у него был портрет Юджинии Графф (Мадам Поль) кисти Моне (теперь в Fogg Art Museum в Гарварде) и Die Quelle des Übels («Источник зла») Джованни Сегантини, который Карл купил на невероятно успешной выставке сецессиона в 1898 году.

В 1938 году ее оценили в 26 000 рейхсмарок. В конце перечня, там, где осталось место для заметок, Пауль приписал:

Этот перечень был заполнен, но я и мои сестры, Гермина и Хелена Зальцер (урожденная Витгенштейн), все еще находимся в процессе освобождения от этих обязательств. Мы уверены, что наш дед, Герман Христиан Витгенштейн, не был полным евреем по крови. Его внешность и образ жизни, внешность его прямых потомков — наглядное тому доказательство, и Бюро генеалогических исследований [в Вене] начало расследование, чтобы установить, правильно ли наше свидетельство. Если это так, тогда мы только на две части евреи, и я бы хотел указать, что все члены семьи Витгенштейнов 100 лет рождались и воспитывались как христиане. Семья происходит из Германии и приехала в Австрию в 1850 году[422].

56

Побег

Пауль был убежден, что единственный разумный план действий — покинуть Австрию, он не мог думать или говорить о чем-либо еще. Ему, патриоту, австрийцы разбили сердце, с огромным энтузиазмом вероломно продавшись немцам на гитлеровском апрельском референдуме 1938 года. И даже если бы Бюро генеалогических исследований Рейха присвоило ему статус Mischling, ему все равно запрещалось преподавать и выступать. Гермина могла дистанцироваться от мировых проблем и довольствоваться малым. Она думала: худшее, что может с ней случиться, это что несколько друзей перестанут здороваться с ней на улице. Пауль терял гораздо больше. Гермина писала:

Пауль страшно страдал во время долгих ежедневных прогулок из-за отвратительных запретов, которые грубейшим образом угрожали на каждому шагу и задевали его самолюбие. Он вел себя как человек, сами устои жизни которого были разрушены[423].

Коль скоро у него были деньги за границей, власти не собирались его отпускать. Для начала ему приказали перевести весь иностранный капитал в Рейх, потом заплатить 25 % Reichsfluchtsteuer (налог на эмиграцию) и все остальные налоги, придуманные режимом для того, чтобы грабить эмигрирующих евреев. Только тогда они рассмотрят его запрос на эмиграцию. Но даже если бы Пауль и захотел подчиниться правительству, он не смог бы этого сделать, потому что его иностранные активы были заперты в швейцарском трасте до 1947 года. Единственной надеждой для Пауля было бежать из страны и пытаться получить доступ к швейцарским фондам, когда он будет в безопасности за границей. В его паспорте стояла действующая швейцарская виза, но ему нужно было еще и разрешение на выезд из Остмарка.

У Марги в Англии они часто играли по вечерам в салонные игры, устраивали викторины по классической музыке. Во время одной такой игры Марга и Пауль поняли, что они оба знают либретто к разным операм Моцарта наизусть, так что могут общаться при помощи цитат, не вызывая подозрения цензоров. Например, намерение Пауля приехать в Лондон было выражено фразой: Due parole. Эти слова произносит граф Альмавива в 6-й сцене I акта «Женитьбы Фигаро» Моцарта, прежде чем заявить, что он едет в Лондон. Марга, проводившая долгие часы, разгадывая зашифрованные послания в музыкальных играх с Паулем на каникулах у моря, точно знала, что означает эта фраза. Так созрел план найти для венских властей разумный повод позволить Паулю ненадолго поехать в Англию. Марга прислала письма на фальшивых бланках Gunfield Concert Agency, сообщая Паулю сроки серии фортепианных вечеров, куда были приглашены также музыковеды Эрнест Уолкер и Дональд Фрэнсис Тови. Эти несуществующие выступления изначально были запланированы на май, но Пауль не смог получить визу, так что она перенесла даты и прислала ему еще один договор на середину июня. И снова Пауля остановили власти, и он отправил телеграмму, чтобы предупредить, что ничего не вышло. 17 июня в Лондон приезжала Гретль, она собиралась остановиться в гостинице на Эбери-стрит. Пауль телеграфировал Марге: «ОНА ХОЧЕТ ВСТРЕТИТЬСЯ ТОБОЙ ОКСФОРДЕ ИЛИ ЛОНДОНЕ — ПОЖАЛУЙСТА ДАЙ ЗНАТЬ В GORING»[424]. Но через два дня ему пришлось отправить еще одну телеграмму: «МОЙ ЗЯТЬ СТОНБОРО ВНЕЗАПНО УМЕР СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ТОЧКА СЕСТРА ПРИЕДЕТ ПОЗЖЕ ТОЧКА СЕРДЕЧНЫЕ ПРИВЕТСТВИЯ И СОЖАЛЕНИЯ — ПАУЛЬ»[425].

Гретль приехала в Англию через несколько дней после похорон Джерома и ненадолго встретилась с Маргой в Лондоне. Потом она отправилась в Кембридж и вручила Людвигу две контрабандные посылки с ювелирными изделиями и музыкальными рукописями, принадлежавшими разным членам семьи: Соната для фортепиано, опус 109 Бетховена; Симфония № 90 до мажор Гайдна; Концерт для скрипки ля мажор Моцарта; ранняя кантата Баха (Meine Seele) и два фортепианных концерта Моцарта (К 238 и К 467). Она попросила Людвига присмотреть за ними, когда-нибудь они могут понадобиться брату и сестрам в Австрии. Людвиг положил посылки в сейф в Barclays Bank на Беннет-стрит; кроме него, еще два человека (Джон Мейнард Кейнс и Пьеро Сраффа) имели право их забрать.

Марга, тем временем, проводила собственное расследование, как получить британский паспорт для Пауля. В одном из зашифрованных писем Пауль предложил ей съездить к Людвигу, который, как он считал, сможет потянуть за ниточки. Встреча состоялась в гостинице в Лондоне и закончилась, к изумлению Марги, через десять минут. Последовало долгое молчание, его наконец нарушил Людвиг:

— Теперь все ясно.

— Но я проделала такой путь из Саутволда до Черинг-кросс ради вашего брата, я надеялась, вы хотя бы пригласите меня на ланч!

— Что ж, если вы хотите, ладно, — сказал Людвиг устало, — но что еще вы хотите мне сказать?

— Давайте подождем, — ответила Марга, — мне обязательно что-нибудь придет в голову[426].

Они отправились в Lyons Corner House и там обсудили общих венских знакомых, и независимо от того, соглашался Людвиг или нет, настроен он был весьма недружелюбно. Спустя некоторое время он вдруг встал и заявил: «Ваши слова вызвали у меня желание продолжить разговор. Давайте пойдем в зоопарк». Они посмотрели на животных в клетках, а потом сели пить чай. «Я предложила ему мое варенье, когда у него закончилось, — вспоминала Марга. — Он отказался, хотя то варенье, что принес мне официант, не было моим, как и варенье Людвига не было его, это было „просто варенье“»[427]. Потом Людвиг проводил ее на метро до Ливерпуль-стрит, и признался, что он вообще-то наговорился и просто решил помочь донести ее пальто — он заметил в зоопарке, что она не надевает его, потому что слишком жарко, а в руках нести тяжело. Когда они расставались, Марга великодушно пригласила его в Саутволд. «Звучит прекрасно, — ответил он, — но, увы, не для меня. Я знаю, что мне там совсем не понравится».

В Вене Гретль договорилась о встрече с новым наместником Остмарка, Артуром Зейсс-Инквартом; на него она вышла через его брата Рихарда, которого Джи Стонборо описывал как «приятного, честного и достойного человека»[428]. Рихард Зейсс-Инкварт присоединился к нацистской партии в 1938 году, незадолго до того, как его старший брат стал канцлером. Как говорится в одном источнике, Рихард был «нацистом до мозга костей»[429], перед ним поставили задачу убедить католическую церковь поддержать гитлеровский аншлюс. В Первую мировую войну он был католическим священником, а потом работал капелланом и учителем в разных школах для глухонемых, сирот и в армейских госпиталях. В 1920 году он отказался от сана священника, чтобы жениться, и написал несколько книг тоскливых стихотворений, которые никто не покупал. Рихард познакомился с Гретль, когда возглавлял колонию для несовершеннолетних в Лангенцердорфе, где у нее было там место в совете управляющих. В 1928 году, отчаянно желая развода, он переживал нервный срыв, и Гретль дала ему кров и пищу на так называемой Маленькой вилле в Гмундене, на те несколько недель, когда он приходил в себя.

В благодарность за ее доброту брат Рихарда Артур Зейсс-Инкварт, новый наместник, или Reichsstatthalter Остмарка, согласился встретиться с Гретль. Зейсс-Инкварт, группенфюрер СС, страстный прогерманский антисемит, вошел в анналы истории как злой человек. Будучи министром внутренних дел кабинета Шушнига, он вел закулисные интриги, чтобы открыть двери Гитлеру. Через два года после аншлюса его назначили рейхскомиссаром в Нидерландах, а в 1946 году повесили в Нюрнберге, признав виновным в смерти 100 000 евреев. Гретль не часто прибегала к его помощи, но по меньшей мере месяц он к ней прислушивался, и она попросила за нескольких нуждавшихся в помощи друзей, включая Пауля. Она сказала, что брат нервничает, а она присматривала за Рихардом, когда ему было так же плохо, и теперь ей нужна помощь, чтобы спасти Пауля от самоубийства. Она понимала, что об эмиграции не может быть и речи, но убеждала, что пока его расовый статус еще не определен, будет разумно предоставить ему небольшой перерыв и разрешить дать несколько концертов в Англии. Зейсс-Инкварт сказал ей, что поможет с визой для Пауля, но только если она пообещает, что он вернется в Рейх. Так она и сделала, с согласия Пауля, и 23 августа у брата появилось трехнедельное разрешение на выезд. На следующий день он уехал из Рейха.

Две недели он жил в Англии, съездив к Марге в Оксфорд и к Людвигу в Кембридж. Обоим он объяснил свою отчаянную необходимость эмигрировать. Поскольку он не имел доступа к капиталу в Wistag Fund и ему было запрещено покидать Рейх с деньгами или ценностями, он беспокоился по поводу своих доходов. Марга пригласила его жить к себе и своей сестре в Оксфорд, заверив, что она одолжит ему столько денег, сколько ему понадобится. Патологически не желая принимать чужую помощь, Пауль ответил:

Могу сказать одно: дорогая Марга, ты одна из тех немногих людей, от которых я бы не задумываясь и не горюя принял помощь, в том числе деньги, с той же искренностью, с которой она была предложена. И все же я надеюсь, что до этого не дойдет даже в самом худшем случае![430]

Марга пыталась убедить его, что логично выбрать Англию. Он бегло говорит по-английски, знает литературу, приезжает каждый год последние пятнадцать лет, здесь живет его брат; Пауля рады видеть на сцене, а благодаря ей у него много английских друзей; но младший брат в Кембридже предостерегал его от этой идеи. Чуть ранее Пьеро Сраффа предупредил Людвига: «Что до возможности войны, я не знаю: это может случиться в любой момент, или нас могут ждать год или два „мира“. Я действительно не знаю. Но я бы не поставил на то, что мир продлится еще полгода»[431]. Чтобы получить британское гражданство, потребуется год или два, и если между Англией и Германией начнется война, Пауля ждет депортация или тюремное заключение.

За пять дней до истечения визы на выезд из Рейха он вернулся в Вену, но его снова ждали только большие неприятности с властями. Официальное письмо с угрозами от государственного комиссара отдела частной собственности Министерства экономики и труда, написанное канцелярским языком, все еще лежало на столе, ожидая ответа:

Герру Паулю Витгенштейну

Re: III Евреи 29/38 g.

В соответствии со статьей 7 Постановления «О регистрации еврейского имущества» от 26 апр. 1938 года (Правовой справочник Рейха I, с. 414), настоящим требуем, чтобы вы, в порядке осуществления власти, дарованной мне Уполномоченным по четырехлетнему плану, предоставили иностранные ценные бумаги, зарегистрированные вами, в соответствии с вышеупомянутым постановлением, на продажу в отделение Рейхсбанка, ответственное за ваше постоянное место жительства в Вене и, если потребуется, продали их.

Предложение должно быть сделано не позднее недели с момента получения этого запроса[432].

Гораздо хуже этого удушающего приказа было известие, что власти нашли Хильду и детей. Паулю вручили повестку в суд в обвинении в Rassenschande, или в осквернении расы, а опеку над Элизабет и Иоганной у него забрали. Согласно пункту 2 статьи 5 Нюрнбергского закона об охране немецкой крови и немецкой чести, еврей, вступивший в половую связь с государственным подданным немецкой крови, будет «наказан тюремным заключением и принудительными работами». В 1939 году срок тюремного заключения для еврея, пойманного с арийкой, составлял в среднем четыре-пять лет. Позже к Rassenschande относились гораздо серьезнее, и в 1945 году это было одно из сорока трех преступлений, которые карались смертной казнью. Любопытная аномалия: среди многих кодифицированных определений, кто еврей, а кто нет, содержалось следующее: «тот, кто рожден от внебрачной связи с евреем… и появится на свет незаконнорожденным после 31 июля 1936 года», является евреем. Это означало, что Иоганну, младшую дочь Пауля (рожденную в марте 1937 года) нацисты считали еврейкой, а ее сестру Элизабет (рожденную в мае 1935 года) — нет.

Пауль без промедления отреагировал на эти притеснения. Он упаковал сумки, взял столько ценностей, сколько сумел распихать по карманам или спрятать в подкладке чемодана. Впервые он упаковывал все сам, но только потому, что не хотел, чтобы слуги в Пале или кто-либо еще знал, что он делает. Он ушел из дома, не попрощавшись, поймал такси до вокзала и сел на поезд в сторону австро-швейцарской границы. К его удивлению и великому облегчению, ни немецкие, ни швейцарские пограничники не пытались его остановить. Как только он благополучно пересек границу, он отправил Хильде указание паковать вещи и немедленно вывозить детей из Австрии. Сначала ей следовало ехать в Италию и ждать на итальянско-швейцарской границе, пока он не оформит въездные визы. Каролина Ролли, ее пятидесятитрехлетняя служанка из Нимфенбурга в Баварии, много путешествовала: она работала в Англии и посещала Чикагскую всемирную выставку в июле 1933 года. Ее не держали в Вене личные привязанности, она не любила нацистов и обожала детей, а те называли ее «тетушкой». Без лишних размышлений она согласилась сопровождать их в изгнание. Было жизненно важно уехать прямо сейчас и никому не говорить, куда: как только полиция узнает, что Пауль за границей, их всех могут арестовать.

Еще важнее, чтобы Хильда ни словом не проболталась отцу. Франц Шания был одним из миллионов австрийцев, приветствовавших новый режим[433].

Он всегда был перебежчиком и быстро переходил к тем, у кого хлеб гуще намазывали маслом. В 1932 году он был членом красной социал-демократической партии, но после неудавшегося мятежа в феврале 1934 года перешел в фашистский Отечественный фронт. После погромов «Хрустальной ночи» в ноябре 1938 года он переехал в квартиру на Кандльгассе (недавно экспроприированную у еврейской семьи), присоединился к нацистскому Движению за благосостояние, известному как Nazionalsozialistische Volkswohflahrt, и действовал в качестве «блокхельфера»: отвечал за распространение нацистской пропаганды среди жителей своего многоквартирного дома, передавал информацию о жильцах и их политической лояльности партийному «блокляйтеру». В 1940-х годах из дома на Кандльгассе, 32, депортировали десять евреев. Франц Шания остался жить в квартире № 19 по этому адресу до своей смерти в феврале 1970 года.

В Вене Пауль проигнорировал запрет на преподавание и написал каждому студенту Консерватории, пригласив на бесплатные частные уроки в Пале Витгенштейн: «Не хочу, чтобы вы страдали от перерыва, какими бы радикальными политическими изменениями он ни был вызван»[434]. Некоторые отказались от предложения по той причине, что он еврей, но многие пришли. И вдруг, когда они в конце августа 1938 года приходили на занятия, слуги в Пале сказали им: «А его нет!» Куда бы не кинулись его искать, везде слышали то же самое: «Его здесь нет!» Так что вскоре прошел слух, что он покончил с собой — теперь уже четвертый брат в семье Витгенштейнов.

57

Арест

В Вене продолжались попытки установить, был ли Герман Христиан Витгенштейн бастардом принца Георга Вальдека и Пирмонта или законным сыном Моисея Майера из Корбаха. Дело лишь усложнялось тем, что в Венском городском архиве нашли семейное древо, очевидно, составленное в 1935 году кем-то посторонним, согласно которому выходило, что он был сыном Хирша Витгенштейна, еврея из Билефельда. Специалистов по генеалогии отправили в оба места, но нигде не нашлось никаких записей о рождении Германа Христиана. Семья считала это маленькой победой, ведь если его нет в еврейских метриках, нельзя утверждать, что он еврей.

Чиновников из Бюро генеалогических исследований Рейха в Берлине не удовлетворили эти аргументы, и в конце сентября двоюродная сестра Витгенштейнов Бригитта Цвиауэр (внучка Милли, сестры Карла) отправила туда стопку фотографий с копиями свидетельств о крещении и семейным древом, чтобы подкрепить своим авторитетом их притязания. Она утверждала, что ни сам Герман Христиан, ни кто-либо из его одиннадцати детей не похожи на евреев — это могло показаться легкомысленным аргументом, но эксперты Бюро относились к вопросу внешности очень серьезно. Еще она настаивала, что Герман был бесцеремонным антисемитом. Старшее поколение Витгенштейнов, по ее словам, стыдилось того факта, что он незаконнорожденный, вот почему об этом никогда не говорили, но теперь, когда это так важно, даже они готовы признать, что это правда. Похоже было, что фрау Цвиауэр «хватается за соломинку», но, возможно, самым убедительным из ее аргументов было свидетельство о крещении Германа Христиана в 1839 году — единственный документ, находившийся в распоряжении семьи, где подтверждались дата и место рождения в Корбахе, что опровергало линию исследования Билефельда — Хирша.

Следует отметить, что в свидетельстве о крещении Германа Христиана (копия прилагается), его жена названа законнорожденной (в браке), в то время как в отношении Германа Христиана используется формула «воспитан в еврейской вере», что явно не нормально. Ее подбирали намеренно, чтобы указать, что он в действительности не является частью еврейского сообщества, а только вырос в нем[435].

Аргументы фрау Цвиауэр не были услышаны. В оргии антисемитского разбоя по всему Рейху, получившей название «Хрустальная ночь» (с 9 на 10 ноября), синагогу в Корбахе сожгли дотла, вместе со всеми записями, кто родился и от кого. Курт Майер в берлинском Бюро генеалогических исследований постановил, что Витгенштейны Volljuden, вот и все — ну или по крайней мере он так считал. В действительности ситуация приняла новый оборот, и в дело вмешались государственные ведомства помощнее, чем бюро Курта Майера.

Смена курса произошла из-за того, что в Рейсхбанке поняли, что Пауль бежал из Остмарка, до Wistag Trust, связанного обязательствами до 1947 года, можно добраться только с согласия всех бенефициаров, а между тем в фонде хранится несколько миллионов швейцарских франков в иностранной валюте, а в его хранилищах в Kreditanstalt и Bankverein в Цюрихе лежит 215 килограммов чистого золота в слитках. Австрийский золотой запас стоимостью 99 миллионов долларов был доставлен в Берлин сразу после аншлюса, а капитал Витгенштейнов, который оценивался в 235 000 долларов, стоил больше одной десятой части чешских национальных золотых запасов, которые немцы захватили год спустя. Впрочем, без подписи Пауля они ничего не могли получить. Нравилось им это или нет, нужно было вести с Паулем переговоры, не важно — в Вене или в Швейцарии. Но прежде чем состоялось первое из этих столкновений между Рейхсбанком и Витгенштейнами, в начале ноября 1938 года новая страшная катастрофа настигла семью.

У Гретль, гражданки Америки, было гораздо больше свободы, чем у братьев и сестер. Она порхала в Рейх и обратно как яркая бабочка, и власти ее почти не беспокоили. Вскоре после побега Пауля она отправилась повидаться с ним в Швейцарию, и он получил один из ее знаменитых нагоняев за то, что нарушил слово и таким образом поставил ее в неловкое положение перед Артуром Зейсс-Инквартом. Ее тяготило и раздражало известие о том, что он все это время скрывал от семьи молодую любовницу и двоих незаконных детей, но встретилась она с ним по другому поводу. Он прислал ей телеграмму как можно быстрее ехать в Швейцарию. Гермина и Хелена, сказал он, даже не представляют, какая серьезная опасность им угрожает, потому что из-за венской новостной цензуры они не догадываются, что происходит на самом деле, а за границей хорошо известно, что война неизбежна, что совсем скоро евреев запрут в концентрационных лагерях, с ними будут жестоко обращаться, плохо кормить и, возможно, даже уничтожат. Он настаивал, что Гретль должна передать им эту информацию, а они обязаны сделать все возможное чтобы эмигрировать.

Гретль вернулась в Вену в панике. Она позвала Гермину и велела ей идти к адвокату на улице Кольмаркт, который достанет для всех югославские паспорта — для Гермины, Пауля и Хелены. Скрепя сердце, Гермина так и поступила. Ей не хотелось уезжать из Рейха и не хватало воображения бояться концентрационных лагерей. Когда Антон Гроллер, управляющий и поверенный семьи, услышал об этом плане, он пришел в ужас и стал его ярым противником, но поскольку другого плана у него не было, Гретль легко отмела все возражения.

В своей фешенебельной конторе на Кольмаркте адвокат заверил Гермину, что он не делает фальшивых югославских паспортов, только настоящие, те, что югославское правительство продаст любому австрийскому еврею, пожелавшему эмигрировать. Гермина поверила в эту историю и заплатила огромную сумму адвокату, в душе разозлившись на Пауля, которого винила в том, что он пугает ее страшными историями из-за границы, вынуждает поступать против своей воли.

Гретль попросила Гермину рассказать об их плане Хелене. Это было далеко не так просто, как могло показаться: Хелена была нервной и избегала риска. Ее муж Макс, находясь уже в глубокой деменции, теперь страдал еще и от рака. Любое напряжение могло оказаться пагубным для его здоровья. Со своей стороны, Гретль вызвалась поехать в Загреб, чтобы забрать паспорта, но в нужный момент она заболела и отправила вместо себя зятя Хелены, Ар-вида Шёгрена. Добравшись до места, Арвид понял, что это не государственное учреждение Югославии, а грязный закуток подпольщика; он все равно забрал паспорта и привез их, сам очень рискуя, Гермине в Вену. Она сразу же заметила, что проставленные там даты не соответствуют запланированным датам великого побега, так что отнесла их обратно адвокату на Кольмаркт. Тот заверил ее, что через пару дней приедет агент и исправит ошибку. Была середина октября 1938 года.

Все сроки прошли, а агент не приехал. Запаниковав, женщины изменили планы. Гермина поедет в Мюнхен — где, как она надеялась, не узнают ни одного Витгенштейна — и проставит там в паспорта швейцарские визы. В пути она обнаружила, что ни один из паспортов не подписан, и в панике позвонила Гретль; та велела ей немедленно возвращаться в Вену. В доме Гретль сестры-мошенницы подделали подписи на всех паспортах, кроме своих. После такого Гермина по-настоящему испугалась, что их арестуют. Она боялась, что их узнают пограничники, и что Макс, ее престарелый зять, сорвет все планы, но бесстрашная Гретль уговорила ее сохранять спокойствие. Она отдаст паспорта своей секретарше, Хедвиг, и та довезет их до Мюнхена, — от нее скорее можно было ожидать хладнокровия, чем от Гермины. Тем вечером Гретль, дрожа в лихорадке, только отправилась в постель, как ее разбудил встревоженный племянник, Арвид. Он принес новости, что так называемый паспортный стол в Загребе накрыла югославская полиция, и теперь список всех тех, кому предназначались фальшивые паспорта, находится в гестапо. Более коварный преступник позаботился бы о том, чтобы быстро уничтожить фальшивые паспорта до прибытия полиции, но Гретль, в панике не подумав об этой очевидной уловке, заявила остальным, что возьмет всю вину на себя. Кроме того, это ведь она подделала большую часть подписей. Она скажет, что подписала все паспорта, даже Гермины, что это был с самого начала ее план, что она купила паспорта для братьев и сестер без их ведома и сделала это из простой предосторожности, чтобы они могли положить их в ящик стола на крайний случай. Будучи американской гражданкой с хорошими связями, она была уверена, что выйдет сухой из воды.

Не успели Гермина и Арвид согласиться с этим невероятным планом, как в дверь громко постучали.

В течение нескольких часов полиция топталась по всему дому. Проведя предварительные опросы, в которых все допрашиваемые придерживались оговоренной линии, они ушли. Все вздохнули с облегчением, и Хелена, решив, что опасность миновала, собралась отвезти мужа в деревню отдохнуть. Но на следующий день полиция вернулась. Гермину, Гретль и Арвида, а также адвоката, который принял оплату за паспорта, арестовали. Гретль, страдавшую в то время от полноценной пневмонии, вытащили прямо из постели, затолкали вместе с сестрой в фургон и срочно доставили в центральный полицейский участок на Россауэрленде. Там каждого из обвиняемых допросили лично, и каждый твердо держался условленного плана. Вот только адвоката не успели предупредить, и когда выяснилось, что Гермина три раза приходила в его контору на Кольмаркт, она, Гретль и Ар-вид раскололись. В тот же день задержали и Хелену, когда она ходила по магазинам в Гмундене.

Представ перед судьями, все трое согласились, что сначала они солгали. Они провели две ночи в полицейском участке, а потом их перевели в национальную тюрьму. Судьба адвоката с улицы Кольмаркт неизвестна. Тем временем Антон Гроллер, а также племянники и племянницы, включая жену Арвида Клару, лихорадочно искали способы освободить их под залог. Требовалась огромная сумма, и на шестой день Гермину и Арвида освободили.

Без жены Макс Зальцер разбушевался, и его брат, дочь и слуги сделали все возможное, чтобы отвлечь его играми и развлечениями. Ему сказали, что Хелена больна и ненадолго уехала из дома, чтобы его не заразить. Больше всего они боялись, что он прочтет о скандале в газетах и с ним случится приступ гнева и стыда. Хелену освободили, как только до полицейского участка в Гмундене дошли новости, что Гермину и Арвида выпустили из тюрьмы в Вене. Только Гретль оставалась за решеткой. В душе Гермина считала, что это ее вина. Однажды ночью она закричала из окна своей камеры: «ГРЕТЛЬ!», чем только вызвала подозрение охраны. Но причина была не в этом.

Почему ее держали дольше, чем остальных, и в гораздо худших условиях, неизвестно; но к тому времени, когда Гретль освободили, она была в ужасном состоянии, с ней действительно обращались очень грубо. Она постоянно требовала встречи со своим другом, Джоном Хайесом Лордом, дипломатом в американском консульстве. Лорд и и его жена-аристократка, любительница тенниса англичанка Марджори были друзьями Стонборо с 1920 года, когда он работал в американском консульстве в Базеле и помогал Гретль в акции со сгущенным молоком. Они с женой поддерживали дружбу и с Джи в Вашингтоне, что отчасти может объяснить письмо, присланное в то время в Washington Post, высоко оценивающее работу венского Генерального консульства:

Сэ р,

Вернувшись из путешествия за границу, могу ли я надеяться на гостеприимство ваших страниц и засвидетельствовать мое восхищение работой наших дипломатических и консульских представителей в Германии.

Я хочу обратить особенное внимание на Генеральное консульство в Вене… Я уверен, что чиновники и персонал консульства, с их серьезными начинаниями, симпатией и лояльностью, приводят демократические идеи в действие и являются эталоном американизма среди дикой лжи и научного садизма.

Дж. Дж. Стонборо[436]

Когда Джон Лорд прибыл в тюрьму, он устроил настоящее шоу, возмущаясь жестокими условиями, в которых содержится Гретль, и требуя, чтобы немедленно позвали ее личного врача. В конце концов ему удалось ее освободить, но оба паспорта — и американский, и фальшивый югославский — были конфискованы, и ей приказали оставаться в Вене, пока ее дело не будет рассмотрено в суде. К тому времени, когда Гермину (шестидесяти трех лет), Хелену (пятидесяти девяти) и Гретль (пятидесяти шести) наконец освободили из заключения, они тряслись от страха. Хелена ужасно волновалась. В тюрьме она отказывалась есть, и теперь выглядела бледной и истощенной; Гретль, все еще с воспалением легких, впала в лихорадочную депрессию, а Гермина не могла больше ничего делать, кроме как с утра до вечера сетовать на судьбу. Рождество в том году было для Гретль угнетающим.

Это было первое с 1925 года Рождество без Пауля и Людвига, Джером был мертв, оба родных сына — в Америке, и один из усыновленных — в Берлине. С ней была только секретарша и второй мальчик Застроу, он делился с ней шоколадом и пряниками и отвлекал от мрачной перспективы предстоящего похода в суд. «Для семьи настали трудные времена, — писала Гермина Людвигу, — великая расплата и проверка всех наших отношений, не говоря уже об опасностях извне. Иногда я все ясно вижу перед собой и думаю: камня на камня не останется»[437].

Хорошая новость заключалась в том, что когда наконец пришла повестка, в ней не было имени Хелены, раз она не участвовала в изначальном подлоге, — да и к лучшему, ведь теперь она могла спокойно присматривать за больным мужем. Слушания назначили на начало апреля 1939 года. Натасканные адвокатом, господином Корнишем, Гермина и Гретль выучили свои выступления в суде наизусть. Слушания уже было начались, две леди и их племянник сидели, заламывая руки, на скамье подсудимых, как вдруг объявили, что в соответствии с новым антиеврейским декретом господину Кор-нишу запрещено их представлять. Тем временем Арвид заручился услугами высокого седовласого, умеющего хорошо говорить, зловещего адвоката, занимавшегося делами высшего класса, по имени Альфред Индра.

Судья предложил Гретль и Гермине отложить слушания, пока они не найдут себе другого, арийского адвоката, но они выбрали защищаться самостоятельно. Гермина потом назовет это удачным поворотом, потому что «внешний вид и манера речи были нашей лучшей защитой, гораздо лучше всего, что мог сказать в нашу пользу явно еврейский адвокат»[438]. Каждый в свою очередь давал показания, и Гретль снова взяла на себя всю ответственность. Арвид и Гермина тоже признали свою вину. Да, они купили фальшивые паспорта с целью обмануть государственную пограничную полицию; да, они собирались уехать, не заплатив Reichsfluchtsteuer, налог на эмиграцию, и уклониться от перевода всей их иностранной валюты в Рейсхбанк; да, они подделали подписи своих родственников; и да, они солгали полиции, когда их опрашивали в первый раз.

Судья Штандхартингер, приняв все это во внимание, глубоко вздохнул и подвел итоги. «Фальшивая подпись на фальшивом паспорте, — сказал он, — приравнивается к попытке убить уже застывший труп. Разве можно в таком случае сказать, что было совершено преступление?» Коллегия судей удалилась на совещание и после долгой паузы вышли, чтобы объявить оправдательный приговор всем троим. Витгенштейны верили, что высокие связи помогут им выбраться из любой беды. «Мы защищены», — часто говорили они. С них сняли все обвинения, основываясь на мелочи, относящейся только к одному из них. Гермина, Гретль и Арвид были переполнены радостью и облегчением — все выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой.

И, что еще печальнее, все было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и через два дня Гермина, Гретль и Арвид получили «адский удар», который повлиял на них «сильнее, чем все, что ему предшествовало»[439]. Прокурор Вены, которого не впечатлил эксцентричный вердикт судьи Штандхартингера, обжаловал решение и приказал вновь открыть дело.

58

Вторая эмиграция

Пауль не мог оставаться в Швейцарии. У него не было концертов, учеников и даже слуг, которые помогали бы ему в повседневных делах. Он переживал за Хильду и дочерей, все еще ждавших его на итальянско-швейцарской границе без виз, и впервые в жизни переживал по поводу денег. По утрам он бодро гулял по берегам реки Лиммат или плавал в холодных водах Цюрихского озера. По вечерам репетировал в фортепианных салонах Hug music company на Фюсслиштрассе, читал французских и латинских классиков и яростно выводил каракулями письма — ни одно из этих занятий, личных или общественных, не могло его успокоить.

Больше всего его тревожили новости о сестрах в Австрии: он гораздо сильнее их самих переживал из-за ужасной опасности, в которой они оказались. Прежде чем уехать, он умолял их эмигрировать, но Макс, муж Хелены, никогда бы не согласился покинуть родину, а Гермина категорически отказывалась расстаться со своими вещами. Пауль решительно утверждал, что будучи в Вене евреями, они обречены. Можно сократить потери, заплатить Reichsfluchtsteuer и жить за границей на средства из швейцарского семейного фонда. Если они собираются остаться, говорил он, то немцы угрозами и запугиванием доберутся до их иностранного капитала, и тогда семья потеряет все, что у них есть за границей, рухнет практически все. В переписке между братьями и сестрами в ход пошли истерики и оскорбления. «Вы как коровы, которых не выведешь из стойла во время пожара»[440], — сказал Пауль. «А ты грубиян и эгоист!» — отвечала Гермина.

У себя в номере в роскошной гостинице Savoy Baur en Ville в Цюрихе Пауль снова и снова прокручивал в голове эти вопросы. Он знал, что если вернется в Рейх, где ему запрещено выступать и преподавать и где у него забрали опеку над его детьми, его арестуют и посадят в тюрьму. Не было смысла пытаться вернуть средства и имущество, оставшиеся позади. Нужно подумать о той части, которая осталась вне Рейха, в Швейцарии. Но он хорошо знал, что его долю в Wistag Fund нельзя выделить без согласия остальных бенефициаров и директоров фонда, куда входили его сестры, брат в Англии, племянники и племянницы (самый важный — Джи Стонборо в США), Макс Зальцер и финансовый поверенный семьи Антон Гроллер. Еще одна, более серьезная проблема заключалась в том, что власти в Берлине знали о фонде и требовали перевести его в Рейхсбанк.

Необходимо время, чтобы заручиться согласием всех сторон, а Паулю нужно было найти какой-то способ оплатить свои растущие счета в гостинице и позаботиться о Хильде и детях в Италии. С молчаливого согласия господина Хайнца Фишера, швейцарского концертного промоутера, в Цюрих пригласили выступать немецкий струнный квартет, и таким образом Паулю из Вены привезли ценные инструменты: две скрипки — одну работы Страдивари, другую Гваданини, альт Амати и виолончель Руджери. Когда музыканты пересекали границу в Хаслахе, никто не заметил, что они везут в футлярах чужие инструменты. Не заметили и того, что музыканты возвращались в Рейх с инструментами более дешевыми, чем те, с которыми они уехали. Неизвестно, что получили господин Фишер и музыканты за это рискованное предприятие, как осталась неизвестной и судьба двух скрипок (возможно, сами инструменты и были наградой контрабандистов), но в октябре 1938 года Пауль отнес альт и виолончель швейцарскому производителю скрипок Штюбингеру, который оценил каждый инструмент в 18 000 франков. Быстрая продажа принесла ему временное финансовое облегчение.

С деньгами или без, Пауль не собирался оставаться в Швейцарии надолго, и даже если бы он хотел там остаться, вряд ли швейцарские власти продлевали бы его визу бесконечно. В Цюрихе, как и по всей стране, жители были нервными ксенофобами. Страх немецкого вторжения и негодование по поводу растущего потока беженцев из Рейха заставили власти ужесточить пограничный контроль и с октября 1938 года проставлять в паспорта всех евреев красную букву J. Весь год солдаты СС, следуя приказу освободить отечество от оставшихся евреев, физически выталкивали их за границу. Швейцарские власти, со своей стороны, раздраженно заталкивали их обратно.

Для Пауля, который считал, что у него наиболее еврейская внешность в семье, рост антисемитизма в Швейцарии означал, что это плохое убежище, и в начале августа он обратил взор на Америку. Он знал, что добраться туда будет нелегко. Как и любое иностранное правительство (за исключением Санто-Доминго), американское отказывалось увеличить квоту на иммигрантов из Германии, несмотря на международный кризис. Паулю пришлось поднять связи, и в письме Марге Денеке, когда он наконец определился с планами на поездку, он признался: «У меня есть билет на корабль в Нью-Йорк, но мне не удалось бы заполучить его без особого покровительства»[441].

Это покровительство заключалось в двух приглашениях на работу из Америки: первое от Кливлендского оркестра — выступать под руководством их главного дирижера, Артура Родзински, а второе — работать без гонорара на факультете Вестчестерского отделения Школы музыки Дэвида Маннеса в Нью-Рошелле. Оба учреждения предпринимали отчаянные усилия, чтобы помочь оказавшимся в бедственном положении еврейским музыкантам получить визы в Америку, и школа Дэвида Маннеса отправляла предложения о неоплачиваемой работе многим, включая сына Хелены, музыковеда Феликса Зальцера. Два года, со времени ошеломительного успеха их концерта в 1936 году на фестивале в Зальцбурге, Родзинский обещал Паулю прислать приглашение в Кливленд. В Америке дирижер находился на пике славы, и его приглашение, дошедшее до Цюриха в середине сентября, сыграло решающую роль в организации трансатлантической поездки Пауля.

В ноябре 1938 года Хильда с дочерьми и фройляйн Ролли наконец-то въехали в Швейцарию по временным визам. Пауль приветствовал их в Цюрихе новостями, что он через неделю едет в Америку. Двадцатидвухлетняя полуслепая Хильда, вдалеке от своих скромных корней на Штанкагассе в Раннерсдорфе, осталась на попечении швейцарского адвоката, которому поручили обеспечить ее средствами и поселить в съемную квартиру во франкоязычном городе Монтрё на западном берегу Женевского озера. Здесь 28 ноября Пауль попрощался с Хильдой и детьми, не осознавая до конца, что он их не увидит больше полутора лет.

Корабль вышел из Гаврского порта 1 декабря, он делал остановки в Саутгемптоне и Кове в Южной Ирландии, а 9 декабря прибывал в Нью-Йорк. Марга написала Паулю в Цюрих, спрашивая, смогут ли они увидеться в Англии. «К сожалению, невозможно!», — ответил он, но:

Я точно вернусь, может быть, даже раньше, чем думаю! Мой план заключается в том, чтобы благодаря моей репутации и моим друзьям в Америке постепенно — невозможно ведь все и сразу — получить вид на жительство и разрешение преподавать. Когда я их получу и как только позволят обстоятельства, я буду приезжать каждый год, но это все еще журавль в небе! А пока давай надеяться на лучшее. Мы точно еще увидимся[442].

Твой старый друг, П. В.

Они действительно увиделись, причем уже через неделю, 3 декабря. Пауль прислал телеграмму, в которой говорилось, что ему не разрешат выйти на берег в Саутгемптоне, но она может подняться на борт и встретиться с ним там, прежде чем корабль отплывет в Ирландию. Марга нацарапала сестре записку на коричневом бумажном пакете на кухне:

Дорогая Лена,

Пауль Витгенштейн попросил увидеться с ним по пути в США. Он на пароходе Washington, который пришвартовался в Саутгемптоне. Может быть, ты тоже захочешь с ним встретиться (он теперь хороший). Приезжай, если захочешь. С любовью, Марга[443].

Лена не пришла, она все еще считала, что у Пауля плохие манеры и дурной характер, и не могла простить ему внезапных вспышек гнева на друзей, так что Марга поспешила в Саутгемптон одна. Ее старый друг нервно ходил туда-сюда. Позже она писала:

Мы долго гуляли с ним по палубе. Он рассказал мне про свою эмиграцию в США и, с глубоким волнением, показал фотографию слепой ученицы, к которой он привязался и для которой собирался построить дом. Я обрадовалась перспективам, которые перед ним открывались, и прямо об этом сказала. Он продолжал рассказывать новости, цитируя «Алису» или «Фауста» Гёте и говорил, как он счастлив, что я пришла. Стоя на краю пирса, я смотрела, как отходит пароход, пока носовой платок, которым он махал, не исчез из вида[444].

59

Перебежчики

Пауль не мог помочь сестрам во время судебного разбирательства по делу о подделке паспортов в апреле 1939 года, и Гермина негодовала, что его нет рядом, когда он нужен больше всего. «Нашей семье не хватает главы, — жаловалась она Людвигу. — Макс стар и, к несчастью, очень болен; Пауль не справится… Что толку, что Гретль великодушна и пытается приглядеть за всеми; проблемы невозможно разрешить»[445].

В Нью-Йорке иммиграционные службы задержали Пауля на двадцать четыре часа, его прямо классифицировали как «немецкого еврея» и выразили подозрения по поводу нарушений в его паспорте. Когда его наконец отпустили, он забронировал номер в отеле Webster на Западной 45-й улице. Там он просиживал целые часы, постукивая пальцами по столу и читая самому себе письма Тацита и Цицерона на латыни. Школа Дэвида Маннеса была невелика и не могла предложить ему кабинет для преподавания, и некоторое время он давал фортепианные уроки в баре отеля. Жизнь в мегаполисе поразила его. Еще его раздражала постоянная бомбардировка требованиями, касающимися его иммиграционного статуса. «Везде приходится идти против обстоятельств, и можно только надеяться успешно их преодолеть»[446], — писал он старому другу Людвига доктору Гензелю в Вену.

Двадцатишестилетний племянник Пауля Джи Стонборо пригласил его на ланч в свой вашингтонский клуб, Metropolitan, чтобы познакомить с Джерардом Д. Рейли, начальником визового отдела, и с Джеймсом Хоутелингом, Уполномоченным по иммиграции и натурализации. После обеда эти влиятельные люди сделали несколько звонков, и гостевую визу Пауля временно продлили. Потом Джи всегда негодовал из-за того, что дядя не очень-то благодарил за это.

Вернувшись в Нью-Йорк, Пауль, слишком непрактичный, чтобы жить самостоятельно, дал объявление, что ищет двуязычного секретаря и личного помощника. Когда Мариан Ярош Блюмен пришла на собеседование, печальный Пауль сидел в пижаме, завернувшись в белую простыню. Он выставил свои костюмы и рубашки за дверь, ожидая, что персонал отеля их постирает, погладит и вернет на следующее утро. Однако все украли. Фрау Блюмен посоветовала купить новую одежду в городе — эта мысль не приходила ему в голову, — и когда она вернулась из магазинов с новым гардеробом, Пауль обрадовался и дал ей работу. Еврейская беженка из Вены, фрау Блюмен прибыла в Нью-Йорк в сентябре 1938 года со своим мужем Эрвином. Ей было сорок шесть лет. Она родилась в Праге, а ее предки были из Венгрии, но она прекрасно говорила и печатала на английском и немецком языках. Как только они с мужем приехали в Америку, муж бежал в Питтсбург, оставив ее в трудной финансовой ситуации. При первой же возможности Пауль снял две смежные квартиры на 19 этаже Masters Building на Риверсайд-драйв — одну себе, одну ей — и там они оба жили следующие шестнадцать лет, до ее смерти, и каждый из них зависел от другого. Когда она умерла, Пауль был растерян. «Как я без нее?» — спросил он друга. «Что ж, всегда можно нанять другого помощника». «Да, да, но что я буду делать завтра?»[447]

А там, в Вене, в апреле 1939 года Гретль и Гермина переживали по поводу новой угрозы судебного процесса по делу о подделке паспортов. У Гретль оставались еще несколько высокопоставленных друзей, но в нацистской иерархии ее положение день ото дня становилось все более сомнительным. Ее арестовали за подделку паспортов, а теперь во время обыска в доме на Кундмангассе обнаружили, что она не заявила о некоторых сокровищах в перечне своего имущества. Власти конфисковали коллекцию оригиналов рукописей Брамса, Бетховена, Моцарта, Шуберта, Вагнера и Брукнера. В июле она дала слово Артуру Зейсс-Инкварту, что брат вернется в Вену из недолгой поездки в Англию, но когда Пауль бежал в Швейцарию, это скомпрометировало ее в глазах наместника (Reichssta tth a lter).

Гретль решительно осудила побег Пауля из страны, обвинила его в бесчестном поведении. Ничто не могло задеть брата сильнее, чем обвинение в бесчестье. Беспокоясь, что о подробностях их ссоры позже узнают дети, Пауль заказал независимый отчет о разрыве отношений с Гретль, поручив адвокату вручить каждому наследнику копию после его смерти. В этом отчете, основанном на письмах и документах из архивов поверенных Уочтела, Манхейма и Гроуфа, прежде всего говорится:

Этот отчет профессор Витгенштейн не увидит. Он специально просил не показывать ему ни малейшей части, поскольку желает, чтобы к отчету отнеслись как к объективному историческому документу, а не как к извинению. Он настаивает на том, чтобы составитель придерживался единственного обязательства — писать абсолютную правду[448].

По поводу отношений Гретль с Артуром Зейсс-Инквартом в отчете говорится:

Миссис Стонборо, по всей видимости, в 1938 и 1939 годах считала, что существует некое обязательство чести перед нацистами, что с нацистами можно вести дела, руководствуясь честью. Если отнестись к ней милосердно, то лучшее, что мы можем о ней сказать: она была очень глупой женщиной[449].

Чем закончится первый суд по подделке паспортов, было известно заранее. Насколько точно — неизвестно, но сейчас кажется, что Гретль и Гермина отклонили предложение об отсрочке, когда их адвокат-еврей не был допущен, поскольку были уверены, что уже «обо всем договорились»[450], и что они с самого начала знали, что судья Штандхартингер готов их отпустить. Однако ситуация с апелляцией была, вероятно, гораздо сложнее. На этот раз они боялись, что ими займутся вышестоящие власти в Берлине, должностные лица вне их сферы влияния, которые на них «не посмотрят как на именитых леди Стоборо и Витгенштейн, доверившихся мошенникам, а увидят скорее двух старых евреек, подделывающих паспорта». И снова пришли на помощь связи Гретль. Гермина рассказывала: «Гретль и ее хорошие друзья смогли предотвратить новые судебные разбирательства. Нашли подходящего человека, который должен был изменить отношение государственного прокурора, и ему удалось это сделать. Апелляцию отклонили, и мы вздохнули с облегчением»[451].

Этим «подходящим человеком» был, вероятно, Альфред Индра, адвокат и венский закулисный манипулятор, который представлял Арвида Шёгрена, зятя Хелены, на первом суде. Вскоре после этого его попросили представлять Гретль в многочисленных баталиях с властями, касающихся ее собственности. Джи описал его так: «джентльмен, он в очень хороших отношениях с тысячами людей. Посредник»[452]. Индра, чьи отец и дядя были высокопоставленными людьми, государственными министрами, в нацистское время являлся одним из трех адвокатов, выступавших на стороне и нацистских властей, и состоятельных евреев, которым угрожала конфискация собственности. В тоталитарном государстве, таком как гитлеровская Германия, нанимать адвоката, чтобы сражаться с правительством, было несерьезно. Истцу, желавшему вынести свое дело на судебное рассмотрение, власти предлагали на выбор трех утвержденных адвокатов. Ими были Ганс Франк, Эрих Цайнер и Альфред Индра. Разумеется, если кто-то чересчур блестяще защищал права своего клиента, то его могли снять с поста. Самым известным клиентом Индры был Зигмунд Фрейд (в 1938 году). После войны он представлял в суде наследников Фрейда, пытавшихся вернуть что-либо из конфискованной недвижимости психоаналитика, но все его архивы (как он утверждал в 1961 году) были разграблены, сначала СС, а потом русскими.

Фрейда с господином Индрой познакомила принцесса Мари Бонапарт (подруга Гретль со времен Люцерна), это он организовал эмиграцию профессора в Лондон и составил для 80-летнего человека страшную и совершенно лживую декларацию, которую нужно было подписать перед отъездом:

Настоящим подтверждаю, по собственной воле, что сегодня, 4 июня 1938 года, ни я, ни мои близкие не подвергались преследованиям. Власти и представители НСДАП относились ко мне и к моим близким со всем вниманием и уважением. Проф. доктор Зигм. Фрейд[453]

Индре в 1938 году было сорок четыре года, он был высокий, под 190 см, темноглазый, скользкий и лживый. Он учился в Терезиануме — той же венской школе для интеллектуалов, куда ходил Джи восемнадцать лет спустя, и молодой человек смотрел на него так, как впечатлительный первоклашка смотрит на старшеклассника, спортсмена с квадратной челюстью. «Индра был очень привлекательным мужчиной, — потом вспоминал он. — Прекрасный адвокат… Он знал, как охотиться вместе с собаками и как бежать вместе с кроликом… Большое подспорье!!.. Мы с ним были, конечно, по традиции Терезианума, на „ты“»[454]. Хитрость Индры заключалась в том, что у его клиента создавалось впечатление, будто он считает нацистских чиновников тупыми и невежественными, и он полностью на его стороне. Стонборо легко это проглотили, и если Индра действительно помог отговорить государственного прокурора от апелляции против оправдания Гермины и Гретль, кто будет их винить?

В конце концов, пожилые леди были немцам нужнее за стенами тюрьмы, чем в ней, ведь в их руках были ключи от огромного состояния в золотых слитках и в иностранной валюте в Швейцарии, состояния, которое Рейхсбанку не терпелось прибрать к рукам. В дом немца, который отказался менять свои иностранные сбережения на рейхсмарки, обычно вваливалось гестапо, и жильцов бросали в тюрьму, но с Витгенштейнами все было не так просто. Активы фонда, предположительно закрытые для доступа по условиям устава до 1947 года, принадлежали множеству людей, некоторые из них (Джи и Гретль) были американскими гражданами, а другие (Пауль) бежали из-под немецкой юрисдикции. Среди директоров были также Людвиг (который скоро станет британским гражданином) и Отто Пейер, швейцарский бизнесмен, и ни у одного из них не было обязательств подчиняться немецким законам. Если нацисты хотели прибрать горшочек с золотом к рукам, им нужно было уговорить все стороны, но этого трудно было бы добиться, если бы Гретль и Гермина томились в тюрьме за нарушение паспортного режима, и власти скоро поняли, что леди — это их шанс убедить остальных разблокировать счета.

В начале ноября 1938 года Индра попросил Джи приехать в Цюрих, чтобы заманить Пауля в Вену в качестве акта доброй воли по отношению к властям, прежде чем он уедет в Америку. Встреча прошла за завтраком в отеле Savoy Baur en Ville. Там присутствовал и Людвиг, прибывший помочь разобраться с ликвидацией фонда; поскольку он отдал все свои деньги, то считался полезным и беспристрастным советчиком по поводу того, как стоит поступить. Антисемитские погромы «Хрустальной ночи», когда было уничтожено около 1000 синагог и еврейских предприятий и арестовано 100 000 евреев, прошли два дня назад, международная пресса только об этом и писала. Паулю возвращаться было слишком рискованно. За разговором Джи произнес непристойную шутку, которую оба дяди не одобрили.

Когда в Рейхсбанке поняли, что Пауль не вернется в Вену, давление по поводу состояния в Wis-tag усилилось. Максу Зальцеру и Антону Гроллеру угрожали заключением. В Пале поверенный Гроллер, Макс Зальцер, Гермина и Гретль срочно собрались обсудить ситуацию. Гретль привела на встречу своего советника по правовым вопросам (зловещего Индру): у нее, кажется, была собственная повестка дня.

Они собрались, чтобы обсудить с Иоганнесом Шёне, официальным представителем берлинского Рейхсбанка, как перевести в его банк состояние Витгенштейнов. Шёне был амбициозным юристом, членом НСДАП в возрасте слегка за тридцать, на вид — невысокий блондин с подкупающими голубыми глазами — своего рода голливудский архетип нациста. «Знаете, — сказал он Гермине, — в Берлине некоторые шокированы тем, что такое большое состояние вашей семьи содержится за границей. Мне недавно сказали: „И что, эти люди до сих пор на свободе?“»[455] Легкий намек на угрозу, кажется, привлек внимание к высказываниям Шёне, но он, должно быть, обладал определенным шармом, поскольку Гермина позже писала, что встреча прошла «очень дружелюбно».

Гретль узнала у своего сына Томаса, что в тех случаях, когда у семьи активы за границей, можно попросить власти об уступках, чтобы открыть фонд раньше времени. Этот, на первый взгляд, очевидный момент окрылил мать, и на встрече она говорила с таким чувством, что впечатлила старшую сестру, «как будто это говорит наш отец». Ее предложение было простым: «Если вы хотите, чтобы мы разблокировали фонд, заплатите нам за это. Наша цена — гражданские права для Гермины и Хелены». Сначала Шёне согласился на такую возможность, но предупредил, что это надо согласовать в Берлине с главой отдела иностранного обмена Рейхсбанка, Гёрлихом.

На встрече в Берлине, которая состоялась в офисе банка на Викторияштрассе 2 мая, участники были почти те же, что и на первом собрании в Вене. Гёрлих прямо изложил ситуацию Гретль и Гермины:

Вы можете эмигрировать, в случае чего мы разрешим вам сохранить небольшую часть вашего иностранного состояния, или вы можете остаться в Рейхе и, как все остальные, поменять все ваши иностранные деньги на рейхсмарки. Я полагаю, что вы выберете первое из двух решений, поскольку не могу представить, что вы пожелаете остаться в этой стране как евреи, в качестве исключения, против провозглашенной воли фюрера?[456]

Гермина не ответила, но надеялась, что Гёрлих по ее молчанию поймет, что она как раз собиралась остаться в немецком Рейхе.

Что же до того, чтобы объявить сестер арийками, об этом, говорил он, и речи быть не может. Они евреи и все тут, — но когда Антон Гроллер напомнил, что ветвь семьи Витгенштейнов была убеждена, что Герман Витгенштейн являлся незаконным сыном арийского принца, Гёрлих и Шёне ухватились за эту информацию как за возможное решение. Создалось впечатление, что они сделают все, чтобы помочь семье выкрутиться. По сути дела, они ловко играли в старую игру, притворяясь, с одной стороны, заинтересованными в судьбе семьи, а с другой стороны, угрожая, что если возникнут проблемы, им придется передать досье Витгенштейнов в гестапо. Гретль, кажется, попалась на эту уловку: «В этот момент началась наша дружба с Рейхсбанком»[457]. После встречи ей вернули паспорт, и через три дня она поднялась на борт парохода Washington в Саутгемптоне, направлявшегося в Нью-Йорк.

60

Нацисты в Америке

Антон Гроллер работал на Витгенштейнов большую часть жизни. Хотя и потрясенный тем, что их теперь считают евреями, он во многом выступал за аншлюс и был пылким сторонником НСДАП. Сразу после встречи в Берлине он связался с Паулем:

Немцы очень великодушны. Они сделали вам окончательное предложение. Из вашей доли в 3,4 миллиона франков они позволят вам оставить 2,1. Большая жертва, я знаю, но я надеюсь, вы на нее пойдете. Более того, они разрешат вам свободно пересекать границу Австрии. Впрочем, они не гарантируют никаких уступок касательно обращения к вашим сестрам как к арийкам. Взамен они требуют немедленного жеста доброй воли от семьи. Мы предлагаем, чтобы вы прямо сейчас передали им все золото[458].

Пауль в восторг не пришел. Разрешение пересекать границу Австрии ничего для него не значило, ведь уголовное обвинение в смешении крови с арийкой так и не было отозвано, и в любом случае он оставался евреем — лишенным гражданских прав. Если он вернется в Вену, его схватит гестапо, и придется сдать даже его 2,1 миллиона швейцарских франков. Не был он рад и уступке золота Рейхсбанку без каких-либо гарантий относительно сестер. Джи тоже был категорически против и возбужденно выговаривал Паулю, что он обещал помочь защитить состояние дяди от тех, кого он называл «нацистами-пролетариями», о том, что немцам нужно отдать как можно меньше и бороться с ними на каждом шагу. Дядя и племянник сошлись во взглядах, что какова бы ни была уступка, она должна принести самое большое возможное преимущество Гер-мине и Хелене.

Гретль приехала в Нью-Йорк 12 мая 1939 года, ровно за неделю до прибытия немецкого парохода Columbus с Шёне и Индрой на борту. Конрад Блох, швейцарский адвокат, представлявший Wistag Trust, тоже находился в Америке, но поскольку он плохо говорил по-английски, он попросил двуязычного поверенного в Нью-Йорке поработать вместе с ним. Это был Сэмюэл Уочтел, дотошный, трудолюбивый и честный адвокат, чьи сотрудники провели тысячи неоплачиваемых человеко-часов за сортировкой иммиграционных бумаг еврейских клиентов, бежавших из Рейха.

Первое собрание всех сторон состоялось 19 мая в отеле Gladstone на углу 52-й улицы и Парк-авеню. За несколько дней до этого решимость Джи не дать немцам забрать все золото уже пошатнулась. Гретль настаивала, чтобы он все подписал — бумаги на все 2,5 миллиона франков, — а она была грозной женщиной, «бойцом, который не потерпит никакого вмешательства»[459]. Тем временем Антон Гроллер сказал Паулю, что немцы не оставят ему ни гроша, если он не согласится передать им золото. Он неохотно подчинился. «Как неожиданно, — саркастическая усмехнулся Шёне, узнав о такой значительной подвижке. — Рейхсбанк удовлетворился бы гораздо меньшим».

Гретль явилась на встречу, не поприветствовав Блоха и Уочтела. Она привела с собой своего нью-йоркского адвоката, Абрахама Бинстока. Индра, который всего неделю назад, кажется, представлял ее интересы против посягательств Рейхсбанка в Вене, в Нью-Йорк приехал как подчиненный Шёне, выступая на стороне Рейхсбанка. Пауль не имел понятия, кто такой Индра, и просто отметил: «он никогда не открывал рта в моем присутствии, так что было непонятно, на чьей он стороне»[460]. Вначале Пауль сказал, что готов пойти на жертвы ради сестер в Вене, но подчеркнул и опасность, в которой оказался:

Поскольку я прибыл в Америку слишком поздно, все возможные оплачиваемые посты в консерваториях заняты. Я могу работать только учителем фортепиано, потому что больше ничего не умею — какой дурак наймет непрактичного однорукого мужчину, когда квалифицированные люди с двумя руками сотнями бродят вокруг без работы? Даже если бы мне предложили хорошо оплачиваемую работу, я бы не смог на нее устроиться, потому что я «гость» в США, так что мне нельзя зарабатывать деньги[461].

Шёне ответил холодно. Несмотря на то что семья отдала золото по доброй воле, он считает, что 2,1 миллиона франков — слишком много для Пауля. Рейхсбанк, продолжал он, согласится на 500 000, а то и меньше. Как и ожидалось, Пауль вышел из себя, и собрание отложили.

Гретль и Джи тут же уехали в Вашингтон. Блох отозвал Пауля в сторонку и сказал, что не доверяет его сестре, поскольку та уже не первый раз выступает против него на стороне нацистов. Пауль отмахнулся от этого подозрения: «Так только кажется. Моей сестре нет резона отдавать предпочтение Рейхсбанку. Мы плохо ладим, но она не может вести себя бесчестно»[462]. Впрочем, на следующей встрече он изменил свое мнение.

Было важно, чтобы все Витгенштейны держались общей стратегии против Рейхсбанка, но Гретль и Джи, уехавшие в Вашингтон, не могли и не хотели оставаться на связи. Блох звонил их адвокату, но тот ответил только, что ему наказали ни с кем не разговаривать. В день встречи Гретль позвонила и сообщила, что ни она, ни ее сын не смогут приехать пораньше, а прибудут в то же время, что и Индра с Шёне. Но Блох преподнес ей сюрприз: войдя в комнату, она резко спросила: «Где немцы?»[463]«Мы отменили встречу, — сказал он, — нам нужно сначала решить, что им говорить». Гретль была заметно потрясена, но села. Уочтел открыл слушания, кратко обрисовав ситуацию. Когда он закончил, Джи произнес поучающе: «Я с большим интересом слушал ваши несколько затянутые объяснения, но хочу сказать, что некоторые из присутствующих ничего не понимают, и я не хочу, чтобы они здесь присутствовали»[464].

— Если вы говорите обо мне, — ответил Уочтел, — то вы ошибаетесь. Я веду аналогичные споры с немцами и знаю, что надо делать.

— Я не про вас.

— А про кого же? — спросил Пауль, стараясь сдержать гнев на, как он скажет позже, «бесстыдную наглость вонючей гниды, моего племянника».

— Я говорю о моем дяде Пауле и господине Блохе, — сказал Джи. — У меня нет времени их слушать, в моем случае нужно все урегулировать за полчаса, поскольку мне надо успеть на поезд.

— Да какое мне дело до вашего поезда! — закричал Пауль, придя в ярость от той мысли, что переговоры о состоянии в миллионы долларов подгоняется под расписание движения поездов.

— А какое мне дело до ваших денег! — закричал Джи, ударив кулаком по столу.

Гретль тут же увела брата в смежную комнату и сказала: «Ты не имеешь права защищать свои деньги. Тебя бы вообще здесь не было, если бы не я».

Когда они вернулись, снова разгорелась ссора. Пауль был уже на грани, он был готов в сердцах уступить все свое состояние нацистам, как вдруг громкий крик внезапно заставил всех замолчать. «Стоп!!» — Сэмюэл Уочтел, представитель Wistag, поняв, что Пауль устал, требовал немедленного перерыва. Джи и Гретль сердито помчались на станцию. На следующий день Пауль получил письмо от племянника. В письме лежал счет за билеты в Вашингтон, его и матери. «Будет лучше, — писал он, — если мы придем к какой-нибудь договоренности»[465]. Пауль отправил в ответ телеграмму: «НЕ СМОГУ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В СЛУШАНИЯХ ЛИЧНО. СОВЕТУЮ ОБРАТИТЬСЯ К МОЕМУ АДВОКАТУ ГОСПОДИНУ УОЧТЕЛУ»[466].

«Тогда, — позже запишет Пауль, — Уочтел буквально спас меня от голодной смерти. Если бы он не завопил „СТОП“, я мог уйти со встречи нищим — нищим, который даже не знает, в какой стране ему позволено просить милостыню!»[467]. С того дня Пауль больше никогда не говорил с Гретль и не имел никаких дел со своим племянником-«гнидой».

61

Мотивация Стонборо

Почему Гретль и Джи так явно беспокоились, чтобы Пауль передал все состояние в Рейхсбанк? Конрад Блох считал, что у Джи были свои виды на наследство, поскольку он был наследником Гермины, а она получит состояние Пауля, которое даже по обменному курсу Рейхсбанка будет стоить немало в ближайшие годы. У Пауля были свои подозрения. Он думал, что Стонборо пытаются вызволить свою коллекцию произведений искусства в Гмундене и на Кундмангассе. «Я только подозреваю, подчеркиваю, — писал он. — Тем не менее, я считаю вполне возможным, что Шёне, для которого, как для представителя Рейхсбанка, никакие средства не зазорны, предложил им такую перспективу»[468].

Вполне возможно и иное. Есть свидетельства того, что немцы использовали угрозу заключения Гермины и конфискации всей ее австрийской недвижимости для давления на семью — в частности на Пауля, — чтобы получить весь капитал из Wistag Trust в Рейхсбанк и перевести в рейхсмарки. Пока Гретль была в Америке, уголовное преследование ей не угрожало, но под удар попадали ее обширные австрийские владения. Гретль и Гермине могли пригрозить, что если Пауль не согласится на предложение Рейхсбанка передать всю сумму из Wistag Trust, то немцы придут за недостающими средствами к ним, заберут их имущество и посадят Гермину в тюрьму за несоблюдение законов об иностранной валюте. Этим можно объяснить одну ремарку в мемуарах Гермины. О встрече с представителями Рейхсбанка в Берлине в начале мая 1939 года она написала: «В конце концов решили оставить Паулю, как мне кажется, довольно большую сумму в иностранной валюте»[469]. Почему она посчитала 2,1 миллиона «довольно большой суммой», если его доля в фонде — 3,5 миллиона франков? Что ей за дело, какую часть состояния брату позволят сохранить? Если, конечно, она не считала, что они с Гретль должны будут возместить разницу.

Интересно, какую роль играл «посредник» Индра в Нью-Йорке. Когда он приехал в Америку, явно как официальный представитель Рейхсбанка, он в то же самое время, без ведома Пауля, выступал адвокатом Гретль в делах с Рейхсбанком в Австрии. Так чьим интересам он на самом деле служил? Рейхсбанка? Гретль? Обоих? Когда адвокат Пауля узнал, что Индра нашел секретную информацию о Wistag Trust, решили, что в утечке виноват Гроллер.

В Нью-Йорке Индра все еще надеялся заманить Пауля обратно в Германию. Поскольку немцы не проводили переговоров на иностранной территории, он предложил, чтобы высокопоставленные чиновники приехали из Берлина и встретились с ним на борту немецкого корабля. Адвокаты Пауля предупредили, что это «чрезвычайно опасно»[470]. На той же самой встрече Гретль взорвалась: «То, что Пауль не отдает свои деньги Рейхсбанку — жалко и безответственно. Каждой проклятой вещью, которой владеет мой брат, он обязан семье… У него нет права защищать свое состояние, потому что он здесь только благодаря мне!»[471]Услышав это, Шёне не смог сдержать удовлетворенной ухмылки, но Уочтел иронично спросил: «Вы хотите, чтобы вам за это заплатили, мадам?» Именно из-за таких комментариев Джи считал Уочтела «настоящим дерьмом»[472].

Судя по перехваченному докладу Шёне начальству в Берлин, его усилия заполучить богатства Wistag для Германии свели на нет «еврейские адвокаты, Уочтел и Блох, недоброжелательно относящиеся к Рейху»[473]. Уочтел, жаловался Шёне, «упрямо опирается на неопровержимую правовую точку зрения», а вот Джон Стонборо демонстрирует «совершенно справедливое отношение к интересам Германии». «Справедливое отношение» отчасти состояло в том, что Джи делал именно то, чего хотели от него немцы. «Альфред Индра продиктовал мне письмо посреди Уолл-стрит», — позже признавался он, а «господин Шёне подсказывал, что говорить, писать, на чем настаивать… в итоге я соглашался подписать тот или иной сложный документ»[474]. Его объяснение (крайне малодостоверное) заключалось в том, что Шёне и Индра были «двойными агентами» и секретно работали на Стонборо против Рейхсбанка, чтобы Гермине и Хелене присвоили статус Mischling.

В июле 1939 года ситуация все еще не разрешилась, и Рейхсбанк прибегнул к драконовским мерам, чтобы вынудить Пауля капитулировать. В Вене Гер-мине, герру Гроллеру и всем Зальцерам пригрозили, что их сурово накажут, если деньги не поступят, и сообщили, что причиной были задержки в переговорах о статусе Mischling в Нью-Йорке. Все вместе они отправили телеграмму: «НЕ НАСТАИВАЙТЕ НА СТАТУСЕ ПОЛУКРОВОК ИНАЧЕ НИЖЕПОДПИСАВШИМСЯ ГРОЗИТ ОПАСНОСТЬ»[475]. Вселяя ужас в родственников в Австрии, Шёне надеялся заставить Пауля поставить подпись, но Гретль, хорошо зная, что это блеф и что никому в Австрии не причинят вреда, пока в Нью-Йорке проводятся переговоры, непреклонно продолжала требовать статуса Mischling, в то же время настаивая, чтобы Пауль отдал все свое состояние.

12 июля Людвиг, Антон Гроллер и Фрида Мари Шёне (жена Шёне) вместе отплыли на Queen Mary в Нью-Йорк. Джи телеграфировал дяде Людвигу: «НЕ СДАВАЙТЕСЬ, ИНАЧЕ ТЕТЮ ПОСАДЯТ В ТЮРЬМУ»[476]. Уочтел, зная о растущем давлении на клиента, предпринял меры, чтобы уберечь Пауля от новой волны прессинга. «Вам лучше куда-нибудь уехать, — предложил он. — Езжайте на каникулы, адрес не оставляйте. Я всегда ценю ваше присутствие, но в этих переговорах лучше будет без вас». Людвигу на Queen Mary он отправил следующее:

Дорогой профессор Витгенштейн:

…Заявление о том, что вы едете в Америку, было последним из шагов, предпринятых, чтобы оказать давление на вашего брата и заставить его уступить требованиям Рейхсбанка. Ваши сестры в Вене, несомненно в результате угроз и запугивания, не просто пассивно поддерживают эти требования, но и посылают через господина Шёне письма и телеграммы, настоятельно призывая все исполнить и намекая в противном случае на серьезные неизбежные опасности. Я не могу измерить степень давления на ваших сестер в Вене, которое передается от них к вам и миссис Стонборо. Но я в состоянии оценить давление, которому подвергается со всех сторон Пауль Витгенштейн.

Это давление не ослабевает, несмотря на тот факт, что Пауль готов на компромисс, более чем честный и, я уверен, приемлемый для Рейхсбанка, если бы последний не сумел вынудить сестер в Вене превратиться в инструмент давления, которое подводит само себя отсутствием умеренности и разумности[477].

В письме говорилось, что Пауль будет рад встретиться с братом в Нью-Йорке, но только если Людвиг согласится сначала поговорить с господином Уочтелом, чтобы «при встрече не возникло неприятностей и досадных недоразумений из-за того, что вы недостаточно осведомлены по поводу спорных вопросов».

Людвиг последовал совету и встретился с Сэмюэлом Уочтелом, и хотя он отметил 22 число в записной книжке как день встречи с Паулем, в итоге он так и не увиделся и не поговорил с братом за все время своего недельного пребывания в Америке. Впрочем, он отправил ему письмо (ныне утерянное), которое Пауль позже цитировал: «Стонборо явно вели себя опрометчиво и глупо»[478].

Поездка в Америку вымотала Людвига, ему почти ничего не удалось добиться, прежде чем вернуться в полном раздрае в Кембридж. Кажется, он без особого удовольствия принял-таки участие в давлении на Пауля, требуя, чтобы тот отказался от состояния, но много лет спустя печально и серьезно признавался: «Если бы я тогда понимал, насколько Пауль был не в себе, я бы никогда не вел себя с ним так жестко»[479]. Встреча Пауля и Людвига в Цюрихе в ноябре 1938 года, за восемь месяцев до этого, стала их последней встречей. Братья больше никогда не виделись, не разговаривали и не переписывались друг с другом.

62

Угроза войны

Алчная внешняя политика Гитлера продолжала вызывать негодование за границей, но последнее, чего он хотел, это полномасштабная война с Россией, Францией, Англией или Италией. Он заявил о своем намерении объединить, по возможности мирно, всю немецкоязычную Европу в один Германский Рейх под собственным руководством. Однако, следуя принципу «цель оправдывает средства», он лгал, нарушал обещания, выходил за рамки заявленных намерений и слишком часто презрительно игнорировал международные дипломатические конвенции. Он и сам удивился тому, как гладко прошел аншлюс с Австрией в марте 1938 года. Зарубежные страны выразили свое неодобрение, но в итоге все нашли способ признать новый расширенный Рейх, не потеряв лицо. Аннексия Судетской области Чехии в октябре была для Гитлера более рискованным предприятием. Войны удалось избежать с большим трудом, путем постоянных заверений, что у него нет больше территориальных притязаний в Европе, а также благодаря соглашениям с Невиллом Чемберленом, Эдуардом Даладье и Бенито Муссолини. Когда 15 марта 1939 года он послал вермахт в Прагу, где говорили на чешском языке, международное сообщество единодушно осудило его поступок. Премьер-министр Чемберлен предпринял более сотни мер, показывающих, что Британия готовится к войне, а через четыре месяца, когда немцы собирались занять свободный порт Данциг (Гданьск), пообещал, что Британия придет Польше на помощь в случае конфликта с Германией.

Гитлер всерьез пытался удержать все государства от войны против него, даже когда его войска грубо присоединяли соседние страны. Чтобы не раздражать американское правительство, среди прочего решили, что с Джи Стонборо следует обращаться аккуратно. Нацистские дипломаты в Америке сообщили в Берлин, что он важный человек. Его должность — Уполномоченный по урегулированию в Министерстве труда — в Берлине с испуга сильно переоценили. В действительности Джи в основном писал скучные отчеты об американских трудовых конфликтах. В Берлине знали, что у него есть связи в политических кругах в Вашингтоне. Его имя часто появлялось в светской хронике в вашингтонских газетах, он был завсегдатаем коктейльных вечеринок высшего света. Его друг Джеймс Хоутелинг был женат на двоюродной сестре президента Рузвельта, и немцы ошибочно считали, что к мнению Джи прислушивается сам президент. В Берлине полагали, что он так часто ездит в Вену, потому что правительство США дало ему задание собрать информацию о нацистской Германии. Прежде всего поэтому немцы хотели вскружить голову молодого Джи приятными впечатлениями об их динамичном новом Рейхе. Стонборо знали об этой неофициальной протекции, и Гретль пользовалась ею для переговоров с Рейхсбанком о переводе средств фонда Wistag.

В августе 1939 года спор Wistag — Рейхсбанк все еще не был урегулирован. Пауль полностью устранился от переговоров, оставив своего представителя отстаивать его позицию. Было принято решение, что следующий заход состоится в Швейцарии. Пауль остался в Америке, отправив Уочтелу письменные указания:

Я поручаю вам действовать и принимать в Цюрихе решения от моего имени… На карту поставлена моя честь (именно она будет целью любой клеветы, если что-нибудь случится в Вене), а также мои совесть и душевное спокойствие… Делайте то, что считаете правильным, но помните, самое главное — это мораль[480].

Переговоры в Цюрихе проходили не легче, чем те, что состоялись в Нью-Йорке месяц назад. Приезжал Людвиг, но быстро уехал, так ничего и не добившись. Гретль и Джи отказались говорить с Сэмюэлом Уочтелом, считая его врагом. Индра пытался заставить Уочтела подписать фальшивый меморандум, но ему не удалось это сделать, а Антон Гроллер взывал к его совести. Он сказал, что знает Пауля гораздо лучше, чем господин Уочтел, и хотя Пауль утверждает, что не собирается возвращаться в Вену, его сердце осталось там, и если он не заплатит, то Пале, к которому он так привязан, конфискуют и больше никогда не вернут.

Все это время вся компания с тревогой ждала официальных новостей из Берлина по поводу статуса Mischling. Курт Майер, с которым Пауль и Гретль общались в Бюро генеалогических исследований Рейха, отказался принять то неубедительное доказательство, что Герман Христиан Витгенштейн был сыном принца-арийца, но главе Рейхсбанка удалось обойти Майера и передать досье Витгенштейнов в руки вышестоящих властей. Теперь семья надеялась не на генеалогическое доказательство арийского происхождения, а на своего рода «снисхождение». Нужно было согласие фюрера. О возможном участии в деле Гитлера Уочтел впервые узнал от Индры. На встрече в отеле Dolder в Цюрихе Уочтел выразил свою обеспокоенность тем, что немцы, присвоив статус Mischling, потом так же и заберут его, чтобы вынудить Пауля заплатить больше. В протоколе Уочтела об этой встрече говорится:

Господин Индра сказал, что никто не осмелится это сделать, учитывая высокий статус чиновника, который подпишет указ о Mischling. Я по-прежнему не уверен. Но господин Индра стоит на своем, поскольку единственный, кто может подписать такое постановление, если такое случится, — это сам фюрер. Мне кажется, это фантастическое объяснение, и я сказал об этом Индре, но тот заверил меня, что, скорее всего, так и будет[481].

Гитлер был в шаге от вторжения в Польшу и, таким образом, если верить Чемберлену, в шаге от войны. И все же, кажется, он нашел время подписать приказ, дающий Витгенштейнам статус полукровок. Его решение считать Германа Христиана арийцем передали Вильгельму Фрику, министру внутренних дел, а тот 29 августа послал указания Курту Майеру в Бюро генеалогических исследований в Берлине. На следующий день Майеру пришлось выдать сертификаты Mischling всем соответствующим потомкам. Такой крутой поворот вызвал подозрения местного отделения генеалогических исследований в Вене, директор которого написал в Берлин, требуя объяснений. Ответ Курта Майера сохранился в венских архивах:

По вопросу о происхождения семьи Витгенштейн и их потомков я вынес решение на основании директивы, изданной 29 августа 1939 года министром внутренних дел, которая, в свою очередь, основана на приказе фюрера. Учитывая эти факты, происхождение и ситуация семьи не проверялись данной организацией отдельно. Решение фюрера применимо немедленно и без ограничений к Герману Витгенштейну (родившемуся

в Корбахе 12.09.1802), которого следует считать предком — немцем по крови для всех его потомков… Сертификаты о происхождении семьи были выданы многочисленным потомкам Германа Витгенштейна, так что их расовая классификация применительно к Закону о гражданстве Рейха не может представлять трудностей. В случае необходимости соответствующие сертификаты о происхождении семьи можно запросить в Бюро генеалогических исследований Рейха.

Подпись: доктор Курт Майер[482].

Конечно, ничего бы этого не произошло, если бы Пауля в конце концов не убедили отказаться от прав на значительную часть его состояния. Результатом настойчивости Уочтела стало то, что в Рейхсбанке согласились принять 1,8 миллиона швейцарских франков. 300 000 франков из доли Пауля были заплачены адвокатам Блоху, Уочтелу и Бинштоку; Пауль добился у Джи возмещения 200 000 из них, а также еще 300 000 франков, что чуть меньше его доли в капитале холдинга Wistag. В целом Паулю удалось сохранить 2,3 миллиона франков из своих иностранных активов, расставшись с суммой чуть больше 1,2 миллиона. Вся его наличность и недвижимость в Германии, включая половину его доли в большом дворце и третью долю в имении в Нойвальдэгге, безвозмездно перешли сестрам Гермине и Хелене. В формуляре Внутреннего налогового управления за август 1945 года Пауль оценивал свои активы в США на 31 декабря 1944 года в 924 821 доллар. Используя подсчеты, основанные на индексе потребительских цен, эту сумму в 1944 году можно приравнять к 9 066 875 долларов в 2000 году — существенный капитал по стандартам большинства, но не идущий ни в какое сравнение с реальным богатством Пауля до того, как вмешались нацисты.

Как только деньги Пауля попали к немцам в руки, все департаменты налетели на них, как стая голодных гиен. Последовала великая бюрократическая путаница между Рейхсбанком, Центральным управлением защиты исторических памятников, Управлением по контролю за активами, Управлением по налогам на эмиграцию и Гестапо. Рейхсбанк подписал с Паулем соглашение, что он может забрать движимое имущество, если оно не подлежит экспортному контролю. Все уже было упаковано и готово к отправке, когда вмешалось Центральное управление защиты исторических памятников и отменило решение Рейхсбанка. В налоговой декларации в 1944 году Пауль заявил: «Я не знаю, сохранилось ли мое личное имущество в Австрии, а также какова его стоимость. В его состав одно время входили ценные произведения искусства, рукописи и мебель»[483].

В соглашении с сестрами было указано, что его налог на эмиграцию следует заплатить из той суммы наличными, которую он им перевел, и когда Управление по контролю за активами оценило австрийское состояние Пауля в 6,4 миллиона рейхсмарок, Налоговое управление по эмиграции немедленно запросило 25 %, то есть 1,6 миллиона рейхсмарок. Гермина и Хелена воспользовались услугами Индры, которому недавно удалось добраться до денег Пауля, чтобы тот защитил их заново обретенное состояние от налоговиков.

63

Ценные рукописи

Через два дня после того как Витгенштейны получили подтверждение статуса Mischling, в 5:35 утра 1 сентября 1939 года около 1,25 миллиона офицеров и рядовых, сосредоточившихся на границах Германии и Восточной Пруссии с Польшей, получили приказ наступать. «Achtung! Panzer, marsch!»[484] Рев аэропланов, мотоциклов, броневиков, танков и грузовиков снабжения нарушил тишину утреннего воздуха, и через несколько минут к грохоту добавились стрельба и взрывы. Огромная кавалькада на большой скорости двинулась на Варшаву, и через восемь дней блицкриг был завершен. Польша превратилась в еще одну провинцию расширяющегося гитлеровского рейха. 3 сентября, когда бои еще не закончились, британский и французский премьер-министры объявили Германии войну.

Джи все еще был в Вене, когда пришли новости. Как американскому гражданину ему не угрожала немедленная опасность, но они с матерью отчаянно пытались переправить из страны контрабандой как можно больше ценностей, пока не стало хуже. 10 сентября, собираясь вернуться в Вашингтон, он упаковывал чемодан и украдкой под кипой брюк и носков положил немалую часть оригиналов музыкальных рукописей: скерцо струнного квартета Бетховена, опус 130; песню Lied aus der Ferne[485]; 19 писем Бетховена; вариации Брамса на тему Генделя и две версии фортепианного концерта в ре-минор; серенаду Моцарта (К 361) и Струнный квартет до мажор (К 515); шесть песен Шуберта, включая известную Die Forelle («Форель»), сонату для фортепиано в четыре руки и коллекцию черновиков «Валькирии» Вагнера.

Карл и Леопольдина были завзятыми коллекционерами музыкальных рукописей. Гретль унаследовала некоторые из них и расширила коллекцию новыми приобретениями после смерти отца. В 1920-е годы, прежде чем Джером опозорился во время краха Уолл-Стрит, она поручила ему покупать музыкальные рукописи, а также французскую живопись и восточное и египетское искусство. Все это можно было рассматривать как долгосрочные инвестиции, купленные на ее деньги, на основании его очевидно компетентного мнения. Таким образом Джером собрал несколько выдающихся коллекций. Многие рукописи, находившиеся в Вене в июне 1938 года, скрыли от нацистских инспекторов и не заявили в имущественной декларации Гретль. Во время «паспортного дела» кое-какие из них нашли, и власти поместили их в хранилища Австрийской национальной библиотеки, но оставались и другие, надежно спрятанные. Именно их Джи заталкивал в чемодан в надежде вывезти за пределы Австрии.

Он собирался на поезде пересечь в Бухе границу с Лихтенштейном и прибыть в Швейцарию, из Цюриха отправить рукописи с дипломатическим курьером в Вашингтон, а самому поехать через Париж в порт Ле Вердон на западе Франции и там подняться на борт парохода Manhattan, направлявшегося в Нью-Йорк. Но на австрийской стороне границы в Форарльберге поезд остановили. Гестапо и «Грепо» (пограничники) прошлись по вагонам, осматривая весь багаж пассажиров. Когда на дне чемодана Джи обнаружили рукописи, его сняли с поезда и все еще допрашивали, когда поезд отошел от станции без него. В рассказе об этом происшествии, записанном много лет спустя, Джи рассказывает:

Мне хватило ума четко заявить, что только идиот может попытаться вывезти такие ценные рукописи из Рейха, и что это всего лишь аккуратные и красивые современные копии. Боги Олимпа закрыли меня своими руками, болваны поверили мне и без всякой любезности разрешили, как важному американцу, сесть на следующий поезд на Цюрих в 6 часов[486].

Если поверить этому рассказу, то таможенники и пограничная полиция действительно круглые болваны, ведь их учили именно не позволять вывозить ценности из Рейха. Они, по всей вероятности, слышали фразу «это всего лишь копии» тысячу раз, и, скорее всего, в случае сомнений прибегали к помощи экспертов. Маловероятно, что трое, а то и больше офицеров, проверив рукописи Джи, согласились с тем, что это всего лишь «красивые современные копии»; скорее пограничная полиция быстро навела справки и оказалось, что Джи Стонборо, как считали в Берлине, «важный американец».

Джи задержали на границе на шесть часов, и его пригласил погулять человек, которого сняли с того же поезда — он утверждал, что он булочник из Санкт-Галлена, но Джи подозревал, что это швейцарский разведчик. Пока они гуляли, Джи, судя по всему, ничего ему не рассказал, разговор шел о погоде. Такова, по крайней мере, его версия событий. Если он говорит правду, то он повел себя нетипично, обычно ему трудно было сдержаться и не похвастаться. Как только он в безопасности вернулся в Америку, репортер светской хроники Дадли Хармон сообщила в своей колонке в Washington Post: «Лайнер Manhattan, пришвартовавшийся в Нью-Йорке в субботу, целиком набитый пассажирами, привез обратно нескольких вашингтонцев, в том числе Джона Стонборо, который развлекал друзей за коктейлями байками о том, как трудно выехать из Европы»[487].

Рассказал ли что-либо Джи швейцарскому булочнику, неизвестно. В Грепо, однако, сидели не такие дураки, как он думал, потому что как только он пересек со своим ценным грузом границу, его мать, находящуюся в Вене, посетило Гестапо. На этот раз они прошлись по всем ее хранилищам частым гребнем, и зная, что в июне 1938 года она переправила шесть рукописей Людвигу для хранения, сразу же предупредили ее об уголовном преследовании за нелегальный экспорт национальных сокровищ. И снова с помощью Индры она смогла выпутаться из беды. Индра посоветовал ей предложить государству по «разумной цене «свои рукописи и рукописи Джи в обмен на иммунитет от судебного преследования. Речь шла о рукописях, конфискованных из ее дома во время ее ареста и отправленных в Национальную библиотеку. Среди них были автографы симфоний Брукнера и Вагнера, принадлежавшие Гретль, фортепианного квартета Брамса и квинтета Вебера — собственность Джи, другие произведения Брамса и Шуберта и письмо Бетховена. Доктор Индра запросил, чтобы в обмен на продажу этих сокровищ в библиотеку по смехотворно низкой цене ей позволили бы, не облагая налогом, вывезти хотя бы одно из них — рукопись третьей симфонии Брамса (которая когда-то принадлежала дирижеру Гансу фон Бюлову, а теперь ею владеет его нечестивый сын Томас).

Именно это последнее предложение заставило австрийского офицера, занимавшегося этим делом, Фридриха Платтнера (главу Министерства образования, культуры и государственного обучения в Министерстве внутренних и культурных дел) просить совета у высоких властей в Берлине. 9 января 1940 года он написал печально известному главе рейхсканцелярии Гансу Генриху Ламмерсу, что «угроза преследования» побудила вдову Стонборо предложить ее собственные рукописи и рукописи сына Национальной библиотеке всего за 50 000 рейхсмарок. В письме говорилось:

Чтобы придать предложению особый вес, семья Стонборо привлекла внимание к тому факту, что во время предстоящих переговоров о том, как разделить оставшиеся в Цюрихе активы стоимостью около одного миллиона швейцарских франков, семья сможет либо перевести, либо запретить переводить эту сумму в пользу немецкого Рейха; в последнее время представитель Рейхсбанка уделил особое внимание этому факту из-за вмешательства в пользу семьи Стонборо со стороны Центрального бюро по защите наследия в Вене.

Стоит также упомянуть вероятность, что семья Стонборо — а доктор Джон Стонборо занимает предположительно влиятельный пост в Министерстве труда в Вашингтоне — способна, возможно, через дипломатические каналы, оказать давление и получить разрешение вывезти симфонию Брамса, ничего не давая взамен[488].

Ламмерс, разумеется, не разрешил экспортировать автограф партитуры последней симфонии Брамса, она осталась в Рейхе, приказал Платтнеру организовать продажу рукописей библиотеке и потребовал миллион швейцарских франков за защиту Гретль от судебного преследования. Именно этот миллион Джи поклялся Паулю отложить в качестве резервного фонда для Гермины и Хелены в том случае, если им потребуется эмигрировать. Те деньги теперь придется искать где-нибудь еще.

64

Холодная война

В Швейцарии Пауль активно занялся делами Даниэля Голдберга, венского врача, который присматривал за Хильдой и детьми в Вене. Они с женой-арийкой бежали в Париж в августе и жили там в убогой гостинице на окраине города. Когда Пауль узнал об этом, он отправил ему большую сумму денег и попросил друзей в Англии и Америке помочь найти врачу работу. Гретль тоже предпринимала немалые усилия, чтобы спасти старых друзей семьи от нацистского антисемитизма, и ей удалось привезти двоих сначала на Кубу, потом в Америку, но к 1940 году она разыграла все карты и стала для немецких властей персоной нон грата. Как она закончила дела с Национальной библиотекой, ее попросили покинуть страну. Из двух ее имений в Гмундене национал-социалисты присвоили большее и вскоре заняли и ее венский особняк. За несколько часов до эмиграции Индра помогал ей закапывать сокровища в саду на Кундмангассе. Она оставила его своим доверенным лицом, пока ее не будет, и отправилась, в печали, в Генуэзский порт. 8 февраля 1940 года она прибыла в Нью-Йорк на борту парохода Washington. Это была ее вторая, вынужденная эмиграция из Австрии. Гретль снова чувствовала апатию и грусть. Людвигу она писала: «Нигде не найти мне покоя, и я не могу никому быть полезна. Дай Бог, я найду полезное занятие»[489].

В итоге в эти бесплодные месяцы она занялась продажей своего имущества. В октябре провела две огромные распродажи мебели, картин и произведений восточного искусства под названием «Имущество покойного Джерома Стонборо» в Parke-Bernet Galleries на 57-й улице. Работы Пикассо, Коро, Гогена, Матисса, шестиметровая коромандельская лакированная пекинская ширма, древняя римская скульптура, афинские вазы, лошади, кувшины и безделушки эпох Тан, Минь, Юань и Сун. Эти богатства явно не из Нью-Йорка, поскольку у Гретль там не было определенного места жительства. В списках пассажиров в феврале 1937 года в качестве адреса проживания Джерома в США называется отель WaldorfAstoria. Через год Гретль указывала другой адрес: Уолл-стрит, 44, — контору биржевого брокера ее сына. В каталоге распродажи говорилось, что Джером собирал эти вещи в Париже. Неизвестно, удалось ли ей договориться о лицензии на экспорт на ее венскую коллекцию. Менеджер Parke-Bernet Galleries оценил картины Стонборо в 59 015–91 615 долларов. Но продажи разочаровали. Самую высокую цену заплатили за лот 71, «Натюрморт» Анри Матисса, он ушел за 10 400 долларов. Всего за 5200 купили суровый портрет La Femme au noeud rose Тулуз-Лотрека; за 4100 ушел «Виолончелист» Гогена и за 3800 — «Собака» Пикассо (1921). Почти все остальное было продано за цену меньшую 2000 долларов, в том числе прекрасный портрет «Женщина с ожерельем» кисти Модильяни — его купили за 400 долларов, а в мае 2007 года парное полотно, «Женщина с зеленым ожерельем», на аукционе Christie’s в Нью-Йорке оценили в 12–16 миллионов долларов. Благодаря распродаже картин удалось выручить в общей сложности 56 705 долларов. Это было не лучшее время для продаж.

Через несколько месяцев Джи задешево продал все рукописи, которые контрабандой перевез через границу в Бухе, в собрание Clarke-Whittall Библиотеки Конгресса в Вашингтоне. Часть денег ушла на оффшорные счета на Бермудских островах, а некоторые — в инвестиционный траст, носящий имена Джона Стонборо и Абрахама Бинштока.

Поскольку накопления на эмиграцию Гермины и Хелены передали нацистам, Гретль и Джи решили компенсировать это по-другому. Они написали Людвигу и попросили его забрать рукописи из банка Barclay’s в Кембридже, чтобы они могли выставить и их на продажу в Вашингтоне. По меньшей мере одна из них (фортепианный концерт Моцарта К 467) на самом деле принадлежала Паулю. Людвиг уговаривал Джи пока их не продавать, ведь рынок упал, но на его уговоры Джи ответил «чертовски агрессивным» письмом, в котором обвинил дядю, что он «перестраховывается». «Я прибл. с 39 года неплохо управляю двумя с половиной состояниями, — писал он, — так что имею полное право на то, чтобы к моим мнениям и финансовым решениям проявляли больше уважения»[490].

65

Воссоединение семьи

В Швейцарии юной Хильде жилось не так просто, визы были ограничены по времени, и потому ей, детям и фройляйн Ролли постоянно угрожала экстрадиция. В начале марта 1939 года адвокат Пауля наказал ей собраться и ночным поездом ехать в Геную. Для них уже были куплены билеты на итальянский лайнер Rex, направлявшийся в Нью-Йорк. Когда они добрались до Генуи, то увидели толпы отчаявшихся людей, штурмующих корабль. Их багаж погрузили, но тут же выгрузили назад, когда обнаружили, что с их иммиграционными документами не все в порядке.

Еще две с половиной недели прошли в ожидании в Генуе, а потом они получили места на борту корабля поменьше, направлявшегося в Панаму и Вальпараисо. Virgilio, вмещавший всего на 640 пассажиров, был под завязку набит нищим, обездоленным сбродом — больше 1100 человек, бежавших из гитлеровской Европы. Хильда, которой раньше не доводилось плавать на корабле, истомилась от тоски по Австрии к тому времени, когда они добрались до Гибралтара. Их маршрут проходил через Канары, Венесуэлу, Панамский перешеек и города-близнецы Кристобаль и Колон (где их потрясло зрелище пожара, охватившего половину города), и в конце концов они прибыли в Гавану, где купили кубинские визы, сняли дом у моря и полтора года ждали, когда Пауль приедет и освободит их.

Он не мог приехать сразу же: если бы он выехал из Америки, его могли не пустить обратно. Только когда в августе 1940 года его гостевая виза наконец истекла, он полетел в Гавану. Семь месяцев Пауль жил в отеле Nacional de Cuba в бухте Сан-Лазаро, а к любовнице и детям приходил по выходным. Что бы он ни предпринимал, чтобы получить для себя и семьи постоянные визы в США, ничего не выходило, и какое-то время он думал перевезти их в Аргентину.

Хильда была набожной. Она выросла в католической вере и хотела жить в законном браке с отцом своих детей. Последние несколько лет она много страдала и многим жертвовала, храбро и мужественно сражаясь с каждой новой трудностью. Пауль не любил католическую церковь, но она уговорила его окрестить их детей в Вене и теперь, 20 августа 1940 года в Гаване, на Кубе, они стали мужем и женой, пройдя скромный официальный католический обряд бракосочетания.

В Нью-Йорке Гретль и Пауль не горели желанием встречаться, но Гретль через общих знакомых узнавала, что происходит у брата. «Я с радостью с ним увижусь, если от этого будет хоть какая-то польза, — писала она Людвигу, — но я знаю, что он меня на дух не переносит. Я это очень хорошо понимаю»[491]. Во время войны ей пришлось переписываться с младшим братом по-английски, чтобы избежать подозрения цензоров. Ей совсем это не нравилось, но это был единственный способ сообщать Людвигу новости о брате: «Подруга Пауля (с детьми) теперь на Кубе, он хочет привезти ее сюда и жениться, как только получит разрешение. Раньше я бы подумала, что это самое большое несчастье, которое выпало на его долю, но теперь! — я смотрю на тебя и мы говорим: „естественно“. Да пребудет его душа в мире»[492].

66

Бенджамин Бриттен

В апреле 1934 года Пауль выступил с концертом Равеля на фестивале ISCM во Флоренции, дирижировал Герман Шерхен. В зале сидел 21-летний английский композитор Бенджамин Бриттен, который приехал послушать исполнение собственной фантазии-квартета на следующий вечер. Критик The Times объявил выступление Пауля лучшим на фестивале, но Бриттен был так занят 13-летним сыном Шерхена Вулфом (позже вдохновившим его на музыку для «Молодого Аполлона»), что слушал, вероятно, вполуха. Школьником в Норфолке он услышал по радио Parergon Штрауса и записал в дневнике: «Вечером, когда я лег в постель, то услышал по радио концерт: оркестр и Пауль Витенштейн (кажется, так его зовут, леворукий пианист). Довольно хорошо, хотя мне не очень понравилась программа»[493].

В 1940 году Бриттен жил в Америке. Он приехал туда незадолго до начала войны, сбежал из Англии от сложных отношений с Вулфом. Пауль сомневался насчет музыки Бриттена и подошел к вопросу заказа осторожно. Друг Бриттена Питер Пирс вспоминает: «Мы пошли и долго с ним [Витгенштейном] говорили. Он довольно глуп, не понимает музыку Бена (!), и Бен почти ужасно рассердился, но смог совладать с собой»[494]. Через несколько дней Пауль пригласил молодого композитора и его издателя, Ханса Хайнсхаймера, к себе в гости на Риверсайд-драйв, чтобы обсудить возможность сотрудничества. Они расстались, так ничего и не решив. Чтобы добиться определенности по поводу заказа (гонорар составлял 700 долларов), Хайнсхаймер позвонил ему на следующий день и сообщил Бриттену:

Сегодня утром я еще раз позвонил мистеру Витгенштейну и спросил его, не будет ли он так любезен дать четкий и честный ответ. Он сказал, что именно этим он вчера и занимался, и если иногда это выглядело немного странно, то именно потому, что он старался быть как можно более искренним. По его мнению, не для того мы встречались, чтобы расточать друг другу комплименты, скорее это должно походить на встречу врача с пациентом, где нужна полная откровенность. Он извинился за то, что мог произвести впечатление слишком упертого, на самом деле он считает, что твоя музыка ему подойдет. Он весьма признателен тебе за предложение показать ему отрывки из работы до ее завершения… Думаю, тебе стоит попробовать[495].

В считанные дни Бриттен закончил первые наброски и принес показать их Паулю. После хорошего «австрийского» ужина он сообщил: «Я провернул сделку с Витгенштейном. Мы с ним поужинали, все прошло гораздо лучше, чем я боялся. С ним гораздо легче общаться в одиночку! Я даже начал этюд, который, думаю, будет очень хорош»[496]. Сестре Бриттен написал: «Мне сделал заказ мужчина по имени Витгенштейн… он платит золотом, так что я возьмусь»[497].

Какое-то время отношения между композитором и заказчиком шли гладко. Бриттен закончил черновик работы к 12 августа, всего через неделю после того, как Пауль прибыл в Гавану. В октябре Пауль играл партию фортепиано наизусть и, кажется, был доволен, но автор и исполнитель были разделены — Пауль не мог въехать в США, а Бриттен боялся ехать на Кубу, иначе ему тоже могли запретить вернуться в Штаты. Эта ситуация больше расстраивала пианиста, чем композитора. Бриттен организовал исполнение работы на двух фортепиано для известного дирижера Симфонического оркестра Цинциннати, Юджина Гуссенса, который был так впечатлен, что немедленно написал Хайнсхаймеру: «Совершенно блестящая работа, и снова подтверждает тот факт, что Бриттен выдающийся молодой человек в современном музыкальном мире»[498].

Пауль (ему было уже пятьдесят три года), улетел из Гаваны во Флориду 10 февраля 1941 года, а Хильда (двадцать пять) и дочери Элизабет (пять) и Иоганна (три) и фройляйн Ролли (пятьдесят пять) через три дня последовали за ним на корабле. На посадочных документах напротив фамилии Хильды грубой рукой сотрудника иммиграционной службы было нацарапано: «В заявлении мужа указано, что у него на счету 200 000 долларов, а у нее серьезное нарушение зрения, почти полная слепота». В Америке они с девочками переехали в уютный дом в Хантингтоне на Лонг-Айленде. «Приятное место, — говорил Пауль, — с видом на залив и очаровательным садом, где я посажу клубнику и красную смородину. Самое главное, что он всего в десяти минутах от пляжа»[499]. Всю оставшуюся семейную жизнь Хильда жила с детьми на Лонг-Айленде, а Пауль — в квартире на Риверсайд-драйв на Манхэттене, он приезжал к ним по выходным и на школьные каникулы.

В Хантингтоне Хильда гордо заявила, что снова беременна. Пауль очень хотел сына и обрадовался новостям. Его отношения с Бриттеном начали портиться. Как и в случае со Штраусом, Корнгольдом, Равелем и Шмидтом, Пауль обвинил композитора в том, что оркестр играет слишком громко. Бриттен, заявил он, типичный современный композитор, который «нехорошо себя чувствует», если ему не позволяют довести партию оркестра до абсурда; «бессмысленно бороться с вашим оркестром, — писал он, — ревет как лев… оглушающий шум… Нет такой человеческой силы, чтобы фортепиано соревновалось с четырьмя горнами, тремя трубами, тремя тромбонами и двойными деревянными духовыми инструментами, и все одновременно производят шум»[500]. Молодой композитор сначала стоял на своем и отказывался вносить изменения. Премьеру произведения, в итоге названного Diversions, назначили на январь. Пауль должен был играть с Филадельфийским оркестром под руководством венгерского дирижера Юджина Орманди. Бриттен написал английскому издателю: «Мы слегка повздорили с герром фон Витгенштейном по поводу моей работы — если я в чем-то разбираюсь, так это в оркестровке, так что я сопротивляюсь. Он действительно старый зануда»[501]. Неудивительно, что Питер Пирс согласился: «Витгенштейн глупо и упрямо придирается к оркестровке Diversions и пытается переманить Орманди на свою сторону. Значит, будет череда тактичных, но твердых писем от Бена»[502].

«Наша битва», — вслух говорил Пауль: несколько недель они переписывались, но противная сторона не шла ни на малейшие уступки. Возмущаясь тупиковой ситуацией, Пауль снова написал Бриттену:

В венском музее я видел ужасное орудие, которое использовалось в Средние века — оно выглядит как легкое кресло, но когда вы в него садитесь, ваше тело зажимает с обеих сторон, и вы не можете выбраться. По-немецки это называется Fangstuhl. Я думал сколотить такой Fangstuhl, потом пригласить вас, усадить в него и выпустить из тюрьмы, только когда вы согласитесь внести в ваш концерт все изменения, которые я захочу предложить[503].

В конце концов композитор согласился на несколько маленьких изменений, но потом ужасно о них жалел. Премьера состоялась в Филадельфии 16 января 1942 года. Бриттен согласился прийти, только чтобы «услышать, как Витгенштейн разрушает мои Diversions»[504]: он был вне себя из-за тех измененияй, что пианист внес в его работу. Все рецензии, за исключением одной, были довольно благосклонными — самым влиятельным был критик Линдон Мартин из Philadelphia Inquirer:

Однорукий пианист, чей правый рукав пуст, а левая рука с волшебным мастерством летает по клавиатуре, вчера взбудоражил публику Филадельфийского оркестра в Академии музыки блестящим виртуозным исполнением, которое стало бы триумфом и для чрезвычайно одаренного артиста, который пользуется всеми десятью пальцами[505].

Через два месяца, 13 марта 1942 года, состоялась нью-йоркская премьера Diversions на концерте, который транслировали из Таун-холла, а Чарльз Лихтер дирижировал Колумбийским концертным оркестром. Бриттен не пришел, и Питер Пирс написал другу: «Витгенштейн будет играть в пятницу в 3:30–4:30 на CBS. Послушай, если сможешь, но думаю, будет очень плохо»[506]. Однако Гретль пришла, она хотела увидеть брата, впервые с мая 1939 года. Пауль не заметил, как она с другом проскользнула на свои места в задних рядах. Людвигу она написала:

Мне хотелось на него посмотреть (незаметно) и услышать его. Он хорошо выглядит, изумительно молод и так же привлекателен на сцене, как и всегда. Но играть он стал гораздо хуже. Думаю, что этого стоило ожидать, ведь он хочет совершить невозможное. Это eine Vergewaltigung [насилие]. — Да, он болен…[507]

67

Войны Витгенштейнов

В начале 1938 года, стесняясь своего постоянного сексуального интереса к Фрэнсису Скиннеру, Людвиг написал в дневнике: «Мысль: было бы хорошо и правильно, если бы он умер и забрал мое „безрассудство“ с собой … Хотя я только наполовину так думал»[508]. Годами Людвиг и Фрэнсис были неразлучны, пока 11 октября 1941 года 29-летний садовник и механик не умер он внезапного серьезного приступа полиомиелита — той же болезни, которая забрала жизнь племянника Людвига, Фрица Зальцера, после Первой мировой войны. Людвиг был опустошен. Сыт по горло преподаванием философии во время международного кризиса. Он искал работу, и ему предложили стать разносчиком лекарств в госпитале Гая в Лондоне за 28 шиллингов в неделю. Когда один врач узнал в нем знаменитого кембриджского философа и подошел поздороваться, Людвиг «побелел как полотно и сказал: „Боже, никому не говорите, кто я“»[509].

«Моя душа очень утомлена, и не в том состоянии, в котором ей следовало бы быть»[510]. Его работа заключалась в том, чтобы носить лекарства из аптеки в палаты, где он, очевидно, советовал пациентам не принимать их. В госпитале Гая внутреннюю пустоту, образовавшуюся после смерти Фрэнсиса Скиннера, до какой-то степени заполнил 21-летний застенчивый парень, родом из скромного Ист-Энда, который работал в аптеке. Его звали Рой Фуракр, и он нежно называл Людвига «старина». Они оставались близкими друзьями до смерти Людвига в 1951 году, в завещании он оставил Рою немного денег. С поста скромного разносчика Людвига скоро повысили до «изготовителя мазей», и он удивил начальника, разработав улучшенные методы приготовления мазей, которые раньше никогда не применялись. Когда Рой пошел в армию, Людвиг покинул госпиталь Гая и переехал в Ньюкасл, где работал ассистентом в лаборатории у двух врачей, которые изучали нестандартное расстройство дыхания под названием pulsus paradoxus. И снова Людвиг продемонстрировал оригинальность мышления, разработав совершенно новый способ измерения пульса пациента — «изобретательный и действенный отход от обычной практики»[511], вспоминал один из врачей.

Это была английская война Людвига. В Вене энтузиазм людей по отношению к национал-социализму, к войне и самому Гитлеру поутих после новостей о поражении в битве под Сталинградом. Из 50 000 австрийских солдат 6-й немецкой армии, которую окружили русские войска, выжило только 1200 человек. В августе 1943 года Винер-Нойштадт подвергся американской бомбардировке, а когда в сентябре 1944 года началась страшная бомбардировка центра Вены, пораженческие настроения впервые охватили сердца и умы венцев.

По отношению к Гермине и Хелене нацисты держали слово. Власти не тревожили двух старых леди на протяжении всей войны. Муж Хелены Макс Зальцер умер в апреле 1941 года. Его расшатанная психика очень действовала ей на нервы, равно как и эмиграция единственного выжившего сына Феликса в Америку. Для Хелены настали суровые времена: трое внуков сражались в вермахте, двое пропали без вести в конце войны. Гермина всегда была скромной, а теперь стала затворницей, давно бросила рисовать и преподавать. С подачи членов семьи она села писать мемуары — выборочное собрание сентиментальных и местами злобных воспоминаний о семье. Сначала она жила в Хохрайте (горном имении, унаследованном от отца). В октябре 1944 года, боясь вторжения русских с востока, она бежала в Вену, а когда столица начала превращаться в кровавое поле боя, переехала в дом в имении Гретль в Гмундене. Пале Витгенштейн, теперь полностью принадлежавший ей, использовали в качестве офицерского госпиталя.

Из двух усыновленных детей Гретль старший, Ведиго, сражался на стороне немцев и был убит. «Меня это так ранит, — писала Гретль Людвигу. — Я была к нему очень привязана, несмотря на все его слабости, и что бы он ни сделал, ничто не изменит моего отношения. На самом деле, он был чертовски невинным. — Он был сделан из чужеродного нам материала и создан для иного окружения, не для нас; меня всегда поражала и беспокоила сила его привязанностей…»[512]Йохен, младший, сражался на стороне союзников, немцы взяли его в плен и пытали как предателя. Однако он пережил испытания. Когда Гитлер в декабре 1941 года объявил войну Соединенным Штатам, дом Гретль на Кундмангассе экспроприировали в пользу нацистов. Многие вещи украли.

В Вашингтоне Джи влюбился в необычную женщину, увлеченную механикой любительницу тушеной фасоли «Хайнц» и быстрых машин, которую звали Вероника Моррисон-Белл. Третьей дочери безвестного баронета из Нортумберленда было двадцать девять лет, когда она впервые приехала в Америку. Как независимая женщина, она отправилась в отпуск в Токио, прежде чем разразилась война, а потом обнаружила, что ее путь назад в Европу заблокирован военными кораблями и минами. Поэтому она отправилась на восток через Тихий океан и приехала в Калифорнию 2 октября 1940 года. Друг ее родителей, богатая покровительница Доротея Мерриман, нашла ей пост секретарши в вашингтонском офисе Объединенного комитета начальников штабов. Вероника, брат которой служил капитаном в 7-м Уланском полку, была отчаянной патриоткой; говорили, что она согласилась выйти замуж за Джи, если он бросит офисную работу и пойдет в армию, чтобы сражаться с нацистами. Весной 1941 года Джи записался добровольцем и стал курсантом-офицером Королевских канадских гусар герцога Йоркского. 17 июля 1942 года пара поженилась в учебном лагере для офицеров в Броквилле, Онтарио, их свидетелем был таксист. Гретль оплакивала потерю своего «золотого мальчика», но старалась смириться с положением вещей. «Мне нравится Вероника, — писала она Людвигу, — Мне она очень нравится, но я понимаю, что под мякотью у нее твердое и горькое зерно»[513].

Джи, или Стоуни, как его звали товарищи-офицеры, усердно занимался и считался хорошим солдатом, хотя слишком много бранился и считал канадскую армию «чертовски неэффективной кучкой идиотов»[514]. Когда в 1944 году его полк прибыл во Францию, он принял участие в боях против специально сформированной бронетанковой дивизии Гитлерюгенда. Благодаря тому, что он бегло говорил по-немецки, Джи стал полезен в качестве дознавателя, переводчика и разведчика, но он так и не поднялся выше звания майора, поскольку «долбаный канадский генерал»[515]блокировал его повышение. Проблема возникла в конце войны, когда он принял участие в суде над бригадефюрером СС Куртом «Танком» Майером, немецким военным со множеством наград, которого по ошибке обвинили в том, что он отдал приказ уничтожить канадских военнопленных в Нормандии в 1944 году. Джи работал на стороне обвинения, и еще до того, как начался суд, разгласил, что обвинительный приговор предрешен и что Майер приговорен к смерти. Во время слушаний, где он был переводчиком, обнаружилось, что он пытался повлиять на свидетельские показания криками и запугиванием, после чего «долбаный генерал», то есть военный судья, отстранил его от процесса, вызывав нового переводчика занять его место. Майера приговорили к смерти, но за него решительно вступились и немцы, и канадцы, и его освободили из тюрьмы в сентябре 1954 года.

У Пауля была своя война. В Нью-Йорке он присоединился к эмигрантской группе под названием «Австрийское действие», которой руководил граф Фердинанд Чернин, сын австрийского министра иностранных дел во время Первой мировой войны. В организации были представлены все возможные политические убеждения: она была создана с целью поддержать свержение нацистского режима в Австрии. Пауль жертвовал группе время и деньги, играл на нескольких фандрайзинговых концертах в ее пользу в Нью-Йорке. В итоге нервное американское правительство стало относиться к нему с подозрением — там считали всех членов «Австрийского действия» коммунистами. Во время войны Пауль давал концерты и для американских войск, выступая перед солдатами в Окленде, Кэмп Шэнкс и Галфпорт Филд, исполнял концерт Равеля в сопровождении военного духового оркестра. В апреле 1944 года он дал концерт в Нью-Йорке в поддержку Общества помощи еврейским иммигрантам. Каждую неделю Пауль отправлял посылки с едой и деньгами старым друзьям и слугам в Австрии, Франции и Англии.

Теперь он не мог контролировать происходящее в музыкальном мире в Европе и начал подозревать, что огромный репертуар из фортепианных произведений для левой руки, на заказ которого он потратил целое состояние и который принес ему успех, у него крадут. Кражи были двух видов. Произведения, изначально написанные для левой руки, перерабатывали для двух рук. Второй вид — его работы исполняли другие пианисты, с двумя руками или однорукие. Еще до войны Равель, негодуя на то, насколько вольно Пауль обошелся с его концертом, собирался отдать свою работу французскому пианисту Жаку Феврие, как только истечет срок договора с Витгенштейном. К великому неудовольствию Пауля, Феврие записал концерт Равеля в 1943 году. В то же самое время Рихард Штраус, намеренно желая взбесить Пауля, перепосвятил свой Panathanäenzug молодому немецкому пианисту Курту Леймеру, и тот впервые его записал.

В Австрии, вследствие исхода еврейских композиторов, Франц Шмидт стал новым воплощением чистокровного немецкого музыкального гения. Шмидт был болен во время аншлюса, и долгожданное официальное признание ударило ему в голову. На премьере его оратории Das Buch mit sieben Siegeln («Книга за семью печатями») он отдал нацистское приветствие со своего места на балконе в Musikverein, и принялся сочинять еще одну работу во славу нацистской партии под названием Die deutsche Auferstehung («Немецкое воскресение»). Шмидт умер, так и не успев ее закончить, но эти действия пагубно повлияли на его посмертную международную репутацию.

Паулю, почитавшему Шмидта почти как отца, вскоре после смерти композитора в 1939 году разбила сердце новость, что молодой фашистский пианист по имени Фридрих Вюрер переложил для двух рук все шесть работ, изначально сочиненных для левой руки Пауля, и исполнял их. Вюрер был учеником Шмидта. Пауль позже говорил, что он «десять лет кричал „Хайль Гитлер!“, а теперь только играет музыку, чтобы стереть прошлое»[516]. Он ненавидел Пауля так же люто, как Пауль ненавидел его. «Мы в Австрии, — писал он товарищу-пианисту, — не принимали герра Витгенштейна всерьез. Холерик-неврастеник — богатый, самонадеянный, и как пианист — паршивый»[517].

Вюрер рассказывал, что когда он навещал Шмидта в больнице перед смертью, то посетовал, что тот еще не написал ничего «прямо» для фортепиано. Шмидт якобы ответил: «Но я уже написал фортепианный концерт. Тебе нужно только переложить его для двух рук!» Вюрер утверждал, что это дает ему право переработать все произведения. Разъяренный Пауль писал из Америки протестующие письма вдове композитора, но она отвечала неясно и двусмысленно. Она сошла с ума, и позже ее «приговорили к смерти» по нацистской программе эвтаназии. «Я знаю, что Вюрер лжет, но как это доказать?» — в отчаянии писал Пауль Кодеру.

Все эти годы Вюрер исполнял работы Шмидта для левой руки в своей переработке для двух рук, игнорируя тот факт, что по договору они все еще принадлежат Паулю. Он согласился напечатать короткую фразу в программке концерта: «Эта работа была сочинена для Пауля Витгенштейна и является переработкой оригинальной композиции для левой руки». Но поскольку Пауль был евреем в изгнании — в списке официального нацистского справочника Lexikon der Juden in der Musik значилось, что ему запрещено выступать, — никто в Вене не соглашался с его требованиями из-за океана. Так что программки Вюрера были напечатаны без каких-либо пометок.

В конце 1944 года Адольфа Гитлера в Вене практически никто не поддерживал. Американские самолеты, которые бомбардировали венцев, называли Освободителями. Вылазка за вылазкой пилоты колотили по городу с воздуха и искренне верили, что освобождают людей внизу от тяжелого ярма немецкого угнетения. И так же это понимали многие венцы — не как наказание за то, что они приветствовали чудовищную идеологию соотечественника и отдали ему свою страну, выполняя его жестокие планы гораздо охотнее и эффективнее, чем сумасшедший диктатор мог мечтать, пять лет защищая его жестокий режим своим оружием, своими бомбами и своими жизнями — нет, на американцев смотрели как на «освободителей». А так как с востока стремительно приближалась кровожадная русская армия, венцы хотели, чтобы более мягкие американцы первыми взяли их город.

В декабре 1944 года, в сырой ветреный день, бомбардировщик освободителей США, выполняя обычный приказ, сбросил бомбу на некогда процветавший венский район Виден. Бомба упала на крышу Пале Витгенштейн. Взрывом выбило заднюю дверь, стена, выходившая в сад, разлетелась на куски, обрушив половину задней внешней стены — роскошная спальня, где в 1913 году умирал Карл, была полностью разрушена; потолок Musiksaal, где когда-то восхищенно внимали музыке Брамс, Малер и Ганс-лик, рухнул на пол; большой стеклянный купол, через который семьдесят лет струился на мраморную лестницу солнечный свет, разбился на тысячи стеклянных осколков и скрученных металлических обломков. После оглушительного взрыва в воздухе столбом стояла пыль. Вой сирен издалека нарушил монотонный стук дождя.

68

Конец пути

В послевоенные годы Вену разделили на французскую, британскую, советскую и американскую оккупационные зоны. Движение между этими зонами было ограничено. Пале попал в русскую зону. Месяц великое здание стояло открытым всем стихиям, а где-то через через год его заколотили и забросили. Ремонт лег на плечи Гермины, но въехать назад она смогла только весной 1947 года. Картины, мебель, рукописи и коллекцию фарфора Пауля, которые хранились на складе, отправили ему в Америку, но они не помирились и общались только через адвокатов. Если Гермина и рада была вернуться в старый дом, пусть даже и без брата, радость длилась недолго, поскольку через полгода после возвращения у нее диагностировали неизлечимый гинекологический рак.

Людвиг впервые за девять лет приехал к ней в Вену. Он тоже чувствовал себя неважно и закончил преподавать в Кембридже, чтобы иметь возможность писать. Он отправился в Ирландию и там бесконечно переезжал с места на место, будучи на грани нервного срыва. В Вене он обнаружил старшую сестру в ужасном состоянии, и в течение 1948 года оно только ухудшалось. В начале 1949 года ей сделали операцию и сообщили, что жить осталось недолго — максимум два-три года. Потом у нее случился инсульт, следом еще один, тяжелее, и скоро всем стало понятно, что смерть неминуема. Гретль и Хелена были рядом, когда она то теряла сознание, то вновь приходила в себя.

Людвиг хотел снова приехать в Вену в марте, но Гретль пыталась его остановить, сказав, что он только расстроит Гермину, которая больше никого не узнает. Рудольф Кодер написал Людвигу несколько иначе, и тот, негодуя, ответил:

Кажется, моя сестра Гретль ввела меня в заблуждение, сказав, что Гермина вообще никого не узнает. Очень неприятно получать противоречивую информацию. Пожалуйста, не поддавайтесь влиянию и продолжайте писать правду, как сами ее видите. Не доверяйте Гретль, она слишком импульсивна[518].

В марте 1949 года Пауля, который одиннадцать лет держался подальше от Вены, пригласили сыграть в двух концертах на десятую годовщину смерти Франца Шмидта. Людвиг написал Марге Денеке и попросил сообщить брату, что Гермина умирает. Наверное, так и было, но Пауль, исполнявший бетховенские вариации Шмидта в Венской филармонии 13 марта и два квинтета в Brahmssaal 19-го, не пришел повидаться с больной сестрой.

Вена больше не была безопасным и великолепным городом его пылкой юности, не походила она и на стремительный космополитичный культурный центр межвоенной эпохи. На городском пейзаже 1949 года все еще были начертаны шрамы войны; пыл людей, лишенный еврейской энергии, потускневший от стыда соучастия в нацистском терроре, погас до трагического уголька. Пауль давно связал свою судьбу с американцами, и хотя он оставался в сердце австрийцем и патриотом, он приехал в Вену в 1949 году не как тоскующий по дому изгнанник, а как гость, постоялец отеля и международный артист. Даже мимо Пале он не прошел ни разу. Сердце его переполняла горечь.

Людвиг опрометчиво (поскольку тоже был не очень здоров) принял приглашение бывшего студента-философа, Нормана Малкольма, погостить в Итаке в штате Нью-Йорк. В апреле, прежде чем поехать в Америку, он отправился в Вену к Гермине. Пауля в городе уже не было. Людвиг увидел, что жизнь сестры висит на волоске. Он написал профессору Малкольму: «Я ничего не сделал с начала марта, у меня нет даже сил приступить к работе. Бог знает, что будет дальше»[519]. Врач в Дублине сказал, что у него опасная атипичная анемия, которую можно поправить железом и таблетками для печени. Рентген желудка, где ожидали увидеть опухоль, не показал аномалий. 21 июля он отплыл на Queen Mary.

Америка ошеломила Людвига. Малкольмы были добры к нему, но он чувствовал себя «старым калекой» и «слишком тупым», чтобы писать письма. Неожиданно он наведался к Паулю на Лонг-Айленд, но дома никого, кроме служанки, не было, и он ушел, не оставив записки. Ему снова нездоровилось, и пришлось идти к врачу. Ничего серьезного опять не нашли. Днем раньше он прошептал Малкольму в исступлении: «Я не хочу умереть в Америке. Я европеец и хочу умереть в Европе… Какой я был дурак, что приехал!»[520]

Вернувшись в Лондон, он снова проверился и наконец узнал истинную причину своей болезни. У него был неоперабельный и прогрессирующий рак простаты, который распространился в костный мозг, вызвав анемию. Ему прописали принимать женский гормон эстроген в таблетках, чтобы остановить выработку тестостерона. Среди побочных действий этой терапии были тошнота, диарея, приливы, импотенция и припухлость груди. Не в состоянии работать и все еще чувствуя беспокойство, он решил вернуться в Австрию на Рождество, где, как ему представлялось, он и умрет в своей старой комнате в Пале. «Я думаю как можно быстрее вернуться на какое-то время в Вену. Там я просто ничего не буду делать, и пусть гормоны делают свою работу»[521]. Он попросил друзей не говорить никому о его болезни, ему было «очень важно», чтобы семья ничего не знала о ней, пока он там.

В сочельник Людвиг приехал в Пале и сразу лег в постель. В такое же Рождество тридцать семь лет назад лежал, умирая от рака, Карл, а теперь — еще одни мрачные святки в той же дворцовой обстановке — настала очередь самого старшего и самого младшего из детей. Два месяца Людвиг жил в Вене, по большей части лежал. Каждый день он приходил повидаться с Герминой, но вряд ли она могла с ним говорить, а когда говорила, невозможно было понять, что она пытается сказать. 11 февраля 1950 года она умерла. Людвиг написал другу в Англию: «Моя старшая сестра очень мирно умерла вчера вечером. Мы ожидали ее смерти три дня ежечасно. Это не было шоком»[522].

Большая часть 75 лет, которые прожила Гермина, была занята заполняющей время стародевичьей суетой, подпорченной чувством неполноценности и социальной неадекватности. Она написала одну или две неплохие картины, на лучшей был изображен Йозеф Лабор на смертном одре. Друзей у нее было немного, зато верных. Она была прежде всего хранительницей семейного очага. После смерти отца она многое сделала, чтобы сохранить его имения, стандарты и ценности, и чтила его память. Она поддерживала Пале в Нойвальдэгге. Ее неопубликованные мемуары, написанные для внучатых племянников и племянниц, изображали Витгенштейнов в сказочном аспекте. По ним можно сказать, что она любит дядь и теть и гордится ими больше всех, даже больше матери. Только Людвиг и Гретль удостоились чести в этой работе. Ганс, Руди, Курт, Хелена и Пауль заслужили всего несколько слов. При всех очевидных недостатках Гермины, ее смерть глубоко повлияла на Людвига. «Потеря для меня и для всех нас, — писал он в дневнике, — оказалась тяжелее, чем я мог представить»[523].

Людвиг сам ждал смерти, но и через год после кончины Гермины он продолжал писать и переезжать с места на место. В апреле 1950 года он поехал в Кембридж, потом, недолго побыв в Лондоне, в Оксфорд, в августе отправился на каникулы в Норвегию, по возвращении поселился в доме доктора Эдварда Бевана и его жены в Кембридже. К февралю он уже настолько сдал, что дальнейшее лечение объявили бессмысленным. В пику этому, Людвиг сказал миссис Беван: «Я буду работать сейчас так, как никогда не работал раньше»[524]. Тут же он приступил к работе и написал большую часть книги, теперь известной под названием «О достоверности». Он закончил ее как раз к шестьдесят второму дню рождения. «Долгих лет жизни!»[525]— сказала миссис Беван. «Больше не будет лет жизни», — ответил он. На следующее утро он записал свою последнюю философскую мысль:

Человек, говорящий во сне: «Я вижу сон», — даже если при этом он говорит внятно, прав не более, чем если бы он сказал во сне: «Идет дождь» — и дождь шел бы на самом деле. Даже если его сон действительно связан с шумом дождя[526].

Той ночью состояние Людвига значительно ухудшилось, и когда доктор Беван сказал ему, что он скорее всего не проживет больше пары дней, он ответил: «Хорошо!» Прежде чем уйти совсем, он прошептал миссис Беван: «Передай им, что у меня была прекрасная жизнь!» В его последние минуты — когда он уже забылся без сознания — к нему пришли четверо его бывших учеников и, по их просьбе, монах-доминиканец. Людвига похоронили на следующий день (30 апреля 1951 года) по католическому обряду на кладбище у часовни Святого Эгидия в Кембридже. Никого из его семьи или венских друзей не было.

Если и есть какое-то доказательство тому, что рак — генетическая болезнь, семью Витгенштейнов можно приводить в качестве примера. За полтора года до смерти Гермины от рака умерла Мария Зальцер (дочь Хелены). Со временем обеих дочерей Хелены и несколько ее внучек, а также правнучек тоже настигла эта болезнь. Сама Хелена умерла от рака в 1956 году. Она не видела Пауля с 1938 года.

Что касается Гретль, то она пережила Хелену на пару лет, не особенно счастливых. Она вернулась в Вену, но от прежней радости или целеустремленности не осталось и следа. Она больше не вращалась в светских кругах, как в 1920–1930-е годы, и ей было одиноко. Бремя выходок ее старшего сына-развратника (он женился пять раз и швырялся деньгами направо и налево) усугублялось ее разочарованием от послевоенного безделия и отсутствия амбиций у младшего сына. После 1945 года Джи отказался от карьеры в Вашингтоне и вместо этого выбрал праздную жизнь английского сельского сквайра, обосновался в Дорсете, и там они с Вероникой растили детей.

О Пауле Гретль никогда больше не говорила, но упоминала его в последних письмах Людвигу. «Какое-то время я верила, что Пауль изменит свое отношение, — писала она, — но теперь вижу, что мы его правда потеряли. Он не из забывчивых, и похоже, возраст не смягчит его. Сейчас я гораздо лучше его понимаю, чем прежде, когда меня вводила в заблуждение его показная властность»[527].

В 1958 году сердце, с ранних лет причинявшее ей неприятности, начало сдавать. Три инсульта последовали один за другим, но она хорошо поправлялась и внук был убежден, что у нее полно сил и все будет хорошо. Однако остаток своих дней она провела, сражаясь за сознание в дорогой частной клинике на Бильротштрассе. Здесь, в маленькой спальне в Рудольфинерхаусе, она и умерла 27 сентября. Из всех братьев и сестер Витгенштейн Гретль была самой дружелюбной, веселой и доброй, но в то же время и самой властной, амбициозной и приземленной. Она ненавидела эти свои черты, но ей не хватало сил противиться им. Она часто раздражалась и любила вмешиваться в чужие дела, но друзья семьи и потомки вспоминали о ней с большой любовью. Ее похоронили 1 октября 1958 года на городском кладбище в Гмундене рядом с мужем.

69

Конец линии

Пауль Витгенштейн умер 3 марта 1961 года. Ему было семьдесят три года. Как и младший брат, он тоже стал жертвой рака простаты и сопровождавшей его анемии, но в итоге его убила острая пневмония.

Внешне его последние годы в Америке выглядели успешными. Его семья, которая в конце ноября 1941 года пополнилась сыном, Паулем-младшим, переехала из Хантингтона в комфортную псевдотюдоровскую резиденцию с землей и видами на пролив Лонг-Айленд в Грейт-Неке. Он продолжал проводить большую часть времени, за исключением выходных и длинных праздников, на Манхэттене, но несмотря на это необычное соглашение в семье и его с женой разницу в возрасте, брак был счастливым, по крайней мере по некоторым свидетельствам. В 1946 году они с семьей получили полное американское гражданство, и Пауль никогда не сожалел об этом. Когда он практически перестал выступать в 1958 году, он опубликовал три книги по фортепианной музыке для левой руки, включая несколько собственных аранжировок, которыми особенно гордился. В том же самом году Музыкальная академия Филадельфии наградила его почетной докторской степенью, за заслуги в области музыки.

У него было много учеников: он учил всех бесплатно, и работа приносила ему удовлетворение. Один из его учеников, талантливый композитор, а позже отмеченный наградами режиссер Леонард Кастл стал его близким другом. Впрочем, играть Пауль стал гораздо хуже. На пике, в период между 1928 и 1934 годами, он был пианистом мирового класса с выдающимся техническим мастерством и чувствительностью, он мог зарядить публику своей захватывающей манерой исполнения. Его посмертная репутация как пианиста невысока. Отчасти причиной послужило то, что он изменял музыку знаменитых композиторов, и те в итоге ополчились на него. Равель жаловался на него до самой смерти, Прокофьев оскорбил его в своей автобиографии, а Бриттен пересмотрел партитуру Diversions после 1950 года, чтобы создать «официальную версию», — тогда Пауль перестанет их играть, потому что его версия устареет. Кроме того, Пауль оставил очень мало записей, по большей части плохих. Запись на перфорированную ленту исполнения его собственной переработки Чаконы ре минор Баха в обработке Брамса безупречна, но две записи концерта Равеля и Parergon Штрауса не так хороши. Небрежные ошибки, необдуманная фразировка и неоправданное вмешательство в музыку испортили все три исполнения.

Может показаться, что он слишком нервничал на концертах. В ранние годы он мог выступить блестяще, но и тогда его игра была жесткой и топорной. По прошествии лет физические и душевные нагрузки истощили его, и он играл все жестче и блистал все реже. Оркестры и дирижеры, которые когда-то его приглашали, редко звали его вновь. В Англии Марга продолжала искать работу для старого друга, но это оказалось невероятно трудно. Дирижер Тревор Харви, который исполнял Diversions с Паулем в Борнмуте в октябре 1950 года, написал ей через восемь лет:

Полагаю, вряд ли я сделаю для Пауля что-нибудь еще. Я уверен, что знаю вас достаточно хорошо, чтобы говорить именно то, что думаю, и что вас это не оскорбит из-за вашей старой дружбы с П. В. Вопрос в том — как он теперь играет? В последний раз, когда он здесь был, он не произвел хорошего впечатления — честно говоря, когда мы выступали в Борнмуте, он местами исполнил Бриттена блестяще, но в целом он играл тяжело и порой неверно понимал намерения композитора… Пауль может, конечно, играть намного лучше, чем в последнее время, но трудно кого-то уговорить, не имея доказательств[528].

Через две недели после выступления в Борнмуте Пауль снова играл Diversions — в Королевском Альберт-холле в Лондоне, дирижером был сэр Малкольм Сарджент. Критик The Times описал «теплый прием», но продолжил так: «фамильярность в обращении с этими работами породила в нем некоторое презрение к совершенствованию деталей, которые он вполне мог улучшить, изучив каждую заново с партитуры»[529].

Пианист Зигфрид Рапп, который потерял правую руку в битве во Второй мировой войне, чувствовал особенную горечь. Он написал Паулю и попросил разрешения исполнять некоторые работы, которые тот заказал, но получил прямой отказ. Пауль писал:

Вы же строите дом не для того, чтобы там жил кто-то другой. Я заказал эти работы и заплатил за них, сама идея была моей… Построить этот дом стоило мне огромных денег и усилий — я был в любом случае слишком щедр в договорах, как в случае с Равелем, и теперь наказан за это. Но те работы, на которые у меня все еще есть исключительные исполнительские права, останутся моими до тех пор, пока я буду выступать; только это правильно и справедливо. Однажды я умру или больше не буду давать концертов, и тогда все

работы будут доступны всем, потому что я не желаю, чтобы они пылились в библиотеках во вред композиторам[530].

Рапп собирался бороться за что-нибудь из списка заказов Пауля, и после смерти Прокофьева смог получить копию концерта для левой руки от вдовы композитора. В 1956 году, к вящему неудовольствию Пауля, он подготовил мировую премьеру в Берлине. Он ужасно не любил Пауля. В письме чешскому пианисту Отакару Холману Рапп отметил: «Я и раньше думал, что в игре Витгенштейна не может быть ничего особенного, но то, что я услышал в записи, было неописуемо плохо…

Я ужасно разочарован. Он вообще не пианист!

Для меня Витгенштейн теперь всего лишь богатый дилетант»[531].

Паулю следовало раньше уйти со сцены, но он был боец, и каждое выступление было для него проверкой выносливости и нервов. Бросить означало признать неудачу, по крайней мере для него, что было недопустимо. Он продолжал ездить в турне и выступать, все хуже и хуже из-за последней болезни, пока до смерти не остался год. Его толкало не тщеславие: в душе он был скромным человеком. «Вы слишком меня переоцениваете, — писал он своему ученику Леонарду Кастлу незадолго до смерти. — Число моих заслуг невелико, а оставшееся немногого стоит, и это не ложная скромность, а правда»[532].

Конечно, этот же самый коктейль из гордости, чести и упрямства стоял на пути примирения с братьями и сестрами, но здесь все Витгенштейны были похожи — и каждый в равной мере виноват. Когда Гретль и Пауль должны были на судебных слушаниях в Нью-Йорке присягнуть от имени друга, подавшего на гражданство США, оба послали представителей, поскольку не хотели встречаться друг с другом. Как говорит Гретль: «Я была уверена, что ему ненавистна даже мысль о встрече со мной, поэтому я отправила адвоката»[533]. Гермина призналась, что на смертном одре она часто думала о Пауле, но так и не попросила о встрече с ним, а когда она умирала, Людвиг предположил: «Думаю, она хотела восстановить мир, так сказать, со своей стороны и погасить всю горечь»[534]. Но ради этого ничего не было сделано.

Похожая ситуация возникла с отчетом Пауля касательно большой ссоры по поводу фонда Wistag. Он заказал его, «поскольку он может потом понадобиться, чтобы спасти мою честь»[535], но адвокату отдал указание: «Изначально я хочу попросить тебя не посылать копию моему брату; сделай это, только если он прямо попросит». Конечно, Людвиг ничего подобного не сделал и потому так его и не прочел, несмотря на тот факт, что в окончательной форме отчет предваряла заметка: «Настоящее является не только приложением к моему завещанию и предназначается, в первую очередь, не для моих детей, а для моего брата, который живет в Англии»[536].

Если бы Пауль был дома, когда Людвиг приезжал в 1949 году, горькая вражда — по крайней мере, какая существовала между братьями — могла тут же и закончиться. Оба переживали по поводу раскола, но, за исключением одного случайного визита Людвига, никто не был готов сделать первый шаг. Марга пыталась несколько раз свести их вместе, но ее попытки были неуклюжими и вызвали большую обиду. Людвиг писал Рудольфу Кодеру в марте 1949 года:

Пауль в Оксфорде с Денеке, и недавно я получил странное приглашение, наполнившее меня отвращением, от мисс Денеке, которая просила навестить ее, когда Пауль гостил у нее. Я ответил, указав, почему не могу принять приглашение… Уверен, оно написано не по указке Пауля. Скорее всего, она хотела нас воссоединить, и брат согласился пригласить меня, что она, из-за своей глупости, и сделала наиглупейшим образом[537].

Через год, когда Пауль был в Англии и играл Diversions, Марга, которую не испугал предыдущий ответ Людвига, предприняла еще одну попытку. На этот раз она пришла увидеться с ним лично в его апартаментах на верхотуре на Сент-Джон-стрит в Оксфорде. Она вспоминала:

Он сидел в халате у огня. В его голосе все еще проскальзывала музыкальная хрипотца, но он говорил тихо, и страдание было написано на его бледном лице. Через минуту он попросил меня уйти. Он сказал, что старые воспоминания заставляют его содрогнуться, и когда он видит меня, то думает о Вене и о доме, а это для него невыносимо[538].

Пауль редко говорил с детьми о Людвиге и сестрах. В 1953 году он написал Рудольфу Кодеру: «Я не общаюсь со своим братом с 1939 года; он написал пару раз, когда я был в Англии, в ответ на приглашение мисс Денеке. Я не ответил. Не знаю, сделал бы я что-нибудь, если бы знал, что он смертельно болен». К тому времени Пауль сумел оставить прошлое позади. Людвиг и Гретль считали, что ему пришлось отстраниться от семьи, чтобы вести свободную, полноценную и счастливую жизнь.

После смерти Гермины некогда процветающий Пале Витгенштейн продали под застройку. Бульдозерами и кранами его снесли до основания, и это окончательное разрушение отмечало символический конец истории Витгенштейнов. Пауль и его сын были последними потомками Карла по мужской линии, и, не имея ни малейшей надежды вернуться в венский дом, они искали новой идентичности и новой надежды в дерзкой, оптимистичной жизни в Америке. Пауль писал Рудольфу Кодеру:

То, что наш дом на Аллеегассе не только продали, но и разрушили до основания, очень печально, но, полагаю, неизбежно. Но кто сегодня может содержать такой экстравагантный, просторный и грандиозный дворец? Подумайте только о лестнице и салонах на первом этаже. Даже когда там жили мы с моей покойной сестрой, содержать его стоило гораздо больше, чем мы могли себе позволить[539].

В понедельник, 6 марта 1961 года, друзей пригласили отдать последний долг на американский манер. Тело Пауля привезли из North Shore Hospital, где он умер, в Fliedner Funeral Home на Мидл-Некроуд, где на следующий день в 10 утра прошли похороны. Речей не говорили. Людей собралось немного. Впереди сидящий человек встал и поставил иглу на граммофонную пластинку с записью «Немецкого реквиема» Брамса со скоростью 33 об/мин. Каждый раз, когда заканчивалась сторона, он подходил и переворачивал пластинку, пока, наконец, не прозвучал заключительный аккорд:

Selig sind die Toten, die in dem Herrn sterben, von nun an. Ja der Geist spricht, daβ sie ruhen von ihrer Arbeit; denn ihre Werke folgen ihnen nach[540].

(Блаженны мертвые, умирающие в Господе; ей, говорит дух, они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними.)

Никто не вышел сказать прощальных слов, не пели погребальных песен, не читали молитв. Иглу сняли с пластинки, и когда вращение остановилось, все вышли.

В The New York Times вышел длинный некролог, где были отмечены главные вехи карьеры Пауля. В Лондоне Тревор Харви хвалил его за исключительную доброту, закончив свой некролог в журнале Gramophone словами: «Как друга, Пауля Витгенштейна никогда не забудут, пока живы те, кто его знал; но и когда все друзья уйдут, любители музыки еще долго будут вспоминать его с признательностью за ту музыку, которая была написана благодаря ему»[541]. Дань уважения Марги ее эксцентричному товарищу появилась в Лондонском Times через одиннадцать дней после его смерти: «Преданность друзьям была частью его мощной личности. Пауль Витгенштейн действительно написал выдающуюся страницу в истории музыки»[542].

Послесловие

Хильда Витгенштейн умерла в марте 2001 года, к тому времени она уже ничего не видела и не понимала из-за болезни Альцгеймера. Тридцатью годами ранее она переехала с Лонг-Айленда в Нью-Йорке в Ньюфаундленд, штат Пенсильвания, и жила в доме, который спроектировала сама с помощью кубиков Лего. Тело Пауля эксгумировали из могилы на Лонг-Айленде и перезахоронили на кладбище Pine Grove неподалеку. С годами она стала с подозрением относиться к окружающим и отдалилась от самых верных друзей: Каролины Ролли, Дороти Лутц (леди, которая за ней присматривала), своего сына — Пауля-младшего и одной из дочерей. Несмотря на свою подозрительность, она отдала большую часть своего состояния религиозной группе пенсильванских христиан. Годами она хранила библиотеку ценных рукописей Пауля, ревностно запирала в ее комнате, куда никому не разрешалось заходить. После ее смерти там обнаружили множество сокровищ, в том числе давно утерянную рукопись «Музыки для фортепиано с оркестром» Хиндемита. После смерти Хильды библиотеку Пауля — три с половиной тонны книг и рукописей — продали на аукционе Sotheby’s в Лондоне. Ее купил китайский предприниматель по имени Нг, сколотивший свое состояние в Гон-Конге на биг-маках.

Элизабет, Иоганну и Пауля (младшего) Витгенштейнов родители в строгости воспитывали на Лонг-Айленде. Они запомнили отца как «строгого, непонятного и в какой-то мере отдаленного и импозантного»[543], и что он необыкновенно любил Рождество. Дома на Лонг-Айленде они говорили по-английски и не понимали, когда родители разговаривали по-немецки. На фортепиано их учила играть бывшая ученица Пауля Эрна Оттен, но никто из них не обладал особенной музыкальностью. У Элизабет не было детей. После школы она тяготела к профессиям, связанным с уходом. Ей больше всего доставалось из-за нервного характера отца. Она умерла в результате несчастного случая в феврале 1974 года, во Флашинге, в Квинсе; что произошло, никто так толком и не смог объяснить. Иоганна, которую с детства стали называть Джоан, вышла замуж за датчанина и родила пятерых детей, старший из которых родился еще при жизни Пауля. В настоящее время она ушла из книжной торговли и живет одна в своем доме в далеких лесах Виргинии. Пауль-младший еще с юношеских лет был слаб здоровьем. Он был одаренным математиком и какое-то время работал программистом. В начале 1960-х годов в психиатрической клинике он научился рисовать, а когда его выписали, переехал жить в Австрию, где провел несколько успешных выставок своих картин под именем Луис Витгенштейн.

Братья Стонборо, Томас и Джи, никогда особенно не ладили. Томас умер в 1986 году, продав большую часть своего наследства, включая модернистский дом Гретль на Кундмангассе, знаменитую картину Климта (портрет его матери) и несколько рукописей Людвига Витгенштейна, которые он толком никак не назвал. Дом на Кундмангассе годами находился под угрозой сноса, и в конце концов его спасли любители архитектуры; теперь это венская резиденция болгарского Института культуры. Сын Томаса Пьер работает в частном банке, у него три сына.

Джи Стонборо умер в 2002 году в Глендоне в Дорсете. Некоторое время у него были проблемы из-за финансовых обязательств перед Страховой компанией Ллойда, а в последние годы ему поставили кардиостимулятор. Его жена Вероника умерла чуть раньше него. У них было трое детей, но только одна внучка, поэтесса. Поместье Глендон было продано в 2007 году.

Линия Зальцеров процветала численно, но многих членов семьи подкосил рак. Большинство потомков Хелены остались в Австрии, они разделили право владения (во все сокращавшемся имуществе) летним пристанищем Витгенштейнов в Хохрайте. Второй сын Хелены и Макса Феликс Зальцер, известный музыковед, умер в 1986 году. Через четыре года его вдова продала его коллекцию рукописей за 1,85 миллиона долларов — в их число входила оригинальная рукопись Сонаты для виолончели ля мажор Бетховена, письмо Шуберта и рондо Моцарта. В 1958 году Феликс унаследовал Пале в Нойвальдэгге. Он никогда там не жил. Какое-то время там располагался санаторий для 200 этнических немцев, перемещенных лиц. Потом он продал его за 23 миллиона австрийских шиллингов. Землю разделили, и часть передали в частное владение, а огромный участок перешел государству. В 2006 году наследники Пауля смогли отвоевать небольшой участок имения Нойвальдэгг через Конституционный суд для жертв национал-социализма.

Слова благодарности

Книга не состоялась бы без невероятной доброты, готовности помочь и энтузиазма сотен людей со всего мира. Я чрезвычайно благодарен каждому, кто мне помогал, и рад, что мне отказали всего дважды. Больше всего я хочу поблагодарить Джоан Рипли, дочь Пауля Витгенштейна, которая передала в мое распоряжение все свои бумаги и позволила мне брать у нее многочасовые интервью, и никогда не пыталась прибегнуть к цензуре. Британская академия предоставила мне щедрый грант, без которого я бы не смог отыскать столько деталей в стольких странах.

Я сердечно благодарю следующих людей и еще многих из тех, чьи имена не появятся ниже. Это Гиллон Айткен (литературный агент), доктор Отто Биба (Общество друзей музыки, Вена), Рихард Бидник (за информацию о Пауле Витгенштейне), Антония фон Бох (за перевод и исследования), Триша Бойд (библиотека Эдинбургского университета), Ханс Брофельдт (эксперт по фортепианной музыке для левой руки), Петер фон Брюке (двоюродный брат Витгенштейнов), Пола Бирн (совет по исследовательским грантам), Джули Куртене (архив Леди-Маргарет-Холл), Мартин Каллингфорд (журнал Gramophone), Дамиан Длабоха (перевод и исследования), Майкл Фишвик (издатель и редактор), Чарльз Фитцрой (введение в Вену), доктор Эдвин Фредерик Флинделл (эксперт по Паулю Витгенштейну), Александр Фразер (переводчик с русского), Жордж Гогуш (за исследования в венских архивах), Колин Харрис (Бодлианская библиотека), Беркант Хайдин (общество Джозефа Маркса), Моника Херрен (Passionist Historical Archives, Нью-Джерси), доктор Томас Хёне из Höhne, In der Maur & Partner Rechtsanwälte (юрисконсульт в Вене), Джеральд Ховард (американский издатель), Питер Джеймс (редактор книги), Питер Янус (Библиотека Конгресса, Вашингтон), Глин Джонс (квалифицированный переводчик), Леонард Кастл (ученик и друг Пауля Витгенштейна), Иоганн Кодер (сын Рудольфа Кодера), Анна Мари Кольгаард (переводчик с датского), Сэнди Макгиннис (внучка Пауля Витгенштейна), профессор Брайан Макгиннес (специалист по Людвигу Витгенштейну), Дэвид Маккиттерик (библиотека Тринити-колледжа); магистры и члены учебного сообщества Тринити-колледжа, Кембридж, Фиона Макнайт и Ноэль Манн, Архив Прокофьева в колледже Голдсмитс, Лондон, доктор Дебора Мауэр (специалист по Прокофьеву в университете Ланкастера), Джеймс Миллер (Sotheby’s), доктор Ханс Монль (Центральный институт метеорологии и геодинамики, Вена), Розмари Мора-век (Австрийская национальная библиотека, Вена), Михаэль Недо (архив Витгенштейна, Кембридж), профессор Арби Оренштейн (Джульярдская школа музыки), Эрна Оттен (ученица Пауля Витгенштейна), Джесси Паркер (ученик Пауля Витгенштейна), Кэтрин Пейн (журнал Strad), Венди Перез (Нью-Йоркская публичная библиотека), Питер Филипс (Musical Times), Стивен Портман (ученик Пауля Витгенштейна), Урсула Прокоп (биограф Маргарет Витгенштейн), Сэлли Рили (права на перевод), Анна Сандер (архивы Баллиол-колледжа), Альберт Сассман (специалист по Паулю Витгенштейну и репертуару для левой руки), Эд Скарселл (Музыкальная библиотека Шермана, Нью-Йорк), профессор Карл Шахтер (преподаватель музыки, друг Феликса Зальцера), Эрхард Шания (сводный брат Хиль-ды Витгенштейн), Тони Симпсон и Bertrand Russell Peace Foundation Ltd, Питер Штадльбауэр (General Settlementfor Victims of National Socialism, Вена), Роберта Стейплс (библиотека Леди-Маргарет-Холл), Гленн Стефанович (специалист по восточному фронту 1914–18), Мария Штраке (потомок Хелены Витгенштейн), Алан Тадиэлло (библиотека Баллиол-колледжа), доктор Боб Томпсон (Universal Edition, Нью-Йорк), Марк Томсен (внук Пауля Витгенштейна), Фриц ван дер Ваа (редактура первого черновика), Стивен Уолш (преподаватель музыки в университете Кардиффа), Питер Уорд-Джонс (Бодлианская музыкальная библиотека), Элиза Во (правка и перевод на итальянский), Кристофер Уэнтворт-Стэнли (архивные исследования в Вене) и Джеффри Уильямс (университет Олбани).

Семейное древо Витгенштейнов

Сокращения

Б. Р. — Бертран Рассел

Г. В. — Гермина Витгенштейн

Дж. Ст. — Джон Стонборо

Лп. В. — Леопольдина Витгенштейн

Л. В. — Людвиг Витгенштейн

М. Д. — Марга Денеке

М. Ст. — Маргарет Стонборо («Гретль»)

П. В. — Пауль Витгенштейн

BL — Бодлианская библиотека, Оксфорд

GBW — Gesamtbriefwechsel, электронный ресурс

HW1 — Hermine Wittgenstein, ‘Familienerinnerungen’

HW2 — Hermine Wittgenstein, Aufzeichnungen ‘Ludwig sagt …’

MD — Марга Денеке

NYT — New York Times

ÖN B — Австрийская национальная библиотека, Вена

pc — частная коллекция

PW — Пауль Витгенштейн

WM GA — Wachtell, Manheim and Grouf Archive (Архив Уочтела, Манхейма и Гроуфа)

WP — Washington Post

Библиография

Вальтер, Бруно: Тема с вариациями. Москва, 1969.

Витгенштейн, Людвиг: Голубая и коричневая книги: предварительные материалы к «Философским исследованиям», пер. с англ. В. А. Суровцева, В. В. Иткина. Новосибирск, 2008.

Витгенштейн, Людвиг: ‘Дневники 1930–1932 и 1935–1937 годов’, пер. с нем. В. В. Бибихина. Точки-Puncta, № 1–2, 2005, с. 213–287.

Витгенштейн, Людвиг: Дневники 1914–1916, под общ. ред. В. А. Суровцева. Москва, 2009.

Витгенштейн, Людвиг: Записки (Zettel), пер. с нем. В. В. Анашвили. Москва, 2019 (в печати).

Витгенштейн, Людвиг: ‘Культура и ценность’. Философские работы. Москва, 1994.

Витгенштейн, Людвиг: ‘Логико-философский трактат’. Философские работы. Москва, 1994. Ч. 1.

Витгенштейн, Людвиг: ‘О достоверности’. Философские работы. Москва, 1994. Ч. 1, с. 322–405.

Витгенштейн, Людвиг: ‘Тайные дневники 1914–1916 гг.’, предисл. и пер. В. А. Суровцева и И. А. Эннс. Логос, № 3–4, 2004, с. 279–322.

Витгенштейн, Людвиг: ‘Философские исследования’. Философские работы: в 2 ч., пер. с нем. М. С. Козловой, Ю. А. Асеева, составл., вступ. ст., примеч. М. С. Козловой. Москва, 1994.

Монк, Рэй: Людвиг Витгенштейн. Долг гения. Москва, 2018.

Ницше, Фридрих: ‘Так говорил Заратустра’. Сочинения: в 2 т. Москва, 1990. Т. 2.

Прокофьев, Сергей Сергеевич: Дневник (1907–1933): в 3 т. (частное издание). Париж, 2002.

Толстой, Лев Николаевич: ‘Краткое изложение Евангелия’, Полное собрание сочинений: в 90 т. Москва, 1957. Т. 24. Произведения 1880–1884.

Цвейг, Стефан: Вчерашний мир. Москва, 1991.

Ширер, Уильям: Взлет и падение Третьего Рейха. Москва, 2015.

Шонберг, Гарольд: Великие пианисты. Москва, 2003.

Шорске, Карл Эмиль: Вена на рубеже веков. Санкт-Петербург, 2001.

Abell, Arthur M.: ‘Count Géza Zichy’. Musical Courier, 17.07.1915, p. 20.

Abrahamsen, David: Otto Weininger: The Mind of a Genius. New York, 1946.

Alber, Martin: Wittgenstein und die Musik. Innsbruck, 2000.

Albrecht, Otto E.: ‘The Adventures and Discoveries of a Manuscript Hunter’. Musical Quarterly, vol. 31, no. 4, Oct. 1945, p. 492–503.

Anon: ‘Freiherr Prof. von Eiselsberg’s Clinic at Vienna’. British Journal of Surgery, issue 6, 1914.

Anon: ‘L’Opera del S. P. Benedetto XV in favore dei prigionieri di Guerra’. La Civilta Cattolica, vol. 2, Mar. 1918, p. 293–302.

Anon: ‘One-Armed Pianist Undaunted by Lot’, interview with Paul Wittgenstein. New York Times, 04.11.1934, p. 7.

Attinello, Paul: ‘Single-Handed Success: Leon Fleisher’s Keyboard Comeback’. Piano & Keyboard, no. 163, Jul./Aug. 1993.

Barchilon, John: The Crown Prince. New York, 1984.

Barta, Erwin: Die Groβen Konzertdirektionen im Wiener Konzerthaus 1913–1945. Frankfurt-am-Main, 2001.

Bartley, William Warren III: Wittgenstein. Philadelphia, 1973.

Bauman, Richard: ‘Paul Wittgenstein: His Music Touched Our Hearts’. Abilities Magazine, no. 50, Spring 2002.

Beaumont, Anthony (ed.): Alma Mahler-Werfel: Diaries 1898–1902. Ithaca, 1999.

Bellamy, Olivier: ‘Concerto pour la main gauche: La Force du destin’. Le Monde de la Musique, Dec. 2004.

Beller, Steven: A Concise History of Austria. Cambridge, 2006.

Beller, Steven: Vienna and the Jews 1867–1938. Cambridge, 1989.

Bernhard, Thomas: Wittgenstein’s Nephew, trans. Ewald Osers. London, 1986.

Black, Max: A Companion to Wittgenstein’s Tractatus. Cambridge, 1964.

Boltzmann, Ludwig: ‘On Aeronautics’, trans. Marco Mertens and Inga Pollmann, in Susan Sterrett, Wittgenstein Flies a Kite, London, 2005, p. 255.

Bonham’s sale catalogue: European Paintings from the Estate of Hilde Wittgenstein, 06.06.2006. New York.

Botstein, Leon, and Hanak, Werner (eds): Vienna, Jews and the City of Music. Annandale, 2004.

Bramann, Jorn K., and Moran, John: ‘Karl Wittgenstein: Business Tycoon and Art Patron’. Austrian History Yearbook, vol. 15–16, 1979–80.

Brändström, Elsa: Among Prisoners of War in Russia and Siberia. London, 1929.

Bree, Malwine: The Leschetizky Method. New York, 1913.

Brook, Donald: Masters of the Keyboard. London, 1946.

Brook-Shepherd, Gordon: Anschluss: The Rape of Austria. London, 1963Burghard, Frederic F.: Amputations. Oxford, 1920.

Carroll, Brendan G.: The Last Prodigy: A Biography of E. W. Korngold. Portland, 1997.

Chinkevich, E. G.: Rapport sur la visite des camps des prisonniers Austro-Hongrois dans l’arrondissement militaire d’Omsk (Sibérie). Petrograd, 1915.

Clare, George: Last Waltz in Vienna. London, 1981.

Cornish, Kimberley: The Jew of Linz. London, 1998.

Corti, Egon and Sokol, Hans: Kaiser Franz Joseph. Cologne, 1960.

Crankshaw, Edward: The Fall of the House of Habsburg. London, 1963.

Czernin, Hubertus: ‘Der wundersame Weg der Eugenie Graff’. Der Standard, 27.02.1998, p. 34.

Davis, Gerald H.: ‘National Red Cross Societies and Prisoners of War in Russia, 1914–18’. Journal of Contemporary History, vol. 28, no. 1, Jan. 1993, p. 31–52.

Davis, John H.: The Guggenheims: An American Epic. New York, 1978.

De Cola, Felix: ‘The Elegant Art: Playing the Piano with the Left Hand Alone’. Clavier, vol. 6, no. 3, Mar. 1967.

Del Mar, Norman: Richard Strauss: A Critical Commentary on his Life and Works (3 vols). London, 1978.

Deneke, Margaret: ‘Memoirs’ (unpublished typescript, 1962–64, 2 vols), Lady Margaret Hall, Oxford.

Deneke, Margaret: ‘Mr. Paul Wittgenstein. Devotion to Music’. Obituary, The Times, 14.03.1961.

Deneke, Margaret: Ernest Walker. Oxford, 1951.

Duchen, Jessica: Erich Woflgang Korngold. London, 1996.

Edel, Theodore: Piano Musicfor the Left Hand. Bloomington, 1994.

Edmonds, David, and Eidinow, John: Wittgenstein’s Poker. London, 2001.

Engelmann, Paul: Lettersfrom Ludwig Wittgenstein, with a Memoir, ed. B. F. McGuinness, trans. L. Furtmuller. Oxford, 1967.

Fitzmaurice-Kelly, Capt. M.: ‘The Flapless Amputation’. British Journal of Surgery, vol. 3, issue 12, 1915.

Flindell, E. Fred: ‘Dokumente aus der Sammlung Paul Wittgenstein’. Musikforschung, vol. 24, 1971.

Flindell, E. Fred: ‘Paul Wittgenstein (1887–1961): Patron and Pianist’. Music Review, vol. 32, 1971.

Flindell, E. Fred: ‘Ursprung und Geschichte der Sammlung Wittgenstein im 19 Jahrhundert’. Musikforschung, vol. 22, 1969.

Flowers, F. A. III (ed.): Portraits of Wittgenstein (4 vols). Bristol, 1999.

Fox, Winifred: Douglas Fox: A Chronicle. Bristol, 1976.

Friedländer, Saul: Nazi Germany and the Jews, vol. 1: The Years of Persecution 1933–39. New York, 1997.

Gaugusch, Georg: ‘Die Familien Wittgenstein und Salzer und ihr genealogisches Umfeld’. Adler: Zeitschrift für Genealogie und Heraldik, 21 (XXXV), 2001, p. 120–145.

Godowsky, Leopold: ‘Piano Music for the Left Hand’. Musical Quarterly, vol. XXI, Jul. 1935.

Griffin, Nicholas (ed.): The Selected Letters of Bertrand Russell: The Private Years, 1884–1914. London, 1992.

Haider, Edgard: Verlorenes Wien: Adelspaläste vergangener Tage. Vienna, 1984.

Harvey, Trevor: ‘Paul Wittgenstein: A Personal Reminiscence’. Gramophone, Jun. 1961.

Häseler, Adolf (ed.): Lieder zur Gitarre oder Laute: Wandervogel — Album III. Hamburg, 1912.

Hitler, Adolf: Mein Kampf, trans. James Murphy. London, 1939.

Janik, Allan, and Toulmin, Stephen: Wittgenstein’s Vienna. New York, 1973.

Janik, Allan, and Veigl, Hans: Wittgenstein in Vienna. New York, 1998.

Janik, Allan: Wittgenstein’s Vienna Revisited. London, 2001.

Kaldori, Julia: Jüdisches Wien. Vienna, 2004.

Kennard, Daphne: ‘Music for One-Handed Pianists’. Fontes Artis Musicae, vol. 30, no. 3, Jul./Sept. 1983.

Kim-Park, So Young: ‘Paul Wittgenstein und die für ihn komponierten Klavierkonzerte für die linke Hand’ (unpublished dissertation). Aachen, 1999.

Kinflberg, U.: Einarmfibel. Karlsruhe, 1917.

Klagge, James: Wittgenstein: Biography and Philosophy. Cambridge, 2001.

Klein, Rudolf: ‘Paul Wittgenstein zum 70. Geburtstag’. Österreichische Musikzeitschrift, 12, Dec. 1957.

Knight, W. Stanley Macbean: History of the Great European War, vol. 4. London, 1924.

Kong, Won-Young: ‘Paul Wittgenstein’s Transcriptions for Left Hand: Pianistic Techniques and Performance Problems’ (unpublished dissertation). Denton, Texas, 1999.

Koppensteiner, Susanne (ed.): Secession: Die Architektur. Vienna, 2003.

Koppensteiner, Susanne (ed.): Secession: Gustav Klimt Beethovenfries. Vienna, 2002.

Kross, Matthias: Deutsche Brüder: Zwölf Doppelporträts. Berlin, 1994.

Kundi, L. P.: ‘Josef Labor: Sein Leben und Wirken, sein Klavier — und Orgelwerk nebst thematischem Katalog sämtlicher Kompositionen’ (unpublished dissertation). Vienna, 1963.

Kupelwieser, Paul: ‘Karl Wittgenstein als Kunstfreund’, Neue Freie Presse, no. 17390, 21.01.1913.

Kupelwieser, Paul: Aus den Erinnerungen eines alten Österreichers. Vienna, 1918.

Lansdale, Maria Hornor: Vienna and the Viennese. Philadelphia, 1902.

Lau, Sandra Wing-Lee: ‘The Art of the Left Hand: A Study of Ravel’s “Piano Concerto for the Left Hand” and a Bibliography of the Repertoire’ (unpublished dissertation). Stanford, 1994.

Levetus, A. S.: Imperial Vienna. New York, 1905.

Levy, Paul, and Marcus, Penelope (eds): The Letters of Lytton Strachey. London, 1989.

Liess, Andreas: Franz Schmidt: Leben und Schaffen. Graz, 1951.

Lillie, Sophie: Was einmal war. Handbuch der enteigneten Kunstsammlungen Wiens. Vienna, 2003.

Long, Marguerite: At the Piano with Ravel, trans. Olive Senior-Ellis. London, 1973.

MacCartney, C. A.: The Social Revolution in Austria. Cambridge, 1926.

MacDonald, Mary: The Republic of Austria 1918–1934. London, 1946. Malcolm, Norman: Ludwig Wittgenstein: A Memoir. Oxford 2001.

Malone, Norman: ‘The Technical and Aesthetical Advantages of Paul Wittgenstein’s Three Volumes of Music “School for the Left Hand”’ (unpublished dissertation). Chicago, 1973.

Mayer, Arno J.: Why Did the Heavens Not Darken? The Final Solution in History. New York, 1988.

McGuinness, Brian (ed.): Wittgenstein and his Times. Bristol, 1982.

McGuinness, Brian (ed.): Wittgenstein in Cambridge: Letters and Documents 1911–1951. Oxford, 2008.

McGuinness, Brian, Pfersmann, Otto, and Ascher, Maria Concetta (eds): Wittgenstein Familienbriefe. Vienna, 1996.

McGuinness, Brian: Approaches to Wittgenstein. Oxford, 2002.

McGuinness, Brian: Wittgenstein: A Life: Young Wittgenstein (1889–1921). London, 1988.

McKeever, James: ‘Godowsky Studies on the Chopin Etudes’. Clavier, vol. 19/3, Mar. 1980.

Meier-Graefe, Julius: Der Tscheinik. Berlin, 1918.

Meyer, Kurt: Grenadiers. Mechanicsburg, 2005.

Mitchell, Donald, and Reed, Philip (eds): Letters from a Life: Selected Letters and Diaries of Benjamin Britten (2 vols). London, 1991.

Mosley, Charlotte (ed.): The Mitfords: Letters Between Six Sisters. London, 2007.

Natter, Tobias G., and Frodl, Gerbert: Klimt’s Women. Vienna, 2000.

Nedo, Michael, and Ranchetti, Michele: Ludwig Wittgenstein: Sein Leben in Texten und Bildern. Frankfurt-am-Main, 1983.

Nemeth, Carl: Franz Schmidt: Ein Meister nach Brahms und Bruckner. Vienna, 1957.

Neuman, H.J.: Arthur Seyss-Inquart. Vienna, 1970.

Nice, David: Prokofiev: A Biography 1891–1935. New Haven and London, 2003.

Nicholas, Jeremy: Godowsky, the Pianists’ Pianist. Hexham, 1989.

Orenstein, Arbie: A Ravel Reader. Correspondence, Articles, Interviews. New York, 1990.

Parke-Bernet Galleries Sale Catalogue: French & Other Period Furniture (Property of the Estate of the Late Jerome Stonborough), 18.10.1940.

Parke-Bernet Galleries Sale Catalogue: Important Works by Celebrated Modern French Painters Collected in Paris by the Late Jerome Stonborough, 17.10.1940.

Patterson, Donald L.: One Handed: A Guide to Piano Music for One Hand. Westport, 1999.

Pegelow, Thomas: ‘Determining “People of German Blood”, “Jews” and “Mischlinge”: The Reich Kinship Office and the Competing Discourses and Powers of Nazism’. Contemporary European History, issue I, vol. 15, p. 43–65.

Pelton, Robert W.: ‘The Indomitable Paul Wittgenstein’. Contemporary Keyboard, vol. 3, Aug. 1977.

Penrose, J. F.: ‘The Other Wittgenstein’. American Scholar, vol. 64, no. 3, Summer 1995.

Pickard, Bonni-Belle: ‘Repertoire for Left Handers’. Clavier, vol. 25, no. 9, Nov. 1986.

Prater, Donald: Stefan Zweig: European of Yesterday. Oxford, 1975.

Prokofiev, Sergei: Autobiography, Articles, Reminiscences. New York, 2000.

Prokop, Ursula: Margaret Stonborough-Wittgenstein: Bauherrin, Intellecktuelle, Mäzenin. Vienna, 2003.

Rachaminov, Alon: POWs and the Great War: Captivity on the Eastern Front. Oxford, 2002.

Redpath, Theodore: Ludwig Wittgenstein: A Student’s Memoir. London, 1990.

Reich, Howard: ‘Rediscovered Score: Pianist’s Last Legacy’. Chicago Tribune, 11.08.2002.

Rhees, Rush (ed.): Ludwig Wittgenstein: Personal Recollections. Oxford, 1981.

Rhees, Rush: ‘Wittgenstein’, Human World, Feb. 1974.

Ripley, Joan: ‘A Memory of my Father’, 3pp, typescript, pc.

Ripley, Joan: ‘Empty Sleeve — The Biography of a Musician’. Mary Baldwin College, Staunton, Virginia 1987.

Robinson, Harlow: Sergei Prokofiev: A Biography. New York, 2002.

Russell, Bertrand: Autobiography (one-volume edn). London, 2000.

Ryding, Erik and Pachefsky, Rebecca: Bruno Walter: A World Elsewhere. New Haven and London, 2001.

Salehi, David: ‘Ludwig Wittgenstein als Schüler in Linz’. Wittgenstein Studies, 15.01.1997.

Sassmann, Albert: ‘Aspekte der Klaviermusik für die linke Hand am Beispiel des Leschetizky-Schülers Paul Wittgenstein’ (unpublished dissertation). Vienna, 1999.

Sassmann, Albert: ‘Ein Klavierschüler Paul Wittgensteins: Henry Selbing war Dirigent und Komponist’. Allgemeine Zeitung für Rumänien, 16.07.2004.

Schad, Martha: Hitler’s Spy Princess, trans. Angus McGeoch. Stroud, 2002.

Schreiner, George Abel: The Iron Ration: Three Years in Warring Central Europe. London, 1918.

Schuschnigg, Kurt von: The Brutal Takeover, trans. Richard Barry. London, 1971.

Seekircher, Monika, McGuinness, Brian, and Unterkircher, Anton (eds): Ludwig Wittgenstein: Briefwechsel, Innsbrucker elektronische Ausgabe. Charlottesville, 2004.

Seroff, Victor: Maurice Ravel. New York, 1953.

Smith, Nigel J.: Lemberg: The Great Battlefor Galicia. London, 2002.

Somavilla, Ilse (ed.): Denkbewegungen: Tagebücher und Briefe, 1930–1932, 1936–1937. Electronic edition, Innsbruck, 1997.

Somavilla, Ilse, Unterkircher, Anton, and Berger, Paul (eds): Ludwig Hänsel — Ludwig Wittgenstein: Eine Freundschaft. Innsbruck, 1994.

Sotheby’s Sale Catalogue: Music, Including the Paul Wittgenstein Archive, 22.05.2003. London, 2003.

Spitzy, Hans: Unsere Kriegsinvaliden. Vienna, 1917.

Stack, S.: ‘Media Impacts on Suicide: A Quantitative Review of 293 Findings’. Social Science Quarterly, vol. 81, Mar. 2000, p. 957–981.

Stonborough, John J.: ‘Germans Back Hitler — Now!’ Sign, Dec. 1939.

Stonborough, John J.: ‘The Totalitarian Threat’. Sign, Nov. 1940.

Stone, Norman: The Eastern Front 1914–1917. London, 1975.

Suchy, Irene, Janik, Alan, and Predota, Georg (eds): Empty Sleeve: Der Musiker und Mäzen Paul Wittgenstein. Innsbruck, 2006.

Talalay, Kathryn: Philippa Shuyler: Composition in Black and White. Oxford, 1995.

Thormeyer, F. and Ferrière, F.: Rapport sur leurs visites aux camps de prisonniers en Russie. 14. Omsk. Geneva, Mar. 1915.

Tovey, Donald Francis: Essays in Musical Analysis, vol. 3: Concertos. Oxford, 1936.

Trevor-Roper, H. R. (ed.): Hitler’s Secret Conversations. New York, 1953.

Turner, J. Rigbie: ‘Infinite Riches in a Little Room: Music Collections in the Pierpont Morgan Library’. Notes, 2nd Ser., vol. 55, no. 2, Dec. 1988.

Unger, Aryeh L.: ‘Propaganda and Welfare in Nazi Germany’. Journal of Social History, vol. 4, no. 2, Winter 1970, p. 125–140.

Unger, Irwin and Debi: The Guggenheims: A Family History. New York, 2005.

Waters, Edward N.: The Letters of Franz Liszt to Olga von Meyendorff 1871–1886, trans. William R. Tyler. Cambridge, Mass., 1979.

Wechsberg, Joachim: ‘His Hand Touched Our Hearts’. Coronet, vol. 25, no. 8, Jun. 1959.

Weiland, Hans (ed.): In Feindes Hand (2 vols). Vienna, 1931.

Weininger, Otto: Über die letzten Dinge, trans. Steven Burns. Lewiston, 2001.

Weissweiler, Eva: Ausgemerzt! Das Lexikon der Juden in der Musik und seine mörderischen Folgen. Cologne, 1999.

Williams, Gatenby [a.k.a. Guggenheim, William]: William Guggenheim. New York, 1934.

Witt-Dörring, Christian: Josef Hoffmann: Interiors 1902–1913. New York, 2006.

Wittgenstein, Hermine: Die Aufzeichnungen ‘Ludwig Sagt’. Berlin, 2006.

Wittgenstein, Hermine. Die Familienerinnerungen. Innsbruck, 2015.

Wittgenstein, Karl: Politico-Economic Writings, ed. N. C. Nyiri. Amsterdam, 1984.

Wittgenstein, Paul: ‘Preface’, in his School for the Left Hand. Vienna, Zurich and London, 1957.

Wittgenstein, Paul: ‘The Legacy of Leschetizky’. Musical Courier, vol. 132, no. 2, Aug. 1945.

Wittgenstein, Paul: Über einarmiges Klavierspiel. Austrian Institute, New York, 1958.

Wright, G. H. von (ed.): Ludwig Wittgenstein: Letters to Russell, Keynes and Moore. Oxford, 1974.

Zichy, Géza, Count: Das Buch des Einarmigen. Stuttgart, 1916.

Коллекции писем

Гермина Витгенштейн и Маргарет Стонборо — Людвигу Витгенштейну: в Австрийской национальной библиотеке, Вена (коллеция Стонборо).

Маргарет Стонборо — Гермине Витгенштейн, а также дневники Маргарет Стонборо и др.: в частной коллекции Пьера Стонборо.

Людвиг Витгенштейн — Паулю Витгенштейну: в частной коллекции.

Людвиг Витгенштейн — сестрам и матери: в Австрийской национальной библиотеке, Вена (коллекция Стонборо).

Пауль Витгенштейн — Бенджамину Бриттену: в Библиотеке Бриттена-Пирса, Олдборо.

Пауль Витгенштейн — Марге Денеке: в Бодлианской библиотеке, Оксфорд (коллекция Денеке).

Пауль Витгенштейн — Рудольфу Кодеру: в частной коллекции, Вена.

Пауль Витгенштейн — Эриху Корнгольду: в Австрийской национальной библиотеке, Вена; MSS Erich Wolfgang Korngold Archive, Гамбург.

Пауль Витгенштейн — Йозефу Лабору: MSS Wiener Stadt und Landesbibliothek, Вена.

Пауль Витгенштейн — Дональду Фрэнсису Тови: MSS Reid Music Library, Эдинбург.

Пауль Витгенштейн — Эрнесту Уолкеру: MSS Balliol College Library, Оксфорд.

Пауль Витгенштейн — Карлу Вейглу: MSS Yale University Library, Нью-Хэвен.

Иллюстрации

Портрет деда и бабушки Карла Витгенштейна по отцовской линии: слева — Моисей Майер Витгенштейн (предполагаемый отец Германа Христиана), справа — его жена Брайндель (иногда Бернардин) Витгенштейн (урожденная Симон), ок. 1802

Двадцатилетний Карл Витгенштейн, ок. 1868

Отец Карла, Герман Христиан Витгенштейн в молодости, ок. 1834

Братья и сестры Витгенштейн. Слева направо: Хелена, Руди, Гермина, Людвиг, Гретль, Пауль, Ганс и Курт, ок. 1890

Серебряная свадьба Карла и Леопольдины, 1899

Прием гостей по случаю серебряной свадьбыв Нойвальдэгге, лето 1899 года.

В матросских костюмах: Пауль (справа)и Людвиг (держит за руку тетю Клару).

У Термины на коленях девочка, за ее соломенной шляпкой стоит Хелена. Гретль стоит позади Людвига.

Среди стоящих мужчин во фраках:

Ганс (справа с сигаретой), Курт (вверху, с заметным шрамом на левой щеке) и Руди (четвертый слева, его лицо между плечами двух кузин).

Пауль и Людвиг Витгенштейны, 1894, Хохрайт

Пале Витгенштейн со стороны Аллеегассе (позже переименованной в Аргентинерштрассе), был снесен в 1950 году.

Пауль и Людвиг, 1909, Вена

Гретль, Джером и их сын, Томас Стонборо, с Айме Гуггенхайм (сестрой Джерома) и Делией Стейнбергер (матерью Джерома) в Санкт-Морице, 1906

Карл Витгенштейн, ок. 1910

Людвиг, Хелена и Пауль обмениваются шутками в Хохрайте незадолго до начала войны, июль 1914 года

В отпуске с войны в Нойвальдэгге, лето 1917 года. Слева направо: Курт, Пауль и Термина Витгенштейн, Макс Зальцер, Леопольдина Витгенштейн, Хелена Зальцер и Людвиг Витгенштейн

Курт Витгенштейн незадолго до смерти, 1918

Учитель Витгенштейнов, слепой композитор Йозеф Лабор за органом

Пауль, однорукий пианист, ок. 1921

Людвиг в бытность его школьным учителем, ок. 1922

Вилла Тоскана, элегантный летний дом Стонборо на озере Траунзе в Гмундене

Леопольдине Витгенштейн читает подруга ее последних лет, бывшая певица (сопрано) Мари Филлунгер, в Хохрайте, ок. 1925

Новый дом Гретль на Кундмангассе в Вене, частично спроектированный Людвигом, весна 1929

Рождество на Кундмангассе. Слева направо: Делия Стейнбергер (теперь Стонборо), Джером, Томас, Гретль и Джи, ок. 1929

Подруга Пауля Марга Денеке с собакой в своем саду в Оксфорде, ок. 1928

Гретль Стонборо, ок. 1930

Гермина Витгенштейн, ок. 1934

Австрийский пикник. Слева направо: Джон Стонборо, Арвид Шёгрен и Маргарита Респингер, ок. 1930.

Людвиг сделал Маргарите (кембриджской подруге Томаса Стонборо) предложение на том условии, что они не будут заниматься сексом

Рождество в Пале, 1934.

Пауль сидит с Хеленой справа, Гермина — во главе стола

Пауль на фотографии на кубинский паспорт, 1941

Пауль выступает с премьерой фортепианного концерта Шмидта. Композитор (лицо размыто) дирижирует Венским филармоническим оркестром в Grosser Musikvereinsaal, Вена, 9 февраля 1935 года

Хильда Шания, ок. 1936

Хильда с дочерьми Элизабет и Иоганной, Вена, 1938

Пауль с Иоганной и Элизабет на Кубе, 1941

Пауль со своим сыном Паулем-младшим, ок. 1950

Людвиг в Кембридже, 1946

Поздний портрет Пауля, ок. 1960

Людвиг на смертном одре в доме доктора и миссис Беван в Кембридже, апрель 1951 года

Семейный склеп Витгенштейнов на Центральном кладбище Вены — место упокоения Карла, Леопольдины, Гермины и Рудольфа Витгенштейнов и их служанки Розали Херман

Примечания

1

Lansdale, p. 19.

2

Неподписанная статья в Harper’s Magazine, March 1898, цитируется в: Lansdale, p. 11.

3

Цвейг, с. 55–56.

4

П. В. — М. Д., 30.12.1936, BL.

5

Из дневника Пинсента, 23.09.1913. Цит. по: Монк, с. 104.

6

Л. В. — Б. Р., 20.09.1913, GBW.

7

Антипатию Людвига по отношению к сестре и зятю описывают и Рассел, и Пинсент, см. Flowers, vol. 1, p. 226.

8

Л. В. — Б. Р., недатированное [дек. 1913], GBW. Цит. по: Монк, с. 111.

9

Цит. по: HW1, p. 37.

10

Цит. по: HW1.

11

Карл Витгенштейн — сестре Берте, 29.09.1865, цит. по: ibid., p. 39.

12

Карл Витгенштейн — брату Луису, 30.10.1865, цит. по: ibid., p. 38.

13

Карл Витгенштейн — матери, 07.02.1866, цит. полностью в: ibid., p. 39.

14

Карл Витгенштейн — брату Луису, 27.01.1866, цит. по: HW1, p. 41.

15

Так называемый (фр.). — Прим. пер.

16

Фанни Витгенштейн — Лп. В., недатированное [сент. 1873], цит. полностью в: HW1, p. 52.

17

Цит. по: HW1, p. 53.

18

Герман Витгенштейн — Лп. В., 16.09.1873, цит. полностью в: ibid., p. 54.

19

Остроконечный конический головной убор, который носили евреи в средневековой Европе; его изображение нередко встречается в живописи, архитектуре, книжной миниатюре. — Прим. ред.

20

Цит. по: ibid, p. 55.

21

Karl Wittgenstein, ‘Die Ursachen der Entwicklung der Industrie in Amerika’, 1898; воспроизводится в: Karl Wittgenstein, Politico-Economic Writings, p. 59. Про азарт Карла можно прочесть в: Daily North Western, ‘The American Way — C. M. Schwab Gives Austrians Some Lessons’, 28.01.1902, и American Heritage Magazine, ‘When the Headlines Said: Charlie Schwab Breaks the Bank’, 04.1958, vol. 8, issue 3, где его ошибочно называют «Г-н Гриц Витгештейн».

22

Karl Menger, Reminiscences of the Wittgenstein Family, воспроизводится в: Flowers, vol. 1, p. 111.

23

Информация о Германе и Джейкобе Стейнбергерах, а также о М. Дж. Стейнбергер и сыновьях, Морисе Вертхеймере и др. и смерти миссис Вертхеймер содержится в: нью-йоркских списках пассажиров; данных переписи населения США 1860, 1880, 1900 годов; справочниках Нью-Йорка, статьях и заметках в New York Times, включая: ‘Important Business Failures’, 13.06.1877; ‘Disappearance of Lady’, 27.06.1878; ‘The Wertheimer Mystery’, 28.06.1878; ‘Body Not Yet Discovered’, 30.06.1878; ‘Mrs Wertheimer Found Drowned’, 02.07.1878; ‘Hebrew Fair’, 13.12.1895; ‘Home for Aged Hebrews’, 04.06.1897; ‘Failure of Glove Firm’, 18.01.1898, p. 12; ‘Affairs of Wertheimer & Co.’, 19.01.1898; ‘New Corporations’, 22.01.1898; ‘Legal Notices’, 17.02.1898; ‘Legal Notices’, 07.04.1898; ‘In the Real Estate Field’, 31.03.1900; ‘Bankruptcy Notices’, 11.07.1900; ‘Deaths Reported; Manhattan and Bronx’, 27.12.1900.

24

NYT, 18.10.1904. После женитьбы Уильяма Гуггенхайма на Айме Стейнбергер бывшая жена подала на него в суд за двоеженство. См.: ‘Says Her Divorce Isn’t a Valid One’, NYT, 19.01.1909, p. 5; приговор судьи приводится в: Davis, The Guggenheims, p. 281.

25

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 78.

26

Магнус Хиршфельд в Jahrbuch für sexuelle Zwischenstufen, vol. VI (1904), p. 724, цит. по: Bartley, 3rd edn, p. 35, n. 16.

27

HW1, p. 96.

28

HW1, p. 102.

29

Neues Wiener Tagblatt, 06.05.1902, цит. по: Gaugusch, p. 14, n. 65.

30

Margaret Stonborough, Notebook, цит. по: Prokop, p. 14.

31

См. Bartley, Wittgenstein, 3rd edn, p. 36.

32

Монк, с. 27.

33

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 18.06.1989, pc.

34

Otto Weininger, Taschenbuch, цит. по: Abrahamsen, p. 97.

35

Эрна Оттен — Э. Фреду Флинделлу, 20.06.1967, pc.

36

HW1, p. 79.

37

Эту историю рассказал П. В. своему ученику Стиву Портману в конце 1940-х годов, а тот пересказал ее автору в мае 2007 года.

38

Эдуард Ганслик — Лп. В., 11.04.1904, ÖNB.

39

Marquise de Fontenoy, ‘Buys Archduke’s Palace’, WP, 08.01.1914, p. 6.

40

Автору рассказала дочь П. В. Джоан Рипли в сентябре 2006 года.

41

Хранится в частной коллекции.

42

Пренебрежительные заметки Гитлера об учителях можно найти в: Trevor-Roper, 03.03.1942, p. 288; 12.04.1942, p. 347–349; 29.08.1942, p. 547–548; 07.09.1942, p. 566–568.

43

Отто Вейнингер — Морицу Раппапорту, недатированное (8.1903), в Weininger, p. 157.

44

Л. В. — Паулю Энгельману, 21.06.1920, цит. по: Монк, с. 200–201.

45

Somavilla, p. 73.

46

Цит. по: Kross, p. 7.

47

HW1, p. 95.

48

Margaret Stonborough, Notebook, цит. по: Prokop, p. 19.

49

HW1, p. 94.

50

Ibid.

51

HW1, p. 91.

52

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 76.

53

См. сайт Stahl Judenberg: http://www.stahl-judenburg.com/englisch/index.html.

54

Г. В. — Л. В., май/июнь 1917, GBW.

55

Цвейг, с. 102.

56

Там же, с. 67.

57

PW, ‘The Legacy of Leschetizky’.

58

Л. В. — П. В., недатированное [1928?], pc.

59

Beaumont, 15.10.1901.

60

Beaumont, 28.02.1899.

61

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 07.10.1993, pc.

62

HW1, p. 78.

63

Дневник Дэвида Пинсента, 07.02.1913, цит. по: Монк, с. 88.

64

См. Wittgenstein Studies, 25.02.1995.

65

Дневник Дэвида Пинсента, 07.02.1913, цит. по: Монк, с. 30.

66

Л. В. — Джорджу Эдварду Муру, 23.08.1931, цит. по: Монк, с. 321.

67

Л. В. в разговоре с Хайнрихом Постлем, цит. по: Монк, с. 33.

68

Russell, p. 329, цит. по: Монк, с. 62.

69

Russell, p. 213.

70

Б. Р. — Оттолайн Моррелл, 18.10.1911, цит. по: Монк, с. 54.

71

Б. Р. — Оттолайн Моррелл, 19.10.1911, цит. по: Монк, с. 55.

72

Б. Р. — Оттолайн Моррелл, 16.11.1911, цит. по: Монк, с. 55–56.

73

Б. Р. — Оттолайн Моррелл, 29.11.1911, цит. по: Монк, с. 56–57.

74

Bertrand Russell, ‘Philosophers and Idiots’, in Flowers, vol. 1, p. 147.

75

Б. Р. — Оттолайн Моррелл, 16.03.1912, частично цит. по: Монк, с. 57.

76

Литтон Стрейчи — Саксону Сидни-Тернеру, 20.11.1912, цит. по: Монк, с. 83–84.

77

М. Ст. — Г. В., 26.02.1905, цит. по: Prokop, p. 53.

78

М. Ст. — Г. В., 08.01.1905, цит. по: ibid., p. 52.

79

М. Ст. — Г. В., 01.02.1905, цит. по: ibid., p. 53.

80

М. Ст. — Г. В., 12.05.1905, цит. по: ibid., p. 58.

81

М. Ст. — Г. В., 27.10.1910, цит. по: Prokop, p. 70.

82

Л. В. — Б. Р., 26.12.1912, GBW.

83

Л. В. — Б. Р., 06.01.1913, GBW.

84

Л. В. — Уолтеру Морли Флетчеру, 10.01.1913, GBW.

85

Л. В. — Б. Р., 10–20.01.1913, GBW.

86

Л. В. — Б. Р., 21.01.1913, GBW.

87

Kupelwieser, ‘Karl Wittgenstein als Kunstfreund’, p. 10.

88

Kupelwieser, ‘Karl Wittgenstein als Kunstfreund’, p. 10.

89

Альберт Фигдор — П. В., 12.1913, Paul Wittgenstein Collection, New York Public Library.

90

Л. В. — П. В., недатированное [1928?], pc.

91

Там же.

92

П. В. — М. Д., своему английскому агенту, 30.01.1928, BL.

93

Рецензия Макса Кальбека в Neues Wiener Tagblatt, 06.12.1913.

94

Там же.

95

Неподписанная рецензия, Fremdenblatt, 22.12.1913, цит. по: Suchy, Janik and Predota, p. 161, n. 15.

96

Srbobran, 03.12.1913, цит. по: Corti and Sokol, p. 408.

97

Л. В. — Людвигу фон Фикеру, 13.02.1915, GBW.

98

Мысли Г. В. по поводу ethisches Geld vs bürgerliches Geld появляются в: HW2, p. 97.

99

Margaret Stonborough, Tagebucheintragung, 11.10.1917, цит. по: Prokop, p. 96.

100

Beaumont, 28.02.1899.

101

Г. В. — Л. В., 20.01.1914, GBW.

102

Цвейг, с. 205–206.

103

Thomas Mann in Gedanken im Kriege, 1915, цит. по: Clare, p. 56.

104

Л. В. — Б. Р., 03.03.1914, GBW.

105

Л. В. — Б. Р., 12.1913, цит. по: McGuinness, Wittgenstein: A Life, p. 192.

106

HW1, p. 103.

107

Ludwig Wittgenstein, Notebook, 20.10.1914, typescript, pc.

108

Дневник Дэвида Пинсента, 08.1914, воспроизводится в: Flowers, vol. 1, p. 232.

109

Замечание императора Франца Иосифа Конраду фон Хётцендорфу, цит. по: Beller, Austria, p. 185.

110

М. Ст. — Г. В., 22.08.1914, цит. по: Prokop, p. 78.

111

Цит. по: Janik and Veigl, p. 218.

112

Речь идет о генерале от кавалерии Павле Адамовиче Плеве. — Прим. ред.

113

П. В. — Лп. В., 02.02.1915, GBW.

114

Bruno Prochaska, ‘Tjeploschka’, in Weiland, vol. 1, p. 101.

115

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 24.

116

Zichy, p. 15.

117

Brändström, p. 87.

118

Цит. по: Rachaminov, p. 73.

119

Лп. В. — Л. В., 07.10.1914, GBW.

120

Лп. В. — Л. В., 13.10.1914, GBW.

121

Там же, 29.10.1914, с. 296.

122

Альфред фон Реттих — Лп. В., цит. по: Flindell, ‘Dokumente’, исправлено автором.

123

Г. В. — Л. В., 26.04.1915, GBW.

124

Г. В. — Л. В., 05.06.1915, GBW.

125

‘Has Faith in German Allies’, неподписанная статья, WP,

18.01.1915, p. 6.

126

В записи о Делии Стейнбергер в переписи США 1920 года, которую можно найти онлайн, содержится несколько неверных фактов. Она неправильно указала возраст и заявила, что ее родители англичане. На самом деле ее отец родился в Германии, а мать — в Париже.

127

‘Has Faith in German Allies’, неподписанная статья, WP, 18.01.1915, p. 6.

128

Цит. в неподписанной статье, ‘Austrian Propaganda Costs Forty Millions’, NYT, 15.09.1915.

129

Курт Витгенштейн — Лп. В., цит. по: Лп. В. — Л. В., 21.05.1917, GB W.

130

Г. В. — Л. В., 21.05.1917, GBW.

131

Цит. по: Abell, p. 10. Лист в письме баронессе Мейендорф описывает левую руку Зичи как «замечательно ловкую, да настолько, что величайшим пианистам пришлось бы потрудиться, чтобы быть с ним наравне» (Waters, p. 421).

132

Zichy, p. 21.

133

Baron von Eiselsberg, Vorwort, цит. по: Zichy, p. 7.

134

Леопольд Годовский — Морису Аронсону, 06.02.1904, цит. по: Nicholas, p. 63.

135

Отто Франц — Лп. В., 20.02.1915, ÖNB.

136

П. В. — Лп. В., 02.02.1915, ÖNB.

137

Лп. В. — Л. В., 15.04.1915, GBW.

138

Г. В. — Л. В., 26.04.1915, GBW.

139

Лп. В. — Л. В., 24.05.1915, GBW.

140

«Записки из Мертвого дома». — Прим. ред.

141

Brändström, p. 109.

142

Meier-Graefe, p. 48.

143

Телеграмма из датского консульства — Лп. В., цит. в письме Л. В., 16.03.1915, GBW.

144

Лп. В. — Л. В., 16.03.1915, GBW.

145

Лп. В. — Л. В., 20.05.1915, GBW.

146

Г. В. — Л. В., 08.07.1915, GBW.

147

Hans Weiland, ‘Stilles Heldentum’, in Weiland, vol. 1, p. 192.

148

Лп. В. — Л. В., 20.09.1915, GBW.

149

Г. В. — Л. В., 05.10.1915, GBW.

150

Г. В. — Л. В., 06.10.1915, GBW.

151

Там же.

152

Лп. В. — Л. В., 29.10.1915, GBW.

153

Г. В. — Лп. В., 03.11.1915, GBW.

154

Brändström, p. 184.

155

Лп. В. — Л. В., 12.11.1915, GBW.

156

Лп. В. — Л. В., 25.11.1915, GBW.

157

Г. В. — Л. В., 16.11.1915, GBW.

158

Л. В., ‘Тайные дневники’, 12.09.1914, с. 287.

159

Там же, 15.08.1914, с. 284.

160

Там же, 13.09.1914, с. 287.

161

Там же, 15.09.1914.

162

Meier-Graefe, p. 56.

163

Приписывается Артуру Шопенгауэру.

164

Л. В. — Людвигу фон Фикеру, 24.07.1915, GBW.

165

Толстой, с. 806.

166

Л. В., ‘Тайные дневники’, 29.07.1916, с. 287. Перевод изменен. — Прим. пер.

167

Л. В., ‘Логико-философский трактат’, предисловие.

168

Там же, 7.

169

Толстой, с. 817.

170

Л. В., ‘Логико-философский трактат’, 1–1.13.

171

Толстой, с. 802.

172

Л. В., ‘Логико-философский трактат’, 6.4311.

173

М. Ст. — Г. В., цит. по: HW2, p. 72, n. 41.

174

Л. В., Дневники 1914–1916, 08.07.1916, с. 127–128.

175

Макс Билер — Дж. Питчеру, цит. по: Монк, с. 148.

176

Л. В. ‘Логико-философский трактат’, 6.521.

177

М. Ст. — Г. В., 22.08.1914, цит. по: Prokop, p. 78.

178

М. Ст. — Г. В., 22.08.1914, цит.: ibid., p. 79.

179

Г. В. — Л. В., 31.08.1916, GBW.

180

М. Ст. — Г. В., цит. по: Prokop, p. 82.

181

Г. В. — Л. В., 29.10.1916, GBW.

182

Там же.

183

Wechsberg, p. 25.

184

Г. В. — Л. В., 29.10.1916, GBW.

185

Лп. В. — Л. В., 10.01.1917, GBW

186

Рецензия Юлиуса Корнгольда, Neue Freie Presse, 19.12.1916.

187

Л. В., ‘Тайные дневники’, 07.03.1916, с. 312.

188

Там же, с. 318.

189

Г. В. — Л. В., 16.04.1916, GBW.

190

Там же.

191

Л. В., ‘Тайные дневники’, 04.05.1916, с. 312.

192

Margaret Stonborough, Tagebucheintragung, 22.08.1918, цит. по: Prokop, p. 106.

193

Ibid.

194

М. Ст. — Г. В., 04.1917, цит. по: Prokop, p. 86.

195

М. Ст. — Г. В., 15.06.1917, цит. по: Prokop, p. 89.

196

Г. В. — Л. В., 06.1917.

197

Г. В. — Л. В., 10.07.1917, GBW.

198

Г. В. — Л. В., 07.04.1917, GBW.

199

Л. В. — Г. В., 12.04.1917, GBW.

200

Г. В. — Л. В., 12.01.1917, GBW.

201

Г. В. — Л. В., 20.01.1917, GBW.

202

Г. В. — Л. В., 11.07.1918, GBW.

203

PW, ‘Notes on Two Russian Tours’, 1935(?), pc.

204

Г. В. — Л. В., 20.03.1917, GBW.

205

Г. В. — Л. В., 18.02.1918, GBW.

206

Г. В. — Л. В., 18.02.1918, GBW.

207

См.: www.weltkriege.at/Generalitaet/04%20Feldmarschalleutnant/ Schiesser/schiesser.htm.

208

Bob Dorman, ‘Germany for Germans, says New Leader who Drills his Troops to Enforce his Idea: Picturesque New Figure’, интервью с Адольфом Гитлером, NEA News Service, воспроизводится в: Modesto Evening News, 15.04.1923, p. 26.

209

Лп. В. — Л. В., 27.12.1918, GBW.

210

Г. В. — Л. В., 30.12.1918, GBW.

211

Г. В. — Л. В., 10.01.1919, GBW.

212

HW1, p. 102.

213

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 45.

214

HW1, p. 106.

215

Ibid., p. 103.

216

Ницше, c. 51.

217

Theodore Redpath, ‘A Student’s Memoir’, цит. по: Flowers, vol. 3, p. 32.

218

М. Ст. — Г. В., 25.03.1919, цит. по: Prokop, p. 117.

219

Ibid.

220

Ibid.

221

Margaret Stonborough, Tagebucheintragung, 29.06.1919, цит. по: Prokop, p. 118.

222

Ibid., 05.01.1919, цит. по: Prokop, p. 108.

223

М. Ст. — Г. В., 29.04.1919, цит. по: Prokop, p. 117.

224

Л. В. — Г. В., 11.1929, GBW.

225

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 16

226

Л. В. — Паулю Энгельману, 25.08.1919, цит. по: Монк, с. 185.

227

HW1, p. 110.

228

Толстой, с. 845.

229

Евангелие от Матфея, 19:21.

230

HW1, p. 110.

231

PW, Russian Notes, p. 5, pc.

232

Hitler, p. 42.

233

Damascene conversion (англ.) — внезапное и полное преображение, подобное обращению апостола Павла, который был гонителем первохристиан и обратился в христианство, услышав голос Иисуса по дороге в Дамаск. — Прим. ред.

234

Hitler, p. 43.

235

Ibid., p. 46.

236

Цит. по: McGuinness, Wittgenstein: A Life, p. 2.

237

Г. В. — Л. В., 1939, GBW.

238

HW2, p. 97.

239

Ibid.

240

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 32.

241

HW2, p. 113.

242

Ibid., p. 97.

243

Сон Л. В., 01.12.29, цит. по: Монк, с.289.

244

Л. В. сравнивает еврейскую расу с Beule в «Культуре и ценности», p. 18. Длинную дискуссию о том, что он имел в виду под Beule, см. в: David Stern, ‘Was Wittgenstein a Jew?’, воспроизводится в: Klagge, p. 259–260.

245

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 19.08.1993, pc.

246

П. В. — Фридриху Хайеку, цит. в письме: П. В. — Рудольфу Кодеру, 07.10.1953, pc.

247

Lansdale, p. 11.

248

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 19.08.1993, pc.

249

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 02.02.1989, pc.

250

Цвейг, с. 103–104.

251

Цвейг, с. 108.

252

Толстой, с. 842.

253

Дж. Э. М. Энском, цит. по: Монк, с.584.

254

Bartley, p. 40, цит. по: Монк, с. 582.

255

Дж. Ст., эссе без названия, опубликованное в конце текста: Rhees, ‘Wittgenstein’, p. 80.

256

Ludwig Wittgenstein, Notebook, 22.09.1937, цит. по: Монк, с. 384.

257

М. Ст. — Г. В., 12.02.1920, цит. по: Prokop, p. 128.

258

П. В. — Л. В., 17.11.1920, pc.

259

П. В. — Л. В., 20.11.1920, pc.

260

Толстой, с. 845.

261

Толстой, с. 841.

262

Л. В. — Б. Р., 06.08.1920, цит. по: Монк, с. 204.

263

Л. В. — Паулю Энгельману, 30.05.1920, цит. по: Монк, с.198.

264

Л. В. — Паулю Энгельману, 21.06.1920, цит. по: Монк, с. 200.

265

Л. В. — Паулю Энгельману, 11.10.1920, цит. по: Монк, с. 206.

266

Л. В. — Б. Р., 23.10.21, GBW. В письмах Энгельману Л. В. называет оттертальцев Unmenschen, а жителей Хассбаха — ekelhafte Larven.

267

Engelmann, p. 82.

268

Готтлоб Фреге — Л. В., 28.06.1919, GBW. Цит. по: Монк, с. 177.

269

Л. В. — Б. Р., 19.08.1919, GBW. Цит. по: Монк, с. 177.

270

Л. В. — Б. Р., 06.05.1920, GBW. Цит. по: Монк, с. 197.

271

Л. В., ‘Логико-философский трактат’, 6.54.

272

Л. В. — Людвигу фон Фикеру, сент. — окт. 1919, цит. по: Монк, с. 191–192.

273

Фрэнк Рамсей — матери, Агнес Рамсей, 20.09.1923, цит. по: McGuinness, Wittgenstein in Cambridge, p. 139.

274

Фрэнк Рамсей — матери, Агнес Рамсей, 22.07.1924, цит. по: Монк, с. 235.

275

Bernhard, p. 75.

276

По другим сведениям, Г. В. выразилась иначе: «Лучше быть живой собакой, чем мертвым философом» (см. Монк, с. 210). — Прим. ред.

277

Г. В. — Людвигу Гензелю, 13.12.1920, in Somavilla, Unterkircher and Berger, p. 40, частично цит. по: Монк, с. 210. «Английская» поговорка, которую цитирует Г. В., на самом деле — цитата из Экклезиаста 9:4: «И псу живому лучше, чем мертвому льву».

278

П. В. — Рудольфу Кодеру, 13.11.1923, pc.

279

Цитата неопределенного авторства из Luise Hausmann and Eugene C. Hargrove, Wittgenstein in Austria as an Elementary School Teacher, воспроизводится в Flowers, vol. 2, p. 102.

280

Л. В. — Рудольфу Кодеру, осень 1926, GBW.

281

HW2, p. 102.

282

Ludwig Wittgenstein, Culture and Value (MS 107 184), ок. 07.11.1929, p. 5.

283

Г. В. — Л. В., 15.05.1922, GBW.

284

Лп. В. — Л. В., 23.05.1922, GBW.

285

П. В. — Йозефу Лабору, 01.06.1922, Wiener Stadt und Landesbibliothek.

286

Эрих Корнгольд — П. В., 19.06.1923, цит. по: Flindell, ‘Dokumente’, p. 425.

287

Пауль Хиндемит — П. В., 04.05.1923, цит. по: Flindell, ‘Dokumente’, p. 425.

288

Пауль Хиндемит — П. В., 06.1923, цит. по: ibid., p. 426.

289

П. В. — Леонарду Кастлу, 13.06.1960, Special Collection, University at Albany Library.

290

П. В. — Эриху Корнгольду, 18.05.1926, ÖNB.

291

Рецензия, подписанная ‘e.d.’, Neues Wiener Tagblatt, 04.02.1924.

292

Рецензия, подписанная ‘r.’, Neue Freie Presse, 27.09.1924.

293

Неподписанная рецензия, Neues Wiener Tagblatt, 30.09.1924.

294

П. В. — М. Д., 30.01.1928, BL.

295

П. В. — М. Д., 25.03.1927, BL.

296

Цит. по: MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 45.

297

Адольф Вайсман, цит. в неподписанной статье, ‘A Radio Opera Premiere’, NYT, 19.02.1928, p. 116.

298

П. В. — М. Д., 21.03.1928, BL.

299

Рихард Штраус — П. В., 08.02.1928, воспроизводится в: Flindell, ‘Dokumente’, p. 426.

300

Рецензия Юлиуса Корнгольда, Neue Freie Presse, 15.03.1928.

301

Неподписанная статья, ‘One Armed Pianist to Play’, NYT, 02.08.1928, p. 25.

302

П. В. — М. Д., 21.09.1927, BL.

303

HW1, p. 104.

304

HW1, p. 94.

305

М. Ст. — Томасу Стонборо, 08.06.1926, цит. по: Prokop, p. 161.

306

Л. В. — Рудольфу Кодеру, 03.06.1926, GBW.

307

М. Ст. — Томасу Стонборо, 08.06.1926, цит. по: Prokop, p. 161.

308

HW1, p. 94.

309

Мари Баумайер — Г. В., 21.09.1926, ÖNB.

310

Жак Гроуг — брату, Эмо Гроугу, ок. 02.1927, цит. по: Paul Wijdeveld, Ludwig Wittgenstein: Architect, воспроизводится в: Flowers, vol. 2, p. 146.

311

HW1, p. 114.

312

М. Ст. — Томасу Стонборо, 29.12.1928, цит. в Prokop, p. 184

313

М. Ст. — Томасу Стонборо, 12.11.1929, цит. по: ibid., p. 195.

314

Доктор Р. Т. Грант — Георгу фон Вригту, недатированное, pc.

315

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 27.

316

Эрна Оттен-Аттерман — Фреду Финдели, 20.06.1967, pc.

317

Леонард Кастл — автору, 23.02.2007.

318

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 29.

319

Ibid., p. 37.

320

Стив Портман — автору, 10.2006.

321

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 38.

322

Дональд Фрэнсис Тови — Стюарту Дису, 01.1930, Edinburgh University Library.

323

Leonard Kastle, ‘Paul Wittgenstein; Teacher and Friend’, воспроизводится в: Suchy, Janik and Predota, p. 68.

324

Philippa Shuyler, Scrapbook, 10.07.1941, цит. по: Talalay, p. 91.

325

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 58.

326

Леопольд Годовский — Фриде Годовской, 06.05.1928, цит. по: Nicholas, p. 135.

327

П. В. — Иоахиму Вексбергу, 05.02.1958, pc [Обожаю трудности! (фр.). — Прим. пер.].

328

Franz Grillparzer, Libussa, Act V.

329

PW, Russian Notes, ок. 1935, p. 7, pc.

330

Ibid.

331

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 18.01.1996, pc.

332

PW, Russian Notes, ок. 1935, p. 11, pc.

333

Георг Кугель — Михаилу Астрову, 25.06.1930, Prokofiev Archive.

334

П. В. — Сергею Прокофьеву, 27.08.1930, Prokofiev Archive.

335

Цит. по: Prokofiev, Autobiography, p. 293.

336

Wechsberg, p. 28.

337

П. В. — Сергею Прокофьеву, 29.09.1930, Prokofiev Archive.

338

Рецензия, подписанная ‘r.’, Neue Freie Presse, 18.01.1932.

339

Long, p. 40.

340

П. В. — Карлу Вейглю, 22.02.1932, Yale University Library.

341

П. В. — М. Д., 02.04.1932, BL.

342

П. В. — Морису Равелю, 17.03.1932, цит. по: Orenstein, p. 594.

343

Seroff, p. 262.

344

П. В. — Дональду Фрэнсису Тови, 22.06.1932, Edinburgh University Library.

345

Неподписанное интервью с П. В., ‘One-Armed Pianist Undaunted by Lot’, NYT, 04.11.1934, p. N7.

346

Прокофьев, с. 781.

347

Там же.

348

Прокофьев, с. 781.

349

Там же.

350

Там же.

351

Там же.

352

П. В. — Сергею Прокофьеву, 20.03.1931, Prokofiev Archive.

353

П. В. — Сергею Прокофьеву, 22.10.1930, Prokofiev Archive.

354

Сергей Прокофьев — П. В., 11.09.1931, Prokofiev Archive.

355

Prokofiev, Autobiography, p. 293.

356

Сергей Прокофьев — П. В., 08.10.1934, Prokofiev Archive.

357

П. В. — Сергею Прокофьеву, 11.10.1931, Prokofiev Archive.

358

Сергей Прокофьев — П. В., 16.09.1931, цит. по: Flindell, ‘Dokumente’, p. 429.

359

Prokofiev, Autobiography, p. 293.

360

Трудно найти сведения о Бассии Московичи. В ее Verlassenschaftsakt в Городском архиве Вены, BG Landstrasse 6A 414/1932, указаны имена и род занятий родителей и ее имущество на момент смерти. В Austrittsbücher еврейского сообщества просто запись: IKG Austrittsbuch No. 108/1931; 25. II. 1931: Bassia MOSCOV–ICI, geb. 23 [sic]. XII.1910 Bukarest, ledig, XIX., Vegagasse 14. В Verzeichnis der Verstorbenen in Wien (Hrsg. vom Magistrat der Stadt-Wien), Vienna 1936, записано: MOSKOWICI, Bassia (Pauline), Juwelierstochter, 22 J. (geb. 22.XII.1910), gest. Sa., 23. April 1932 in Wien, 3. Bezirk, Kundmanngasse 19, Sarkom des Oberarms, röm.-kath; begr. Mo., 25. April 1932 Zentralfriedhof Wien, Gruppe 30b, Reihe 7, Grab Nr. 14.

361

Записи, фиксировавшие выход из иудаизма. — Прим. ред.

362

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 55.

363

Маргарита Респингер — Л. В., 22.04.1932, GBW.

364

Маргарита Респингер — Л. В., 23.04.1932, GBW.

365

Г. В. — Л. В., 26.04.1932, GBW.

366

Г. В. — Л. В., 07.05.1932, GBW.

367

P. Rytel, ‘Z Filharmonii: XII Koncert Symfoniczny’, Gazeta Warszawska, 1932, no. 378, trans. Krystyna Klejn.

368

F. Szopski, ‘Georg Heoberg, Pawel Wittgenstein’, Kurier Warszawski, 1932, no. 341.

369

Рецензия, подписанная ‘W.F.’, Polska Zbrojna, 1932, no. 343.

370

Рецензия, подписанная ‘H. D.’, ‘Z Filharmonii’, Robotnik, 1932, no. 421.

371

Рецензия в New York Herald Tribune, 18.11.1934, p. 16.

372

BBC Proms — ежегодный лондонский международный фестиваль классической музыки, изначально предназначенный прививать широкой аудитории вкус к классике. — Прим. ред.

373

Рецензия Эрнеста Ньюмана в Sunday Times, 21.08.1932.

374

Г. В. — Л. В., 07.02.1935, GBW.

375

П. В. — Дональду Фрэнсису Тови, 14.01.1935, Edinburgh University Library.

376

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 19.08.1993, pc. В разных венских формулярах и справочниках Франц Шания указывает свою должность как: Strassenbahnbeamter (Lehmann directory, 1935–37), Strassenbahn-Vizeinspektor (Lehmann, 1940), Obersekretär der Städtische Strassenbahn (Wiener Stadt und Landesarchiv: Politische Beurteilung, PB 265247, 1942), Wiener Verkehrsbetriebe Beamter (Lehmann, 1950) и Kanzleioberkommissar (в его завещании).

377

П. В., заявление на трудоустройство на пост учителя в Высшую школу музыки, 11.10.1930, воспроизводится в: Suchy, Janik and Predota, p. 122.

378

Протокол собрания профессорско-преподавательского состава, 1930, в Archiv der Universität für Musik und darstellende Kunst, Vienna, воспроизводится в: ibid., p. 121.

379

Статья, подписанная ‘G.N.’, ‘Teaching Field in the United States Gains Adherent in Viennese Pianist’, Musical Courier, 01.1939.

380

Интервью Эрны Оттен-Аттерман с Альбертом Сассманом см. в: Suchy, Janik and Predota, p. 37.

381

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 66.

382

J. N. Findlay, ‘My Encounters with Wittgenstein’, Philosophical Forum, vol. 4, 1972–73, p. 171.

383

Л. В. — Б. Р., осень 1935, GBW.

384

Л. В. — фрау Оберляйтнер, копия — П. В., перед апрелем 1932, pc.

385

Rhees, Ludwig Wittgenstein, p. 226, цит. по: Монк, с. 361.

386

Рассказал Джордж Сакс в пьесе A Thinking Man as Hero, broadcast BBC2, 04.1973, цит. по: Монк, с. 359.

387

Fania Pascal, ‘Wittgenstein: A Personal Memoir’, воспроизводится в: Flowers, vol. 2, p. 222.

388

Цит. по: Монк, с. 350.

389

М. Ст. — Томасу Стонборо, недатированное, цит. в Prokop, p. 213.

390

HW1, p. 155.

391

Неподписанная статья, ‘Heimwehr Leader in Offer to Hitler’, NYT, 29.01.1934.

392

Неподписанный биографический очерк Эрнста Рюдигера фон Штаремберга, ‘New Chancellor Foe of Anschluss’, NYT, 27.07.1934.

393

Г. В. — Л. В., 02.1934, GBW.

394

П. В., Приложение к завещанию, 31.01.1945 (sic), p. 10, WMGA, pc.

395

Первая полоса NYT, 18.03.1938.

396

Ibid.

397

Эрна Оттен-Аттерман, интервью с Альбертом Сассманом, см. в Suchy, Janik and Predota, p. 43.

398

Йозеф Райтер, рекомендательное письмо Паулю Витгенштейну, 11.03.1938, копия официального английского перевода, 19.03.1938, pc.

399

Michael Wildt, Die Juden Politik des SD, цит. по: Friedländer, p. 242.

400

Trevor-Roper, 23.01.1942, p. 193. 5. HW1, p. 156.

401

Из Mitteilungsblatt des Reichsverbandes der Nichtarischen Christen, 03.1936, цит. по: Friedländer, p. 158.

402

Юнити Митфорд — своей сестре Диане Гиннесс, 23.12.1935, цит. по: Mosley, p. 68.

403

Юнити Митфорд — своей сестре Диане Гиннесс, 18.07.1938, ibid., p. 125.

404

HW1, p. 155.

405

Pur sang (фр.) — чистокровный. Цит. по: McGuinness, Wittgenstein: A Life, p. 1.

406

Л. В. — Джону Мейнарду Кейнсу, 18.03.1938. Цит. по: Монк, с. 401.

407

Там же.

408

Там же.

409

Там же.

410

Л. В. — П. В., 30.05.1938, pc.

411

Цит. по: Schiedsinstanzfür Naturalrestitution, 206/2006, 12.07.2006, article 53.

412

Trevor-Roper, 23.01.1942, p. 193.

413

Martha Dodd, Through Embassy Eyes, цит. по: Schad, p. 44.

414

Trevor-Roper, 02.09.1942, p. 556.

415

HW1, p. 157.

416

Игра слов: Карл называет себя «мой (mein) Витгенштейн» в отличие от «его (sein) Витгенштейна». — Прим. пер.

417

Karl Menger, Reminiscences of the Wittgenstein Family, воспроизводится в: Flowers, vol. 1, p. 115.

418

Karl Menger, Reminiscences of the Wittgenstein Family.

419

Ibid.

420

Дж. Ст. — Джоан Рипли, 02.01.2000, pc.

421

Заполненная анкета П. В.: ‘Verzeichnis über das Vermögen von Juden’, no. 19710, signed 15.07.1938, copy, pc.

422

Заполненная анкета П. В.: ‘Verzeichnis über das Vermögen von Juden’, no. 19710, signed 15.07.1938, copy, pc.

423

HW1, p. 157.

424

П. В. — М. Д., 13.06.1938, BL. (Goring — название гостиницы. — Прим. пер.)

425

Телеграмма от П. В. — М. Д., 15.06.1938, BL.

426

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 60.

427

Ibid.

428

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 22.01.1989, pc.

429

Viktor Matejka, Anregung ist alles, цит. Herbert Exenberger in Gefängnis statt Erziehung Jugendgefängnis Kaiser-Ebersdorf1940–1945 на вебсайте Dokumentationsarchiv des österreichischen Widerstandes: www.doew.at/thema/kaiserebersdorf/jugendgef.html.

430

П. В. — М. Д., 15.10.1938, BL.

431

Пьеро Сраффа — Л. В., 14.03.1938, GBW. Цит. по: Монк, с. 399.

432

Государственный комиссар по частной собственности Франц Ройтнер — П. В., 05.08.1938, copy, pc.

433

Подробности о связи Франца Шания с нацистской партией можно найти в его Gauakt (районном досье НСДАП) в Wiener Stadt-und-Landesarchiv. Gauakt описывается как ‘Politische Beurteilung’ (политическая оценка), файл № PB 265247, составленный в конце 1942 года в ответ на запрос Wiener Städtische Strassenbahnen в NSDAP Gauleitung, Вена. В Meldeamtsarchiv содержится информация о том, что по адресу: Кандльгассе, 32, кв. 19, куда Шания переехал после погромов «Хрустальной ночи» в ноябре 1938 года, прежде жила еврейская семья по фамилии Вульвек, их сын, музыкант Лев Вульвек, бежал в Палестину через Чехословакию. Родителей Льва, Беньямина и Шейндель Вульвек, сначала переселили в квартиру похуже неподалеку, а 28 октября 1941 года отправили в Лодзинское гетто, или Sammelhaus, на Шоттенфельдгассе 53/7. Их имена содержатся в списке жертв Холокоста на сайте: http://www.avotaynu.com/ holocaustlist/w.mt.htm. Имена евреев, высланных из дома на Кандльгассе, 32, где Шания выступал в качестве Blockhelfer, нацистского информанта, можно найти на сайте Холокоста http://www.lettertothestars.at/liste_opfer.php?se-archterm=kandl-gasse+32&action=search&x=31&y=8. Согласно волеизъявлению Франца Шания (01.03.1964) в его завещании (EStLA, Verl. Abh. BG Innere Stadt I, Franz Schania, A4/9A238/70), он ничего не оставил Хильде или Кете (дочерям от первого брака), потому что они «обо мне почти не заботились». В документах во время войны он отрицал существование Хильды. Вилла по адресу Герстхоферштрассе, 30, где Хильда с детьми прятались в квартире с 1934 по 1938 год, принадлежала известной певице, другу П. В., Руцене Херлингер. Квартира была зарегистрирована на имя Франца Шания, чтобы сохранить анонимность П. В., Хильды и двух незаконнорожденных детей.

Миссис Херлингер, еврейка, бежала в Англию в 1938 году. Франц Шания пытался заручиться помощью П. В., чтобы купить виллу, но ему отказали. Виллу купил арийский дантист по имени Антон Халлер, ее снесли в 2005 году.

434

П. В. — Эрнсту Шлезингеру, «Генри Зелбингу», 16.08.1938, цит. по: Suchy, Janik and Predota, p. 22.

435

Бригитта Цвиауэр — в Reichsstelle für Sippenforschung, Вена, 29.09.1938; копия — в Wittgenstein Archive, Кембридж.

436

Дж. Ст. — в WP, 06.09.1938, напечатано 08.09.1938.

437

Г. В. — Л. В., 15.10.1938, GBW.

438

HW1, p. 173.

439

Ibid., p. 174.

440

П. В., Приложение к завещанию 31.01.1945 (sic), p. 12, n. 10, WMGA, pc.

441

П. В. — М. Д., 11.1938, BL.

442

П. В. — М. Д., 11.1938, BL.

443

М. Д. — своей сестре Хелене Денеке, в Deneke Papers, BL.

444

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 64.

445

Г. В. — Л. В., 15.10.1938, GBW.

446

П. В. — Людвигу Гензелю, 09.01.1939, цит. по: Somavilla, Unterkircher and Berger, p. 154.

447

Эту историю рассказал автору Леонард Кастл, 05.2007.

448

Harold Manheim, ‘Memorandum with Regard to Paul Wittgenstein’s Relations with his Sister in Vienna’, 17.02.1944, p. 2, WMGA, pc.

449

Ibid., p. 6.

450

Г. В. — Л. В., 22.10.1938, GBW.

451

HW1, p. 175.

452

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 13.01.1989, pc.

453

Заявление Зигмунда Фрейда 04.06.1938, in ‘A Sale in Vienna’, напечатано в Journal de l’Association Internationale d’Histoire de la Psychanalyse, vol. 8, 1989.

454

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 08.02.1989, pc.

455

HW1, p. 176.

456

HW1, p. 176.

457

HW1, p. 178. В письме Брайану Макгиннесу (13.01.1989) Дж. Ст. пишет: «Рейхсбанк в Берлине честный и благородный», и говорит о Гансе Шёне, что он «молодой и любезный».

458

П. В., Приложение к завещанию, 31.01.1945 (sic), p. 7, WMGA, pc.

459

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 22.01.1989, pc.

460

П. В., Приложение к завещанию, 31.01.1945 (sic), p. 2, WMGA, pc.

461

Ibid., p. 7.

462

П. В., Приложение к завещанию, 31.01.1945 (sic), p. 6.

463

Ibid., p. 5.

464

Ibid.

465

Ibid., p. 9.

466

П. В. — Дж. Ст., цит. по ibid., p. 14.

467

Ibid., p. 9.

468

П. В., Приложение к завещанию, 31.01.1945 (sic), p. 15, n. 12, WMGA, pc.

469

HW1, p. 178.

470

Конрад Блох — Сэмюэлу Уочтелу, 20.06.1939, WMGA, pc.

471

П. В., Приложение к завещанию, 31.01.1945 (sic), p. 15, WMGA, pc.

472

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 02.02.1989, pc.

473

Ганс Шёне — в Рейхсбанк, цит. по: П. В., Приложение к завещанию, 31.01.1945 (sic), p. 17, WMGA, pc.

474

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 13.01.1989, pc.

475

Цит. по: П. В., Приложение к завещанию, 31.01.1945 (sic), p. 11, WMGA, pc.

476

Запись в дневнике Л. В., 24.07.1939, Библиотека Тринити-колледжа, Кембридж. Под «тетей» имеется в виду Гермина.

477

Сэмюэл Уочтел — Л. В., 14.07.1939, WMGA, pc.

478

П. В., Приложение к завещанию, 31.01.1945 (sic), p. 10, WMGA, pc.

479

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, 19.08.1993, pc.

480

Л. В. — Сэмюэлу Уочтелу, 24.07.1939, WMGA, pc.

481

Samuel Wachtell, Internal Memorandum, 17.08.1939, WMGA, pc.

482

Курт Майер — в Gaumt für Sippenforschung der NSDAP, Vienna, 10.02.1940, copy, pc.

483

PW completed form: Aliens’ Questionnaire, p. 3, Statements of Assets and Liabilities as of 31.12.1944, signed 17.08.1945, pc.

484

Kurt Meyer, p. 1.

485

«Далекая песня» (нем.). — Прим. пер.

486

Дж. Ст. — Брайану Макгиннесу, John and Jerome Stonborough, 12.03.1999, pc.

487

Dudley Harmon, ‘About the Town’, WP, 03.10.1939, p. 12.

488

Фридрих Платтнер, Schnellbrief Гансу Хайнриху Ламмерсу, 09.01.1940, copy, pc.

489

М. Ст. — Л. В., 1940, GBW.

490

Дж. Ст. — Л. В., 02.12.1944, GBW.

491

М. Ст. — Л. В., 09.1940, GBW.

492

Там же.

493

Дневник Бенджамина Бриттена, 14.02.1929, цит. по: Mitchell and Reed, vol. 2, p. 828, n. 1.

494

Питер Пирс — Элизабет Майер, 04.07.1940, цит. по: Mitchell and Reed, vol. 2, p. 826.

495

Ханс Хайншаймер — Бенджамину Бриттену, 02.07.1940, цит. по: ibid., p. 826.

496

Бенджамин Бриттен — Элизабет Майер, 29.07.1940, цит. по: ibid., p. 834.

497

Бенджамин Бриттен — Бет Велфорд, 26.06.1940, цит. по: ibid., p. 831.

498

Юджин Гуссенс — Хансу Хайншаймеру, 27.09.1940, цит. по: ibid., p. 874, n. 5.

499

П. В. — Рудольфу Кодеру, 31.07.1941, pc.

500

П. В. — Бенджамину Бриттену, 31.07.1941, Britten-Pears Archive.

501

Бенджамин Бриттен — Ральфу Хокесу, 23.07.1941, цит. по: Mitchell and Reed, vol. 2, p. 956.

502

Питер Пирс — Элизабет Майер, 23.08.1940, цит. по: ibid., p. 957, n. 6.

503

П. В. — Бенджамину Бриттену, 31.07.1941, Britten-Pears Archive.

504

Бенджамин Бриттен — Альберту Голдбергу, 20.01.1942, цит. по: Mitchell and Reed, vol. 2, p. 1014.

505

Рецензия Линтона Мартина, Philadelphia Inquirer, 17.01.1942.

506

Питер Пирс и Бенджамин Бриттен — Антонио и Пегги Броса, 10.03.1942, цит. по: Mitchell and Reed, vol. 2, p. 1024.

507

М. Ст. — Л. В., март-апрель 1942, GBW.

508

Ludwig Wittgenstein, MS 120, 04.01.1938, цит. по: Монк, с. 394.

509

Доктор Р. Грант — Георгу фон Вригту, недатированное, цит. по: Монк, с. 438.

510

Л. В. — Роланду Хатту, 27.11.1941, цит. по: Монк, с. 439.

511

Доктор Р. Грант — Георгу фон Вригту, недатированное, pc.

512

М. Ст. — Л. В., примерно конец сентября 1944, GBW.

513

М. Ст. — Л. В., 14.03.1944, GBW.

514

Дж. Ст. — Джоан Рипли, 13.09.1999, pc.

515

Brian McGuinness, John Stonborough obituary, Independent, 04.06.2002.

516

П. В. — Рудольфу Кодеру, 06.01.1957, pc.

517

Фридрих Вюрер — Зигфриду Раппу, 26.12.1949, цит. в: Зигфрид Рапп — Оттакару Холлману, 01.12.1956, цит. по: Suchy, Janik and Predota, p. 119.

518

Л. В. — Рудольфу Кодеру, 02.03.1949, GBW.

519

Л. В. — Норману Малкольму, 17.05.1949, GBW.

520

Malcolm, p. 77. Цит. по: Монк, с. 560.

521

Л. В. — Джин Риз, 28.11.1949, GBW.

522

Л. В. — Георгу Хенрику фон Вригту, 12.02.1950, GBW.

523

Ludwig Wittgenstein, MS 138, 10.02.1949, цит. по: HW2, p. 38.

524

Интервью Рэя Монка с Джоан Беван, цит. по: Монк, с. 578.

525

Там же, с. 580.

526

Л. В. ‘О достоверности’, 676, с. 405.

527

М. Ст. — Л. В., май 1942, GBW.

528

Тревор Харви — М. Д., 19.08.1959, BL.

529

Рецензия, The Times, 31.10.1950.

530

П. В. — Зигфриду Раппу, 05.06.1950, цит. по: Suchy, Janik and Predota, p. 172.

531

Зигфрид Рапп — Оттакару Холлману, 01.12.1959, цит. по: ibid., p. 118.

532

П. В. — Леонарду Кастлу, 13.06.1960, University at Albany, Special Collections.

533

М. Ст. — Л. В., 06.1942, GBW.

534

Л. В. — Рудольфу Кодеру, 23.08.1949, GBW.

535

П. В. — Конраду Блоху, 26.06.1939, WMGA, pc.

536

П. В., Приложение к завещанию, 31.01.1945 (sic), p. 1, WMGA, pc.

537

Л. В. — Рудольфу Кодеру, 22.02.1949, GBW.

538

MD, ‘Memoirs’, vol. 2, p. 80.

539

П. В. — Рудольфу Кодеру, 21.05.1955, pc.

540

Слова заключительной части «Немецкого реквиема» Брамса, взяты из Откр. 14:13.

541

Harvey, p. 2.

542

MD, ‘Mr. Paul Wittgenstein. Devotion to Music’.

543

Ripley, ‘A Memory of my Father’, pc.

Content

Александр Во
Дом Витгенштейнов. Семья в состоянии войны

Часть I Свинство

1 Венский дебют

2 В это время в прошлом году

3 Мятеж Карла

4 Предприниматель

5 Брак с наследницей

6 Смерть Рудольфа Витгенштейна

7 Трагедия Ганса

8 В доме Витгенштейнов

9 Мальчики

10 Мать

11 Другой брат

12 Средняя сестра

13 Начальное образование Пауля

14 Затруднения Людвига

15 Новобрачные

16 Карл теряет сознание

17 In memoriam К. В

18 Отклики на выступление Пауля

Часть II Скверная жизнь

19 Денежный вопрос

20 Прелюдия к войне

21 Добровольная служба

22 Несчастья

23 В плену у русских

24 Курт Витгенштейн в Америке

25 Сибирь

26 Три источника вдохновения

27 Искра надежды

28 Заживо погребенный в Крепости

29 Надежда на спасение

30 Воссоединение семьи

31 Перемена взглядов

32 Проблемы Гретль

33 Дебют Пауля для левой руки

34 В Европе бушует война

35 Америка вступает в войну

36 Неуравновешенность Пауля

37 Конец игры

Часть III Новый беспорядок

38 После войны

39 Семейные противоречия

40 Антисемиты

41 Интимная жизнь

42 Немного обучения

43 Восхождение Пауля к славе

44 Смерть фрау Витгенштейн

45 От взлета к падению

46 Еще о характере Пауля

47 Россия и Равель

48 Прокофьев

49 Любовная история

50 Американский дебют

51 Дальнейшие сложности

52 Напряжение нарастает

Часть IV Присоединение и увядание

53 Патриот в беде

54 Первые планы

55 Контратака

56 Побег

57 Арест

58 Вторая эмиграция

59 Перебежчики

60 Нацисты в Америке

61 Мотивация Стонборо

62 Угроза войны

63 Ценные рукописи

64 Холодная война

65 Воссоединение семьи

66 Бенджамин Бриттен

67 Войны Витгенштейнов

68 Конец пути

69 Конец линии

Послесловие

Слова благодарности

Семейное древо Витгенштейнов

Сокращения

Библиография

Иллюстрации

Примечания