Джон Норман

Заговорщики Гора

John Norman

CONSPIRATORS OF GOR

Copyright © 2012 by John Norman

© Андрэ Ранкахов, перевод на русский язык, 2020

Переведено специально для группы «Джон Норман»

Глава 1

Мне даже в голову не могло прийти, что мною будут торговать. Сомневаюсь, что найдётся много тех, кому такое могло бы прийти в голову.

И уж конечно не на другой планете.

Ошейник не доставляет особого дискомфорта. Зачастую я даже не замечаю того, что ношу его на своей шее. Конечно, трудно не заметить на себе такой аксессуар, глядя на своё отражение в зеркале, что я делаю, когда хочу немного поправить его, чтобы он более привлекательно смотрелся на мне. Например, он хочет, чтобы замок находился точно позади моей шеи. Это его пожелание было доведено до меня в более чем ясной форме. Возможно, это то, на что первым делом обращают внимание, когда смотрят на меня или на любую другую девушку, есть ли на ней ошейник или нет. Думаю, что он и дальше будет держать меня в ошейнике, поскольку я нравлюсь ему именно такой. Теперь-то я и сама понимаю, что принадлежу ошейнику. Конечно, я понимала это не всегда, но смутные подозрения у меня были. На большинстве девушек ошейников нет, но на некоторых из нас, особенно на тех, кого доставили из других мест, их надели. Они ожидают, что мы будем носить ошейники. В действительности, носит девушка ошейник или нет, является самым важным фактом, касающимся её. Вы с первого взгляда понимаете, что она такое, и как к ней следует относиться. Кроме того, нося ошейник, на своей шее, ты сама чётко сознаёшь, что ты собой представляешь, что должна делать и как должна действовать. Ошейник очень многое делает предельно простым и понятным.

Конечно, ошейник может быть снят, но это вряд ли будет иметь сколь-нибудь заметное значение, поскольку у нас есть и другая отметка, столь же изящная, сколь и однозначная. Обычно её ставят высоко на левом бедре, чуть ниже ягодицы. Это было сделано вскоре после того, как мы здесь оказались.

Этот знак, если ничто иное, безошибочно идентифицирует нас, как тех, кто мы есть.

Обычно мы ещё и одеты в соответствующие предметы одежды.

Нас ни в коем случае не должны спутать со свободными женщинами.

Туника вообще мало что скрывает. Что поделать, мужчины желают видеть нас такими. Впрочем, здесь я быстро перестала стыдиться своего тела. Я более не чувствую в себе застенчивости, поскольку я — животное. Да, здесь я немногим более чем красивое животное, более того, я ниже многих других животных, и даже уступаю многим из них в красоте. Но, смею тешить себя надеждой, что я, всё же, красивее и выше многих. На это указывают взгляды мужчин, которые я часто ловлю на себе. Это — интересное чувство, знать, что ты — животное. С другой стороны, если бы я не представляла интереса для мужчин, то, не думаю, что меня, животное, стали бы доставлять сюда для их рынков.

Да, это — интересное чувство, знать, что ты — животное, и что тебя хотят именно таковой.

Мужчины решают, какими они хотят нас иметь, какими мы должны быть перед ними.

Но я не возражаю. Скорее мне это нравится.

Мне нравится быть для них такой, какой они желают, чтобы я была, недвусмысленно показанной как та, кто я есть, честно, открыто и откровенно, без утайки, без отговорок, без лицемерия, явно и кардинально отличающейся от них, животным, которое может представлять для них интерес.

Я не возражаю.

Скорее я рада.

Зато как свободные женщины ненавидят нас за это!

Здесь я отлично показана или, точнее, выставлена напоказ. Здесь я могу не скрывать, а точнее не могу скрывать своей природы и своих потребностей. Туника, ошейник, отметка ясно дают это понять, как всем окружающим, так и мне самой.

Здесь мы беспомощны. Здесь нам отказано в нашем самом неотразимом оружии, здесь мы лишены права на отговорки, виляния и обман.

Но насколько свободными это делает нас, животных, насколько отличающимися от свободных женщин. И как эти свободные женщины презирают нас! А уж как мы боимся их!

Я научилась правильно ходить, двигаться, поворачиваться, держать осанку, говорить и многому другому.

От нас ожидают, что мы сделаем всё возможное, чтобы повысить нашу ценность. Мужчины вообще очень многого ожидают от животного моего вида. Нас и дрессируют точно так же как любое другое животное. Я думаю, что они наслаждаются процессом нашей дрессировки. А уж какое удовольствие они получают от обладания нами! Они обожают владеть нами, точно так же как и любыми другими видами животных.

На ночь они обычно приковывают нас цепью или запирают в клетках.

Я не всегда носила ошейник. Я не всегда была объектом для цепей, решёток и плети.

Я родилась очень далеко отсюда.

Это место, вероятно, совершенно отличается от любого из тех, с которыми Вы знакомы. Его называют — Земля.

Глава 2

На вашей планете вам многое кажется само собой разумеющимся. Порой я спрашиваю себя, не видите ли вы вещи такими, каковы они есть? Разумеется, вы цените свои жизни, свои Домашние Камни, своих товарищей, но вот интересно, цените ли вы свой мир по настоящему, или, возможно лучше было бы сказать, достаточно ли вы его цените? Возможно, вы ценили бы его ещё больше, если бы смогли увидеть, хотя бы на мгновение, хотя бы глазами другого, один поразительный, кардинально отличающийся от вашего мир, который больше похож на склеп или на коптильню, мир в котором мало гордости, зато полно тщеславия, миром всепоглощающей толпы, для которой жестокость, ненависть, предательство, лицемерие, грязь, шум, коррупция стали нормой жизни, мир без чести, мир без Домашних Камней.

Полагаю, что вы сочтёте это утверждение неправдоподобным, что где-то есть мир без Домашних Камней.

Интересно, поверите ли вы мне, что такой мир, мир в котором нет Домашних Камней, может существовать.

Но он действительно существует.

Мне не позволено лгать.

Я в ошейнике.

Вот и попробуйте теперь, если сможете, представить себе такой мир, мир из которого меня забрали, мир без Домашних Камней, бессмысленный и несчастный, мелочный и пустой. Чего мы заслуживаем, мы, живущие без Домашних Камней? Чего можем заслуживать мы, у кого нет Домашних Камней, с точки зрения тех, у кого они есть? Я касаюсь своего ошейника и подозреваю чего именно. Для чего ещё мы могли сгодиться? Я смотрю в зеркало и понимаю.

Я надеюсь, что смогу доставить удовольствие своему владельца. Я отлично знаю о том, какое наказание ждёт меня, в случае если я не справлюсь с этим.

Мужчины здесь мужественны, властны и нетерпеливы. Они готовы принять только немедленное и несомненное повиновение им. Мы быстро научились этому.

Это ещё одно кардинальное отличие этого мира от того, из которого меня сюда привезли.

Но я не возражаю.

Я даже думаю, что уже в своём прежнем мире, жаждала чего-то подобного, жить в мире, в котором моя природа была бы признана и уважаема.

Интересно, так ли трудно это понять?

Не думаю.

В этом мире, мужчины рассматривают нас так, как им нравятся и подчиняют нас своей власти.

Но я не возражаю.

Это — мир, в котором я должна вставать на колени и, склонив голову, покорно целовать и облизывать ноги своего господина.

Он разрешает мне это. И я благодарна ему за это.

И не надо презирать меня за это. Я — женщина. Это совсем не то же самое, что мужчина.

Как долго я стремилась быть взятой и обладаемой! Как долго я жаждала ошейника и господина!

Теперь я та, кем я должна быть.

Я в ошейнике, и я покорена.

Многие из вас, насколько я понимаю, не верят в существование Земли, или, если всё же хоть немного доверяют историям, то допускают, что это место находится где-то на востоке, за Волтаем, или далеко на юге, возможно, за Бази и Шенди, или на западе, за архипелагом Дальних Островов. С другой стороны, те из вас кто достиг уровня Второго Знания, понимают, что Земля это, как предполагается, другая планета, одна из нескольких вращающихся вокруг Тор-ту-Гора, «Света над Домашнем Камнем». Однако даже в этом случае, многие из вас, даже с багажом знаний второго уровня, к существованию Земли относятся довольно скептически, считая её не больше чем мифом или сказкой, и в лучших традициях гипотезы Первого Знания уверены, что, если это место существует, то оно находится здесь, в вашем мире, просто в отдалённом регионе, далёком от цивилизации.

Но мне, всё же, придётся уделить немного внимания моему прежнему миру. Дело в том, что мой рассказ, по крайней мере, в значительной степени, касается определённых тёмными дел, политических и военных вопросов, о которых здесь подозревают очень немногие. Фактически, эти вопросы остаются за рамками кругозора подавляющего большинства населения. Практически, все вы, рассеянные по сообществам, по ваших деревням, местечкам и окруженных стенами городам, все, кто населяет этот свежий, дикий, неиспорченный, едва населённый, прекрасный мир, ничего не ведаете об этих делах. Вы понятия не имеете о той опасности, которая вам угрожает, которая, если можно так выразиться, притаилась под ближайшим кустом, внимательно следит за вами, скрываясь в тени. Она близко, не дальше вашего локтя и, одновременно, далеко, так же далеко, как далеки безразлично взирающие на вас небеса.

Так вот знайте, благородные Господа и Леди, что существуют другие, кто знает о вашем мире, сверкающем в ночной темноте, о вашем утреннем мире, таком свежем, зелёном и заливаемом светом солнца. Эти другие вынуждены жить в огромных металлических шарах, поскольку свой собственный мир, который у них был когда-то, такой же зелёный и красивый как ваш, они уничтожили, и теперь жаждут получить другой.

Я не могу молчать.

Немногие поверят тому, что я вам собираюсь рассказать. Да даже если и поверили бы, то, что они могли бы предпринять?

Тем не менее, я должна рассказать то, что знаю.

Оказавшись в присутствии свободных людей, мы, как правило, встаём на колени. Когда нам разрешают говорить, мы делаем это скромно и почтительно, обычно не поднимая головы. Но это вам известно и так. Так положено. Мы же в ошейниках.

Так что, пожалуйста, простите меня за то, что обращаюсь к вам, за то, что говорю с вами.

Не принимайте это за смелость или наглость с моей стороны.

Поверьте, я изучила своё место. Мой господин позаботился об этом.

Многие женщины моего прежнего мира не знают своего места. Когда-то я и сама этого не знала, но теперь мне на него указали. Мой хозяин оказался хорошим учителем.

И я довольна тем, что нахожусь на своём месте, поскольку это — то место, которому я принадлежу.

Мне приказали говорить.

Я должна повиноваться.

Никакого иного выбора у меня нет, я в ошейнике.

Но, помимо этого, я сама хочу выговориться.

Давайте, просто предположим, если вам так будет удобнее и легче, что меня, какой бы я ни была недостойной и никчёмной варваркой, которую вы могли бы купить или продать, привели к вам, приказали раздеться, опуститься перед вами на колени, склонить голову и начинать свою историю.

Она расскажет вам о городах, и тайных местах, о металлическом контейнере, о кузнеце, о монстрах, огромных, лохматых и опасных, о подземной мастерской, о гордости, амбициях и преданности, о воинах и рабынях, о золоте и стали, о верёвках и шелках, о кораблях и мирах.

Итак, она начинает.

Глава 3

В моём прежнем мире, на гореанском, о котором у вас упоминают просто как о Языке, говорят редко, а если и говорят, то только тайно. Это — ещё одна особенность, которая вами может быть сочтена трудной для понимания. С другой стороны, даже на вашей планете есть места, где гореанский не используют. Конечно же, вам известно об этом. Также, в моём прежнем мире нет ничего подобного вашим сывороткам, сохраняющим вашу молодость, силу и красоту, и считающимся здесь чем-то само собой разумеющимся. Эти сыворотки настолько доступны, недороги и распространены, что вы не задумываясь, как что-то рутинное, даёте их даже таким как я. В моём прежнем мире за такие вещи можно было бы покупать города вместе с их Убарами. С другой стороны здесь я видела, как споры решаются клинками, быстроногих табуков, подстреленных из луков, мужчин, выходящих против ларлов, будучи вооружены лишь копьями. Время здесь измеряется песком и водой. Ваши самые быстрые корабли пенят моря, движимые не больше, чем ветром и вёслами. Каким примитивным кажется мне всё это, в этой стране парадоксов, чудес и аномалий. Я заключила, что по большей части это имеет отношение к правилам ваших богов, называемых Царствующими Жрецами, правящими из мрачного, окруженного горами Сардара. Но нам мало что известно об этом. Эти тайны не для таких как мы. Вопросы такого уровня с нами обсуждают, не больше, чем со слином или кайилой. Нас сжигает любопытство, но мы знаем, что любопытство не подобает таким как мы. Однако не исключено, что вы сами знаете о своих богах, своих суверенах, называемых Царствующими Жрецами не намного больше нашего. А может даже меньше. И вы, и мы знаем, что они существуют, но я видела расплавленные камни в том месте, где приземлялись их корабли.

Помните, я говорила о тех, кто, если можно так выразиться, скрывается в кустах, и кто смотрит с небес.

Они обладают мощью далеко превосходящей вашу самую прочную сталь, ваши самые острые копья, ваши самые быстрые стрелы.

И они жаждут заполучить ваш зелёный, свежий, неиспорченный мир.

Самый последний из них, самый слабый и недоразвитый с их оружием с и технологиями без труда сможет перебить самые лучшие ваши отряды, красу и гордость вашей Алой Касты, сможет превратить в щебень самые мощные ваши стены, сжечь ваши корабли как щепки, разрушить до основания самую высокую из ваших крепостей.

Единственное, что защищает вас от этих Других, этих Чужих, наблюдающих и выжидающих, это ваши боги, ваши Царствующие Жрецы.

Но что, если они устанут от вас и решат самоустраниться?

Меня доставили сюда вовсе не для того, чтобы втягивать в интриги. Это не было моим выбором. Я попала сюда, как и большинство из моего мира, в качестве животного для ваших рынков, отобранного за качества и признаки, представлявшие интерес для сильных мужчин. За те качества и признаки, за которые, так уж сложилось исторически, сильные мужчины, даже мужчины моего прежнего мира, готовы предлагать цену и платить. Этими качествами и признаками, столь презираемыми в нас и одновременно, как мне кажется, желаемыми вашими свободными женщинами, являются красота, желанность, слабость, уязвимость, женственность, готовность и жажда подчиняться, неизбежность превращения в руках мужчины в беспомощных, умоляющих пленниц нашей собственной страсти, желание любить и служить, отдать всё, чтобы принадлежать полностью и всеобъемлюще, чтобы быть женщиной, бессмысленной и никчёмной, покорной, отдающейся и благодарной мужчине, его любящей рабыней! Но вот наденьте на своих женщин ошейники, и мы увидим, так ли уж они отличаются от нас! Подчините их соответствующей и бескомпромиссной силе природы, выставьте их на платформу, дайте посидеть в клетках и конурах, почувствовать грубость верёвок, тяжесть цепей и обжигающие поцелуи плети, подвергните полному, бескомпромиссному, абсолютному доминированию, и посмотрите, не бросятся ли они, поспешно и с благодарностью, прижаться губами к сандалиям рабовладельцев!

Глава 4

— Эй, рабыня, — окликнула меня она. — На колени!

— Ты же не свободная женщина! — возмутилась я. — Ты что, чем-то отличаешься от меня? Тот лоскут ткани, который на тебе надет, является такой же насмешкой над одеждой, как и то, что ношу я! Или Ты думаешь, что я не вижу металлическое кольцо, окружающее твою шею, которое, я уверена, заперто на замок? Если я не права, то сними его, и я сразу встану перед тобой на колени.

— Ах Ты, варварка! — прошипела рабыня.

— А разве мы чем-то отличаемся? — поинтересовалась я. — Мы теперь то же самое, что варварки, что гореанки!

— Нет! — воскликнула она.

— Меня могут продать за столько же, за сколько и тебя, а может даже больше! — заявила я.

— Когда-то я была свободной! — крикнула девушка, прижав руки к своему ошейнику, и зло сверкая на меня глазами.

— Точно так же как и я, когда-то была в своём прежнем мире! — ответила я.

— Лгунья! — обругала она меня. — Посмотри на своё плечо. Клеймо на тебе появилось задолго до того, как тебя сюда привезли!

— И вовсе это не клеймо, — отмахнулась я. — Это связано с медициной. Это след, оставшийся от медицинской процедуры, называемой прививкой.

— Это — шрам, — указала рабыня.

— Он совсем крошечный! — заметила я.

— Вот по этим отметинами, по таким крошечным, но таким предательским клеймам, отмечающим их как рабынь, — усмехнулась она, — были опознаны многие варварки.

— Это не клейма, — повторила я.

— Возможно, именно по таким клеймам, — предложила гореанка, — охотники и узнают рабынь.

— Это маловероятно, — пожала я плечами, — для женщин моего мира не характерно ходить по улицам раздетыми.

— Какая же Ты лгунья! — возмутилась моя собеседница. — Многие из ваших женщин не прячут лица под вуалями. У многих обнажены руки. Мне как-то показали предметы, которые женщин вашего мира носят под своей одеждой. Очевидно, что это были предметы рабской одежды. Такие вещи, столь крошечные, мягкие и гладкие, до глубины души волнующие, словно специально созданы для того, чтобы будить собственнические инстинкты мужчин. И свои руки с лодыжками Ты в своём мире, наверняка, выставляла напоказ постоянно, или, как минимум, делала это часто. А что Ты скажешь о ваших пляжах, где хозяева демонстрируют своих рабынь, выставленных ими в том, что вообще одеждой назвать нельзя?

— Там если и были рабыни, — усмехнулась я, — то лишь некоторые.

— Тогда остальные там, — потенциальные рабыни, — заключила она, — демонстрирующие себя перспективным владельцам, да ещё и делая это нахально, с явным намерением привлечь к себе их внимание.

— Уверяю тебя, — вздохнула я, — мой мир такой же сложный, как и ваш, возможно, даже гораздо сложнее.

— На рынках, — добавила она, — я видела закованных в цепи варварок, выставленных в таких одеждах.

Я не нашлась, что ей ответить. Мне такие рынки был незнакомы за исключением одного, да и то с внутренней стороны.

— И кстати, — усмехнулась девушка, — только дурак купит одетую рабыню.

Разумеется, меня, собственно, как и её саму, продавали голой. Немного найдётся в жизни женщины событий, с такой ясностью дающие ей ощутить её собственную женственность.

— Но, с другой стороны, — предложила она, — возможно, что такими клеймами, охотники метят свой выбор, свою добычу, чтобы позднее, при удобном случае, доставить её в соответствующий загон, где предварительную, временную, едва заметную метку, сменить более подходящей маркировкой.

— Нет, — отмахнулась я. — Такие отметины зачастую появляются в раннем детстве.

— Они выбирают их настолько юными? — заинтересовалась моя собеседница.

— Да нет же, — покачала я головой. — Точно такие же шрамы есть и у большинства мужчин моего мира.

— Шёлковые рабы? — уточнила она.

— Вовсе нет, — поспешила заверить её я.

— Я видела этих безропотных, испуганных верров на рынках, — хмыкнула девушка. — Некоторым женщинам такие нравятся. Но они всё равно мужчины, и всегда есть опасность, что один из них, увидев здешних мужчин и поняв, каковы они, может взбрыкнуть и превратиться в одного из них.

— Многие мужчины моего мира вполне способны к тому, чтобы быть рабовладельцами, — заявила я, — и некоторые, несомненно, таковыми являются.

— Это должно быть пугающая ситуация, — сказала рабыня, — когда шёлковый раб превращается в мужчину, возможно, связывает свою госпожу и избавляется от неё на каком-нибудь рынке, а потом, забрав монеты, исчезает из города.

— Подозреваю, что лишь немногие отваживаются на такой поступок, — заметила я.

— Давай надеяться, что так оно и есть, — поддержала меня она. — И всё же, я думаю, что этот шрам был клеймом, по которому охотники признали тебя рабыней.

— Да нет же, — отмахнулась я. — Начнём с того, что его не было видно. Я носила одежду, которая скрывала этот шрам.

— Тогда как они узнали в тебе рабыню? — осведомилась девушка.

— Понятия не имею, — развела я руками, хотя, по правде говоря, у меня были кое-какие идеи относительно таких вопросов.

Кто мог бы не разглядеть рабыню, прятавшуюся под моей одеждой? Неужели опытному глазу было бы сложно различить под тонкой тканью черты ходкого товара? Возможно ли, чтобы тот, кому это было надо, мог бы не рассмотреть моё горло и не прикинуть, насколько подходяще смотрелось бы на нём кольцо металлического ошейника? Разве кто-то мог, строго заглянув в мои глаза, не увидеть в них дрожащую, ждущую рабыню?

— Тебя должны были оценить, — заявила она.

— Несомненно, — согласилась я.

— Где? Когда? Как? — засыпала меня вопросами рабыня.

— Откуда мне знать? — пожала я плечами.

Я, действительно, не знала этого. Это могло произойти где угодно, в любое время, возможно там, где я меньше всего могла ожидать этого, в автобусе, в метро, на улице, в магазине, на пешеходном переходе, пока ждала у светофора, садясь или выходя из такси, в коридоре, в проходе рынка, в аудитории, в университетском городке, где угодно, в любое время.

Но внезапно во мне вспыхнула уверенность, что я знаю. Если это произошло не на той вечеринке, в том доме, то где ещё? Наверное, больше негде.

— Сомнительно, чтобы они не оценили тебя без одежды, — заметила моя собеседница.

— Возможно, — согласилась я.

Конечно, я не рассказывала ей о том, напугавшем меня сне, что приснился мне спустя несколько недель после той памятной вечеринки. Мне снилось, что меня усыпили снотворным, а затем, полусонную, не способную сопротивляться, раздели в моей собственной кровати, в моей комнате в студенческом общежитии, и тщательно осмотрели. Один мужчина освещал меня странного вида фонарём, своего рода факелом без огня, а двое других крутили меня, поворачивая в то или иное положение, в общем, грубо, небрежно и со знанием дела обрабатывали и попутно делали обмеры. Так могли бы обрабатывать рабыню. Закончив с осмотром, мужчины уложили меня на спину и привязали мои руки и ноги к угловым стойкам в голове и в ногах кровати. Кажется, я пыталась бороться, бесполезно цепляясь за ускользающее сознание, пытаясь проснуться, но не могла. А тем временем мужчины стояли поблизости и негромко переговаривались. До меня доносились их низкие голоса и, хотя слов я разобрать не могла, но поняла, что они пришли к согласию. По крайней мере, они сделали какие-то пометки в неком устройстве. Я дико крутилась и извивалась, изо всех сил тянула и дёргала руками и ногами пытаясь вырвать их из шнуров, несколькими петлями закрепленных на моих запястьях и щиколотках. Но вскоре я обессилено откинулась на спину, окончательно осознав, что не смогу освободиться самостоятельно. Я была беспомощна. Абсолютно беспомощна! Фонарь снова направили на меня. За мгновение до того как я полностью потеряла сознание, я услышала довольный смех мужчин. Проснулась я рано утром, если по вашему счёту, то это было что-то около пятого ана. Причём проснулась от того, что стонала, а затем, внезапно вскрикнув, я села, испуганно озираясь вокруг. Каково же было моё облегчение, когда я поняла, что нахожусь в своей собственной постели, в безопасности своей собственной комнаты, конечно, настолько, насколько эта комната вообще могла считаться безопасной. Каким-то необъяснимым образом я оказалась голой. Ночью, непонятно как, я умудрилась выскользнуть из своей ночной рубашки. Я не могла взять в толк, как такое могло произойти. Задрожав всем телом, я завалилась на бок и долго лежала так, свернувшись в позу эмбриона, плотно сжимая колени и чувствуя себя маленькой, беспомощной и испуганной. Это был самый необычный и пугающий сон в моей жизни. Смущение и страх, навеянные им всё никак не хотели отпускать меня. Впрочем, некоторое время спустя, я опомнилась достаточно, чтобы взять себя в руки и начать расценивать этот сон как забавное происшествие, но затем, внезапно, буквально в следующее мгновение, я вскрикнула от испуга. Ко мне в комнату ввалились две девушки, Ева и Джейн. Из-за их спин выглядывала администратор общежития, миссис Роулинсон.

— Это сон, — поспешила объяснить я, торопливо натягивая на себя одеяло. — Всего лишь дурной сон!

Мои подруги, Ева и Джейн, удивлённо посмотрели друг на дружку, пожали плечами и ушли. А вот миссис Роулинсон немного задержалась и, окинув оценивающим взглядом меня, мою смятую постель и одеяло, натянутое по самую шею, улыбнулась, как мне теперь кажется, понимающе. Дело в том, что у нашей троицы, меня и двух моих подруг, Евы и Джейн, входивших в своего рода женское сообщество или клуб по интересам, несколько дней назад произошло довольно неприятное осложнение с администратором общежития. Осматривая наши комнаты в наше отсутствие, пока мы были на учёбе, она обнаружила кое-какие книги. Литература, конечно, оказалась совершенно неподобающей для нашего престижного общежития, одного из самых престижных и закрытых в университетском городке. Более того, эти книги были неподходящими и для нашего небольшого, привилегированного, известного, приватного сообщества, одного из самых престижных в северном полушарии моего прежнего мира, круче которого считались только некоторые определённые товарищества политической направленности, поддерживаемые специальными грантами. И, конечно, эта литература не подходила представительницам того слоя общества, того социального положения, к которому принадлежали я и мои подруги. Полагаю, в нашем общежитии не было ни одной девушки, которая не происходила бы из рафинированных обеспеченных семей. Также, думаю, что мне стоит упомянуть, что наше женское сообщество всеми признавалось самым богатым и самым привлекательным среди нескольких других женских обществ университетского городка подобной репутации. Жили мы, не зная проблем, с высокомерной снисходительностью взирая на остальных с высоты нашего положения. Но с другой стороны мы постоянно жили под пристальным наблюдением наших сокурсниц и администратора общежития миссис Роулинсон. Каждое наше действие становилось предметом внимания и обсуждения. Хотя мы, бесспорно, занимали особое, привилегированное положение, но свободы как таковой мы не ощущали, поскольку наши свободы были ограничены определенными рамками, естественной функцией нашего статуса и репутации. Например, наши занятия, интересы, книги, специализация и так далее, должны были быть теми, которые были бы подходящими для нас. Наше участие в благотворительной деятельности, если таковая требовалась, должно было быть ограничено подходящими благотворительными учреждениями. Наши знакомые должны были быть подходящими, выходцами из определённого класса, с определённым положением, родословной, внешностью, состоянием и так далее. В особенности это касалось того, с кем встречаться. Мы и не встречались с парнями ниже нашего статуса. Примерно так же как у вас есть касты, так и у нас есть социальные слои, не писаные правила которых столь же строги. Разумеется, от нас ожидалось, что мы будем вести себя соответствующим образом, всегда помня о достоинстве, престиже и репутации сообщества, общежития и института. Соответственно, наша общественная деятельность, где требовалось присутствие мужчин или юношей, должна была быть ограничена скромным набором мужских клубов или братств, ранг которых был сопоставим с нашим. Я могла бы добавить, что девушки нашего женского общества или клуба были не только богаты, но также были склонны быть отчужденными, рафинированными, аристократичными, тщеславными и испорченными. Конечно, теперь я это понимаю гораздо яснее, чем сознавала тогда. Кроме того, казалось, был и ещё один критерий, необходимый для проживания в нашем корпусе. Правда, несмотря на очевидность и всеобщую признанность этого факта, упоминать о нём вслух, было как-то не принято. Дело в том, что каждая из наших девушек была чрезвычайно красива. Мы были, если можно так выразиться, Убарами университетского городка. Добиться свидания с одной из нас было настоящим купом для удачливого товарища, а одно из наших обычных удовольствий состояло в том, чтобы презрительно отказываться от приглашений на такие свидания, если, конечно, они не исходили от молодых людей, чьё богатство и социальный статус были выше нашего. Для чего ещё можно было использовать красоту, как не для того, чтобы открывать двери, чтобы торговать ею и увеличить перспективы? Разве все мы не были в некотором смысле проститутками, готовыми торговать собой ради власти, положения, статуса и богатства?

Вероятно, Вы теряетесь в догадках относительно природы «неподобающей литературы», обнаруженной администратором общежитием. Хотя, может, и нет.

Как многие из вас сомневаются в существовании мира называемого Террой или Землёй, точно так же многие жители моей планеты сомневаются относительно существования вашего мира. Признаться, я и сама в это не верила, вплоть до того момента, пока не очнулась здесь, голой, в рабском загоне, с цепями на моих конечностях. В любом случае, хотя доказательства существования вашей планеты, несомненно, есть, причём их немало и самых различных, в моём мире таковым доказательствам, насколько я знаю, либо найдены альтернативные объяснения, либо их, так или иначе, игнорируют. Нельзя сказать, конечно, что гореан нет на Земле. Моё присутствие здесь, например, ясно указывает на то, что на Земле есть те, кто, как минимум, знает о Горе, или знаком с ним не понаслышке. Я бы также не стала утверждать, что у различных разведывательных ведомств на Земле не могло бы иметься более достоверной информации и веских доказательств существования этого мира, к которым было бы разумно отнестись, по крайней мере, с осмотрительностью. В любом случае, различные рукописи, имеющие отношение к вашему миру, несмотря на все усилия запретить их, отказать в них читающей публике, периодически появлялись на моей прежней планете. Причём изданы они были на множестве языков. Но даже если усилия по их запрету оказались бы успешными, вполне возможно, что некоторые копии смогли бы избежать неустанного и фанатичного преследования, и продолжить жить как подпольная литература, если не как что-то иное, скрываемая тут и там, тайно переходящая из рук в руки, как знак понимания и братства, вопреки ненавистникам и тиранам, заинтересованным в том, чтобы продвигать патологии, благоприятные для их политических устремлений.

Как бы то ни было, но в моей комнате и, очевидно, в комнатах Евы и Джейн, миссис Роулинсон обнаружила некоторые из этих книг, вероятно, как я тогда подумала, к своему удивлению, смущению, тревоге и негодованию. Конечно, книги, как мне казалось, я хорошо прятала, в шкафу под одеждой, и никому не признавалась, что читала такие вещи, более того, ужасно себя корила за то, что делала это. Разумеется, я была крайне смущена тем, что эта моя тайна была открыта. Что могли бы подумать обо мне миссис Роулинсон, мои сокурсницы и все остальные?

Хуже того, меня могли подвергнуть публичному оскорблению, презрению и остракизму, и в кратчайшее время вышвырнуть из женского сообщества со всеми ужасающими социальными последствиями, которые это могло повлечь за собой.

Тонкий и хрупкий мир моего будущего, тщательно выстроенный и лелеемый в моих мыслях, мог в один момент рухнуть, погребя меня под своими руинами.

Сказать, что я была испугана, это ничего не сказать.

Внезапно, впервые в моей жизни, я почувствовала себя уязвимой, беспомощной перед грозящей мне опасностью.

Я могла остаться в одиночестве за закрытыми передо мной дверями, всеми игнорируемая и презираемая.

Как радовалась бы моему крушению, моему замешательству, Нора и некоторые из других моих сокурсниц!

С какой быстротой и нетерпением разносились бы по университетскому городку эти желанные для многих новости о моём публичном унижении!

Вообще-то, я натолкнулась на эти книги случайно, в лавке букиниста. Мне просто стало любопытно. Я пролистала одну и купила. Прочитала её и захотела узнать больше. Я была поражена. Я не могла поверить, причём с самых первых страниц, что прочитанное мною могло быть написано. Я не понимала, как автор, Тэрл Кабот, или кто-то другой мог осмелиться написать то, что он написал. Он что, не знал правил? Мог ли он не сознавать политических требований, наложенных на современную литературу? Неужели они были настолько неясны или трудны для понимания? Как это было неожиданно и парадоксально, отбросить правила, отказаться от ортодоксальности и рассказывать так явно, так просто, спокойно и естественно о культуре, настолько отличающейся от нашей, причём рассказывать об этом не с целью осудить, но чтобы понять, говорить об этом изнутри вместо того, чтобы осуждать снаружи, с точки зрения некой высокомерной, бесспорной, не подвергаемой сомнению позиции или положения, мандаты которой были не только сомнительными, но и не существующими. А что если просто подойти к этому с точки зрения последствий для жизни людей? Действительно ли так очевидно, что неестественная культура, порождающая безумие, беспорядок, истерию, болезни, предательство, лицемерие, массовые убийства и ненависть, превосходит культуру, основанную на законах природы, учитывающую различия между её видами, культуру, в которой природа не отрицается, а признаётся, празднуется и усиливается со всей изощренностью цивилизации?

Так или иначе, к моим тревоге и страху, эти книги говорили со мной. Они говорили со мной о тайнах, которые я долго скрывала от себя самой. Моя жизнь была скучна и пуста, и в значительной мере спланирована для меня другими. Я шла по дороге, холодной, блестящей, металлической и бесплодной, идти по которой мне не очень-то и хотелось. Я не знала себя. Возможно, я боялась найти себя. Что я могла узнать, что я могла найти? Конечно, я знала, что была потомком череды разновидностей, появившихся тысячи поколений назад в мире, разительно отличающемся от того, в котором я родилась, в мире, который был менее населён, зато более зелен, более открыт, возможно, более опасен, зато более красив. А ещё я знала, что были мужчины и были женщины, и что они были рождены в дополнение друг к другу, бесчисленными поколениями отточенные один для другого, и я подозревала, исходя из своих мыслей, потребностей и снов, что они не были идентичны, что у каждого пола, столь радикально диморфного, был свой собственный замечательный характер, своя природа, дополняющая природу другого пола. А что насчёт отношений, столь распространённых среди млекопитающих? Разве это не вещи одного порядка? Неужели так трудно было прочитать природу и просчитать последствия отрицания её пути к счастью или удовольствию? Мне так не кажется.

Но, как бы то ни было, я попалась.

В моей комнате нашли книги.

Миссис Роулинсон с суровым видом пригласила меня, Еву и Джейн в свой кабинет, где мы, напуганные донельзя, оказались с нею наедине. Освещение в кабинете оставляло желать лучшего, и её прямая, угрожающая фигура была чётко обрисована на фоне широкого окна располагавшегося за её спиной. Окинув быстрым взглядом книги, лежавшие на её столе, я поняла, что Ева и Джейн тоже были знакомы с такой литературой. Мне стало интересно, сколько ещё женщин и мужчин знали о таких вещах. Могло ли случиться так, что я не была одинока, что я не была оторвана от общества, что я не была позорным исключением из напыщенной славы политической ортодоксальности?

Насколько редка храбрость! Насколько могущественно перемешенное, бредущее, унылое, гонимое пастухом стадо!

Мы с Евой и Джейн обменялись испуганными взглядами.

Странно, но я в этот момент задавалась вопросом, которую из нас могли бы найти самой красивой на сцене гореанского рабского аукциона. А разве женщины не задают себе этого вопроса?

А что насчёт Норы и других моих соперниц по институту?

Так ли уж отличались бы они от меня, стоя босиком в опилках, крутясь в свете факела под плетью аукциониста и показывая себя предлагающим цену покупателям?

— Позор! — воскликнула миссис Роулинсон, указывая на книги, лежавшие на столе перед нею. — Какой позор! У вас есть, что сказать в своё оправдание?

Как выяснилось, ни одна из нас не нашла, что сказать. Я почувствовала, как по моим щекам бегут слезы стыда. Ева и Джейн тоже всхлипывали.

— Я так и думала, — кивнула женщина. — Надеюсь, вы понимаете, что для таких как вы в нашем институте нет и не может быть места. Это ужасно, немыслимо! Вы — оскорбление института, ваших коллег, всей национальной организации. Вам здесь не место. Сейчас вы пойдёте в свои комнаты, упакуете вещи и покинете помещение до заката.

— Нет, — в один голос зарыдали мы. — Пожалуйста, нет!

— Завтра же утром я вынесу этот вопрос на всеобщее внимание. На всех досках информации будут представлены доказательства вашего падения. Уверена, после такого ваши сокурсницы проголосуют за ваше изгнание из нашего дома, сообщества и национальной организации.

— Простите нас! — взмолилась Ева.

— Мы сожалеем о случившемся! — поспешила присоединиться к ней Джейн.

— У нас изгоняли за нарушения куда менее значимые и менее отвратительное, — заявила миссис Роулинсон.

— Неужели это действительно настолько важный вопрос? — всхлипнула я.

— Более чем, — заверила меня она. — Можете теперь покинуть мой кабинет.

— Пожалуйста, нет! — заплакали мы.

Женщина указала на дверь, и мы обернулись и побрели в указанном направлении, оцепенев, дрожа и запинаясь, неспособные ни говорить, ни постичь крушение нашей реальности, внезапную и катастрофическую потерю нашего положения и статуса, всего несколько мгновений назад принимаемого как непререкаемая данность.

Мы были всем, и вот, мгновение спустя, должны стать ничем. Мы превратимся в презираемых и незначительных, таких же, как все остальные, кого мы всегда считали ниже себя. Позор такого изгнания быстро станет общим достоянием и предметом пересудов для наших сокурсниц, думала я, уж Нора и её подруги проследят, чтобы причина нашего исключения из института была доведена до сведения всех и каждого. Наше дальнейшее присутствие здесь было бы невыносимо.

— А что вы думали о себе, — вдруг спросила миссис Роулинсон, — читая такие книги?

Мы замерли, словно уперевшись в стену, и повернулись к ней.

Что-то новое, особенное послышалось в её голосе. Она внезапно показалась кем-то другим, не той, кем была.

— Мы сожалеем, — с отчаянной надеждой в голосе сказала Ева. — Нам очень жаль!

— Вы — глупые маленькие стервы, — заявила администратор общежития. — Интересно было бы выяснить, для чего вы годитесь.

Это было сказано не тем тоном в голосе, не с той интонацией, к которой мы привыкли. Её манера держаться неуловимо изменилась. Странно, но теперь её фигура казалась тоньше и гибче, а её голос моложе.

В институте она появилась совсем недавно, не далее начала семестра. Внезапно, у меня появились сомнения относительно её возраста.

— Итак, хотите ли вы огласки и последующего отчисления? — осведомилась она.

— Нет, — в один голос воскликнули мы. — Нет!

— Разувайтесь, — внезапно потребовала женщина.

Мы испуганно уставились друг на дружку.

— Ага, я вижу, что вы предпочитаете покинуть помещение, — заключила она.

Мы тут же скинули свои туфли.

— Теперь, — удовлетворённо кивнув, продолжила она, — становитесь передо мной на колени.

Мы замерли с открытыми от удивления ртами.

— Это приемлемо, — заявила миссис Роулинсон. — Я — свободная женщина.

Эти её слова были мне совершенно не понятны, впрочем, подозреваю, как и для Евы и Джейн. Конечно, мы все были свободны, все мы. А что, кто-то мог быть не свободен?

Она вышла из-за стола и, ткнув пальцем в коврик у её ног, бросила:

— Сюда.

Едва понимая, что мы делали, словно впав в какое-то оцепенение, мы опустились перед нею на колени.

Впервые в своей жизни я стояла на коленях перед другим человеком. И меня внезапно, всецело, захлестнула волна понимания значимости этого, нахождения перед другим человеком, в том, что было однозначной позой подчинения. Я была потрясена до глубины души. Это было подобно удару, нанесённому мне самой природой. Я что, оказалась на своём месте? И Ева с Джейн тоже? Я чуть не упала в обморок от понимания случившегося и переполняющих меня не поддающихся контролю эмоций.

— Итак, — сказала женщина, — вы думаете, что знаете что-то о гореанском мире?

Мы удивлённо посмотрели на неё, возвышающуюся над нами.

— А ну опустите головы! — прикрикнула на нас она. — Да не так. Лбом в пол! И ладони положите около головы.

Получилось, что мы стояли перед нею на коленях в том, что, как я позже узнала, называется первое положение почтения.

— Вот теперь, — усмехнулась миссис Роулинсон, — вы там, где и должны быть.

Её слова заставили нас задрожать, но также теперь казалось ясным, что никакое отчисление нам больше не грозит, что вопрос нашего изгнания, поднятый этим утром, снят с повестки дня, что ни на каких досках не появится информация о нашим проступке, что наши сокурсницы останутся без повода для сплетен.

— Значит, Вы решили, что знаете что-то о гореанском мире, — сказала она, — но на самом деле вы о нём ничего не знаете.

Внезапно до меня дошло, что женщина, перед которой мы стояли на колени, была весьма осведомлена о том мире, о котором говорила. Похоже, что она тоже была читательницей этой необычной литературы, повествовавшей об ином, отличном от нашего мире, мире природы, далёком от нигилизма и искусственности нашего собственного.

Ворс ковра колол мой, прижатый к нему лоб.

— Какие же вы мелкие шлюхи, — съязвила миссис Роулинсон. — Ясно для чего вы годитесь, и, что характерно, это единственное для чего вы годитесь.

Как смела она, называть нас «шлюхами»?

А затем, к нашему удивлению, мы услышали её смех.

— Девушки всегда остаются девушками, — сказала она, отсмеявшись.

Истеричный смешок облегчения вырвался и у меня. Веселую она сыграла с нами шутку. Тем не менее ни одна из нас не решилась поднять головы вплоть до того момента, пока не услышали её над собой её насмешливый голос:

— Выпрямляйтесь уже, — сказала миссис Роулинсон.

Головы мы подняли, но вставать с колен воздержались. Всё же ясного разрешения на это мы не получили.

— Какие же вы, оказывается, испорченные юные леди, раз читали такие книги, — покачала она головой, указывая на то, что лежало на её столе.

Мы изо всех сил попытались улыбнуться, но получалось плохо.

— Оставайтесь на коленях, — предупредила нас женщина и, видя, что мы не собираемся ослушаться, продолжила: — Уверена, вы понимаете, насколько такая литература не совпадает с определенными нормами и догмами нашей культуры, скажем, с определёнными принципами и понятиями, которые должны быть приняты как не подвергаемые какому-либо сомнению или пересмотру, принципами и понятиями, которые должны быть приняты некритически, без раздумий, вопросов и исследований, потому что они были по неким причинам приняты и должны существовать и пониматься, даже несмотря на то, что они могли бы страшить некоторых людей, людей определённого сорта. Я имею в виду как минимум тех, кто не в силах соответствовать различным приличиям, предписанным политическими правилами.

Мы кивали, соглашаясь с её словами, но при этом оставались на коленях.

— Тем не менее, — усмехнулась она, — я готова проявить снисхождение.

— Спасибо, миссис Роулинсон, — шёпотом поблагодарила Ева.

— Пожалуйста, пожалуйста, — хором принялись канючить мы с Джейн.

— Возможно, нам удастся обойтись и без изгнания, — заметила она.

— Конечно! — поддакнула я.

— Мне знакомо то, — хмыкнула миссис Роулинсон, — с какой силой давит биология на молоденьких женщин, даже на таких добропорядочных юных леди как вы, рафинированных и воспитанных. Могли ли вы избежать этого? Что ещё вы могли бы сделать, кроме как притвориться, что этого не существует? Но такое притворство было бы бесполезно. Природа, так или иначе, возьмет своё. Она будет часто прорываться в ваши мысли, она проявится в ваших снах.

Мы молчали, не смея вставить хоть слово. Как миссис Роулинсон, спрашивала я себя, администратор женского общежития в таком институте как наш, осмелилась привлекать наше внимание к таким аспектам?

— А знаете ли вы, о чём всё это говорит вам? — поинтересовалась она.

— Нет, — неуверенно ответила Ева.

— Да о том, что вы — самки, — усмехнулась миссис Роулинсон. — И, несомненно, над молодыми людьми их природа довлеет с не меньшей силой, что и над вами, но сила эта прямо противоположна, но дополнительна к той, что так беспокоит вас, как бы вы не старались проигнорировать это или отвергнуть. В этом мире они тоже слышат таинственный шёпот, который, как ожидается, они тоже постараются проигнорировать, или отвергнуть. Но им, так же как и вам, довольно трудно игнорировать барабаны природы, грохочущие в крови.

Меня словно ударила странность того, что она использовала выражение «в этом мире»? Что, мог быть какой-то другой мир? Неужели где-то мог существовать другой мир, тот, в котором от людей не требовали стремиться игнорировать или отрицать то, кем каждый был в действительности? Было ли это так неправильно, быть верным своей природе, независимо от того, какой она могла бы быть?

Неужели природа была настолько ужасна?

Но не она ли хранила существующие виды в течение бесчисленных поколений?

— Кроме того, — добавила женщина, — вы молоды, умны, здоровы, любопытны и гормонально активны. И при этом, все указывает на то, что вы внутренне напряжены или не до конца счастливы. Не исключено и то, что вы просто несчастливы, и вас гложет тоска и неудовлетворённость. И возможно, что вас терзает тревога и беспокойство, причин которых вы не можете понять. Так что нет ничего удивительного в том, что вам могло захотеться изучить такие вопросы.

— Да, миссис Роулинсон, — подтвердила Ева, но тут же в испуге опустила голову.

— В вашем интересе к таким вопросам, — хмыкнула женщина, — что бы вы об этом не думали, нет ничего необычного. Многие тысячи знают об этих книгах, и здесь, и за границей, и в Европе, и в Азии, практически в любом другом месте. Это вам кажется, что это — тайна. Но на самом деле это — секрет Полишинеля, известный множеству людей, причём, вполне вероятно, что каждый из хранителей этой «тайны» ничего не знает о других. Тем не менее, есть много мест, где враги природы не столь крепки и сильны как здесь, места, где мужчинам и женщинам даже в голову прийти не может, что очевидные биологические истины, вроде взаимодополняющей природы полов, следует подавлять.

— Мы благодарны вам за ваше понимание, — сказала Ева.

— Да, спасибо, — поблагодарила Джейн.

— Огромное! — поддакнула я, пылко и с благодарностью.

— Тем не менее, — нахмурилась миссис Роулинсон, — вы виновны. Вы держали в своих комнатах литературу, совершенно неподходящую для этого дома и для этого учебного заведения.

— Да, миссис Роулинсон, — признала Ева.

— Более того, — продолжила женщина, — вы же не просто обычные молодые женщины. Вы — совершенно особенные молодые женщины, высокоинтеллектуальные, образованные, рафинированные женщины, чьё происхождение, богатство и вкус не вызывают ни малейших сомнений. Фактически, вы — леди, только не те леди, в высоком и могущественном понимании этого слова, в присутствии которых такие как вы унижались бы и дрожали от страха.

Её замечание показалось мне совершенно не понятным.

— Скорее, — продолжила она, — вы — леди здесь, молодые леди в несколько устаревшем значении этого термина, имевшего отношение к положению, знатности и дворянству.

— Конечно, миссис Роулинсон! — согласилась Ева.

— И, как таковые, — сказала администратор общежития, — владея подобной литературой и хорошо осознавая её политическую неуместность, вы повели себя непростительно.

— Но миссис Роулинсон… — попыталась возразить Джейн.

— Оставайтесь на коленях, шлюхи, — бросила женщина.

— Шлюхи! — возмутилась Джейн.

Вообще-то моя подруга опоздала со своим возмущением, поскольку миссис Роулинсон уже называла нас таким словом прежде.

— А кто ещё стал бы читать такие вещи? — поинтересовалась она, отчего Ева снова залилась слезами. — Да, все вы — шлюхи, и даже меньше чем это, гораздо меньше, если бы вы только знали насколько.

Я не понимала её, и от этого мне становилось ещё страшнее.

— Вы должны быть наказаны, — подытожила миссис Роулинсон.

— Нет! — воскликнула Джейн.

— Нет! — простонала я.

— На мой взгляд, — заявила она, — изгнание из института было бы самым подходящим для вас наказанием.

— Нет! — наперебой закричали мы. — Пожалуйста, не надо!

Мне трудно передать те чувства, что охватили меня в тот момент, и я подозреваю, что, то же самое можно было сказать о Еве и Джейн. Страх, неуверенность и замешательство. Через мгновение наши жизни могли бы быть разбиты. В некотором смысле мы были беспомощны. Мы стояли перед администратором нашего общежития, разутые, на коленях, и ожидали её милости и её решения, от которого могло бы зависеть наше будущее.

И в этот момент меня ошеломила внезапная непрошеная мысль, что если это было именно то место, то положение, которому я принадлежала?

— Будьте милосердны! — взмолилась я.

— Вы будете наказаны, — объявила миссис Роулинсон. — Все вы. Причём изящно, способом, который будет совершенно соответствующим вашему проступку, способом, который скроет вас и, одновременно, покажет.

Мы ничего не поняли из сказанного ею.

— Я прослежу, — меж тем продолжила она, — чтобы вы заплатили за свою неосмотрительность. Я прослежу, чтобы вы пострадали за это. Я прослежу, чтобы Вы были унижены глубоко и изящно. Вы, все вы, будете открыто и публично опозорены, мучительно, очаровательно, но при этом таким способом, что только мы, вы и я, будем полностью сознавать то, что происходит.

Мы, Ева, Джейн и я обменялись испуганными взглядами.

— Вы ведь до некоторой степени познакомились с гореанским миром, — сказала женщина. — Это ясно по тем книгам, что я нашла в ваших комнатах. Посему, будет только правильно, что такие вещи будут применены в вашем наказании.

— Миссис Роулинсон? — запинаясь, выдавила из себя Ева.

— Мы устроим вечеринку, — сказала она. — Возможно, некоторым, даже больше чем вы подозреваете, будет ясно, что это будет вечеринка в гореанском стиле. Для других это будет не больше, чем восхитительное, изысканное развлечение, костюмированное представление с античным, римским или греческим ароматом, устроенное администрацией общежития, на которое будут приглашены члены отдельных, очень особенных сообществ.

Такие вечеринки, и другие им подобные, насколько я знала, вполне невинные и приятные, но тонко, неявно, а порой и явно стимулирующие, не были чем-то новым в престижных, рафинированных университетских городках

Само собой разумеется, мы почувствовали дикое облегчение.

— Самых высоких сообществ! — удивилась Ева.

— Конечно, — кивнула миссис Роулинсон.

Речь шла о студентах, внимание которых даже мы даже не надеялись получить, не говоря уже о свидании.

Такая вечеринка, запланированная и организованная нашими подругами, стала бы поводом для разговоров по всему институтскому городку и предметом зависти в других женских сообществах, в среде наших конкуренток, которые, я подозревала, вскоре сами займутся подобными мероприятиями.

— На подготовку уйдёт несколько дней, — сказала миссис Роулинсон. — Надо решить вопросы обстановки, подходящего меню и так далее. С музыкой, я думаю, проблем не возникнет. Танцовщиц нанять также будет несложно.

— Вы уверены, что это — наказание? — спросила Ева.

— Для вас троих, да, — заверила её миссис Роулинсон.

— Я не понимаю, — вздохнула я и спросила: — Мне можно встать?

— Нет, — отрезала она.

— А так понимаю, что встаёт вопрос костюмов, — сказала Джейн.

— Совершенно верно, — кивнула миссис Роулинсон.

— Как же гости смогут подобрать себе надлежащий гардероб? — поинтересовалась Джейн.

— Тут придётся импровизировать, — развела руками женщина.

— Но женщины по сценарию должны быть в вуалях, — заметила Джейн и, смутившись под пристальным взглядом миссис Роулинсон, пояснила: — Просто пить через вуаль будет неудобно.

— Это скорее признак дурного вкуса, — пояснила женщина, — публично так делают только женщины низких каст. Но вам нет нужды об этом беспокоиться. Наша вечеринка будет частной, практически интимной. В таких обстоятельствах женщины высших каст обычно обходятся без вуалей.

— Но приходить им нужно в вуалях? — уточнила Джейн.

— Разумеется, — подтвердила миссис Роулинсон, — а если они пожелают, то есть и пить они могут под вуалями.

— Я не знала, что так можно, — сказала Джейн.

Я этого, кстати, тоже не знала.

— С вуалью можно много чего сделать, — улыбнулась миссис Роулинсон, — тут у носительницы вуали полная свобода действий, как отрегулировать, где проявить невнимательность, немного ослабить, мимолётно подставить вишнёвые губы под взгляд сверкающих от восхищения глаз, и вот уже сердце некого несчастного мужчины пронзено ножом страсти.

— Как здорово, — восхищённо вздохнула Ева.

— А как мы распределим роли, предметы одежды? — полюбопытствовала Джейн.

— Действительно, ведь все предпочтут выбрать для себя роль представительниц высших каст или даже Убар, — предположила я.

— Мы выберем роли и распределим их по жребию, — пояснила миссис Роулинсон.

— Отлично, — кивнула Джейн. — Это справедливо. Тридцать Убар в одном доме было бы не слишком подходяще.

— Жеребьёвка, конечно, до некоторой степени, будет подстроена, — сообщила нам женщина.

— Как это? — удивилась Ева.

— Я думаю, что нашей Убарой будет Нора, — не обращая внимания на наше удивление, проговорила она, — а некоторые из её подруг станут фаворитками Убары или её свитой.

— Но почему? — не скрывая досады, спросила Джейн.

— Таков мой выбор, — заявила миссис Роулинсон.

— Ох, — только и смогла выдавить из себя Джейн.

Я и раньше не сомневалась в том, что для миссис Роулинсон не были секретом определённые межличностные отношения, сложившиеся в институте, но теперь мои подозрения переросли в уверенность. Впрочем, никто из этого особой тайны не делал.

— Я надеюсь, — сказала Ева, — что мне выпадет каста Торговцев. Думаю, в их бело-жёлтых или бело-золотых одеждах я буду выглядеть сногсшибательно.

У Евы были поразительные тёмные волосы.

— А я бы предпочла Строителей, — заявила Джейн. — У них одежды жёлтого цвета.

— Официальные одежды их касты, — поправила её миссис Роулинсон. — Гореане не всегда носят цвета своей касты.

— Я этого не знала, — растерялась Джейн.

— Ну а что насчёт тебя? — осведомилась миссис Роулинсон, посмотрев на меня. — Быть может, Ты предпочла бы одежды Писцов?

— Нет, — отмахнулась я. — Они же бедны. Я вообще не понимаю, почему их считают высшей кастой.

— Тогда, возможно, — предположила женщина, — зеленый цвет Врачей. Они тоже высшая каста.

— Нет, — мотнула я головой. — Их тоже трудно счесть людьми достаточно богатыми. Я пришла к выводу, что их больше интересует процесс исцеления, а не те деньги, что можно за это получить. Они слишком увлечены своей работой, исследованиями, микстурами и лекарствам, и мало внимания уделяют получению выгоды от своих знаний, раздавая их без разбора и никому не отказывая.

— Таковы кодексы их касты, — объяснила миссис Роулинсон.

— Они просто глупцы, — скривилась я. — Люди иногда нуждаются в их навыках и знаниях, порой даже отчаянно. Это именно тот момент, когда они могли бы заставить других заплатить, и заплатить хорошо.

— И всё же они редко так поступают, — сказала администратор общежития.

— Пренебрегать такими возможностями кажется мне неблагоразумным и едва постижимым.

— У каждой касты есть свои традиции и кодексы, — нахмурилась женщина.

— Такие методы и ограничения, — не сдавалась я, — кажутся мне странной дорогой к престижу высшей касты.

— Возможно, — не стала спорить миссис Роулинсон.

— Где их богатство, где их власть?

— Личные врачи Убаров преуспевают, — заметила она.

— А что насчёт других? — поинтересовалась я.

— У них есть традиции и кодексы, — напомнила миссис Роулинсон.

— А богатство — это власть, — заявила я.

— Только в том случае, если на него можно купить сталь, — усмехнулась женщина.

— В любом случае, — пожала я плечами, — я хотела бы, как и Ева, быть кем-нибудь из Торговцев. Уверена, таковых могло бы быть больше чем одна кандидатура.

— Разумеется, — согласилась миссис Роулинсон.

Я тоже брюнетка и, на мой взгляд, мои тёмные волосы превосходно гармонировали бы с бело-жёлтыми или бело-золотыми одеждами Торговцев. К тому же я не сомневалась, что Торговцы были самой богатой кастой. Лично я считала, по крайней мере, тогда, что они должны были бы быть самой высокой из всех каст. В чём ценность, например, Алой Касты, касты Воинов, если не в том, чтобы защищать золото и богатства Торговцев?

— Вот только ни одна из вас, — объявила администратор общежития, — не будет играть представительниц высшей касты.

— Но ведь если мы будем из низших каст, ну там из Кузнецов, Портных, Лесников, Кожевников, Пекарей или Тарнстеров, мы будем вынуждены сидеть за более низкими столами, — заметила Ева.

— Для вас вообще не будет места за столами, — сообщила нам миссис Роулинсон. — Как я уже упомянула, жеребьёвка будет подстроена. Для остальных всё будет выглядеть так, словно это было простым вопросом вашей удачи, игрой шансов, вероятностью жребия.

— Нет! — вспыхнула Ева.

— Никогда! — воскликнула Джейн.

— Конечно, нет! — присоединилась к ним я.

— Да, — усмехнулась миссис Роулинсон. — Именно такой будет ваша роль. Вы будете прислуживать на банкете. Вы будете служить предупредительно, умело и скромно. Вы должны быть внимательны к потребностям гостей, следить, чтобы их тарелки не пустовали, чтобы стаканы вовремя пополнялись. Вы должны будете моментально реагировать на вызов любого вида, например, поднести сосуд душистой воды, чтобы гость мог ополоснуть руки, или предоставить ваше тело, одежду или волосы, если гостю придёт в голову вытереть жир с пальцев. Вы будете молчать, пока к вам не обратятся. А если с вами заговорят, то отвечать следует мягко и максимально уважительно. Ходить вы должны будете, опустив голову, если только вам не прикажут её поднять. Смотреть в глаза гостя вам будет запрещено, если только он не потребует это сделать. Вы должны быть предельно скромными. Есть или пить что-либо во время банкета вы не сможете, за исключением ситуаций, когда кто-то из гостей вам прикажет это сделать. Кто-то может захотеть покормить вас с руки или бросить вам на пол объедки, тогда вам следует встать на четвереньки и брать пищу, не пользуясь руками. Если на пол перед вами поставят миску с водой, то вы должны подползти к ней на четвереньках, склонить голову и покорно напиться из неё словно животное. Каждому гостю будет выдан хлыст, которым он сможет воспользоваться, если окажется хоть в чём-то недоволен вашим обслуживанием или, если ему просто захочется сделать это без какой-либо причины вообще.

— Ни за что! — возмутилась Ева.

— Это — ваше наказание, — напомнила миссис Роулинсон. — Вы всё ещё можете встать и покинуть наш институт.

Джейн затряслась от рыданий.

— Гости и ваши сокурсницы будут уверены, что всё дело в неудачном жребии, в превратности судьбы, — успокоила нас администратор. — Так что, до некоторой степени, ваш проступок и наказание за него будут скрыты, но с другой стороны, в некотором смысле, последствия вашей неосмотрительности будут хорошо видны всем и каждому.

— Вы собираетесь сделать из нас кейджер? — ошеломлённо выдавила Джейн.

— Рабынь, гореанских рабских девок? — прошептала Ева, едва смелая сформулировать свою мысль.

— Точно, — расплылась в улыбке миссис Роулинсон.

— Но наши товарищи не поддержат такое, — заявила Ева. — Они будут протестовать. Они постараются вступиться за нас.

— Не будь слишком уверена в этом, — хмыкнула женщина. — Думаю, что они отнесутся к происходящему в духе хорошей забавы. Также, я подозреваю, что большинство будет не прочь полюбоваться на вас или любое количество других молодых девушек в таком виде. Кроме того, молодым людям сообщат, что любая попытка вмешаться в происходящее приведет к их изгнанию с вечеринки. Думаю, что всё пройдёт блестяще.

— А как мы будем одеты? — спросила я.

— Это мне решать, — усмехнулась она в ответ. — И у меня уже есть интересные идеи.

— Насколько я понимаю, если на таких банкетах должны присутствовать свободные женщины, то кейджеры обычно одеваются скромно, в длинные платья, разве что без рукавов, чтобы руки были обнажёны, — заметила я, едва отваживаясь предположить, как они могли бы служить, если бы на банкете не присутствовали свободные женщины.

— Вообще-то не всегда, — ответила миссис Роулинсон, — особенно, если кейджеры были бы недавно захваченными во вражеском городе или, скажем, порабощенными соперницами присутствующих на банкете свободных женщин, или что-то в этом роде.

— Судя по всему, — заключила я, — нам не будет позволено достоинство длинного, скрывающего платья.

— Нет, — отрезала она.

— Неужели Вы осмелитесь вынудить нас появиться публично в чём-то меньшем? — не поверила я своим ушам.

— Даже не сомневайся, — заверила меня женщина.

— Нет, не может быть! — воскликнула Джейн.

— Это будет хорошая шутка, — усмехнулась миссис Роулинсон.

— Во что же тогда мы должны быть одеты? — дрогнувшим голосом спросила Ева.

— Очевидно, — ответила ей я, — в предметы одежды, пригодные для рабынь.

— Значит, туники, — заключила Джейн, в голосе которой слышалось отчаяние, — туники, пригодные только для рабынь, рабские туники.

— Уверена, — сказала миссис Роулинсон, — что вы будете выглядеть более чем привлекательно в таких туниках, особенно в рабских туниках того вида, что были придуманы мужчинами специально, чтобы эти животные могли похвастаться формами своей собственности. — Я никогда не надену на себя такое! — выкрикнула Джейн.

— Ни за что! — поддержала её Ева.

— Никогда! — заявила я.

— Мы умрём от стыда! — сказала Джейн.

— Едва ли, — хмыкнула миссис Роулинсон.

— Очень даже может быть! — воскликнула я.

Сама мысль в том, чтобы носить такой предмет одежды, настолько откровенный, настолько выставляющий напоказ, была для меня отвратительна, невыносима! Насколько невероятно было бы надеть на себя такую вещь!

Это всё равно что быть рабыней!

— Судя по поведению мужчин, — сказала миссис Роулинсон, — можно заключить, что такие вещи чрезвычайно привлекательны.

— Они унижают женщину, — возмутилась Джейн.

— Как можно унизить рабыню? — поинтересовалась администратор.

— Но вам нет нужды бояться, — успокоила нас она. — У меня нет никакого желания наряжать вас в рабские туники.

Сколько облегчения было в тех взглядах, которыми мы обменялись.

— Вы не будете носить рабские туники, — сообщила нам администратор общежития.

— Спасибо, миссис Роулинсон, — наперебой принялись благодарить мы женщину.

— Нет, — продолжила она, — вы такого достоинства не заслужили. Вы будете прислуживать в камисках, все вы, в обычных камисках.

— Никогда! — хором закричали мы.

— А ну оставайтесь на коленях, — прикрикнула на нас миссис Роулинсон.

Камиск, как я узнала из книг, это узкий прямоугольный лоскут ткани с прорезью посередине. Его надевают через голову и туго подпоясывают, обычно двумя оборотами шнура или верёвки, концы которой завязывают на бантик слева, чтобы мужчине-правше было удобно развязывать узел. Этих двух витков шнура вполне достаточно, чтобы связать носительнице камиска руки и ноги, сделав полностью беспомощной. Узел на талии камиска используется тот же, что и для раздевающего узла на левом плече некоторых рабских туник, посредством которого девушку можно просто и удобно, одним движением избавить от одежды. Лёгкий рывок за кончик узла, и ткань изящно стекает по телу носительницы, ложась на пол вокруг её лодыжек.

— Мы ни за что не согласимся надеть такие вещи, — заявила Ева.

— Ну что ж, я так понимаю, вы выбираете изгнание, — заключила миссис Роулинсон.

— Нет! — завыли мы.

— А может, вы предпочли бы обслуживать гостей голыми? — уточнила она.

— Нет, нет! — в один голос поспешили заверить её мы.

— Для гореанских пиров это весьма обычное дело, — сказала женщина. — Там кейджеры часто подают блюда обнажёнными.

Лично я в этом нисколько не сомневалась.

— Многие мужчины утверждают, что это повышает аппетит, — усмехнулась она.

— Нет, нет, — захныкала Ева, щеки которой блестели от бегущих по ним слёз.

— По крайней мере, мне так говорили, — добавила миссис Роулинсон.

— Пощадите нас, быть добры, — взмолилась Джейн.

— Впрочем, многие всё же предпочитают, чтобы на девушке была туника или камиск, — не обращая внимания наши страдания, продолжала она. — Им нравится, когда есть что-то, что можно снять.

— Неужели Вы накажите нас так? — ужаснулась я.

— Ваш проступок слишком серьёзен, — развела руками миссис Роулинсон. — Но я сегодня склонна проявить снисхождение, так что вы можете попросить разрешения носить камиск.

— Я прошу разрешить мне надеть камиск, — всхлипнула Ева.

— И я тоже прошу вашего разрешения носить камиск, — выдавила из себя Джейн.

— Я прошу, — собравшись с духом, проговорила я, — разрешить мне камиск.

— Это будет хорошая шутка, — кивнула миссис Роулинсон.

Мы с Джейн и Евой обменялись взглядами полными тревоги и страдания. Нам предстояло быть почти нагими, выставленными напоказ, как могли бы быть выставлены рабыни, в то время как остальные девушки будут не просто полностью одеты, но ещё и скроют лица под вуалями.

Ясно, что она задумала наказание, подходящее для нас. Учитывая наш проступок, наказание должно было полностью соответствовать таким как мы, посмевшим читать о мире, живущем по законам природы.

— На ваши левые лодыжки, — сообщила миссис Роулинсон, — мы повяжем маленькие разноцветные шнурки с колокольчиками. Рабыни ведь часто их носят. Мужчин это возбуждает.

Наши взгляды стали уже совсем несчастными.

— Ошейники также будут к месту, — заявила она. — Мы же не хотим, чтобы ваши шеи оставались голыми. Обычные собачьи ошейники вам подойдут, особенно, учитывая тот факт, что вы — те ещё суки. Но они будут заперты на маленькие навесные замки. Вы хорошо осознает их наличие на своих шеях. А ключи от замков будут храниться у меня.

Ева начала трястись в рыданиях, то ли от услышанного, то ли от того спокойного деловитого тона, которым это было сказано, словно о чём-то само собой развивающемся.

— Полагаю, что из книг вы узнали достаточно, чтобы понимать, что в присутствии свободных людей вы обязаны стоять на коленях, за исключением тех ситуаций, когда будете приносить и подавать блюда, обслуживать гостей и так далее.

У меня хватало сил только на то, чтобы горестно кивать в такт её словам.

И ведь Норе и её компании, как и всем другим гостям, предстояло играть роль свободных людей!

— Вам потребуется некоторое обучение и тренировка, — невозмутимо продолжала она. — Надо будет научить вас позам, изящности и прочим нюансам. Этим я, конечно, с вами позанимаюсь, но тут важно, чтобы вы сами сознавали себя рабынями, чтобы вы поняли это полностью, до самых глубин своего «Я». Если мы с вами добьёмся этого понимания, многое будет получаться само собой. Уверяю вас, по большей части то, что вам придётся делать, будет вполне пристойным и довольно невинным. Например, подавая вино мужчине, вы должны будете всего лишь встать на колени, протянуть ему кубок, держа его обеими руками и опустить голову между ними. Вам нечего бояться, что от вас могут потребовать подать вино в типичном гореанском стиле, что, я могла бы мимоходом заметить, является настолько же стимулирующим для мужчины, насколько же беспомощно и эротически возбуждающим и для рабыни. Мы же не хотим, чтобы вас схватили за волосы, утянули на кухню и там использовали прямо на линолеуме, верно?

— Верно, — прошептала Джейн.

— Но, миссис Роулинсон, — не выдержала Ева, — если мальчики увидят нас в таком виде, как они будут воспринимать нас?

— Как соблазнительно желанных, — ответила ей администратор, — но только как рабынь.

— А что, если у нас не получится? — поинтересовалась Джейн.

— Нисколько не сомневаюсь, что у вас всё получится, и даже очень хорошо получится, — заверила её миссис Роулинсон. — Главное не забывайте, что гостям раздадут хлысты.

Об этом трудно было бы забыть.

— Неприятно получить хлыстом по тому месту, где спина теряет своё приличное название, — усмехнулась она. — Но вы же постараетесь приложить все силы, чтобы избежать этого, не так ли?

Мы поражённо посмотрели друг на дружку, а потом поспешил ответить:

— Да, конечно.

— И помните, — добавила женщина, — обращаясь ко всем свободным мужчинам, вы должны использовать титул Господин, а ко всем свободным женщинам — Госпожа. Вы меня поняли?

— Да, — хором отозвались мы.

— Да, миссис Роулинсон, — поправила нас она.

— Да, миссис Роулинсон, — повторили мы.

Вечеринка прошла несколькими днями спустя. Как и планировалось, мы, я, Ева и Джейн прислуживали гостям в качестве кейджер, полуголыми, в ошейниках и с колокольчиками на щиколотках. Наше наказание, как и пообещала миссис, получилось тонким и изящным, мы были опозорены дальше некуда. Несколько успокаивало, что о том, что это было наше наказание, знали только мы. Гостям об этом известно не было. Предположительно, мы должны были быть благодарными за это.

На той вечеринке я, впервые в своей жизни, узнала кое-что о том, каково это, быть рассматриваемой как рабыня. И конечно, я не могла самостоятельно избавиться от ошейника, если только не обратиться за помощью к инструментам. Соответственно, он надёжно сидел на моей шее. Это был первый раз, когда я носила запертый ошейник. Интересно, хотя в то время я ни за что не решилась бы рассказать об этом кому бы то ни было, но я была эротически взволнована, даже, несмотря на весь тот стыд и позор, в который меня окунули. И передо мной со всей остротой встал вопрос, не была ли я шлюхой или даже чем-то меньшим? Да ещё эти колокольчики, отмечавшие своим перезвоном каждое, даже самое осторожное из моих движений. Ношение этих аксессуаров, будило во мне очень странные ощущения. Неким непостижимым образом, это тоже возбуждало меня. Порой мне казалось, что в их звоне слышалось: «Ты — рабыня! Ты рабыня с колокольчиками на ноге!».

Зато мы все трое, я, Ева и Джейн, оказались самыми популярными на той вечеринке, по крайней мере, среди молодых людей. Много раз, причём, я была уверена, что в большинстве случаев совершенно излишне, нас подзывали, чтобы обслужить того или иного из них. Думаю, это не слишком нравилось некоторым из наших сокурсниц, сидевших за столами.

— Эй, рабыня, — окликнула меня Нора, в роскошных одеждах восседавшая на троне Убары, — ко мне!

Мне ничего не оставалось, как поспешить к её месту и встать перед нею на колени, низко склонив голову.

Как должно быть рада она, моя соперница, подумала я, видеть меня перед собой в таком виде!

— Мои руки жирные от мяса, — капризно надула губы она. — Подползи поближе.

А затем, не прекращая болтать с молодым человеком, сидевшим рядом с ней, она схватила меня за волосы, не обращая внимания на мой стон боли, подтянула ещё ближе и, крепко удерживая лицом вниз над столом, тщательно вытерла свои руки о мои волосы.

Закончив с этой процедурой, Нора повернулась ко мне, окинула делано удивлённым взглядом, словно только что заметила, и бросила:

— Пошла прочь!

Я отошла к стене и опустилась там на колени. Мои глаза горели от слёз. Головы я не поднимала.

— Ко мне, — скомандовала она в другой раз, а когда я оказалась в нескольких футах от неё бросила: — Стой!

Миссис Роулинсон достаточно ясно дала нам понять, что в такой ситуации следует немедленно вставать на колени.

— Ты, должно быть, голодна, — засмеялась Нора.

Мы, действительно, были голодны, поскольку прикасаться к еде во время банкета нам не разрешили. Кроме того, следуя инструкциям миссис Роулинсон, нас не пустили на обед, а позже держали взаперти в комнате позади кухни, пока не накрыли большим покрывалом и не вывели в комнату отдыха, теперь оформленную как банкетный зал. Нам было приказано опуститься на колени, а затем покрывало резко сдёрнули, отбросив далеко в сторону, выставив нас напоказ, в камисках, ошейниках и колокольчиках.

— Рабыни! — объявила миссис Роулинсон, стоявшая над нами в обычной своей одежде, указав на нас экспансивным жестом.

Кто-то встретил наше появление смехом, кто-то удивлёнными вздохами. Дело в том, что даже наши сокурсницы не были проинформированы о том, как мы будем выглядеть. Кое-кто из молодых людей не удержался от криков, вульгарных звуков и благодарных, даже где-то восторженных аплодисментов.

Потом, по резкому хлопку рук миссис Роулинсон, мы вскочили и поспешили на кухню, чтобы принести угощение, конфеты, леденцы, орехи, вазы с фруктами, тарелки с травами, подносы с круглыми караваями хлеба, разделёнными на восемь ломтей, много закрытых блюд тушёных овощей и горячего мяса, кувшины с вином и так далее. Расставив всё это на сервировочном столе, мы начали обслуживать гостей, подавая им требуемые ими блюда.

— Итак, Ты голодна? — повторила свой вопрос Нора.

Я несколько растерялась, не зная, что мне делать.

— Ты можешь говорить, рабыня, — подсказала мне она.

— Да, — ответила я и, запнувшись, добавила: — Госпожа.

Миссис Роулинсон предупредила нас, что те, кто носит ошейники, должны говорить только правду. Какими уязвимыми делает их это. Но они ведь не свободные женщины.

Нора взяла какие-то объедки со своей тарелки и, разбросав их по полу перед собой, сказала:

— Вот, поешь.

Горя от стыда, но при этом, дико страдая от голода, я подползла к кусочкам пищи и, опустив голову, не пользуясь руками, быстро собрала их с пола губами. Это был первый разом, когда меня кормили подобным образом. Странно, но я была рада, что меня накормили, и даже благодарна.

И снова меня ошарашил вопрос, а не рабыня ли я? И следующим, что пришло мне в голову, было то, насколько значимей было бы это для меня, если бы эти объедки были бы брошены на пол не Норой, а рукой мужчины!

Неожиданно меня накрыла волна странных эмоций, почти лишившая меня способности двигаться, ошеломившая меня внезапным, важным пониманием, смыслом, многозначительностью.

Каким значимым внезапно показалась мне моя поза, моя одежда, колокольчики на моей лодыжке, ошейник на моей шее. Какой маленькой я показалась себе, какой униженной и презренной, никчёмной и беспомощной!

Но это понимание поражало и пугало меня не только своей содержательностью, столь глубокой и постижимой при данных обстоятельствах, но и присутствующей в этом правильностью, уместностью и законностью!

Не могло ли случиться так, что я, несмотря на своё происхождение и положение, воспитание и образование, на влияние господствующей идеологии, была рабыней?

Уже с того момента как началось моё половое созревание, я заподозрила, что некоторые женщины были рабынями. Не была ли расцветающая тонкость моего тела, как и тел всех других женщин, результатом бесчисленных поколений естественного отбора, основанного на мужской жажде? Не были ли мы завидными призами, товаром, который наравне с фруктами и животными, следовало захватить и использовать? Не были ли мы выведены, чтобы быть источником наслаждения для владельцев? Не были ли мы выведены природой, для верёвок и сетей? Не было ли это своего рода селекцией для аукционной площадки?

Да, думала я, должны существовать те, кто родились рабынями, те женщины, которые не могут быть целыми, не будут удовлетворены, никогда не познают истинного счастья, пока не окажутся у ног мужчин, принадлежащими и покорёнными.

Могло ли быть так, что я была именно такой?

Никогда, никогда!

Конечно, нет! Разумеется, нет!

Это шло вразрез со всем, что мне говорили, со всем, что мне преподавали.

А может, всё то, что мне говорили, было ложно, а всё то, чему меня учили, не соответствовало действительности?

Кем я была? Чем я была?

Я услышала шорох одежды и лёгкие шаги рядом со мной. Нора встала со своего места и обошла вокруг меня. Стоя на четвереньках, я не могла видеть, но не сомневалась, что в руке она держала выданный ей в начале вечеринки хлыст.

Через мгновение на пол рядом со мной брякнулась металлическая миска.

Набравшись смелости, я подняла голову, чтобы посмотреть вверх. И тут же почувствовала кончик её хлыста, прижавшийся снизу к моему подбородку. Послушная его давлению, я подняла голову ещё выше, а затем, всё так же стоя на четвереньках, направляемая лёгким давлением хлыста, то на одну щёку, то на другую, повернула лицо сначала влево, потом вправо, и снова вперёд, будучи показанной парням, сидевшим со скрещенными ногами, и девушкам, стоявшим на коленях. Некоторые из гостей уже разлеглись около низких столов, но ради такой забавы, приподнялись, опираясь на локти.

— Смазливая штучка, не так ли? — обратилась к гостям Нора.

Её слова были встречены с полным согласием. Особенно это касалось молодых людей.

В нашем женском сообществе за такими вещами следили строго. Ни одну студентку не приняли бы в кандидатки, уже не говоря о приёме в сообщество, если она не отвечала определённым стандартам.

В институтском городке на наше сообщество кто-то смотрел с завистью, кто-то с презрением. Иногда его называли «домом безголовых красоток», иногда «гаремом» или «невольничьим рынком», что, как я предполагала, было намёком на продуманную продажу девушек, если можно так выразиться, лицу, предлагающему самую высокую цену. Кто-то из парней даже сравнил наше общежитие, в шутку, конечно, с «садом удовольствий». Впервые услышав такой эпитет, я не без оснований заключила, что вполне могла быть не единственной, кто успел познакомиться с определенными формами запрещенной литературы. Я, конечно, не стала расследовать данный вопрос, поскольку меня пугала сама мысль о том, чтобы встретить мужчину, знакомого с такими книгами, но выражение ему было явно знакомо, а его смысл известен. И, в то же самое время, меня мучил вопрос, каково бы это могло бы быть, находиться внутри стен такого места, ждать звонка, извещающего меня своими особыми, значимыми для меня нотами, что я немедленно должна спешить в комнату подготовки и приготовить себя к рабскому кольцу моего господина.

— Думаю, что она отлично выглядит в ошейнике, не так ли? — не унималась Нора. — И я даже думаю, что она ему принадлежит, не правда ли?

Я не могла снять его. Он был заперт на замок на моей шее.

Краем глаза я увидела миссис Роулинсон, стоявшую позади. Её лицо растянулось в довольной улыбке. Я вспомнила, что наказана, причём хорошо наказана.

Я и раньше подозревала, что вид женщины в ошейнике действует на мужчин возбуждающе. Но знали ли мужчины, задавалась я вопросом, что ношение ошейника оказывает подобный эффект и на его носительницу.

У меня не было никаких сомнений в том, что довести до оргазма покорную, отдающуюся, беспомощную рабыню можно было легко и непринуждённо.

А какой у неё был бы выбор?

Да ни какого!

Но знали ли мужчины, как нетерпеливо ищет рабыня объятий сильного господина? Можно предположить, что да. Конечно, им должны быть известны потребности и страсть рабыни. Насколько беспомощной становится женщина, как только в ней разгорятся рабские огни. Могут ли рабовладельцы не понимать беспокойство рабыни, её стоны, её косые взгляды, узел неволи в её волосах, преклонение колен перед ним, жалобное прижатие её губ к его ногам в надежде привлечь к себе его внимание?

Конечно, самые крепкие цепи на рабыне — это её природа и её потребности.

И внезапно передо мной ребром встал вопрос, каково бы это могло быть, повстречать мужчину, настолько зрелого и сильного, настолько властного и страстного, что он не удовлетворился бы ничем иным кроме как владеть мною абсолютно и полностью, ничем иным, кроме как видеть меня своей собственностью, ничем иным, кроме как иметь меня своей рабыней.

Каково было бы, оказаться у ног такого мужчины?

Но может ли существовать такой мужчина? И есть ли где-то такое место, такой мир, где живут такие мужчины?

Вопросы Норы были встречены с очевидным согласием.

Её хлыст привлёк моё внимание, а также и внимание гостей, к миске, поставленной передо мной.

В этой миске была налита вода.

— Лакай, — бросила мне Нора.

— Пожалуйста, нет, — попыталась протестовать я.

— Пожалуйста, нет, что? — спросила она.

— Пожалуйста, нет, Госпожа, — исправилась я.

— Лакай, — приказала Нора, подпустив суровости в голос.

Я опустила голову и, как была на четвереньках, не пользуясь руками, припала губами к воде. Я пила как рабыня. И как странно было для меня, свободной женщины, совершать такое действие в такой позе. Что за ощущения вспыхнули в моём теле! Странные ощущения, необъяснимые. Я не могла их постичь. Но, конечно, я была наказана. Мне нельзя было этого забывать. Это должно быть всем, что это было, всем, чем это могло быть. Но какие это были ощущения! Настолько ошеломительные, вызывающие слабость в конечностях, переполняющие всё моё естество! Не могло ли быть так, спрашивала я себя, что я была рабыней.

Я успела сделать только глоток или два, когда Нора пинком вышибла миску из-под моих губ. Миска скользнула по полу и опрокинулась.

— Неуклюжая рабыня! — обругала меня она.

И в следующий момент, внезапно, я почувствовала жгучий кожаный дождь, обрушившийся на мою спину. Я рухнула на живот, зашлась в крике, покатилась по полу, пытаясь уклониться от обжигающих ударов, которые раз за разом падали на меня. Наконец, я вскарабкалась на колени и, опустив голову к полу, прикрыла её руками. Нора нанесла ещё несколько ударов, наотмашь стегая по моим рукам, спине и икрам, после чего, возможно, утомившись, вернулась на своё место.

— Какая небрежная, неуклюжая рабыня, — презрительно бросила она.

Я вздрагивала от рыданий и боли. Я и раньше не могла похвастать особой храбростью, но теперь Нора просто раздавила меня. Я была побеждена ею, разбита и подчинена. Она победила. Я даже не смела думать о себе как о свободном человеке. Я ощущала себя, чем-то другим, чем-то беспомощным, бессмысленным и недостойным. На мне был камиск, ошейник и колокольчики. Я была всего лишь наказанной рабыней. И я вдруг поняла, что постараюсь сделать всё возможное и невозможное, чтобы не вызвать её недовольства.

Кожа преподала мне моё место.

Она была госпожой, а я рабыней.

А ещё мне было интересно, страдали ли Ева и Джейн от своего наказания, выставления напоказ, оскорблений и унижений, так же как и я. Вообще-то, я в этом не сомневалась. Да и могло ли быть иначе? Конечно, ни одна из них не прошла через такую порку, какой подвергли меня, но каждой, причём не раз, когда её сочли менее чем полностью удовлетворительной, пришлось ощутить, иногда острый, иногда шуточный удар, по задней части бёдер. Разумеется, несмотря на всё мучение, боль и позор, все мы изо всех сил старались хорошо играть наши роли, поскольку мы отдавали себе отчёт, что за нами постоянно внимательно следила миссис Роулинсон. Она сохранила конфискованные у нас книги, и мы знали, что она могла в любой момент поднять тему, которой мы отчаянно пытались избежать. И всё же меня мучил вопрос, не возникали ли у Евы и Джейн, время от времени, когда они прислуживали гостям, от понимания того, как их рассматривали, несомненно, как никогда прежде, от осмысления своей открытости, уязвимости и беспомощности, от надежды, что ими будут довольны, от страха, что у них этого не получится, ощущения, аналогичные моим, те необъяснимые эмоции, которые могли бы охватывать женщину, когда она ощущает, что её ноги прикрыты не больше, чем обрывком ткани, когда она легонько касается кончиками пальцев своего горла и находит там ошейник, когда она понимает, что принадлежит не себе, а другому, что она его собственность, больше того, что она ему принадлежит, что она его рабыня? Я раз за разом спрашивала себя, сознавала ли миссис Роулинсон то, что она с нами сделала, что она вынудила нас почувствовать, что она вынудила нас заподозрить в самих себе?

Наконец вечеринка подошла к концу, гости разошлись, а наши сёстры по сообществу, смеясь и болтая, утомленные, но взволнованные, удалились в свои комнаты. Нам троим, мне, Еве и Джейн разрешили снять с себя колокольчики и переодеться в нашу привычную униформу из пёстрой клетчатой ткани. Но лишь после того, как мы убрали со столов, привели в порядок комнату и перемыли всю посуду, миссис Роулинсон приказала нам встать в шеренгу, зашла нам за спину и одну за другой избавила нас от ошейников.

— Вы можете поблагодарить меня, — сообщила она, закончив с этой процедурой.

— Спасибо, миссис Роулинсон, — выдавили из себя мы, а затем, заливаясь слезами, убежали в свои комнаты.

Тот встревоживший меня сон, о котором я уже упоминала, приснился мне спустя несколько дней после описанной вечеринки. Да, это был очень странный и пугающий сон, в котором мне казалось, что в моей комнате появились мужчины, придирчиво меня исследовавшие, в то время как я изо всех сил пыталась проснуться, вынырнуть из сна, беспомощно привязанная за запястья и лодыжки к углам кровати, пока мужчины совещались. А когда я всё-таки проснулась, то первым делом, ещё не отойдя от ночного испуга, вскрикнула. Лишь спустя мгновение я к своему облегчению поняла, что я в своей собственной комнате, что я в безопасности. Странно, но я была раздета, очевидно, каким-то чудом умудрившись во сне выскользнуть из своей длинной ночной рубашки. Некоторое время я оставалась в кровати, отходя от испуга, даже притом, что мне уже было ясно, что я находилась в своей собственной комнате. Однако спустя ещё немного моя тревога мне самой стала казаться глупой, и я решила отнестись к этому сну, при всей его кажущейся реальности, как к забавному пустяку. Но уже в следующее мгновение я закричала от ужаса, и именно на этот мой крик, в мою комнату вбежали Ева и Джейн, а за ними и миссис Роулинсон.

— Это сон, — сказала я, прижимая к себе одеяло. — Это просто дурной сон!

Миссис Роулинсон покинула мою комнату последней, причём, перед тем как выйти она понимающе улыбнулась, правда смысл этого пришёл ко мне гораздо позднее. Причина моего крика была проста. Следы от шнура на моих запястьях и лодыжках.

Глава 5

— Эй, рабыня, — окликнула меня она. — На колени!

— Ты же не свободная женщина! — возмутилась я. — Ты что, чем-то отличаешься от меня? Тот лоскут ткани, который на тебе надет, является такой же насмешкой над одеждой, как и то, что ношу я! Или Ты думаешь, что я не вижу металлическое кольцо, окружающее твою шею, которое, я уверена, заперто на замок? Если я не права, то сними его, и я сразу встану перед тобой на колени.

— Ах Ты, варварка! — прошипела рабыня.

— А разве мы чем-то отличаемся? — поинтересовалась я. — Мы теперь — то же самое, что варварки, что гореанки!

— Нет! — воскликнула она.

— Меня могут продать за столько же, за сколько и тебя, а может даже больше! — заявила я.

Эти замечания, как и те, что последовали далее, перечисленные ранее, не были чем-то беспрецедентным в пикировках между рабынями гореанского происхождения и чужестранками вроде меня, товарами, привезёнными с Земли, особенно когда они незнакомы друг с дружкой. К этому времени я провела на вашей планете три месяца и четыре руки перехода. Как вы, наверное, могли заметить, я была не лишена тщеславия ошейника. Я буквально предположила, что на торгах за меня могли бы дать больше чем за неё, хотя она была гореанкой. Безусловно, тут многое зависело от покупателей. Мне не потребовалось много времени на то, чтобы понять, что ко мне и другим, таким как я, гореанские женщины, как свободные, так и рабыни обычно относились с презрением. Зато я вскоре обнаружила, что мужчины, хотя и зачастую расценивают нас как низших и никчёмных, не были так уж неуязвимы к нашему очарованию. Конечно, они азартно торгуются за нас, предлагая всё более высокую цену. Они очень даже не прочь увидеть на нас свои ошейники. А мы нуждались в мужчинах и лелеяли надежду быть купленными ими, поскольку только они могли предоставить нам защиту от женщин. Мы должны были всего лишь служить им с нетерпеливым и презренным совершенством и всеми, какие только возможны, рабскими способами. Ясно, что во всё это вовлечено нечто большее, чем простая враждебность женщин, как к некой конкретной сопернице, так и ко всем остальным в целом, или обычная подозрительность к тем, что хоть в чем-то отличается от тебя, неважно в лучшую или в худшую сторону. А мы, импортный товар, стоим дорого и приносим хорошие прибыли. Несомненно, с одной стороны, это было результатом иного, экзотического оттенка товара, но с другой, и я думаю, ни у кого не возникало в этом сомнений, цена, заплаченная за нас, была следствием качества предложенного товара. Когда город пал под напором завоевателей, или караван взят налётчиками, мужчины обычно добавляют к своей цепи всё, что попадается под руку. Но если есть время, чтобы раздеть женщину и исследовать, её могут плетями прогнать от воинского лагеря или от догорающих фургонов. К своему унижению и гневу, она была отвергнута. Она оказалась недостаточно привлекательной, чтобы быть рабыней. Её получилось бы продать, в лучшем случае в качестве кувшинной девки. И наоборот, к отбору девушек, привозимых с Земли, очевидно, подходили с большой тщательностью, учитывая их красоту, интеллект и, я подозреваю, так или иначе, хотя мне не до конца ясно, как это можно оценить, латентную и, в конечном итоге, не поддающуюся контролю, страстность. Откровенно говоря, я не вижу причин полагать, что женщины Земли, в целом, в чём-то превосходят или уступают своим гореанским сёстрам, как и, конечно, что те лучше или хуже в сравнении с нами. На мой взгляд, мы практически идентичны. Как ни крути, все мы — женщины и люди. С другой стороны, у гореан есть эпитет: «рабски красивая», что ясно даёт понять, что женщина достаточно красива, чтобы быть рабыней. Соответственно, женщины в ошейниках, гореанки они или нет, чаще всего являются тем видом человеческих самок, которые представляют интерес для мужчин. И, как вы могли бы вспомнить, прошу меня простить за напоминание, импорт с Земли приобретён не наугад, скажем, в силу военных действий или набега. Товар отбирается с большой заботой, очевидно, мужчинами или женщинами, являющимися профессионалами в таких вопросах. Я часто вспоминаю миссис Роулинсон, которая, как я подозреваю, приложила руку к моей судьбе и, возможно, к судьбам многих других землянок. Интересно, забавляет ли её, вспоминая о нас, представлять, во что мы могли бы теперь превратиться. Временами мне казалось, что её голос звучал как-то по разному, то он был молодым, то, казалось, принадлежал женщине взрослой, умудрённой опытом, занимающей определённое положение в обществе. В общем, я пришла к тому, что стала подозревать, что она была не той за кого себя выдавала, что она была внедрена в наше женское сообщество с некоторой целью. Помнится, как-то раз она, говоря о себе, использовала формулу «свободная женщина». В то время я была просто озадачена, но теперь эта её оговорка казалось мне фактом весьма значимым. Она обмолвилась об этом незадолго перед тем, как потребовала, чтобы мы встали перед нею на колени. Если миссис Роулинсон была гореанкой, или как-то сотрудничала с гореанами, то она, конечно, попала туда, куда надо, в то самое место, где можно было исследовать и оценить множество надменных, тщеславных, умных, культурных, красивых молодых женщин, причём женщин удачно собранных в одном месте, женщин, удобно размещённых и доступных, в некотором роде, самоотобранных красавиц, которые, оказавшись в ошейниках, могли бы представлять интерес для мужчин. Я часто вспоминала о Еве, Джейн и других своих сёстрах по нашему сообществу. Особенно меня интересовала судьба смазливой, высокомерной Норы, которая теперь могла бы оказаться по другую сторону хлыста. Я упоминала о тщеславии ошейника. О да, я быстро изучила, что это такое. Я узнала, что была той, о ком говорят рабски красивая, как и о том, что рабыня является самой желанной и возбуждающей из человеческих самок. Какая женщина смогла бы устоять перед такой лестью, даже если это была лесть цепей, туники, ошейника и плети? Какая женщина, при её-то тщеславии, оказалась бы нечувствительна к такому комплименту, пусть и сделанному ей с помощью шнуров и наручников? Как она смогла бы не понять данную ей награду, оказанную ей честь, и плевать, что при этом её бросят среди самых низких и самых никчёмных из животных, среди рабынь, среди самых желанных из женщин. Так что, я быстро научилась гордиться своей красотой и её значимостью. Ошейник можно рассматривать просто как аксессуар, устройство, предписанное Торговым Законом, идентифицирующее рабыню и часто, если на нём сделана гравировка, то и её хозяина. Свободные женщины могут расценивать его как знак неполноценности и деградации, и с социальной точки зрения, возможно, небезосновательно. Но, с моей точки зрения, и, что ещё важнее, с точки зрения мужчин, это ещё и знак качества, символ того, что женщину нашли достаточно желанной, достаточно красивой, достаточно интересной для мужчин, чтобы на неё надеть ошейник. Так что, неудивительно, что свободные женщины, вынужденные скрываться под бременем своих неудобных одежд и, возможно, как знать, кипя от потребностей, подозревая, какие радости сулит ошейник, так ненавидят нас.

Мы — настолько же естественная и реальная часть вашего мира, как его чистый, незагрязненный воздух, который вы вдыхаете. Вы даже не задумываетесь о нашем присутствии, не больше, чем о любом другом из других ваших домашних животных. Вы видите нас на своих улицах, на ваших рынках, делающими покупки, краем сознания отмечаете нас, прикованных цепью к уличным кольцам за шеи или лодыжки, в ожидании наших хозяев. Конечно, вам случалось видеть нас по праздникам, идущими на поводках, за нашими, прогуливающимися владельцами. Разве мы не повсюду? Не мы ли торопимся по поручениям наших господ? Не мы ли работаем в ваших домах, кухнях и полях. Не мы ли обслуживаем вас в пага-тавернах, иногда нагими, если не считать ошейников и шнурка с колокольчиками? Не мы ли, степенно одетые в длинные туники, как рабыни-служанки, помогаем вашим свободным женщинам с их сложными украшениями, духами, одеждами и вуалями? Уж не думаете ли вы, что мы не собираем для них сплетни и не приносим их для того, чтобы они могли использовать эту информацию в своих мелких интригах и кознях? Не мы ли сопровождаем их паланкины? Разве не нас вы найдёте в военных лагерях и стойлах? Не мы ли обслуживаем вас в ваннах? Разве не считается большим удовольствием для ваших гостей, иностранных послов и прочих чужаков, увидеть нас на улицах ваших городов и, несомненно, сравнить с теми, кого они видели у себя дома? Не мы ли так хорошо подходим к вашей красочной архитектуре, вашими широким бульварами, прекрасным статуям и фонтанам и, конечно, к вашим обширным, тенистым общественным садам и паркам с их уединенными, извилистыми тропинками? Конечно, ваши рабыни — одно из восхищений, одно из удовольствий и радостей вашего мира. Не трудно понять, почему вы не ни за что и никогда даже не задумаетесь о том, чтобы позволить нам ускользнуть из наших ошейников. Вы хотите видеть нас в них, и мы в них останемся. Действительно, кто, как не дурак освободил бы рабскую девку?

Отрицайте, если вам так хочется, но я обнаружила, что в вашем мире такие как я не только приняты в качестве одного из видов ваших домашних животных, но и, в некотором смысле, ценимы. Уверена, вам известно много шуток и песен на эту тему. Не мы ли самый разыскиваемый товар вашего мира? Не ради нас ли штурмуют цитадели, ходят в набеги, нападают на караваны, не ради того ли, чтобы сковать нас голых караванной цепью и отвести на ваши рынки? Уверена, вы не сможете отрицать нашу важность, какой бы незначительной она ни была. Разве мы не самый особенный вид среди ваших животных, пусть обычно нас продают дешевле слина, а за тарна дадут в десятки раз больше чем за самую красивую из нас? Думаю, что всё именно так и есть. И я думаю, что вы не захотели бы обходиться без нас. Нет. Разве мы плохо работаем? Разве мы не красивы? И вы находите много чего, для чего нас можно было бы использовать.

Иногда меня поражает ваш мир.

Здесь, в отличие от моей прежней планеты, рабство для таких как я не подвергается сомнению. Его полезность, ценность, естественность и уместность поняты и приняты. Разве в мире, живущем по законам природы, там, где естественный порядок вещей усовершенствован и усилен ритуалами, традициями и институтами цивилизации, не найдётся места для таких как мы? Разве это не естественное право естественного владельца владеть рабыней или рабынями? И разве это не естественное право естественной, страдающей от потребностей рабыни, стоять на коленях перед своим владельцем? То, что начиналось в пещерах с верёвок, сплетённых из сухожилий убитых животных, вполне может процветать на бульварах, где тонкие, изящные браслеты надёжно удерживают миниатюрные женские запястья за их спинами.

Мы живём под вашими плетями и носим ваши цепи.

Уверена, это достаточно очевидно.

Но так ли несчастна наша судьба?

Женщины отличаются от мужчины. Очень отличаются. Разумеется, вам это известно.

Здесь женщины, такие как я, находят себя очень реальной частью очень реального мира. Здесь мы точно знаем, кто мы и кем мы должны быть.

Здесь у нас есть роль и идентичность, к слову сказать, неизбежная и наложенная на нас, хотели мы того или нет, роль и идентичность животных, всего лишь рабынь. Но присмотритесь к нам и к нашей природе, пусть и нет никакого смысла в том, чтобы присматриваться к рабыням. Вы же не думаете, что у рабынь нет природы, даже притом, что их природа настолько презренна, что едва ли стоит того, чтобы её стоило замечать?

Да, у нас действительно есть наша природа.

Или, может быть, вы думаете, что все удовлетворение и удовольствие достаётся владельцу? Так вот нет. Почему мы обычно выглядим такими довольными, буквально сияющими от счастья? Неужели вы никогда не задались вопросом, как такое может быть? Многие из нас, будучи однажды порабощены, брошены к ногам мужчины, наконец-то находят себя. Оказавшись в неволе, мы узнаём, что принадлежим к рабскому полу. С этого момента, всё чего мы желаем от всего своего сердца, это быть рабынями, рабынями достойными наших владельцев. Можете ли вы, свободные, понять это? Лично я подозреваю, что ваши свободные женщины могут. Не исключено, что они просыпаются посреди ночи от собственного крика, комкая мокрые от их пота простыни.

Ваш мир — мир природы, в котором существуют доминирование и подчинение, и здесь я узнала, что не являюсь той, кому положено доминировать. Безусловно, я знала это и раньше, ещё на своей планете, на которой такие вещи также со всей очевидностью признаны, но яростно отрицаются. Зато этого никто не отрицает здесь, и я изучила это стоя на коленях и глядя в глаза рабовладельцев.

Кому-то надо быть рабынями, а кому-то господами.

Почему рабыня не должна быть рабыней, и господин — господином?

Как долго мы ждали наших владельцев! Как мы нуждаемся в них! Как драгоценны для нас наши хозяева, и как мы, дрожа от страха и страсти, спешим служить им, ублажать их, причём, именно как рабыни!

И я, со своей стороны, довольна. Я принадлежу своему ошейнику. Так что, держите меня в нём.

И всё же, при всём при этом, я — всего лишь рабыня и порой я вздрагиваю от ужаса. И мы не можем выбирать наших хозяев. Нас могут купить и продать, обменять и подарить, использовать в качестве ставки в пари и украсть. Нас можно игнорировать, презирать и избивать. Кто знает, к чьим плетям мы должны будем покорно прижимать губы в следующий момент?

Меня взяли прямо в вестибюле общежития.

Я услышала мужской голос, звавший меня снизу. Удивлённая и несколько напуганная, я спустилась по лестнице, уговаривая себя, что это, конечно, были рабочие, вызванные миссис Роулинсон. Вот только куда подевалась она сама? Я встряхнула головой. Дело было ближе к вечеру. Я помню, как косые лучи осеннего солнца проникали через окна. Так или иначе, необъяснимо для меня самой, прикорнув после обеда на часок, я проспала почти до заката. Но где же всё это время была миссис Роулинсон? И куда пропали мои сокурсницы, мои сёстры по женскому сообществу? Общежитие, это большое здание, казалось вымершим.

Внезапно я испугалась по-настоящему. Мои смутные подозрения о том, что в доме кроме меня никого из студенток не осталось, теперь переросли в уверенность. Я вдруг осознала, что пробежать мимо мужчин у меня не получится. Ещё один встал позади меня, другой заблокировал лестницу.

— Кто вы? — спросила я, постаравшись, чтобы мой голос не дрожал и звучал достаточно любезно. — Что вы здесь делаете? Чем я могу вам помочь?

Трое из собравшихся мужчин поставили передо мной стулья, повернув ко мне спинками, уселись на них верхом, сложив руки на спинки, и уставились на меня.

Я отступила на пару шагов.

В голове билась мысль, куда подевались мои сокурсницы? Где миссис Роулинсон?

Один из торшеров у стены комнаты был опрокинут. Тут и там, на ковре были разбросаны обрезки лент, красные и белые.

— Что вам нужно? — спросила я. — Несомненно, вас вызвала миссис Роулинсон, администратор нашего общежития, но для чего, с какой целью мне не известно. Я думаю, что дом в порядке. Здесь всё в порядке, насколько я знаю. Вероятно, миссис Роулинсон сейчас здесь нет. Но, несомненно, она появится позже. Могу ли я чем-то помочь вам? Или вы могли бы вернуться позже.

— Сними с себя одежду, — потребовал мужчина, сидевший на стуле в центре. — Полностью

Я уставилась на него, не в силах поверить своим ушам.

— Команда должна быть повторена? — осведомился он.

Мой испуганный взгляд дико заметался по комнате.

Было что-то знакомое об этом его вопросе. Мне показалось, что я уже слышала что-то подобное прежде, или где-то когда-то читала это.

Рефлекторно я вскинула руку ко рту.

— Кричать бесполезно, — спокойным тоном сообщил мне один из мужчин, — тебя никто не услышит.

Я в отчаянии посмотрела на того из них, что сидел на центральном стуле. Именно он, как мне показалось, был у них за старшего.

— Живо, — ответил он на мой умоляющий взгляд.

И тут я вспомнила, откуда мне знаком этот вопрос. Он встречался в одной или даже в нескольких из прочитанных мною книг, тех самых, компрометирующих, конфискованных у нас миссис Роулинсон.

Это был гореанский вопрос.

И я знала к людям какого сорта, к женщинам какого сорта, мог быть адресован такой вопрос. От людей такого сорта ожидалось, что они выполнят любую команду без промедлений и сомнений. Я сразу заподозрила, что отказ сделать это, был бы неблагоразумен, и моя рука потянулась к верхней пуговице моей блузки.

— Кто вы? — дрожащим голосом спросила я через несколько мгновений, уже стоя перед ними голой.

— Встань прямее, — приказал их старший. — Теперь медленно повернись, а затем снова встань лицом к нам.

— Ну, и что Ты думаешь? — поинтересовался он у одного из своих товарищей.

— Сорок, — ответил тот, — возможно шестьдесят.

Их обмен фразами был совершенно для меня непонятен.

— Спиной к нам, — бросил мне их главарь, — скрести запястья сзади.

Едва я успела выполнить его требования, как на мои запястья оказались плотно притянуты одно к другому двумя или тремя витками шнура, тут же завязанного на узел. Мои руки были надёжно связаны за спиной.

Я вспомнила слова, «сорок, возможно шестьдесят», и у меня перехватило дыхание. Должно быть, это могло означать сорок или шестьдесят тысяч долларов. В тот момент я заподозрила, что меня собирались похитить, чтобы отправить куда-нибудь на Ближний Восток, возможно, для гарема некого богатого мужчины.

Я попыталась высвободить руки, но всё было бесполезно.

Главарь похитителей встал со стула, обошёл меня и встал прямо передо мной. В руке он держал довольно длинный, несколько футов длиной, отрезок ленты, шёлковой ленты белого цвета. Мужчина дважды обернул ею мою шею, а затем завязал на моём горле прямо под подбородком. Резко дёрнув за концы ленты, он затянул узел в тугую. На мгновение я почувствовала давление на задней стороне моей шеи.

— Ты — белый шёлк, — сообщил мне он.

Из прочитанных книг я помнила значение белого шёлка, но откуда им было знать, что я не была «открыта для удовольствия мужчин», что я была девственницей? И тут мне вспомнился мой странный сон, приснившийся спустя несколько дней после вечеринки. А что если это не было сном? Тогда им не составило бы труда определить это, возможно, в тот момент, когда я окончательно провалилась в беспамятство.

Я вздрогнула. Один из похитителей присел рядом со мной. Через мгновение я услышала сухой щелчок и почувствовала холод металла на моей левой лодыжке. На меня надели ножной браслет. Анклет!

— Я догадываюсь, что Вы имеете в виду, — сказала я. — Но у вас всё равно ничего не выйдет. Вам не дадут вывезти меня на Ближний Восток! Вы не сможете продать меня на вашем секретном рынке!

— А кто тебе сказал, что Ты поедешь на Ближний Восток? — усмехнулся их лидер. — И тот рынок, на котором тебя продадут, не будет тайным.

— Вы, правда, собираетесь продать меня? — удивилась я. — По-настоящему?

— Твои формы небезынтересны, — заметил один из его подельников.

— Это было ясно из видеозаписи, — сказал другой.

— Видеозаписи? — озадаченно повторила я.

— Сделанной на вечеринке, — пояснил мужчина.

— Ты очень даже неплохо выглядишь в камиске, — сообщил мне их предводитель.

— Вы знаете это слово? — поразилась я.

Ответом мне был их весёлый смех.

— Безусловно, — сказал один из них, — это был излишне скромный камиск.

Меня бросило в жар от стыда, ведь в тот момент я фактически была наполовину голой. Представляете, каково мне было узнать, что кем-то был сделан некий видеоотчет о моём, а также о Евы и Джейн, позоре, о нашем наказании. Я ни на секунду не усомнилась, что миссис Роулинсон могла не знать о том, что на вечеринке велась видеосъёмка. Возможно, даже она сама это всё устроила, записав вечеринку на видео, поскольку она могла представлять интерес для гостей. Но как эти мужчины могли узнать об этом, как им удалось посмотреть запись? Может они её украли? Или получили от кого-то? Например, купили?

— Возможно, пройдёт много времени, — хмыкнул другой мужчина, — прежде чем тебе снова разрешат предмет одежды, прикрывающий столько же, сколько скрывает камиск.

— У вас не получится увезти меня на Ближний Восток! — крикнула я.

— Никто тебя и не собирается везти на Ближний Восток, — пожал плечами их лидер. — Тебя отправят на Гор.

— Нет такого места! — воскликнула я. — Его не существует!

Я изо всех сил попыталась высвободить руки. Конечно, мои усилия были бесполезны.

Я остро чувствовала металл, плотно прилегавший к моей левой лодыжке, белую шёлковую ленту, двойной петлёй окружавшую мою шею и завязанную узлом на горле прямо под подбородком.

Я стояла перед мужчинами, голая, со связанными за спиной руками. Я была совершенно беспомощна.

— Нет такого места! — простонала я. — Его не может быть!

В этот момент мужчина, неслышно приблизившийся ко мне сзади, заткнул мой рот кляпом. Двое других, тут же подскочив ко мне с двух сторон, аккуратно уложили меня на ковёр, после чего один скрестил мои лодыжки, а другой быстро связал их. Теперь я лежала у их ног на полу, с кляпом во рту, связанная по рукам и ногам.

— В фургон её, — скомандовал их предводитель.

Меня подняли и вынесли из дома через заднюю дверь, за которой уже ждал фургон. Меня уложили в кузове, прямо на гофрированный металлический пол. Я предположила, что такая конструкция была сделана в интересах груза, чтобы сохранить его на случай возможных протечек жидкости, которая стекала бы в канавки и отводилась в стороны, также это могло быть сделано, чтобы снизить трение и облегчить погрузку или выгрузку коробок, ящиков и прочих предметов. Само собой, это было не самой удобной поверхностью для того, чтобы лежать, да ещё и ехать, и вскоре мне предстояло убедиться в этом на собственном опыте. Двери закрыли, но один из мужчин остался в задней части фургона вместе со мной. Вскоре машина уже была в пути.

Где-то спустя пару часов езды, я не выдержала и начала стонать. Моё тело затекло. Саднила каждая клеточка. Особенно досаждали неровности дороги, резкие торможения и разгоны, твердость и неровности пола. Думаю, на моей коже чётко отпечатались все гофры настила кузова.

Мужчина ничего не сказал, но снял с себя куртку, свернул и подсунул её мне под голову и плечи.

Я с благодарностью посмотрела на него сквозь слёзы, застилавшие мои глаза. Потом я откинулась на спину и задумалась. Не ждал ли он, пока я не начну стонать? Может специально он выжидал, когда я попрошу?

И я знала, что, в конечном итоге, мои стоны были именно просьбой. Вот только я не знала, понравилось ему это или нет. Но я попросила.

Прошёл ещё примерно час. Стемнело. Должно быть, уже наступила ночь. Мужчина щёлкнул переключателем на плафоне, и в кузове фургона зажёгся свет, осветив меня, лежавшую перед ним голой на ребристом полу.

Он повернулся и, пододвинув к себе коробку, стоявшую слева от него, достал термос и небольшой пакет, из которого вытащил бутерброд, развернул упаковку и начал есть.

Спустя некоторое время, он посмотрел на меня и поинтересовался:

— Голодна?

Я жалобно кивнула и изо всех сил попыталась принять сидячее положение. Я была не только голодна, я ещё и замёрзла, дико хотела пить, а связанные руки и ноги затекли и мучительно болели.

— Мы уже выехали за пределы обжитых районов, — сообщил мне мой надзиратель. — Так что кричать не советую, услышать тебя никто не сможет, а вот себе Ты хуже сделаешь.

Я кивнула.

— На колени, — приказал он. — Приблизься ко мне.

Встать на колени со связанными руками и ногами было непросто, но мне кое-как это удалось, и я, с трудом добралась до него.

— Повернись, — бросил мужчина.

Снова мне пришлось потрудиться, но я справилась, и он развязал завязки и удалил кляп.

— Лицом ко мне, — услышала я его команду и опять принялась извиваться.

Он налил немного жидкости из термоса в крышку и поднёс к моим губам. Наконец-то я смогла утолить жажду! В его термосе оказался тёплый чай.

— Достаточно, — объявил незнакомец, забирая чашку, и спросил: — Есть хочешь?

Я снова закивала, причём так отчаянно, что захрустела шея.

Мужчина уже заканчивал доедать свой бутерброд, но даже тот небольшой остаток он не дал мне целиком, а отломил совсем маленький кусочек и положив на руку, держа её перед моим лицом.

Я вытянула шею к нему, в надежде поскорее получить кусочек бутерброда, но мужчина немного отодвинул руку, вынуждая меня наклониться вперёд, чтобы добраться до вожделенной еды. Лишь когда я сделала это, он позволил мне схватить пищу губами.

Этот незнакомец хорошо преподал мне, что именно он контролировал мою еду.

Остаток бутерброда мужчина сунул себе в рот и, жуя, понаблюдал за тем, как я приканчиваю разрешённую мне подачку.

— Можешь облизать мою руку, — бросил он, когда я проглотила последние крошки, и я действительно облизала его запястье и тыльную сторону кисти его руки, выражая тем самым ему благодарность за то, что меня напоили и покормили.

— Могу ли я говорить? — спросила я.

Эти слова слетели с моих губ естественно и достаточно разборчиво, поскольку я боялась. И всё же, едва я успела их произнести, как задалась вопросом, почему я использовала именно эти особые слова и именно таким особым способом. Конечно, они казались соответствующими, но также они казались знакомыми. Это было, как если бы я слышала их прежде или где-то читала их. И в следующее мгновение меня словно молнией ударило понимание того, что эта фраза, или некая ей подобная, встречалась в тех книгах, которые миссис Роулинсон к моему ужасу и позору обнаружила в моей комнате.

— Нет, — отрезал мужчина и поинтересовался: — Мне вставить кляп на место?

Я поспешно мотнула головой, всем своим видом демонстрируя понимание ситуации.

Я же не забыла его слова о том, что мы находились в безлюдной местности, что кричать бесполезно, и что результат может оказаться для меня плачевным. На то, что он меня не обманывал, указывала неровность дороги, по которой мы ехали последние пару часов. О, как я за это время возненавидела кляп. Какой беспомощной чувствует себя женщина, когда ей отказывают в речи! К тому же, мой надзиратель был мужчиной сильным, и у меня не было причин сомневаться, что одного его подозрения на то, что я могу закричать, будет достаточно, чтобы заработать удар, который мог бы отправить меня в бессознательное состояние. Я обратила внимание на то, какие у него большие мощные руки, и нисколько не сомневалась, что они, если ему потребуется, легко смогут сломать мою шею.

Так что, желания кричать у меня не было ни малейшего.

— Ляг на живот, — приказал он, что я сделала, положив голову на его куртку.

Мужчина проверил шнуры на моих запястьях и лодыжках и не стал ничего поправлять. Очевидно, всё было в полном порядке.

Теперь я лежала животом на ребристом полу фургона, куда-то мчащегося по просёлочной дороге. Снаружи уже стояла глубокая ночь, но внутри было довольно светло, незнакомец не стал гасить свет.

Я буквально кожей ощущала, что он рассматривал меня, связанную, лежащую перед ним, освещённую тусклым светом потолочного плафона. И в какой-то момент я, задрожав, начала подозревать, какие мысли и желания могли бы появиться у мужчины от вида женщины в таком положении. К тому же, женщины, насколько я знала, весьма привлекательной. Я это могу сказать без ложной скромности, в конце концов, меня приняли в наше женское сообщество благодаря моей красоте, по крайней мере, частично. Впрочем, это касалось и всех остальных моих сестёр по сообществу. Мы же были домом красоток. Само собой, мы дразнили молодых людей, насмехались над ними, отвергнув многих из них, искавших нашей дружбы. И при этом мы отчаянно конкурировали друг с дружкой в том, чтобы заарканить самых лучших и завидных парней институтского городка. Конечно, я не должна была просто лежать перед ним. Но он был сильным мужчиной, а я была совершенно беспомощна. Не напоминала ли я стреноженную овцу, оказавшуюся рядом с тигром? Я боялась зубов и когтей такого зверя, но при этом, я задавала себе вопрос, каково бы это было, почувствовать их на своём теле. Внезапно я с новой силой ощутила анклет, окружавший мою левую лодыжку, шёлковую ленту, двойной петлёй обвившую мою шею. Но я должна была попытаться отвлечь его.

— Я прошу разрешить мне говорить, — попросила я.

И снова, у меня появилось стойкое ощущение, что эти слова были так или иначе мне знакомы. В любом случае они точно передавали то, как отчаянно я хотела говорить.

— Можешь говорить, — разрешил он.

— Развяжите меня, — жалобным голосом попросила я. — Позвольте мне убежать!

— С какой стати, — как от назойливой мухи отмахнулся от меня мужчина.

— Я голая, — пожаловалась я.

— Я вижу, — усмехнулся он.

— Куда Вы везёте меня? — спросила я. — Что со мной собираются сделать?

— Тебя везут к месту сбора, — снизошёл до ответа мой охранник, — оттуда тебя отправят дальше.

— Значит, есть и другие, — заключила я.

— Несколько, — подтвердил мою догадку он.

— Такие же как я? — полюбопытствовала я, немного покручивая связанными руками.

— Да, — ответил мужчина.

Насколько же беспомощной я была!

— Освободите меня, — попросила я. — Я могу заплатить вам. Хорошо заплатить. У меня много денег! Я не останусь в долгу. Вы не пожалеете!

Мне вспомнилось, как один из похитителей упоминал о сорока, возможно, о шестидесяти, в ответ на чей-то вопрос. Я могла заплатить вдвое или даже втрое тех сорока или, ещё лучше, шестидесяти тысяч долларов, лишь бы вернуть себе свободу. Причём речь шла о немедленно доступных ресурсах и счетах.

— В независимости от того, что Вы и ваши товарищи, могли бы получить за меня, — добавила я, — я смогу дать вам больше. Намного больше! Только позвольте мне убежать!

— А что насчёт других? — осведомился похититель.

— Уверена, они так же богаты, как и я! — сказала я.

— Вовсе нет, — хмыкнул мужчина. — Среди тех, кого мы берём, много тех, кто мало что может предложить, за исключением своей экстраординарной красоты, высокого интеллекта и скрытых, пригодных для использования потребностей.

— Если они не могут заплатить, — пожала я плечами, — тогда пусть с ними будет сделано то, что вы для них запланировали.

— Именно это с ними и будет сделано, — усмехнулся он.

— А что с моими сёстрами по женскому сообществу? — спросила я, охваченная испугом.

— Они все в надёжных руках, — заверил меня незнакомец, и я сразу подумала о миссис Роулинсон.

— Они все богаты, — заметила я.

— Нет, — бросил он, — все они бедны и беспомощны, точно так же как Ты.

— Я не понимаю, — растерялась я.

— Если бы тебя освободили прямо сейчас, — сказал мужчина, — то очень скоро Ты обнаружила бы, что все твои ресурсы, счета и средства, которые у тебя были, исчезли, испарились, за исключением разве что твоего тела, которое, полагаю, могло бы некоторое время приносить тебе что-то на улицах.

— Что Вы имеете в виду? — опешила я.

— Есть способы, обходные пути, поддельные документы, закрытые переводы, — пояснил он.

— Вы шутите, — прошептала я.

— Ничуть, — хмыкнул мой похититель.

— То есть Вы уже забрали у меня всё, что я могла вам предложить? — заключила я.

— И даже немного больше, — сказал он.

— О чём Вы? — не поняла я.

— О тебе самой, — ответил похититель.

— Вам это не сойдёт с рук! — заявила я.

— В вашем мире, — сказал он, — вы ревностно охраняете свои вещи, свои автомобили, яхты, драгоценности, золото, почти всё, но не своих женщин. Мы не допускаем такой ошибки в отношении наших женщин. Ваши женщины всё равно, что фрукты в общественном саду, созревшие, сочные, свежие и соблазнительные, висящие, что называется, только руку протяни. Собирать здесь урожай одно удовольствие.

Его выражение «в вашем мире» показалось мне странным.

— И к сбору урожая мы подходим со всей возможной рассудительностью, — продолжил он, — выбирая только самые прекрасные плоды, везде, где их можно найти. Япония, Англия, Германия, Франция, Дания, вся Земля — поле нашей деятельности. Мы люди разборчивые и привередливые.

— Я должна считать себя польщённой? — поинтересовалась я.

— И Ты и твои так называемые сёстры по вашему сообществу, — сообщил мне странный незнакомец.

— Понимаю, — вздохнула я.

Моё тело саднило, окоченело от холода, затекло даже притом, что я лежала на его куртке.

— Замечала ли Ты во время вашей вечеринки, какими глазами смотрели юноши на тебя и на твоих, одетых в камиски подруг? — поинтересовался он.

— На Еву и Джейн? — уточнила я. — Да, это трудно было не заметить.

— Возможно, это был первый раз, когда на тебя смотрели подобным образом, — предположил похититель.

— Да, — вынуждена была признать я. — Но вообще-то, на пляже мне случалось ловить на себе взгляды мужчин.

— Тот белый купальный костюм зарытого типа, — хмыкнул он, — выглядел на тебе забавно. Наверное, предполагалось, что он достаточно скромен, но при этом он смотрелся весьма, хотя и ненавязчиво, выразительно.

Он знал о моём купальнике!

— Тебе нравилось дразнить молодых людей, надевая его, — заметил мужчина, и, не дождавшись моего ответа, добавил: — А затем, когда они попадались на удочку твоего соблазна, когда они были уверены, что Ты поощряешь их смелость, приветствуешь их ухаживания, замораживала их взрывом холода, глядя на них, играя удивление, негодование и оскорблённую невинность. Насколько полезным оказался этот небольшой купальник в твоих мелочных играх девичьего тщеславия.

— Отпустите меня, — всхлипнула я, — позвольте мне убежать.

— Уверен, Ты знаешь, что я могу сделать с тобой, если мне этого захочется, — сказал он.

— Да, — задрожав от страха, ответила я.

Признаться, в тот момент я задавалась вопросом, каково бы это могло быть, если тебя использует в своё удовольствие такой мужчина. Не какой-нибудь мальчишка, а зрелый мужчина.

— Существуют позы осмотра, — сообщил мне незнакомец.

— О чём Вы, — не поняла я.

— Ты изучишь их, — не обратил на моё удивление внимания мой собеседник, — и будешь принимать их немедленно, стоит прозвучать соответствующей команде.

— Мне страшно, — всхлипнула я. — Пожалуйста, отпустите меня. Я не создам проблем. Я никому ничего не скажу. Я не пойду в полицию.

— Ты думаешь, что у нас нет связей в полиции? — усмехнулся мужчина и продолжил: — На улице Ты будешь ходить, опустив голову. Любой сможет запросто остановить тебя, рассмотреть и оценить.

— Оценить? — ошеломлённо прошептала я.

— И на вашей вечеринке молодые люди смотрели на тебя иначе чем обычно, не так ли?

— Да, — признала я, задрожав. — Но я была полуголой, и должна была вести себя определенным образом, должна была быть послушной, услужливой. Меня наказывали, если кому-то казалось, что я не справлялась, точно так же как Еву и Джейн!

— А разве тебя не возбуждало быть одетой в такую одежду, действовать по тем правилам, ловить на себе оценивающие взгляды? — осведомился незнакомец.

— Возбуждало? — переспросила я.

— Сексуально, — уточнил он.

— Как Вы смеете! — возмутилась я.

— Ага, вижу, что так всё и было, — усмехнулся мой сопровождающий.

Я снова задёргалась, пытаясь высвободить руки из стягивавших их шнуров. Мои глаза заволокло слезами стыда.

— Как, по-твоему, тебя тогда рассматривали? — поинтересовался мужчина.

— Я не знаю, — всхлипнула я.

— Ты была полуголой, и с ошейником на горле, запертым ошейником, — подсказал он.

— И что? — попыталась увильнуть я.

— Как, по-твоему, мужчины рассматривали тебя? — повторил свой вопрос незнакомец.

— Я не знаю, — простонала я.

— Говори, — потребовал ответа похититель, и в его голосе прорезались стальные нотки.

— Как на рабыню! — выдавила я.

— Ты и все твои сёстры по вашему сообществу являетесь мелочными, тщеславными, испорченными, продажными, бессмысленными стервами, — заявил он. — Все вы — ничего не стоящие, никчёмные существа.

— Нет, — воскликнула я. — Нет!

— Представь, — предложил он, — что стало бы с тобой, встреть Ты не мужчин своего мира, мальчишек, покорных полумужчин, прячущих глаза, страдающих от чувства вины, опозоренных, искалеченных внутренне, приученных скрывать свою природу, подавлять мужественность, а других мужчин, естественных, спокойных, простых, властных, уверенных в себе и своих силах, мужчин, смотрящих на женщин как на удивительные, восхитительные создания природы, которые было бы правильно привести в пределы диапазона их власти, чтобы владеть ими и использовать.

— Неужели такие мужчины могут существовать? — ужаснулась я.

И надо признать, мне было чего бояться, потому что я отлично сознавала, что перед такими мужчинами, и я, и мои подруги, и мои соперницы, при всей нашей бессмысленности и никчёмности, недостойны быть чем-то большим, чем рабынями. Но одновременно меня терзала крамольная мысль, что лучше быть презренной рабыней такого мужчины, чем избалованной любовницей богатого слабака того вида, в распоряжение которого наше происхождение и характер наших жизней направили бы нас. Если ты принадлежишь настоящему мужчине, то можно не сомневаться, что ты будешь изо всех сил стремиться понравиться ему. Тебе не останется ничего другого, кроме как дрожать от страха и надеяться, что он останется доволен тобою

— Такие мужчины есть, — ответил он мне, — и даже на Земле.

— Конечно же, их не существует! — не поверила ему я.

— Но в мужчинах Земли нет ничего неправильного, — сказал незнакомец. — Они — точно такие же, как и те, о ком я говорю. Это вопрос культуры. Возможно, лет через тысячу земляне придут к пониманию того, что с ними сделали, и тогда они снова найдут себя.

— Мои средства, моё богатство, действительно исчезли? — спросила я.

— Да, — подтвердил он.

— Выходит, я не смогу ими воспользоваться, чтобы купить себе свободу, — подытожила я.

— Верно, — согласился похититель.

— Нисколько не сомневаюсь, что там было намного больше, чем можно выручить за меня, — заметила я.

— Конечно, — признал мужчина.

— Но и мою ценность, — заявила я, — нельзя назвать незначительной.

— Давай угадаю, — хмыкнул он. — Тебе любопытно узнать, сколько за тебя можно выручить.

— Да! — не стала отрицать я и, не без труда повернув к нему голову, увидела, что он улыбается.

В тот момент мне было невдомёк, что могло его развеселить. Уже позднее до меня дошло, что признал меня тем видом женщины, на которую могла быть установлена цена.

— Сейчас трудно сказать, — ответил мой похититель. — Мы прикинули, что Ты могла бы уйти за что-то между сорока и шестьюдесятью.

— Значит, получается, что за красивую девушку, например, за красавицу вроде меня, доставив её на арабский невольничий рынок, можно выручить от сорока — шестидесяти тысяч долларов — заключила я.

— Что-то я не понимаю о чём Ты, — нахмурился он.

— Но вы же собираетесь продать меня на Ближнем Востоке, — высказала я своё видение ситуации, — какому-нибудь шейху или богатому бизнесмену.

— Нет, конечно, — отмахнулся он.

— Чтобы держать меня пленницей в неком отдалённом дворце в пустыне.

— Это совсем маловероятно, — заметил мужчина.

— А может, он купил бы меня как жену? — предположила я.

— Едва ли, — усмехнулся он.

— Конечно, не для меньшего, — заявила я. — Уверена, не в качестве простой наложницы!

— Не угадала, — осадил меня незнакомец.

— Тогда? — внезапно севшим голосом прошептала я.

— Вот именно, — хмыкнул он.

— Нет, нет! — простонала я.

На некоторое время в фургоне повисла тишина. Потом я ощутила, что пол подо мной немного накренился. Фургон в очередной раз куда-то свернул.

— Я — свободная женщина! — заявила я.

— Свободные женщины, — усмехнулся мой сопровождающий, — расценивают себя как бесценных. А Ты этого не сделала.

— И что теперь? — поинтересовалась я. — Кто я, по-вашему?

— По-моему, это должно быть очевидно, — сказал он.

Я опять принялась бороться с опутавшим мои запястья шнуром. Без особого успеха, само собой.

— Но тебя не отправят на Ближний Восток, — успокоил меня незнакомец.

— Куда тогда? — спросила я, замерев в нехороших предчувствиях.

— На Гор, — ответил он.

— Зачем Вы издеваетесь надо мной, — простонала я. — Будьте добры! Будьте милосердны! Не надо издеваться над раздетой, беспомощной пленницей!

— На Гор, — невозмутимо повторил он.

— Это — фантастика, — сказала я. — Он существует только в книгах, только в романах, только в сказках для взрослых!

— На Гор, — как ни в чём не бывало, повторил мужчина.

— Я уже говорила вам ещё в общежитии, — заплакала я, — что такого места не существует! Его нет! Его не может быть!

Но тут фургон остановился. Понятия не имею, что это было за место. В следующее мгновение я почувствовала, как мужская рука погрузилась в мои волосы, сжалась в кулак и потянула меня вверх и назад, вынуждая выгнуть спину и запрокинуть голову. А потом сбоку, слева, появился квадрат мягкой, сложенной в несколько слоёв белой ткани. Ткани была влажной и пахла каким-то химикатом. Мужчина быстро, не дав мне опомниться, плотно прижал ткань к моему лицу, закрыв нос и рот. Несколько мгновений я боролась, пыталась задержать дыхание, но затем вдохнула и провалилась в темноту.

— Ты хорошо выглядишь в цепях, — похвалил мужчина.

Факел в его руке горел достаточно ярко, так что я была хорошо освещена.

— Пожалуйста, дайте мне одежду! — взмолилась я.

— В одежде нет необходимости, — заявил он, — Ты — рабыня.

— Я не рабыня! — попыталась протестовать я.

И тогда он, молча ткнул пальцем вниз, указав на свои ноги.

Плохо понимая, что я делаю, я подползла к нему, гремя цепям, тянущимися по большим, плоским камням за моими запястьями и лодыжками, и, опустив голову, прижалась губами к его ногам.

— Видишь? — спросил мужчина.

— Да, — прошептала я, — Господин.

И тогда он развернулся и, пригнувшись в низком дверном проёме, вышел из комнаты. Железная дверь закрылась за его спиной. Мгновением спустя, я услышала скрежет ключа, повернувшегося в замке. Я осталась одна в темноте.

И тут я поняла, что нахожусь на Горе.

Глава 6

Описываемая ситуация имела место в небольшой комнатке, за закрытой дверью, запертой снаружи на засов. Нас обычно отправляли сюда из большого зала, когда в наших услугах не нуждались. Гореанская девушка обратилась ко мне, потребовав, чтобы я, простая варварка, встала перед нею на колени. Я отказался. Она, при всей её красоте, была ничем не лучше меня. Её бедро точно так же носило след от раскалённого железа, а её шею окружал ошейник!

— Тогда как они опознали в тебе рабыню? — поинтересовалась она.

— Понятия не имею, — пожала я плечами, хотя, по правде говоря, идеи относительно таких вопросов у меня были.

— Тебя, прежде всего, должны были оценить, — заметила моя собеседница.

— Несомненно, — согласилась я.

Внезапно снаружи послышался скрип засова и дверь распахнулась. Внутрь вошла Тела, наша первая девушка. Все мы, присутствовавшие в небольшой комнате, немедленно встали на колени и опустили головы к полу, коснувшись его лбами между ладонями рук.

— Я боюсь, — сказала Тела. — Что-то случилось. Что-то идёт неправильно.

Мы не смели изменить положение, поскольку не получили разрешения сделать это.

— Поднимитесь, — наконец, разрешила нам Тела.

Мы выпрямились и уставились на неё, тут же отметив, отсутствие хлыста, обычно свисавшего с её запястья.

То, что она была напугана, было видно невооруженным глазом, и её тревога тут же передалась всем нам, находившимся в задней комнате. Я, кстати, была единственной варваркой среди них. Телу мы боялись все, что и не удивительно, поскольку она была первой девушкой, нашей госпожой, владелицей хлыста. Но я никогда прежде не видела Телу в таком испуге, кроме как перед мужчинами. В данный момент в задней комнате не хватало двух девушек, продолжавших, насколько я знала, прислуживать в зале.

— Что не так, Госпожа? — поинтересовалась Мидис.

— Гости разошлись, — ответила ей Тела.

Это меня озадачило. Ведь обычно столы не закрывались до самого утра, игроки расходились только с рассветом.

— Я боюсь, что наших владельцев больше нет, — добавила первая девушка. — Они сбежали.

— Что же теперь будет, Госпожа? — спросила Мидис.

— Прислушайтесь! — воскликнула Тела.

— Ох! — простонала Люсия.

— Барабаны стражников, — прокомментировала Дафна.

— Звук приближается, — определила Кэра.

— Они совсем рядом! — всхлипнула Портия, и я пришла к выводу, что ей уже приходилось иметь дело со стражниками.

Девушка явно выглядела крайне напуганной.

— А что насчёт наших владельцев? — поинтересовалась Дина.

Она носила на своём бедре крошечное клеймо «Дина» или, как его ещё называют «цветок рабыни». Это довольно часто встречающаяся метка рабыни, хотя и не такая распространённая, как курсивный Кеф. Девушек, носящих такое клеймо, часто называют Динами, понятно по какой причине.

— Не думаю, что они смогут выбраться из города, — покачала головой Тела.

Наш дом был одним из нескольких на улице Удачи в Аре.

Наконец, барабаны смолкли, и мы услышали крик, а затем стук в двери. Судя по звуку, стучали торцами копий.

— Вы ничего не знаете! — предупредила нас Тела.

Я предположила, что Файя и Тирца, находившиеся зале, должны были бы поспешить к входу и поднять длинный, тяжёлый брус, который запирал двери. Позже я узнала, что хозяева заведения, уходя, проинструктировали девушек установить этот брус на место. Похоже, они надеялись, что это позволит им выиграть время.

Дверь с грохотом распахнулась, и дом заполнился тяжелым топотом высоких солдатских сандалий. До нас донеслись испуганные крики Файи и Тирцы, которые сразу же были заглушены криками мужчин и грохотом переворачиваемой и передвигаемой мебели.

Через мгновение я задрожала от страха, поняв, что в зале что-то подожгли. Через открытую дверь я могла видеть, мечущиеся по стенам тени, вооруженных мужчин, крушивших столы и швырявших их в центр зала. В воздухе явно потянуло дымом.

— Бегите, бегите! — крикнула нам Тела, первой выскакивая из нашего закутка в зал.

Мы все, как были в туниках заведения, визжа от страха, ломанулись вслед за ней. В центе зала разгорались сваленные в кучу обломки столов и сундуков, колёса, доски и коробки игральных фишек. Над ними поднимались клубы едкого дыма, быстро заполнявшие помещение. Мы бросились к гостеприимно распахнутым дверям, но путь нам преградило опущенное копьё.

— Где ваш владелец? — раздался строгий голос.

— Господа! — жалобно пискнула Тела. — Откуда же нам это знать!

Осознав, что мы находимся перед мужчиной, мы дружно рухнули на колени.

Дым резал глаза, выжимая слёзы, а через мгновение я начала кашлять.

— Кто из вас первая девка? — спросил мужчина.

— Я, — ответила Тела, дрожа всем телом, — если это будет угодно Господину.

— Сколько вас здесь было? — задал он следующий вопрос.

— Одиннадцать, включая меня, — доложила Тела.

Солдаты, или это были стражники, не обращая внимания на огонь, срывали со стен драпировку и отбивали панели. Двое по-быстрому осмотрели комнату, в которой держали нас, а двое других пробежались по кухне и чуланам. Затем, мужчины, сделав свою работу, обыскав, и практически разгромив помещение, потянулись на выход. Они проходили позади того стражника, который преградил нам путь, и перед которым мы стояли на коленях.

— Мы всего лишь рабыни, — заплакала Тела. — Пощадите нас! Выпустите нас!

Но тут из-за спины солдата вырос офицер и, окинув нас презрительным взглядом, бросил:

— Этих закройте внутри, и забаррикадируйте двери. Они не дуры, и прекрасно знают, какими делишками здесь занимались.

— Нет, Господа! — закричала Тела, не вставая с колен. — Мы ничего не знаем!

— Нас держали в неведении! — вторила ей Файя.

— Откуда нам знать, чем занимались наши хозяева? — заплакала Мидис.

— Мы всего лишь рабыни! — всхлипнула Тирца.

— Рабыни! — заливалась слезами Люсия.

— Мы не смели интересоваться, Господин, — попыталась объяснить Дафния. — Любопытство не подобает кейджере!

Но тяжелые двери захлопнулись прямо перед нами. Мы вскочили на ноги, кашляя, рыдая и вопя от ужаса, навалились на них. Мы тянули, толкали, стучали и даже царапали дверь, но та стояла мёртво.

— Её подпёрли с той стороны, — прокашляла Кара, присев перед дверью и царапая её ногтями.

Я ослепла и наполовину задохнулась от дыма. Лёгкие горели, воздуха не хватало. Мы ничего не могли сделать. Мы были беспомощны.

Обессилев, я скользнула на живот перед дверью, протянула руку вперёд и коснулась пальцами дерева.

Внезапно двери распахнулись. По глазам, залитым слезами, ударил дневной свет. Дым устремился наружу, клубами расползаясь по улице.

Мои лёгкие наполнились чистым, свежим воздухом Гора.

Чья-то рука схватила меня за волосы, вздёрнула на четвереньки, а затем, вытащив на улицу, толкала вниз, вынуждая растянуться животом на мостовой.

— Держи руки на затылке, — приказал мне мужской голос.

Мы лежали ничком, в ряд, почти касаясь друг дружки локтями. Слева от меня лежала Мидис, а справа Лута, та самая девушка, которая так высокомерно говорила со мной в задней комнате. «Ну что Лута, — подумала я про себя, — теперь Ты убедилась, что мы не так уж и отличаемся друг от друга».

Краем глаза я заметила чьи-то, обутые в высокие сандалии ноги, протопавшие вдоль нашей шеренги. В страхе я зажмурилась.

Через некоторое время я услышала мужской голос:

— Серебряный тарск, за всю партию.

— Годится, — ответил офицер, — но смотри, они должны быть проданы на Тарсковом Рынке.

— Это обязательное условие? — уточнил всё тот же голос.

— Да, — подтвердил офицер.

— Идёт, — сказал мужчина, и я услышала звон монет, а вскоре после этого, почувствовала верёвку, петлей обхватившую мою левую лодыжку и завязанную на узел.

Затем мужчина перешёл к Мидис, уделив внимание ей, а потом далее, к остальным девушкам.

«Серебряный тарск! — подумала я. — От нас попросту избавились!»

— Руки держать на затылках, — предупредил нас мужчина.

— Встать, кейджеры! — скомандовал другой, и мы поднялись на ноги.

Я украдкой взглянула на того, кто, казалось, уже закончил с оплатой сделки, в которой я была одним из пунктов. Это оказался невысокого роста мужчина, одетый в белую тунику не первой свежести, подпоясанную жёлтым поясом.

Я, как и все остальные, держала руки на затылке, вцепившись ими в волосы, чтобы ненароком не опустить. Тем временем с меня срезали тунику, оставив совершенно голой.

А потом, нас всех, одиннадцать раздетых рабынь, связанных в караван за лодыжки, погнали по самым непрезентабельным улицам Ара на Тарсковый Рынок.

Первый шаг мы сделали с левой ноги.

Глава 7

Клетки, сплетённые из толстой прочной проволоки, были изготовлены для тарсков, но никак не для кейджер. В них нельзя было, не то что стоять, но даже выпрямиться стоя на коленях. Это были длинные узкие и низкие конструкции, которые можно было разместить по несколько штук в кузове плоскодонного безбортного фургона, а если хорошо привязать, то и штабелем в несколько рядов. Впрочем, обычные рабские клетки, сконструированные специально для кейджер, можно закрепить и транспортировать точно так же.

Пригнув голову, я стояла на коленях и, вцепившись пальцами в проволочную сетку, испуганно выглядывала наружу. Достаточно очевидно, я полагаю, по какой причине Тарсковый Рынок получил своё название. Здесь действительно торговали тарсками, и их запах был повсюду. И у меня не было ни малейших сомнений, судя по состоянию клетки, что предыдущими её обитателями были тарски.

Само собой на таком рынке могли продавать только самых низких рабынь.

В конце концов, я легла на правый бок лицом к задней стенке клетки на дно, застеленное тонким слоем соломы.

Насколько беспомощны и уязвимы мы были! Беспомощны и уязвимы как рабыни!

Но, с другой стороны, я не сомневалась, что если бы мы были свободными женщинами, то нас бы просто не выпустили, заперли бы в доме и оставили погибать в огне.

Шрамы от раскалённого железа на наших бёдрах и наши ошейники сохранили нам жизнь. Нас спасли, но только как животных. Часто бывает гораздо безопаснее быть рабыней, чем свободной женщиной. Кому, например, пришло бы в голову убивать тарска или кайилу? Куда разумнее было бы, вместо этого, загнать их в стойло или привести на верёвке. Это было бы вполне подходяще для них.

Именно по этой причине свободные женщины, оказавшись в ловушке горящего города, захваченного врагами, нередко отбирают ошейники у своих девушек, чтобы надеть их на свои собственные шеи в надежде быть принятыми за рабынь и, соответственно, быть оставленными в живых как рабыни.

Среди громивших игорный дом я узнала двоих из солдат и офицера. Они были частыми клиентами этого дома. А недавно проигрались в пух и прах.

Конечно, с их точки зрения мы были виновны! Разве мы не могли знать о манипуляциях с вращением столов, о камнях с секретом, о шулерской игре в кости, об остраках, которые могли быть прочитаны знающим глазом?

Не мы ли встречали клиентов у дверей, с улыбкой предлагали им войти внутрь, своими призывными взглядами, лёгкими касаниями пальцами наших клейм, едва прикрытых подолом, не шёлком, а лишь реповой тканью, завлекая мужчин в наш презренный притон. Мы прислуживали им как рабыни в широком, тускло освещённом зале. Мы приносили игрокам пагу и ка-ла-на, мясо и хлеб, выпечку и конфеты, чтобы удерживать их за столами. Мы делали вид, что живо интересуемся их игрой, словно она могла бы быть нашей собственной. А ещё мы как бы неосторожно касались их, смеялись, шутили, дотрагивались до их рук, приветствовали их смелость, симулировали тревогу, недоумие, огорчение и даже горе, когда они собирались встать из-за столов. Ведь им было бы лучше послушать себя и снова поставить остраку, рискнуть ещё одним поворотом колеса, посмотреть, как лягут камни, сыграть ещё один кон в кости! Конечно, мы должны были разносить и предлагать пагу и ка-ла-на скромно и ненавязчиво, чтобы не отвлекать мужчины от игры. Фактически, мы вели себя именно так, как миссис Роулинсон инструктировала нас, меня, Еву и Джейн вести себя на вечеринке, как ходить, что говорить, как подавать напитки, стоя на коленях, опустив голову между протягивающими кубок руками. Я и раньше подозревала, что миссис Роулинсон на той вечеринке забавляло видеть нас такими. Эти позы и поведение, теперь я подозревала это вполне обоснованно, не были ей неизвестны. Возможно, она, глядя на нас, прикидывала, как бы мы смотрелись, служа так в другое время и в другом месте. Но даже и помимо неё, разве не было в зале никого, кто, глядя на нас, не счёл бы наше поведение интересным и не лишённым значимости? Не казалось ли очевидным, какого вида женщины должны служить вот таким образом? Но даже в этом случае, наша служба должна была оставаться ненавязчивой. Мы не должны были настолько волновать мужчин, чтобы это могло бы отвлечь их от того, зачем они пришли в игорный дом. Мы же были не пага-рабынями, которым, если их слишком часто отвергают, после закрытия заведения можно было бы ожидать встречи с плетью тавернера. Но мне не раз приходилось чувствовать на себе хлыст Телы, и под весёлые комментарии и смех мужчин убегать из зала в наш закуток плача от боли и стыда, чтобы быть посаженной там на цепь и лишённой ужина. А что я могла поделать? Я теперь стала совсем не такой, какой была на Земле. Мужчины проследили за этим.

Представляю, как повеселился бы тот из моих похитителей, что сопровождал меня в фургоне, увидь он свою подопечную, некогда тщеславную, аристократичную молодую особу, фактически, представительницу сливок общества, превращённой в раздавленную потребностями рабыню, рабски нуждающуюся в мужском прикосновении!

Как читатели, если таковые когда-нибудь появятся, возможно, догадались бы, в бытность мою на Земле я была крайне обеспокоена желанием понять, кем я могла быть, или какова могла быть моя природа. Меня то и дело тревожили странные мысли, иногда обрушивавшиеся на меня, когда я менее всего ожидала и была готова им сопротивляться, странные, часто повторяющиеся сны и, конечно, удивительные, дикие, необъяснимые факты, которые мне показывало моё подсознание за мгновения до моего пробуждения. Именно в такие моменты, мне было труднее всего, несмотря на всё моё воспитание, образование и происхождение, смотреть на себя, чувствовать себя, сознавать себя той, кем я должна была себя сознавать и чувствовать. Был ли кто-то другой, кто мог бы объяснить мне, кем я была? Кто бы объяснил мне, что такое свобода, и какой она должна быть? Какой странно фальшивой и неубедительной казалась мне культура, которой я, как от меня ожидали, буду соответствовать, в которой я буду существовать! Неужели мне действительно предстояло быть артефактом, бессмысленной несчастной послушной марионеткой мрачного мира, которого я не просила и о котором не мечтала? Возможно, человечество, своим бегством от природы, своими тысячами идеологий, суеверий и отговорок, само того не сознавая, предало себя, вырастив вокруг себя, кирпичик за кирпичиком, слой за слоем, свою невидимую тюрьму, которой довольны могут быть лишь те, кто получает прибыль от её эксплуатации. Но, не исключено, что нет тюрем крепче чем, те которые мы сами себе создаём или принимаем. Но вот интересно, что если тех стен, которых мы больше всего боимся, внутри которых мы чувствуем себя не больше чем пленниками, внутри которых мы только и делаем, что жалуемся, на самом деле не существует. В любом случае, я знала, что несла в своём теле, как и все другие люди, историю и наследие, уходящие корнями к первым примитивным формам жизни, появившимся за эры до совокупности чудес одноклеточного организма. Могла ли быть биология не важной для такого организма? Конечно, и в человеческом организме, как и в любых других формах жизни, должны существовать шаблоны, возможно более тонкие, зато более подавляющие и такие же реальные. Могло ли моё поведение, мои побуждения, то, что могло бы удовлетворить меня, то, в чём я нуждалась, быть совершенно независимым от моей формы жизни, быть уникальным среди всех других форм жизни, просто случайностью, причудой, накладываемой на меня извне, начиная с первой вспышки света, первого вздоха, первого крика новорождённого маленького, окровавленного живого организма? Лично мне это казалось маловероятным. Культуры, отказывающие мужчинам и женщинам в самих себе, в их собственных целях, интересах, инертные бесконечные структуры, производящие только страдание и отчуждение, были изобретениями недавнего прошлого, дрожью секундной стрелки на часах, отмечающих тысячелетия. Могло ли быть так, что человеческая природа сформировалась настолько недавно? Возможно ли, что она не была создана в другие времена и в других местах, вследствие иных условий, как наследие альтернативных реальностей? Возможно ли, что мы сформировались в одном мире, но были вброшены в другой, совершенно отличающийся, чужой мир, тот, в котором наша форма жизни считает себя бездомной, оказывается в положении изгнанника?

Что до меня, то я не видела нужды в том, чтобы цивилизация и природа были бы несовместимыми, были бы врагами.

Разве не была невозможной цивилизация, в которой природа признавалась, усовершенствовалась, усиливалась и чествовалась? В такой цивилизации, конечно, было бы место не только для смены времён года, чередований приливов и отливов, для прибоя и ветра, но также и для мужчин и для женщин.

Я недолго пробыла на Горе, прежде чем меня, голую и с закованными в наручники за спиной руками привели в круглую камеру. Это была пустая комната диаметром что-то около десяти футов, с куполообразным потолком, смыкавшимся, возможно, футах в пятнадцати над моей головой. Голые стены, да плоские камни под ногами, вот и всё что можно сказать об обстановке в той комнате. Тусклый свет, едва рассеивавший мрак проникал внутрь через два маленьких зарешеченных окна, расположенных в нескольких футах над головой. Охранник повернулся и оставил меня в комнате одну. Дверь закрылась за его спиной, и я услышал скрежет засова, занявшего своё место.

Я никого не видела, но нисколько не сомневалась, что за мной наблюдали.

И тогда я подняла голову и заявила:

— Я — свободная женщина! Верните меня на Землю!

Но моя декларация осталась без ответа.

Не знаю, сколько времени я провела в той комнате. Охранник, в конце концов, вернулся и, взяв меня за левое плечо, увёл назад к моей камере, перед которой остановил и снял наручники.

— Вы говорите по-английски? — спросила я у него.

Вместо ответа он схватил меня за волосы, согнул в поясе и впихнул в клетку, закрыв и заперев дверь.

На этот раз, перед тем как запереть, меня не стали заковывать в цепи, но оставили, как и прежде, в темноте. В надежде найти еду я принялась ощупывать пол вокруг себя. Сначала я наткнулась на небольшое углубление, заполненное водой. Очевидно, оно специально было сделано таким мелким, что воду из него нельзя было зачерпнуть ладонями, по крайней мере, у меня, сколько я не пробовала, ничего не получилось. Так что приходилось наклоняться и припадать к воде губами. Продолжив поиски, я, наконец, нащупала миску, наполненную некой подобной овсянке субстанцией и толстым ломтём чёрствого хлеба.

Какое право имели они, обращаться со мной подобным образом? Им что, не сказали, кем я была? Они решили, что имеют дело с какой-нибудь официанткой, клерком или секретаршей?

Вскоре мне предстояло узнать, что они принимали меня за нечто в тысячу раз меньшее.

— Я — свободная женщина! — закричала я в гневе. — Отпустите меня! Освободите меня! Выпустите меня отсюда! Отдайте мне мою одежду! Дайте мне приличную еду! Верните меня на Землю!

Мой голос звенел в замкнутом пространстве камеры, отражаясь от каменных стен. Но я так и не получила никакого ответа на свои крики.

И тогда я решила, что покажу им, чем могла быть женщина Земли, женщина моего происхождения, моего класса, положения, интеллекта и образования. Я должна была сопротивляться им.

Конечно, прежде я часто ощущала себя рабыней, причём законной рабыней, но теперь я не должна была позволить себе таких мыслей, таких подозрений, таких тайных страхов. «Я — свободная женщина, — раз за разом говорила я себе. — Я — свободная женщина. Я — свободная женщина. Я не рабыня. Я — свободная женщина!»

Меня душили рыдания. Я должна быть свободной женщиной. Я должна быть свободной женщиной!

Но что если, задавала я себе вопрос, я таковой не была? Что если я была рабыней? Что если я была, как я часто подозревала и боялась, рабыней, законной рабыней?

Время от времени, в темноте, я ощупывала белую ленту, дважды обёрнутую вокруг моей шеи и завязанную на узел под подбородком ещё на Земле, в общежитии нашего женского сообщества. Теперь, после нескольких дней проведённых в этой камере, она промокла и испачкалась. Но она всё ещё оставалась там.

Зато округлого, стального анклета, защёлкнутого на моей левой щиколотке ещё в общежитии, когда я очнулась на Горе, уже не было. Я заключила, что он сыграл свою роль, независимо от того, какой эта роль могла бы быть, и нужды в нём больше не было.

«Что, если я должна быть рабыней, — спрашивала я себя, поглаживая ленту, — рабыней?»

На следующий день меня снова привели в круглую комнату, точно так же раздетую и с наручниками на моих запястьях.

Охранник, уходя, сказал мне встать на колени в центре комнаты и опустить голову к полу.

«Какая свободная женщина, так поступить?» — спросила я себя, когда он вышел, и осталась на ногах.

А когда он вернулся, я пожала плечами и гордо вскинула голову. Я решила показать им, какой может быть женщина Земли, особенно женщина моего воспитания, интеллекта, образования и класса. Охранник точно так же как и днём ранее отвёл меня назад и втолкнул в камеру.

Следующим утром меня совершенно буднично заклеймили, после чего вернули в камеру. Я не могла поверить в то, с какой рутинной небрежностью это было сделано со мной. Можно подумать, я была каким-то домашним животным! Спустя мгновение после того, как железо сделало своё дело, и я зашлась в крике боли и ужаса, всё ещё не в силах поверить в произошедшее, мне завязали глаза шарфом, так что, я даже не могла увидеть ту отметину, что так или иначе сделала меня, и я это ощущала всеми фибрами души, радикально и непоправимо отличающийся от той, кем я была раньше.

Позже я узнала, что отныне и навсегда носила на своём бедре, маленький, но чёткий, намертво впечатанный, курсивный кеф. Также я узнала, что это самое распространённое на Горе клеймо, которым метят самых обычных рабынь.

После процедуры клеймения меня, по-прежнему с завязанными глазами и с обожжённым бедром, снова впихнули в ту же камеру, но теперь мои руки надёжно удерживались за спиной посредством цепи на талии и браслетов на запястьях, чтобы я никоим образом не могла дотянуться до клейма. Другая цепь, что-то около ярда длиной соединяла цепь талии с кольцом в стене позади меня. Ещё одна цепь держала мои ноги прикованными к другому кольцу. В результате этого степень моей свободы была сильно ограничена. Я могла поднять колени, отодвинуться немного назад и сесть, опираясь спиной на стену. Также я могла лежать на левом или правом боку.

Поскольку прикованная таким способом я была не в состоянии ни дотянуться до углубления с водой, ни поесть самостоятельно, за мной ухаживала молодая женщина в короткой тунике. В тусклом свете, проникавшем через приоткрытую дверь, я заметила блик на металле. Что-то было на её шее. И тогда я поняла, что женщина носила ошейник!

— Пощадите меня, — прошептала я ей. — Вы должны понять моё тяжёлое положение. Будьте добры! Вы — такая же женщина, как и я!

Она легонько прижала пальцы к моим губам, а потом поднесла к ним кастрюлю с водой, и я смогла утолить жажду.

— Вы говорите по-английски? — спросила я, отчаянно надеясь, что они послали ухаживать за мной ту, кто могла бы быть знакома с моим языком.

Толстый ломоть чёрствого хлеба был поднесён к моим губам, а потом втиснут мне в рот, заткнув его так же эффективно как кожаный или матерчатый кляп.

— Ты повела себя неправильно, — испуганным шёпотом сказала мне девушка. — Ты не встала на колени, когда тебе посоветовали это сделать. Твоё счастье, что это произошло до того, как тебя заклеймили. Советую тебе впредь не допускать таких глупостей. Теперь Ты носишь клеймо.

Я попыталась заговорить, но не смогла выдавить из себя ни слова из-за хлеба, запечатавшего мой рот. А она меж тем вышла и заперла за собой дверь.

На следующий день меня снова проводили в круглую комнату, как и прежде раздетую и с закованными за спиной руками.

Как они узнали о том, что я не встала на колени согласно совету охранника? Понятно, что они каким-то образом должны были контролировать меня. Если раньше я это подозревала, то теперь была в этом уверена.

Прежде чем выйти, оставив меня в комнате одну, охранник вновь проинструктировал меня опуститься на колени в центре и склонить голову к полу.

Тяжелую дверь закрыли и заперли снаружи.

Насколько я могла сказать, я была одна и всё же, как и прежде, меня не оставляло ощущение чьего-то внимательного взгляда.

Мне было страшно. Колени дрожали и подгибались от охватившей меня слабости. Я боялась, что вот-вот упаду. Я немного покрутила руки в браслетах и обвела взглядом стены, ища крошечные трещины или отверстия. Нечего особенного я не заметила, но отлично понимала, что их могло быть сколько угодно, невидимых с того места, где я стояла. Меня, раздетую догола и закованную в наручники, могли разглядывать из тысячи мест. Своими босыми ногами я остро чувствовала шероховатость и холод камней, кожа ловила даже самое легкое движение воздуха вокруг меня.

«Насколько живым, — подумалось мне, — должно быть тело рабыни! Как остро она, должно быть, ощущает каждую мелочь, каждое дуновение ветерка, нюанс аромата, едва заметную, тонкую структуру того лоскутка ткани, что липнет к её телу, каждую ворсинку ковра или каждую щербинку камня под её обнаженными ногами, перестук звеньев цепи в соседней комнате, тяжесть наручников на её тонких запястьях, твёрдость и холод прутьев решётки, к которым она в страхе прижалась».

А что если её, связанную и ослеплённую, коснётся рука господина?

Что и говорить, мне самой хотелось броситься на колени и прижать голову к камням. Да, я сама чувствовала отчаянное желание упасть ниц перед теми невидимыми другими, если они там были. Казалось, каждый мускул, каждый нерв моего тела кричал мне, уговаривал, требовал встать на колени, принять позу подчинения.

Мне казалось, что я принадлежала этой позе.

«Это именно то, чем Ты являешься, — казалось, что-то внутри меня говорило со мной. — Вот и будь той, кто Ты есть! Не борись с собой! Ты же знаешь, мисс Аллисон Эштон-Бейкер, что, несмотря на все твои претензии, Ты — рабыня. Для тебя правильно стоять на коленях!»

«Нет, нет!» — мысленно кричала я.

«Не бойся, — уговаривал меня внутренний голос. — Признай свою сущность! Нет ничего неправильного в том, чтобы быть той, кто Ты есть в действительности. Только тогда Ты осознаешь себя цельной и, порабощённая, станешь по-настоящему свободной».

«Нет!» — чуть не закричала я в голос.

«Уж не думаешь ли Ты, что тебе предоставят выбор?» — ехидно поинтересовался негромкий, настойчивый, внутренний голос.

«Я — свободная женщина», — заявила я сама себе.

«Вы прекрасно знаешь, что принадлежишь мужчинам, что твоё место на коленях перед ними, — засмеялся мой невидимый собеседник. — Ты давно, в течение многих лет, с того самого момента как появились первые признаки созревания твоего тела, хотела сделать это, опуститься перед ними на колени и подчиниться им как рабыня».

«Конечно же, нет», — попыталась убедить я саму себя.

«А не Ты ли мечтала о господине?» — насмешливо осведомился голос.

«Не надо мучить меня», — взмолилась я.

«А может, Ты хочешь, чтобы мужчины взяли это в свои руки?» — спросил меня мой внутренний голос.

«Я не понимаю», — всхлипнула я.

«Возможно, они, действительно помогут тебе», — предположил голос.

«Я не понимаю», — внутренне простонала я.

«Очевидно же, что Ты хочешь сделать это для них», — не унимался голос внутри меня.

Я чувствовала себя так, словно стою на пороге, качаюсь на краю, между условностями и фактами, между тем, чем я являлась на самом деле и тем, чем в течение многих лет мне говорили, что я должна быть, и чем в течение многих лет я притворялась быть.

И тогда я выпрямила спину и гордо вскинула голову.

— Я — свободная женщина! — воскликнула я. — Я — свободная женщина!

Почти в тот же миг, голос, терзавший меня всё это время, мой неслышный, настойчивый, едкий внутренний голос, каким-то образом поселившийся во мне, заговорил снова.

«Глупая рабыня, — сказал он, — Ты что, не знаешь, что рабыням не позволено лгать?»

Да, я помнила из прочитанного в конфискованных у меня книгах, что рабыню за такие ошибки наказание ожидало серьёзное.

Мой взгляд в ужасе заметался по стенам комнаты.

Я вдруг вспомнила, что на мне клеймо. Могло ли моё поведение вызвать недовольство? Я боялась, что да.

Мне оставалось только надеяться, что никто не слышал меня, что никто не узнает об этом!

Но едва смолкло эхо от моего крика, как снаружи проскрежетал засов, и в комнату вошёл охранник.

Он запустил руку в мои волосы и плотно сжал кулак, заставив меня вскрикнуть от боли, а затем пригнул мою голову к своему бедру и потащил меня, спотыкающуюся на подгибающихся ногах и непонятно как не падающую, прочь из комнаты. Мне тут же вспомнилось, что в книгах встречалось что-то о том, что делалось со мной. Меня вели куда-то, я понятия не имела куда, в беспомощном, позорном, ведомом положении, в котором часто водят рабынь.

— Простите меня, — плакала я. — Пожалуйста, не делайте мне больно, Господин!

Как легко эти слова слетели с моих губ. И разве не могло быть так, что они слетели с губ испуганной рабыни? А как естественно я обратилась к свободному мужчине как к Господину! Как быстро память подсказала мне запомненное ещё с вечеринки, что ко всем свободным мужчинам следует использовать обращение «Господин», а ко всем свободным женщинам — «Госпожа»!

Меня ввели в боковую комнату. С одной из моих рук сняли браслет, но лишь затем чтобы вернуть на место, но уже так, что руки были скованы спереди. Мужчина поставил меня перед свисавшей с потолка верёвкой. Мой взгляд скользнул по ней вверх. Она проходила сквозь массивное металлическое кольцо, вмурованное в потолок над моей головой. Дальше верёвка шла к противоположной стене, где заканчивалась, свёрнутая петлями, свисая с большого крюка. Тот конец верёвки, перед которым стояла я, был закреплён на цепи наручников.

— Что Вы собираетесь делать? — дрожащим от нехороших предчувствий голосом спросила я.

В следующее мгновение я почувствовала, что мои закованные в наручники руки тянет вверх к кольцу. Охранник натягивал верёвку, пока я не оказалась стоящей на цыпочках, едва касаясь камней кончиками пальцев ног, после чего привязал верёвку к крюку. Я наполовину стояла, наполовину висела, вытянувшись в струнку. Для чего нужно было ставить меня в такое положение? Затем мужчина связывал мои лодыжки и прикрепил их к кольцу в полу.

Зачем он закрепил меня таким образом? Что он собирался сделать? В ужасе я поняла, что знаю, что именно.

— Пожалуйста, — простонала я. — Простите меня! Я попытаюсь быть хорошей рабыней!

Разве то, что выжгли на моём бедре, не было клеймом?

Мужчина встал за моей спиной. Я буквально кожей чувствовала, что в руке у него что-то есть, возможно, что-то снятое с крюка на стене.

— Простите меня, Господин, — всхлипнула я. — Пожалуйста, Господин!

За всю мою жизнь меня никто ни разу не наказал, не ударил, вплоть до той памятной вечеринки, на которой рассерженная Нора подвергла меня порке своим хлыстом. Того раза мне хватило, чтобы понять, что я пойду на всё что угодно, лишь бы избежать новой встречи с хлыстом. Мне не забыть, как я, ослеплённая болью и страданием, признала её Госпожой, а себя рабыней.

Я признала её, мою соперницу и конкурентку, своей Госпожой! И я была не больше, чем униженной, испуганной, избитой рабыней, валявшейся у её ног! Каким триумфом, должно быть, было для неё, видеть свою презренную конкурентку, по красоте и популярности, съёжившейся перед ней, полуголой, плачущей рабыней, с ошейником на шее и колокольчиками на ноге, не имеющей никакого иного выбора, кроме как сносить неудовольствие своей Госпожи!

То избиение, конечно, стало для меня, мягко говоря, неприятным опытом. И мне нетрудно было понять, до какой степени рабыня будет бояться новой встречи с хлыстом, и на что пойдет, чтобы не повторять этого впредь.

Разумеется, меня это касалось в полной мере! И я не имела ни малейшего желания почувствовать это снова!

Я попыталась обернуться и посмотреть назад. У меня никак не получалось рассмотреть, что именно было у него в руке.

— Что Вы собираетесь делать, Господин? — спросила я, напуганная до слабости в животе.

И в следующее мгновение на меня обрушился первый удар гореанской рабской плети.

Теперь-то я уверена, что, то избиение было легким намёком, и предназначалось скорее быть предупреждением, а не чем-либо ещё, тем не менее, впервые в моей жизни, я на собственной шкуре испытала, что такое пять гибких широких ремней гореанской рабской плети, специально разработанной для наказания рабынь, разработанной, чтобы причинить боль, но не искалечить.

Лишившись поддержки верёвки, я просто рухнула на пол. Я едва осознавала, как мои руки снова сковывали за спиной, как развязывали мои ноги. Я лежала, а моё тело горело в огне, тело выпоротого движимого имущества, тело рабыни.

Я не могла поверить, что такая боль может существовать. Теперь я знала, какое наказание могло последовать за оплошностью рабыни. Теперь моё стремление быть хорошей рабыней станет безграничным. Теперь знала, что меня не только можно было ударить, но и что меня будут бить всякий раз, когда бы я ни вызвала недовольства. И я поняла, что пойду на всё, приложу все усилия, лишь бы мной были довольны, лишь бы избежать этой боли.

Сквозь слёзы я увидела рядом со мной высокие, закрывавшие голень спереди сандалии охранника.

Каким незначительным, уязвимым, зависимым и слабым казался мне теперь мой пол. Насколько отличались мы от мужчин!

Каким очевидным казалось то, что они были господами, стоило только им этого захотеть!

И здесь, на этой планете, они этого захотели и так решили.

С трудом, с напряжением всех сил я поднялась на ноги и, рыдая, в истерике, озираясь, бросилась мимо охранника к открытой двери небольшой камеры и выскочила в зал. Это не было попыткой побега. Я вовсе не стремилась убежать. Я вбежала в открытую дверь круглой комнаты и, рухнув на колени в центре, дрожа от страха и зверской боли в спине, наклонилась головой вниз и ткнулась лбом в камни.

Через несколько минут в комнату вошёл охранник.

— Твоё обучение начнется утром, — сообщил мне он.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Ты можешь поблагодарить меня, — сказал мужчина.

— Спасибо, Господин, — откликнулась я.

Теперь я хорошо осознала, что была рабыней. Мне это было преподано более чем доходчиво. Моя единственная надежда теперь состояла в том, чтобы не позволить себя покорить. Безусловно, у меня будут владельцы, как и у любой рабыни. Но, одно дело быть рабыней и принадлежать рабовладельцам, и совсем другое, думала я, быть покорённой. Я ни в коем случае не должна позволить им покорить меня, решила я про себя.

И всё же, стоя на коленях в подобной колодцу комнате, я не могла не понимать, что сама хотела быть покорённой.

«Да, Аллисон, — сказала я сама себе, — Ты хочешь господина. Ты хотела его с того самого момента, как началось твоё половое созревание».

И теперь я подозревала, что покорить меня, рабыню, труда не составит.

«Ты знаешь, Аллисон, — сказала я себе, — что у тебя может быть множество владельцев, и любой их них, легко справится с тобой, стоит ему только этого захотеть. Да, Аллисон, можешь даже не сомневаться, с тобой справятся, тебя покорят столько раз, сколько им будет нужно. Впрочем, никакая Ты больше не „Аллисон“, Ты рабыня, а у рабынь нет никаких имен, кроме тех, что понравятся их владельцам. У тебя теперь вообще нет имени, по крайней мере, до тех пор пока тебе, как любой другой собственности или животному не дадут его владельцы, если они захотят и какое им понравится».

Не буду в деталях описывать последовавшее далее обучение. К моему удивлению, заняло оно всего несколько дней, за которые я узнала кое-что о поцелуях и ласках, о том, как следует стоять на коленях, одевать и купать мужчин, завязывать их сандалии и так далее. Но больше всего внимания было уделено изучению гореанского и, что интересно, приобретению множества бытовых навыков, рабских, с точки зрения гореан, таких как приготовление пищи, шитьё, уборка, стирка и так далее. В намерения гореан, как я предположила, входило обеспечить рабыню-варварку достаточным знанием языка, чтобы вероятность её выживания стала более реальной. Впрочем, изучение гореанского оказалось делом для меня не столь уж трудным, как и, я полагаю, для многих других варварок. Не думаю, что в этом было что-либо удивительное или аномальное, поскольку женщины, по множеству причин, обладают довольно значительными лингвистическими способностями. А разве для кого-то секрет, что речь для женщин это искусство и радость? Безусловно, немалую роль в этом играли интенсивность обучения и погружение в языковую среду Гора. Вероятно, не менее важным был естественный способ преподавания. Я осваивала язык примерно так же, как изучает свой родной язык ребенок, вначале на основе зрительных образов и интуиции, затем метафор, потом корректируя, оттачивая навыки. Теперь-то я понимала, почему даже в истории Земли женщины повсюду, так же как и я сама, должны были стремиться как можно скорее изучить язык своих завоевателей и хозяев. Так что, нет ничего невероятного в том, что у женщин, которые оказывались быстрее и успешнее в изучении языка своих похитителей и поработителей, а также были самыми успешными в их ублажении и умиротворении, вероятность выжить и оставить потомство была наибольшей. Независимо от того, что в этих вопросах может быть правдой, а что гипотезой, освоение мною языка шло довольно быстро. Безусловно, мотивация у меня была чрезвычайно убедительная. Я хотела выжить. К тому же у меня не было ни малейшего желания время от времени получать нетерпеливый обжигающий удар стрекала, когда я неправильно использовала то или иное слово, путала похожие звуки, или меня обвиняли в некой грамматической ошибке. В целом изучать гореанский мне нравилось, чего не могу сказать, по крайней мере, первоначально, о занятиях по ведению домашнего хозяйства. Всё же я была представительницей того класса, в котором подобные дела принято перекладывать на женщин другого вида, простолюдинок, и такие умения, хотя и важные, были ниже моего достоинства. Разумеется, я ничего не знала о приготовлении пищи и тому подобных навыках. Такими вещами были обеспокоены слуги, которых мы нанимали из других, более низких слоёв общества. Я попыталась, как могла, объяснить это своим наставницам, которые сочли моё изумление забавным.

— Для слуг? — переспросила одна из них. — Но Ты ниже любого слуги. Ты в тысячу раз ниже слуги, потому что Ты — рабыня!

— Твой хозяин будет ожидать, — предупредила другая, — что Ты умеешь делать всё это, причём хорошо, и я не думаю, что для тебя было бы мудро разочаровывать его.

— Если твой господин не будет удовлетворён приготовленной тобою едой, — добавила третья, — можешь сразу готовиться к порке. Ты же рабыня, а не свободная спутница, с её достоинством и гордостью, которой можно быть настолько неуклюжей и некомпетентной, насколько ей захочется.

— Тебе понятно? — уточнила первая.

— Да, Госпожа, — вздохнула я.

— Вот и следи за тем, чтобы твои стежки были маленькими и аккуратными, — указала вторая, — а еда не подгорела.

— Да, Госпожа, — кивнула я, и затем уделила внимание тем задачам, к которым я до сего времени относилась как недостойным меня.

Теперь я носила ошейник работоргового дома, который сомкнули на моей шее ударом молота. Он был большим, высоким, тяжёлым и крайне неудобным. Я едва могла опустить подбородок. Этот железный монстр очень отличался от лёгких, красивых, удобных, но совершенно надёжных, обычных ошейников, которыми гореанские рабовладельцы обычно окружают шеи своих кейджер. Например, ошейников того вида, которые носили мои наставницы, из-за чего я им отчаянно завидовала. Возможно, цель таких тяжёлых неудобных ошейников в том и состоит, чтобы стимулировать их носительниц стремиться как можно скорее освоить все необходимые навыки и попасть на рынок.

Некогда белую ленту, испачканную до черноты, идентифицировавшую меня как «белый шёлк», срезали с моей шеи, перед тем, как моя голова и шея легли на наковальню, чтобы сомкнуть ошейник. Но едва ошейник занял своё законное место, как ленту меньшего размера, тоже белую, закрепили петлей и завязали узлом на стальной полосе. По крайней мере, эта была чистой.

— Это всего лишь реповая ткань, — сообщила мне одна из моих наставниц.

— Не шёлк, — добавила вторая.

— Она слишком обыкновенная, — прокомментировала третья.

— Вовсе нет, — возмутилась я. — Я красивая!

— Она такой станет, — заявила первая.

Мне её фраза показалась непонятной. Я знала, что была по-настоящему красива. Но тогда, в тот момент, я ещё не понимала, что такое обычное высокое качество гореанских кейджер. Какими они могут быть подарками для мужчин!

— Не отчаивайся, Аллисон, — успокоила меня она. — Скоро твой ошейник сделает тебя чувственнее и красивее.

— Мой ошейник? — не поняла я.

— Конечно, — кивнула вторая из наставниц.

— Мужчины знают, что они делают, — заверила меня третья.

Мне разрешили иметь имя. Назвали меня Аллисон, при этом ясно дав мне понять, что теперь это была всего лишь рабская кличка. Так или иначе, но мне казалось очень значимым, что данное мне родителями имя «Аллисон» теперь стало рабской кличкой.

По мере продвижения освоения мною гореанского, росли и мои навыки в рабских умениях, так что вскоре мне разрешили стирать одежду охранников, и готовить для них кое-какую простую пищу. А потом мне предоставили тунику. Несомненно, её до меня носили многие другие, но для меня она была непередаваемо драгоценной. Само собой, я была готова пойти на многое, лишь бы у меня её не забрали.

Первое, что я сделала, впервые попав в учебную комнату, на стенах которой висело множество зеркал, это поспешила к одному из них, и принялась рассматривать своё бедро.

— Тщеславная рабыня! — рассмеялась наставница.

В зеркале твоё отражение находится на некотором расстоянии от тебя, так что Ты смотришь на клеймо и видишь его как бы со стороны, словно видишь его на ком-то другом. Вот и я, увидев в зеркале девушку-рабыню, с выжженным на бедре клеймом, лишь спустя мгновение, вздрогнув от неожиданности, поняла, что эта клеймёная девушка ни кто иная, как я сама.

— Хорошая отметина, Аллисон, — похвалила одна из наставниц.

— Иногда такие вещи выходят смазанными, — сообщила мне другая.

— Только не у мастера клейм, — не без гордости заявила третья, и мне вспомнилось, что по слухам она частенько бывала в его руках.

«Как, наверное, ужасно, — подумала я, — носить неудавшееся клеймо».

Безусловно, такое случалось крайне редко. В большинстве случаев клеймением занимались члены касты Кузнецов. И в большинстве их мастерских найдутся рабские клейма, причём зачастую где-то под рукой, и, если не нагреты, то готовы быть помещёнными в пылающие угли кузничного горна. Ошейниками тоже в основном занимаются Кузнецы, измерениями, примеркой, подгонкой и так далее. Бывает, что не проходит и ана с момента пленения, как у свободной женщины появляются клеймо и ошейник.

Разглядывая отметину, я вынуждена была признать, что она точно увеличивала мою красоту, возможно, тысячекратно. Дело, однако, было не только в эстетике. Я нисколько не сомневалась, что намного большее отношение оно могло бы иметь к значению, к тому, чем оно объявляло свою носительницу!

Я рассматривала клеймо. Оно было маленьким, тонким, чётким, красивым и, по-своему элегантным, а главное значимым и говорящим.

И оно было на мне.

— У нас есть дело, которое должно быть сделано, Аллисон, — оторвала меня от созерцания отражения своего бедра одна из наставниц.

— До заката, — сообщила другая, — Ты должна научиться купать мужчину, ухаживать за его кожей и целовать ему ноги.

«А что, — задумалась я, — целовать ноги мужчины можно больше чем одним способом?».

Как выяснилось, так оно и было.

Я бросила ещё один взгляд в зеркало.

Рабыня, как я теперь знала, является самой обольстительной и желанной из женщин. Могут ли свободные женщины конкурировать с нею? Свободный мужчина может найти свободную женщину интересной, например, в вопросах семьи, статуса, власти и богатства, но к кому как не к презренной никчёмной рабыне пойдёт он за удовольствиями?

Разве не рабыню требует его биологическая наследственность?

Внезапно я ощутила власть рабыни. Не мы ли можем довести мужчин до безумия от удовольствия?

Я не могла оторвать взгляда от клейма. Есть ли у свободной женщины какие-нибудь бриллианты, кольца, ожерелья, спрашивала я себя, которые могли бы конкурировать с этим?

Но присмотритесь к рабыне. Задумайтесь о её тяжком положении.

Она ведь имущество, она принадлежит.

И она хорошо понимает, что она — собственность. Ошейник — её, плеть — его. Надо ли удивляться тому, как она заинтересована в том, чтобы ею были удовлетворены?

К тому же, пусть ей нет нужды бояться конкуренции со стороны свободных женщин, не следует забывать о других рабынях, достойных соперницах. Что, если на их фоне её сочтут недостаточно достойной? Не будет ли она в этом случае выброшена на рынок, и ждать, пока её купит кто-нибудь другой?

Разве такие животные как она не дёшевы?

— Оставьте меня себе, Господин! — может взмолиться она.

Но возможно он устал от неё. Возможно, теперь он хочет другую. А она потерпела неудачу, оказалась не в состоянии быть такой, чтобы он никогда не задумался бы о её продаже. Так назад её, на рынок, на прилавок, на полку, на торги!

Она умоляет, но она — рабыня, а он её хозяин.

Но если мужчине нужна рабыня, если этого требует биологическая наследственность самца, спрашивала я себя, то, может ли быть так, что это может существовать в изоляции, быть своего рода биологической аномалией? А что тогда насчёт женщины, насчёт самки? Разве не может быть такого, таких же требований, такой же жажды, обусловленной её собственной биологической наследственностью и у женщины? Если наследственность мужчины требует рабыню, то почему женская наследственность не может требовать или жаждать господина?

Не существует ли требований, обусловленных генетикой, шепчущих в наших сердцах?

В этой части моего обучения главным образом я думала о мужчинах, что и не удивительно, ведь меня учили тому, как правильно обращаться к ним, как им понравиться, как их ублажить и так далее.

Конечно, это нетрудно понять.

Я уже успела почувствовать, что такое гореанская рабская плеть.

В то время, как нетрудно догадаться, у меня ещё не было чёткого понимания того, что могло бы быть сделано с рабыней, того, что могло бы быть сделано со мной.

Разумеется, у меня имелись кое-какие потребности, но поначалу в это было вовлечено немногим больше, чем любопытство и беспокойство. До того момента я была девушкой, и даже не начала постигать, и при этом меня никто даже не предупреждал о природе тех изменений моего тела, которые готовили меня к знакомству с мужчинами. Первоначально это по большей части было немногим больше чем некая несосредоточенная тревога. Я чувствовала, что внутри меня появляются странные побуждения, интересоваться которыми я была не должна. Поступать так для женщины было бы неуместно. Если они существовали, то они должны были быть, в лучшем случае, источником тревоги и сожаления. Разве я и мои знакомые, не должны были гордиться нашим превосходством над такими чувствами, фактически соперничая друг с дружкой в своей предполагаемой фригидности? Безусловно, уже как минимум в средней школе меня начали тревожить навязчивые мысли, такие неподходящие для меня, настолько мне несоответствующие, что я пыталась гнать их от себя. А ведь были ещё странные, непостижимые сны, для которых не могло быть какого-либо разумного объяснения, сны, в которых на мне были цепи, сны, в которых я оказывалась в руках рабовладельцев. Разумеется, меня учили относиться с недоверием и опаской к определённым смущающим подозрениям и побуждениям, как к не подобающим для представительниц моего пола и класса. Такие подозрения и побуждения, такие мысли, были не только несовместимы с моим достоинством и самоуважением, но и несовместимы с конвенциями и правилами, с точки зрения которых, я должна была строить свою жизнь. Фактически, в течение многих лет меня приучали игнорировать свои потребности, не обращать на них внимания, скрывать, сдерживать, подавлять и даже отрицать их наличие. Я должна была демонстрировать другим, что меня нисколько не беспокоят такие вещи, и вообще они были уделом только самых низких и самых презренных из женщин. Я опасалась, что я, со своим дискомфортом и недугами, могла быть уникальной среди других молодых женщин моего круга знакомств. Конечно, они были выше этих смущающих слабостей. Или они просто лгали мне, точно так же, как я лгала им о себе?

Откуда во мне, особе моего интеллекта, образования, воспитания, класса и происхождения, могли появиться такие мысли?

Порой я размышляла об истории, о происхождении людей и рас. А ещё о том, не может ли быть так, что где-то внутри меня могла прятаться рабыня, плачущая от тоски по своему господину?

В любом случае в первые недели моего пребывания на Горе я была поражена тем с какой открытостью, и как нетерпеливо мои наставницы обсуждали особенности охранников, а также и то удовольствие, что они получали от общения с ними, ту радостную беспомощность в руках того или иного из них, свои надежды, иногда довольно отчаянные, на скорый вызов к их рабским кольцам, или своё разочарование и страдание, когда их игнорировали, свои муки, если их лишали прикосновений мужчин в течение больше чем пары дней.

Как-то раз я даже видела, как одна из них распростёрлась на животе и, подползя к охраннику и поставив его ногу себе на голову, принялась умолять его о ласке.

Я с трудом понимала увиденное, по крайней мере, на полностью сознательном уровне, хотя теперь я не сомневаюсь, что на более глубоком уровне мне всё было понятно достаточно хорошо. Также я не думала, что для меня было бы разумно приставать к наставнице с расспросами, особенно в такой момент. Тем более, что в то же самое время я и сама начала чувствовать всё более настойчивые ожидания, зарождавшиеся в моём собственном животе.

Это было внутри меня, причём не просто отговоркой или расчётом, нацеленным на то, чтобы избежать обжигающих, гибких ремней плети.

И это очень беспокоило меня.

Конечно, трудно симулировать безразличие в определенных вопросах, когда ты босая, в ошейнике и короткой тряпке.

Само существование рабыни наполнено чувственностью. Просто смотреть на неё, означает видеть перед собой чувственную женщину.

А в чём ещё состоит значение её ошейника, её статуса, её туники? Разве всё это не говорит: «Вот, Господа, созерцайте, это рабыня. Она живёт для вашего удовольствия. Она — собственность. Она принадлежит вам. Можете делать с нею всё, чего бы вам ни захотелось».

Она — самая беспомощная, самая сексуальная из женщин, чьи потребности не поддаются контролю.

— Ты будешь учиться повиноваться, не так ли, Аллисон? — спросила одна из моих наставниц в самом начале моего обучения.

— Меня уже этому научили, Госпожа, — поспешила заверить её я, с дрожью вспомнив свой ощущения от первого знакомства с гореанской рабской плетью.

— Умные женщины, — заметила другая наставница, — быстро учатся повиноваться.

— У глупых женщин на это уходит немного больше времени, — сказал третья.

— Но только больше совсем на немного, — засмеялась вторая.

— И почему же Ты повинуешься, Аллисон? — поинтересовалась первая наставница.

— Потому, что я — рабыня, Госпожа, — ответила я.

— Ты боишься не повиноваться? — уточнила она.

— Да, Госпожа, — кивнула я.

— Не хочешь быть наказанной?

— Конечно, Госпожа, — подтвердила я.

Разумеется, это было более чем веской причиной. Я же не была свободной женщиной. Если бы мною оказались не довольны хоть в чём-то, то мне следовало ожидать наказания, сурового и неотвратимого, а зачастую ещё и немедленного.

— Ты думаешь о наказании, — хмыкнула вторая из наставниц, — с точки зрения стрекала, плети, тугих цепей, отказа в одежде, урезания порций, посылки голой на улицу, запрете говорить, помещения в модальность тарскоматки и тому подобных аспектах?

— Да, Госпожа, — вздрогнула я.

Безусловно, о некоторых из перечисленных наказаний я услышала впервые.

— Пожалуй, стоит рассказать тебе о другом наказании, — сказала она, — суть которого в данный момент Ты даже не сможешь понять.

— Госпожа? — заинтересовалась я.

— У тебя ведь есть сексуальные потребности, не так ли? — уточнила женщина.

— Я должна говорить? — спросила я.

— Само собой, — кивнула она.

— Я предполагаю, что да, — осторожно ответила я.

Одна из наставниц засмеялась, и её смех вызвал во мне нешуточное раздражение.

— Позже, — сказала она, отсмеявшись, — у тебя не останется никаких сомнений в этом вопросе.

— Да, — с вызовом сказала я. — У меня есть сексуальные потребности.

И сказав это, к своему удивлению, я почувствовала странное облегчение. Фактически, я впервые откровенно признала это перед другими. В этот момент меня охватило необычное чувство освобождения, настоящей свободы. Безусловно, здесь, на Горе, ни у кого и не возникало сомнений в данном вопросе. Условия, в которых я оказалась, отношение окружающих, обучение, если не сказать дрессировка, ошейник, туника и, наконец, клеймо, несомненно, играли некоторую роль в пробуждении моего тела, которое, и я не могла этого не ощутить, день за днём становилось всё более очевидным и непреодолимым. Также я знала, конечно, что мне не позволено лгать, поскольку я была рабыней.

— Твои рабские огни, — заметила один из наставниц, — ещё даже не начинали разжигать.

— Если Ты думаешь, что Ты беспомощна сейчас, — усмехнулась другая, — подожди, посмотрим, что Ты скажешь, когда это произойдёт.

— Ты даже представить себе не можешь той власти, которую мужчины будут иметь над тобой, — заверила меня третья.

— Я не понимаю, — прошептала я.

— Это произойдет, рано или поздно, — сказала вторая.

— И судя по виду твоих боков, — хмыкнула третья, — я думаю, что это произойдет скорее рано, чем поздно.

— Придёт время, Аллисон, — заверила меня первая наставница, — когда Ты сама будешь хотеть повиноваться.

— Ты будешь пленницей и жертвой своих потребностей, — добавила вторая. — Ты сделаешь что угодно, чтобы утолить их, хотя бы ненадолго, поскольку пройдёт некоторое, очень короткое время, и они снова начнут бушевать внутри твоего живота.

— Ты будешь выпрашивать ласку, унижаться и умолять о ней, — сказала третья.

— Как рабыня, которой Ты и являешься, — подытожила первая.

Мне казалось, что в это трудно было поверить. Неужели женщина могла деградировать настолько, стать настолько беспомощной перед своими потребностями, превратиться в столь уязвимый и презренный объект, немногим больше чем в животное во время течки? Вполне возможно, подумала я в страхе, если она — рабыня.

— Некоторые рабыни, — задумчиво проговорила вторая наставница, — чего уж там, большинство рабынь, влюбляются в своих владельцев.

— Трудно быть у ног мужчины, быть им покорённой и не влюбиться в него, — вздохнула третья, — особенно, если он проявит к тебе хоть немного доброты.

— Безусловно, — продолжила вторая, — рабыню никто не должен любить, поскольку она ничего не стоит, она не больше чем животное.

— Любовь это для свободных людей, для компаньонов, — кивнула третья. — Ей нет места между животными и их хозяевами.

— Мужчины боятся влюбиться в рабынь, — предупредила меня вторая. — Представь, как над ними будут смеяться их друзья. Они превратятся в посмешище, в повод для шуток.

— В этом случае девушка очень скоро снова окажется на рынке, — добавила третья.

— Если Ты вдруг полюбишь своего хозяина, Аллисон, — посоветовала вторая, — разумнее всего для тебя будет скрывать свои чувства.

— Я никогда не полюблю рабовладельца, — заявила я.

Я вышла из того класса женщин, которые думали не с точки зрения любви, а в терминах продвижения, практичности, положения, статуса, перспектив, власти и богатства. Зачем ещё нужна женщине её красота, если не для того, чтобы получить преимущества в конкуренции на рынке брака? Именно в этом крылась причина того, почему я, Ева и Джейн были настолько напуганы. Именно в том, что нас могли изгнать из нашего женского сообщества. Это было бы социально гибельно для нас. Женское сообщество представляло собой важную ступень, среди нескольких других, ведущих к роскошному будущему.

Но как я могла надеяться на такое будущее теперь, оказавшись на другой планете, в рабском ошейнике?

Слезы брызнули из моих глаз.

И всё же я подозревала, что мне предстоит жизнь со всеми её неизвестностями и опасностями, жизнь, которая будет в тысячу раз более реальной, чем структурированные банальности и скука, стремиться с которым меня приучали.

— Что Ты думаешь об этой комнате, Аллисон? — поинтересовалась одна из наставниц, однажды утром, в середине нашего учебного дня.

Мы как раз были в пути к одному из наших обычных учебных классов и задержались перед одной из дверей, в данный момент открытой.

— А что там? — полюбопытствовала я.

— Это комната белого шёлка, — ответила наставница.

— Для чего она нужна? — спросила я.

Наставница рассмеялась. В комнате не было ничего особенного. Кольцо или два, несколько цепей, пара скамей и много сваленных в кучу богатых мехов. Разумеется, это место совершенно не напоминало бесспорно пугающую обстановку комнаты наказаний, в которой мне уже пришлось побывать, со всеми её устройствами и клетками.

Это произошло спустя несколько дней после начала моего обучения, ближе к его концу. Мои наставницы вызвали меня в одну из учебных комнат, а когда я вошла, одна из них приказала:

— Встань вон там.

— Как рабыня, — добавила другая.

— Пожалуйста, нет, — простонала я.

— Живо, — прикрикнула третья, и мне ничего не оставалось, кроме как встать, как положено стоять рабыне.

— Ей всё ещё следует учиться стоять правильно, — прокомментировала вторая.

— Не волнуйся, Аллисон, — успокоила меня первая. — Скоро для тебя это будет так же естественно как дышать.

— Уже сейчас, — сказала вторая, — хотя тебе самой это, возможно, не заметно, Ты начинаешь стоять, двигаться, стоять на коленях и держать себя, с очарованием и изящностью рабыни, с её тонкостью, с её отсутствием отговорок, мягкостью, уважением, пониманием того, кто она есть, с её глубокой, уязвимой и беспомощной женственностью.

Как ужасно, подумала я, быть женственной!

— Да, — заключила третья наставница. — Она становится женственной.

— Становится рабыней, — добавила вторая.

— Верно, — подтвердила первая.

Что же здесь было сделано со мной? Я подозревала, что мне предоставили свободу быть собой, не неуклюжим, бесполым существом или карикатурной копией мужчины, а естественной женщиной в мире, в котором правит природа.

Конечно, я должна была сопротивляться!

«Но почему, — спросила я себя. — Почему я не должна быть той, кто я есть на самом деле? Потому, что это осуждалось или запрещалось?»

Но здесь, в этом мире, никому в голову не приходило осуждать или запрещать это. Разве здесь, на этой планете, я не была, пусть и нося ошейник, свободна быть собой?

— Первое положение почтения! — резко бросила одна из наставниц.

Я мгновенно встала на колени, прижала мои ладони рук полу, и опустила голова между ними.

— Ты меняешься, красотка Аллисон, — заметила первая наставница.

— И эти преобразования в тебе были вызваны, смазливая варварка, — добавила вторая.

— Известно ли тебе это, Аллисон? — осведомилась третья.

— Нет, Госпожа, — ответила я, но тут же, заметив на полу перед собой тень от занесённого надо мной стрекала, выкрикнула: — Возможно, Госпожа!

К моему облегчению наставница опустила стрекало.

— Возможно, Аллисон пока не понимает, как она меняется, — предположила вторая из наставниц.

Честно говоря, я боялась, что уже начала это понимать, и даже слишком хорошо. Наставницы, конечно, могли судить об этом только по моему поведению, позам, выражению лица, манере речи и прочим внешним признакам. С другой стороны мне всё яснее становилось то, что эти внешние признаки, были не столько простым результатом намерений и замыслов, сколько являлись неизбежным последствием внутренних изменений. Моё поведение, и я это чувствовала, теперь становилось всё меньше имитацией поведения рабыни, и больше поведением рабыни.

— Не бери в голову, Аллисон, — посоветовала первая наставница. — Нет ничего неправильного в том, чтобы быть изящной, красивой, уязвимой, мягкой, страстной и полностью, тотально женственной.

— Короче говоря, — сказала вторая, — в том, чтобы быть рабыней.

— Её переход уже начался и идёт полным ходом, — заключила третья.

— Мужчинам в женщине нравится женщина, — пояснила первая наставниц.

— А разве нам в мужчине нравится не мужчина? — осведомилась вторая.

— Верно, — рассмеялась третья.

— Уверена, многое из того о чем мы говорим, тебе пока не понятно, — сказала мне первая наставница, — но придёт время и всё это станет для тебя предельно ясным.

— Изменения, вызванные в тебе, — подключилась вторая, — станут неотъемлемой частью тебя, а заодно поднимут твою цену на рынке. Мужчины оценят то, как Ты двигаешься, улыбаешься, поворачиваешь голову и так далее.

— При этом сама Ты даже не будешь этого замечать, — сказала третья.

— Зато другие смогут по таким нюансам узнать рабыню, — усмехнулась вторая.

— Иногда так поступают стражники, — не без тревоги в голосе сообщила третья. — Порой они просто приказывают женщине пройтись перед ними, взад и вперёд, тем самым определяя рабыню, даже спрятавшуюся под одеждами свободной женщины.

— Варварок вроде тебя, — предупредила первая, — вычислить ещё легче, например, по меткам, часто имеющимся на ваших плечах, или по крошечным кусочкам металла, которые часто присутствуют в ваших зубах. Кроме того, никто из вас не знает, как надевать, оборачивать, укладывать и закреплять одежды сокрытия, как носить вуали и многое другое.

— Да уж, разобраться с такими вещами, это тебе не тунику натянуть или камиск, — хмыкнула её коллега.

— А госпожа умеет это делать? — полюбопытствовала я.

— Когда-то умела, — улыбнулась она. — Но теперь не променяла бы свою тунику даже на одежды Убары.

Этого я понять не могла. Разве Убара не была свободной женщиной со всеми вытекающими из этого последствиями?

— Есть тысячи мелочей и нюансов, которые известны любому уроженцу Гора, и о которых варвары не осведомлены, — сказала наставница.

— К тому же, — добавила вторая, — гореанский, преподаваемый варваркам, зачастую тонко отличается от того, на котором говорят гореане по рождению, например, в произношении определённых слов.

— А меня Вы тоже учили такому гореанскому, отличающемуся от правильного? — поинтересовалась я.

— Любопытство, — усмехнулась она, — не подобает кейджере.

— Да, Госпожа, — вздохнула я.

— Жаль, конечно, что нам не дали побольше времени на твоё обучение, — сказала наставница.

— Госпожа? — не поняла я.

— Состояние рынка меняется, — развела она руками, — приходят новые заказы. То, что пользовалось спросом вчера, сегодня не представляет особого интереса, но, возможно, завтра, снова войдёт в моду.

— Я не понимаю, — прошептала я.

— Ты ведь девственница, не так ли? — уточнила вторая.

— Да, Госпожа, — подтвердила я.

— Не похожа Ты на девственницу, — усмехнулась она.

— Большинство не похоже, — пожала плечами первая наставница.

— Это точно, — поддержала вторая.

— Тебя, разумеется, в известность не ставили, — продолжила первая, — но господа за тобой наблюдали.

— Да, Госпожа, — отозвалась я.

Я не знала этого, но основания подозревать это у меня, конечно, были, причем, весьма веские. Могли ли они оставить меня без внимания, имея в виду какие-то свои цели, особенно после той слежки за мной, которую они организовали на Земле?

— Ты много можешь достичь с помощью своей привлекательности, — заметила наставница.

— Я не понимаю, Госпожа, — вздохнула я. — Разве я не красива?

— Ещё никто не озаботился тем, чтобы разжечь её рабские огни, — сказала её коллега.

— Видишь ли, быть красивой и быть привлекательной, это не всегда одно и то же, — пояснила первая наставница. — Некоторые чрезвычайно красивые женщины не привлекательны, а некоторые чрезвычайно привлекательные женщины не могут похвастаться особой красотой.

— Но я привлекательна, разве нет? — спросила я.

— А тебе хотелось бы быть привлекательной? — поинтересовалась она.

— А разве не все женщины хотят быть таковыми? — удивилась я.

Я знала, что даже холодные женщины, и женщины, утверждавшие, что они ненавидели мужчин, хотели бы быть найденными ими привлекательными, хотя бы для того чтобы помучить последних, или добиться своих собственных целей.

— Конечно, — согласилась наставница.

— Но разве я не привлекательна? — настаивала я.

— Ты привлекательна, спору нет, — заверила меня она. — В противном случае, на тебе не оказалось бы твоего ошейника. Но твои владельцы чувствуют, что пока текущая твоя привлекательность не выходит за рамки твоей красоты.

Я по-прежнему стояла на коленях, уткнувшись головой в пол. Разрешения выпрямиться мне не давали.

— Несомненно, со временем, это произойдёт, — заверила меня наставница. — По крайней мере, мы на это очень надеемся. Ты — однозначно родилась рабыней, и в конечном итоге Ты должна стать изысканно желанной рабыней.

— Её рабские огни ещё даже не начинали разжигать, — снова напомнила вторая наставница.

— Встань на колени прямо, — велела мне первая наставница.

Я с благодарностью выпрямилась.

— Живот втянуть, плечи назад, голову выше, — скомандовала она.

Я подчинилась, но мои колени оставались плотно сжатыми. Смотрела я прямо перед собой.

— Что Вы делаете, Госпожа? — удивлённо спросила я.

— Убираю белую ленту, — ответила женщина.

— Госпожа? — ещё больше удивилась я.

Наставницы стояли вокруг и оценивающе разглядывали меня.

— Что вы думаете? — осведомилась первая из наставниц у остальных.

— Смазливая, — прокомментировала её коллега.

— Лучше чем кувшинная девка, или девка чайника-и-циновки, — хмыкнула другая.

— Сойдёт для тарнстера или фургонера, — усмехнулась вторая.

— Если цена будет приемлемой, — добавила третья.

— Расставь колени, Аллисон, — приказала первая наставница.

— Зачем же, Госпожа! — воскликнула я.

— А ну, живо, — прикрикнула она.

Я чувствовала себя чрезвычайно уязвимой и, что странно, тонко воспламенённой.

«Как вышло, что я, бывшая Аллисон Эштон-Бейкер, вынуждена стоять в такой позе? — спрашивала я себя. — Какого вида должна быть рабыня, чтобы стоять на коленях в такой позе?».

И я боялась, что знала ответ на этот вопрос.

Первая из наставниц, снявшая белую ленту с моего ошейника, сходила в угол комнаты, порылась в сундуке и снова приблизилась ко мне.

— Не дёргайся, Аллисон, — предупредила она, и тут я увидела, что в руке у неё была другая лента, красная.

— Но я же не красный шёлк! — воскликнула я. — Я не красный шёлк!

— Не дёргайся, — повторила женщина.

— Да, Госпожа, — прошептала я, рабыня, получившая команду.

Я более чем полностью отдавала себе отчёт относительно той позы, в которую я была поставлена. Безусловно, это мне не подходило совершенно. Это должно было быть какой-то чудовищной ошибкой.

Я была с Земли!

Странно, как ты, когда ты рабыня, замечаешь каждую мелочь, ворс ковра под спиной, шероховатость камня под коленями. Твоё тело словно живёт своей жизнью.

Я со страхом смотрела на наставницу, пока та просовывала сложенную вдвое ленту, не шёлковую, а окрашенную в красный цвет реповую, под моим ошейником. Затем она пропустила свободные концы через получившуюся петлю и рывком затянула ленту на ошейнике. Я почувствовала лёгкое давление сзади на мою шею.

— Вот так, — сказала наставница и поднялась на ноги.

Она и остальные отступили на несколько шагов, снова принялись рассматривать меня.

— Ну и что Вы думаете? — поинтересовалась первая наставница. — Как по-вашему, понравится ли она мужчинам? Останутся ли они ею довольны?

— У неё может получиться, — кивнула вторая.

— Рано или поздно, — добавила третья.

Я их не понимала. Разве я не была одной из самых красивых девушек в нашем женском сообществе, в сообществе, признанных в институтском городке красавиц? Конечно, я не испытывала недостатка во внимании молодых людей. Не было недели, чтобы я не получила нескольких приглашений посетить пикник, разделить обед или ужин. Мне оставалось только выбрать среди этих предложений те немногие, которые я сочла бы подходящими, то есть те, которые в конечном итоге могли бы принести мне пользу, послужить к моему преимуществу. Я принимала приглашения только от молодых людей с соответствующим положением в обществе, представлявшими ценность или интерес с точки зрения карьеры, молодых людей, чьё происхождение и активы превышали мои собственные. Странно, но хотя я и притворялась заинтересовавшейся ими, смеялась над их шутками и всё такое, они редко присылали мне второе приглашение. Я не могла понять этого. Неужели они не понимали моего класса, той чести, которую я им оказывала, того, как им повезло, что я разрешала им разделить со мной компанию, путь и ненадолго? Я нисколько не сомневалась, что нашлось бы много тех, кто был бы рад, предоставь я им такую возможность. Какими они были неблагодарными и глупыми они были, какими дураками они оказались!

— Держи колени расставленными, рабыня! — прикрикнула на меня первая из наставниц.

— Да, Госпожа, — прошептала я.

— Шире, — бросила вторая.

— Да, Госпожа, — вздохнула я, подумав, что, по крайней мере, в комнате не присутствовало никого из мужчин.

Что они подумали бы, увидь меня в такой позе? Впрочем, разве я не знала этого? Разве для кого-то не было бы ясно, чем я была и для чего я была нужна?

Насколько уязвимой становится женщина, находясь в такой позе!

Кроме того, я чувствовала себя крайне неловко. Моё тело непроизвольно дёрнулось.

— Успокойся, — сказала мне наставница.

— Похоже, она разогревается, — заметила вторая.

— Госпожа? — не поняла я.

— Маленький пирожок, ещё немного и будет готов, — усмехнулась третья.

— Подожди, это она ещё не знает, что такое прикосновение мужчины, — хихикнула вторая.

— Да она и так уже готова, — сказала третья. — Ну, почти готова.

— Я не понимаю, — прошептала я.

— У неё хорошие рабские формы, — похвалила вторая.

— Формы что надо, — согласилась третья. — Формы рабыни, которая нагреется с пол касания.

— Госпожа, — позвала я.

— Что? — откликнулась первая наставница, повязавшая ленточку на мой ошейник.

— Кажется, Госпожа ошиблась, — сказала я. — Я не красный шёлк.

— Кто это говорит? — спросила она.

— Аллисон, — ответила я, чувствуя, как на мои глаза наворачиваются слёзы. — Рабыня говорит.

— И что она собирается сказать? — уточнила женщина.

— Она хотела сказать, — прошептала я, — что она не красный шёлк. Что она — белый шёлк.

— Рабыня права, — поддержала меня вторая наставница.

— Верно, — кивнула та, которая повязала ленту.

— Пожалуйста, Госпожа, тогда замените её белой, — попросила я.

— Она уже испачкалась и пропиталась потом, — пояснила первая наставница. — Уверена, Ты не хочешь носить такую ленту на своём ошейнике.

— Тогда, возможно, у вас есть другая лента, — предположила я.

— У тебя уже есть другая лента, — пожала она плечами.

— Белая лента, — напомнила я, — другая белая лента!

— Нет, — отрезала наставница.

— Ну тогда верните старую ленту, — попросила я. — Всё в порядке. Я не возражаю!

— Она перейдёт к другой девушке, — пояснила она. — К девушке белого шёлка.

— Но я тоже белый шёлк! — простонала я.

— Ты чего-то боишься? — осведомилась первая наставница.

— Мужчин, охранников, — ответила я. — Они ведь подумают, что я — красный шёлк!

— Рынок белого шёлка, — развела руками женщина, — в данный момент пошёл на спад.

— Я не понимаю, — прошептала я.

— Разве тебе не кажется, что Ты была белым шёлком уже достаточно долго? — спросил первая наставница.

— Госпожа? — вздрогнула я и тут же испуганно вскрикнула: — Ой!

Одним из наставниц, зайдя со спины, натянула мне на голову что-то практически непрозрачное, что-то вроде капюшона из ткани и кожи, и быстро затянула ремень и застегнула пряжку. В следующее мгновение я услышала щелчок закрытого замка, несомненно, соединившего два кольца.

— Спокойно, спокойно! — уговаривала меня первая наставница.

— Положение! — бросила другая, и я снова замерла на коленях, как и прежде, разве что теперь закрытая капюшоном.

— Надо ли её раздеть? — спросила третья.

— Мужчины сами с этим справятся, — усмехнулась вторая.

— Встань, Аллисон, — велела мне первая наставница, и я почувствовала её руку на моём плече.

Меня вывели из учебной комнаты и повернули налево. Через мгновение, я ощутила, что иду по гладким, отполированным множеством босых ног, плиткам коридора. Затем были два поворота, и мы остановились.

— Сюда, — сказала первая наставница.

Послышался звук открытой двери, и меня ввели внутрь какой-то комнаты. Сделав несколько шагов, мы остановились, и рука, державшая меня всё это время за плечо, исчезла.

Куда меня привели?

— Госпожа! — позвала я. — Госпожа!

Но услышала только удар позади себя. Дверь закрыли. Затем проскрежетал засов, задвинутый на место.

— Госпожа! — испуганно вскрикнула.

Я стояла в комнате, возможно, где-то в её центре, одна, закрытая капюшоном, испуганная и дезориентированная.

— Госпожа! Госпожа!

Я повернулась и, осторожно переставляя ноги, выставив руки перед собой, пробрела к двери, массивной, закрытой, запертой снаружи.

Я постучала в дверь, сначала тихонько, потом сильнее, потом крикнула, потом снова и снова, но, если кто-то слышал меня, он не ответил.

Я попытался стянуть капюшон с головы, но его явно сделали не для того, чтобы такая как я, могла бы избавиться от него самостоятельно.

Боясь упасть, я опустилась на четвереньки и поползала по комнате, решив исследовать тот маленький мир, в котором оказалась. Пол был застелен ковром. Вскоре я наткнулась на груду подушек и мехов, на ощупь показавшихся мне роскошными и богатыми. В нескольких местах я нашла цепи с кольцами для запястий и лодыжек. Наконец, доползя до одной из стен комнаты, я наткнулась на массивную, низкую, крепкую конструкцию, постепенно ощупав которую, определила, что это что-то вроде скамьи или эстакады, и в испуге попыталась избавиться от капюшона. Бесполезно, разумеется.

Я была в Комнате Белого шёлка!

«Разве тебе не кажется, что Ты была белым шёлком уже достаточно долго?» — вспомнился мне вопрос наставницы.

Я задрожала и услышала негромкий стон. Мой стон.

До меня, беспомощной и закрытой капюшоном, наконец-то дошло то, для чего меня сюда привели, что собирались сделать со мной.

Некоторое время, я лежала на мехах и подушках. Я предположила, что охранники, некоторые из них, возможно, те, кто приметил меня или заинтересовался мною, посетят эту комнату, когда им будет удобно, возможно, после окончания дежурства, когда их сменят их коллеги.

Трудно сказать, сколько времени я пролежала там в полном одиночестве.

В комнату периодически долетал звон, отбивавший то целый ан, то половину, сначала я их считала, но потом сбилась.

Наставницы не стали меня раздевать, но я не думала, что, когда сюда зайдут мужчины, туника задержится на мне надолго. Хотя, всё могло быть. Что может быть проще для мужчины, завернуть подол короткой туники на талию рабыни. Я задавалась вопросом, закончат ли они со мною по-быстрому?

Мои руки непроизвольно сжались, вцепившись в шёлковое покрывало. Наверное, в этот момент костяшки моих пальцев побелели от напряжения.

Но накрыть себя, спрятаться под покрывалом, я не осмеливалась.

Мужчин это могло бы не порадовать.

Наверняка, им бы захотелось рассмотреть мои ноги, лодыжки, руки и моё горло. Так что, я решила, что мне не стоит укрываться и вызывать их недовольство.

Я уже знала, что рабыня, если она ожидает господина, на кушетке, на рабской циновке или на мехах, обычно ждёт нагой, полностью открытой для своего владельца.

Конечно, на мне была туника, но это всё равно что быть уже наполовину голой.

Нет, мне не стоило прятаться под покрывалом.

«Сколько же времени меня заставят ждать?» — спрашивала я себя.

Внезапно я проснулась. Оказывается, я успела задремать. Из забытья меня выдернул звук открывавшейся двери.

Я уже знала, что говорить со мной они не будут. Я не должна знать, кем они были. Лучше всего это сделать именно так. А знание пусть останется для того господина, который сделает это.

Я поспешно поднялась на ноги.

Я чувствовала, что в комнате было несколько человек.

Должно быть, мужчины принесли с собой фонари или лампы. Я слышала, как они сначала несколько раз чиркнули своими зажигалками, а потом, судя по тихим звукам, расставили лампы по полкам и развешали на крюки под потолком. Я буквально кожей ощущала взгляды мужчин, блуждавшие по моему телу, ощупывавшие меня. Их молчание тяготило. Я предположила, что в комнате стоял полумрак. Принесённые ими фонари вряд ли давали много света.

— Господа? — позвала я, но мне, ожидаемо, никто не ответил.

Я напрягалась, почувствовав, как кто-то схватил меня за левую лодыжку. В следующий момент раздался щелчок, на моей щиколотке сомкнулся браслет. Лязгнула цепь, брошенная рядом со мной, соединявшая браслет с кольцом. Я заключила, что эта цепь была достаточно длинной. Мне было не понятно, почему они меня приковали. Возможно, я была рабыней, потому мужчины и сочли, что это будет правильно для меня. «Интересно, — задалась я вопросом, — наденут ли на меня второй анклет, и будут ли позже использованы браслеты для запястий?». Я предположила, что длина цепи вряд ли позволит мне достичь двери, которая теперь могла быть открыта. Я в ужасе подумала, а не могли ли другие мужчины, например охранники, проходя мимо, зайти сюда.

Мне было известно, что с немногими из свободных женщин обращались подобным образом. Возможно, здесь многое зависит от касты или города. Я ещё ни разу не сталкивалась с какой-либо из гореанских свободных женщин близко, тем не менее, время от времени, они появлялись в этом доме. В такие моменты, если мы оказывались рядом, мы должны были вставать на колени, принимать первое положение почтения, опуская голову к полу. Так что мои впечатления от встречи со свободными женщинами ограничивались еле слышимым топотом мягких комнатных туфель по каменному полу, да шелестом шелков. Мои познания о свободных женщина ограничивались намёками, да подслушанными сплетнями наставниц. Впрочем, этого было достаточно, чтобы заключить, что между рабынями и свободными женщинами особой приязни не наблюдалось.

Я чувствовала, что мужчины стояли вокруг меня. Я не знала, должна ли я опуститься на колени. А может мне следовало принять первое положение почтения? Встать на колени, опустить голову и руки к полу? Или правильнее было бы второе положение почтения, лечь на живот, положить ладони рядом с головой и быть готовой прижаться губами к ногам мужчины?

Как рабски я чувствовала себя, в этот момент ожидания.

Я задавалась вопросом, как здесь обращались со свободными женщинами, и обращаются ли, если можно так выразиться, вообще. Гореанские мужчины, насколько я знала, предпочитали рабынь. Это их путь.

Да, они предпочитают нас, рабынь.

Я чувствовала, что стала объектом тщательного изучения. Лампу или фонарь поднесли ко мне справа. Я смутно различала свет, проникавший под капюшон, чувствовала тепло на своём правом плече.

Я знала, что мужчинам нравилось смотреть на своих их рабынь. Они наслаждались каждым нюансом, каждым дюймом их тел.

За время нахождения в этом доме я успела привыкнуть к тому, что меня разглядывали охранники, открыто и оценивающе. Насколько отличалось это от Земли! Никаких скрытых, мимолётных, застенчивых, быстро отводимых взглядов. Нас рассматривали с невинностью и интересуем, с каким можно было бы осматривать животное, а в случае рабыни, животное, которое могло бы быть оценено с точки зрения обладания и нахождения у своего рабского кольца. Сначала меня, конечно, сильно пугала откровенность, открытость и длительность таких оценок, особенно если при этом мне приказывали повернуться или принять ту или иную позу, но я, разумеется, будучи рабыней, не осмеливалась жаловаться, выказывать недовольство или высказывать какие-либо возражения на подробное внимание или даже ощупывание. У меня не было никакого желания получить оплеуху или даже быть избитой. Это ведь была не Земля, на которой женщине могла бы быть направить целую батарею социального и юридического оружия против любого мужчины, оказавшегося столь неосторожным, что посмел бы смотреть на неё честно, открыто, откровенно и естественно.

Конечно, здесь меня можно было рассматривать так, поскольку, в этом мире, на Горе, я была рабыней, животным.

Я не была свободной женщиной, человеком, гражданином, обладателем Домашнего Камня. Я не была гордым существом с достоинством и статусом. Я не была видом женщины, к которой нужно было относиться с уважением, почтением и даже страхом, кому следовало оказывать множество почестей, приличествующих её положению. Я не могла носить вуаль, чтобы мужчины не могли рассмотреть мою красоту. Я не была завёрнута в длинные, декорированные складки одежд сокрытия, дабы линии моей фигуры не нарушили тонких канонов скромности, или даже больше того, не вызвали чьих-то неизбежных предположений. Я не была окружена договорами и формальностями. Я не была одной из тех, перед кем сильные мужчины должны были почтительно отступить в сторону, давая дорогу, той кого можно было бы носить в паланкине, для кого все пути были свободны, той, от кого ожидалось, по крайней мере, если она из высшей касты, что она будет говорить смело и даже резко, с надменным презрением и гордостью, той от кого ожидалось, что она будет держаться и двигаться с величественным презрением, подчёркивающим её могущество и власть. От своих наставниц я узнала, что такие женщины, разумеется, в основном представительницы высших каст, в своём высоком благородстве, в своём увлечении самими собой, обычно гордились своей сдержанностью, самообладанием и самоконтролем, своей свободой от многих человеческих слабостей, своим превосходством над многими из элементов, обычно свойственных женской природе. В частности многие полагали, что, будучи столь важными особами, они должны рассматривать себя выше множества предположительно низменных или базовых соображений. Соответственно, они зачастую соперничали между собой, пытаясь превзойти друг дружку в своей непроницаемости для наклонностей, обычно связываемых с более низкой, животной природой. Я пришла к выводу, что многие из них, особенно среди представительниц высших каст, считали себя выше секса, который, как они утверждали, был для них унизительным. Я предположила, что такой свободной женщине было бы довольно трудно, расценивать себя равной или даже превосходящей мужчин, когда она, будучи меньше, мягче и слабее, нашла бы себя, беспомощно стиснутой в объятиях такого монстра, став его, неспособной освободиться, пленницей. Когда бы её мягкость, беспощадно сжатая его твердостью, послужила бы радости от обладания и страсти для этого властолюбивого животного. Насколько несвободной она должна была бы почувствовать себя в этом случае, ощутив на своей шкуре, каково это могло бы быть, так удерживаться, так принадлежать и подчиняться? Как бы она смогла сопротивляться своему телу, своему характеру и склонностям, своим желаниям, эмоциям и чувствам, когда те предают её, когда они грозят разрушить её достоинство и личность. Так что, нет ничего удивительного в том, что, как говорят, среди свободных женщин принято сторониться порока похоти, и даже делать это яростно, как вещи возмутительной и позорной, недостойной свободной женщины. Рабыне, живущей в тебе, необходимо отказать, и если потребуется, со всей возможной истеричностью. Ведь признать её, это всё равно что признать свою пригодность для ошейника, что она уже в ошейнике, если можно так выразиться. Соответственно, когда приходит время соблюсти требования общества и исполнить наиболее смущающие, прискорбные аспекты товарищеских отношений, тех, которые имеют отношение к семье, родословной, союзу и так далее, уважающая себя свободная женщина должна будет вступить в плотский контакт, симулируя презрение, нежелание и покорность обстоятельствам, настаивая, по крайней мере, на том, чтобы столь печальное действо было как можно короче, имело место в полной темноте, предпочтительно одетыми и, конечно, под покрывалами. Безусловно, одно дело теория и заявления, совсем другое практика и реальность. Женщины из высших каст, несомненно, были подвержены тем же самым потребностям и побуждениям, что имели место у всех других женщин, и мне ещё предстояло узнать, что романы и свидания были среди них явлением нередким, и что многие свободные женщины, особенно самые чувствительные к требованиям своих кодексов, те, кто со всей щепетильностью относились к ожиданиям общества относительно их поведения, зачастую жили жизнью полной расстройств, одиночества и страданий, доверяя тайны своих потребностей только своим молчаливым, мокрым от слёз подушкам. С другой стороны, требования к женщинам низких каст куда менее строги, что вполне приличествует их более низкому статусу, так что такие женщины, имеют больше возможностей наслаждаться жизнью, открыто флиртовать и даже опускаться до сравнительной вульгарности и непристойности. В действительности, зачастую считается, что женщины низших каст, благодаря своей весёлости и слабостям, обычно склонны жить по-настоящему, и получать от жизни массу удовольствия, чего не скажешь об их сёстрах из более высоких, более благородных каст. Безусловно, многое зависит от каждой конкретной женщины, касты, города или иногда, насколько я понимаю, даже просто от района города или улицы, поскольку гореанский город, как множество других городов, часто представляет собой смесь субкультур. Я сталкивалась с чем-то подобным на Земле, и даже в нашем женском сообществе, в котором мы были склонны гордиться своим статусом, своим равнодушием и, в некотором смысле, своей холодностью. «Ни один мужчина никогда не сможет превратить меня во что-то подобное, — слышала я как-то от одной из своих сокурсниц, — в задыхающуюся, скулящую, извивающуюся, стонущую, просящую игрушку!». Я относилась к её словам серьёзно, пока по неосторожности не натолкнулась на неё в одной из спален общежития, поздно вечером во время какой-то вечеринки, голой, на коленях перед мужчиной, с его ремнём, обёрнутым вокруг её шеи и застёгнутым на пряжку, с руками, связанными за спиной её же чулками, склонившуюся, целующую его ноги, умоляющую ещё раз дотронуться до неё. Она обернулась, увидела меня, и слёзы брызнули из её глаз. Она была испугана. Она не ожидала, что её застанут в столь предосудительном положении. Я отвернулась. Странно, но я не чувствовала себя шокированной тем, что увидела. Скорее, спеша поскорее попасть на вечеринку, я обнаружила, что задаюсь вопросом, не лежит ли место женщины у ног мужчины, и что если и я, Аллисон, должна находиться у ног мужчины, у ног некого мужчины, или, возможно, любого из мужчин. На следующий день я заверила её, что я сохраню её секрет. Следующей весной она получила диплом о высшем образовании.

Я стояла, чуть дыша, замерев на месте, чувствую, что мужчины обступили меня.

Немного света от лампы проникало сквозь капюшон.

Есть шутка, что в свете лампы красива даже свободная женщина.

А я не была свободной женщиной. Я была той, кого отобрали для гореанского ошейника.

Я знала, что свободные женщины ненавидели таких как я.

И я знала, что мужчины предпочитали рабынь.

— Господа? — прошептала я, и не получив никакого ответа, продолжила: — Это — ошибка, Господа. Я не должна здесь находиться. Я — белый шёлк. Я — белый шёлк.

И в этот самый момент с меня сорвали тунику.

Глава 8

Спустя два дня после того, как я была, как говорится, открасношелкована, на меня снова надели капюшон. Нас, меня и ещё пять или шесть девушек, построили в колонну в коридоре, после чего приказали завести руки за спину и накинули на запястья наручники. Эти два дня, с того момента, как мой шёлк перекрасили в красный цвет, одеваться мне не разрешали. Однако ленту с моего ошейника убрали. Ничего удивительного, ведь любой, видя рабыню, предполагает, что её шёлк — красный. Кто-то, взяв меня за подбородок, поднял мне голову, а потом сдвинул вверх ошейник работоргового дома. Теперь на мне был новый ошейник, с замком, закрываемым на ключ. Этот ошейник очень отличался от того, который на меня надели изначально. Тот был тяжёлым, высоким и неудобным, фактически, толстой полосой железа, сомкнутой на моей шее ударом молота. Его сняли с меня в кузне дома на следующее утро после того, как меня сделали красным шёлком. Признаться, я была очень рада избавиться от этой тяжести. Новому аксессуару тоже было далеко до лёгкости и тонкости обычного ошейника, но всё же это был значительный шаг вперёд по сравнению с его широким и тяжёлым предшественником. Замена изначального ошейника предполагала, что моя продажа могла быть не за горами. И это предположение оказалось верным. По-видимому, одной из задач такого ошейника была поощрить девушку заниматься как можно лучше, чтобы поскорее оказаться на прилавке рынка или на сцене аукциона. Разве такой ошейник не мог бы оказать такое воздействие? Разве это не было одним из поводов как можно скорее, оставить работорговый дом за спиной? И всё же лично я боялась покидать это место, поскольку не знала того, что могло бы ожидать такую как я вне его стен, а здесь у меня были определенный комфорт и безопасность. Можно предположить, что девушку в промежутке между окончанием её обучения и её отбытием из дома вполне можно было бы оставить без ошейника. Всё же на ней клеймо, и она находится в месте, побег из которого невозможен в принципе, но, похоже, гореане смотрят на этот вопрос несколько иначе. Они уверены, что ошейник должен быть на кейджере всегда. Она должна сознавать себя окружённой им. Это помогает ей держать в памяти, что она — рабыня. Кроме того, кейджера быстрее приходит к пониманию того, что для неё уместно носить ошейник, что она принадлежит ему. Разве она, в конце концов, не рабыня? К тому же, без ошейника она могла бы чувствовать себя голой, неуверенной и напуганной. Вы только представьте себе, какие ужасные вещи могли бы произойти с нею, прими её кто-то за свободную женщину!

Затем я почувствовала, что на моей шее защёлкнули другой ошейник, судя по еле ощутимому весу цепи, всё же мы были женщинами, и в тяжёлых цепях необходимости не было, это был караванный ошейник. Только после этого ошейник дома был удалён.

— Что происходит, Господа? — спросила я, прикованная к каравану рабыня, неспособная увидеть что-либо сквозь капюшон.

Ответом на мой вопрос стало острое жало стрекала, обжёгшее моё правое плечо, и давшее мне понять, что я как и прежде должна сохранять молчание. Мне что, кто-то дал разрешение говорить? К тому же, не зря ведь говорят, что любопытство не подобает кейджере.

Потом прозвучала команда, и мы начали движение. Нас вели по коридорам и вверх по лестницам с одного этажа на другой. Путь занял несколько енов. Судя по звукам, мы прошли четверо дверей, а также двое массивных ворот, причём, когда мы миновали последние, я внезапно ощутила свежий воздух, ветер и тепло солнца, Тор-ту-Гора по-местному, на своём теле. Мы были вне дома!

— Уверена, Ты знаешь, что Ты здесь делаешь, — сказала мне как-то наставница.

— Госпожа? — не поняла я.

— Ты — рабыня, не так ли? — уточнила она.

— Да, Госпожа, — кивнула я.

— И только рабыня, — продолжила наставница, — и ничего больше?

— Да, Госпожа, — подтвердила я, — только рабыня.

— А что такое рабыня? — спросила она.

— Госпожа? — удивилась я её вопросу.

— Собственность, — ответила она за меня. — Имущество, товар.

— Да, Госпожа, — согласилась я.

— Итак, теперь тебе, конечно, должно быть понятно, что Ты здесь делаешь? — усмехнулась наставница.

— Я учусь, — пожала я плечами.

— Для чего? — не отставала от меня женщина.

— Для того чтобы я смогла удовлетворить своего владельца, — ответила я.

— Нам хотелось бы, чтобы Ты пережила свою первую ночь у его рабского кольца, — сказала она.

— Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы ублажить его, — пообещала я.

— Очень постараешься?

— Да, Госпожа!

— И ублажишь полностью, всеми возможными способами? — уточнила наставница.

— Я приложу к этому все свои способности, — заверила её я.

— Итак, что, в таком случае, Ты здесь делаешь? — вернулась она к своему вопросу.

— Госпожа? — снова не поняла я, к чему клонит моя собеседница.

— Ты — имущество, товар, — намекнула наставница.

— Да, я — товар и имущество, — признала я, ведь в конечном итоге именно так и обстояли дела, я теперь была именно этим.

— Итак, теперь до тебя дошло, что Ты здесь делаешь? — поинтересовалась она.

— Госпожа? — никак не могла я взять в толк, к чему она клонит.

— Ты проходишь предпродажную подготовку, — объяснила женщина.

Конечно, к этому времени я уже отлично сознавала себя рабыней. Впрочем, я ощущала это даже на Земле, а здесь на Горе это просто стало для меня ясно со всей очевидностью, лишив каких-либо сомнений. Здесь я могла хотеть быть рабыней, или не хотеть этого, но, в любом случае, это было всем, чем я была. Здесь моё желание ничего не стоило. Я могла хоть поцеловать кончики пальцев и прижимать их к своему ошейнику, хоть рыдать и биться в истерике, пытаясь сорвать его со своей шеи, он всё равно был на мне. И моё бедро было отмечено Кефом, самым распространённым на Горе рабским клеймом, отметиной, которая всем, кто мог её увидеть, показывала, чем я была, что я была кейджерой и только этим. Тем не менее, до этого момента я как-то не задумывалась о своей продаже, по крайней мере, не слишком активно.

И вот теперь, идя по улицам, видеть которых я не могла, голая, с закованным в наручники за спиной руками, не более чем бусинка, нанизанная на маленькое ожерелье работорговца, я со всей ясностью осознала, что впервые в моей жизни меня вели на рынок, на тот самый рынок, на котором меня продадут, продадут точно так же, как верра или корзину сулов.

Тем не менее, я была рада оказаться вне дома, рада ветру и солнечному свету, ласкавшим моё обнажённое тело.

Кто, спрашивала я себя, мог бы купить меня?

Скоро я буду кому-то принадлежать, стану собственностью какого-то рабовладельца.

— Жаль, — говорила мне одна из наставниц, — что нам не дали больше времени, чтобы обучить тебя как следует.

— Ты не лишена привлекательности, — сказала мне другая, — и Ты приложишь все усилия, чтобы мужчина был доволен, не так ли?

— Да, Госпожа, — заверила её я.

— Многие мужчины ничего не имеют против полуобученных девушек, — сообщила мне третья. — Во-первых, они дешевле, а во-вторых, их можно выдрессировать по своему вкусу.

— На подходе много других, — сказала первая, — кого нам предстоит готовить.

— Город пал, — пояснила вторая.

— Ты — варварка, Аллисон, — сказала вторая, — а варварки — способные ученицы, в конце концов, они уже — на рабыни три четверти, но те, кого вскоре доставят, будут гореанками, бывшими свободными женщинами.

— Я понимаю, — кивнула я.

— С каким наслаждением мы пройдёмся по ним своими стрекалами, — недобро усмехнулась первая.

— Уж мы научим их тому, что теперь они — рабыни, — хмыкнула третья.

Признаться, после всего того, что я слышала о них, мне было трудно вообразить таких женщин рабынями. Однако мне было известно и то, что крайне малое число рабынь на Горе были потомственными, по крайней мере, в том смысле, что они являлись продуктом рабских ферм. Подавляющее большинство гореанских рабынь в прошлом были свободными женщинами той или иной касты. К тому же, свободные женщины Гора, независимо от того, что могло бы ожидать от них общество, что ни говори, оставались женщинами, со всеми инстинктами, потребностями, желаниями и побуждениями, присущими человеческой женщине, со всеми сложными генетическими кодами, скрытыми в каждой клеточке их тел. Слышала я и не раз, как после ухода той или иной свободной женщины, посещавшей дом, возможно, с целью покупки рабыни-служанки или шёлкового раба, охранники обменивались замечания, размышляя о её предположительной стоимости на рынке. К счастью, наши высокие посетительницы, оставались в неведении о таких беседах. Похоже, судя по реакции охранников, права гореанская пословица относительно того, что под одеждами сокрытия, всегда можно найти рабыню, которой не хватает только ошейника.

— Рабыня, Аллисон, — прошептала я, — благодарит своих наставниц за то обучение, которое они ей дали.

Они поцеловали меня и вскоре после этого, в комнату вошёл один из охранников, державший в руке рабский капюшон.

Нас вели по улицам. Но в тот момент, закрытая капюшоном, я не знала, какая поразительная красота меня окружала. У меня не было никакого представления ни о том, что такое гореанский город, со всеми его зданиями, высокими башнями и изящными мостами, просторными галереями, роскошными колоннадами, ни о богатстве ярких красок всех возможных цветов и оттенков на одеждах прохожих, как женщин, так и мужчин. Конечно, в доме я узнала, что существует множество фасонов и цветов рабских туник, в образцах которых меня заставляли позировать перед зеркалами, но обычно каждая из них была однотонной. И, в конце концов, это были рабские туники. Домашние туники, кстати, те, которые мы носили в доме повседневно, были довольно однообразными, обычно, коричневыми или серыми. Такие вещи подвержены влияниям моды, причём, это касается как одежды для свободных, так и того, что предназначено для рабынь, в плане расцветок, фасона, материала, разрезов, оформления кромок и так далее. Однако, как и когда менялась мода, и почему она менялась, мне лично было не ясно. Несомненно, были некие законодатели моды, скажем, высокопоставленные чиновники, богатые Торговцы, Актеры, Певцы и Поэты, определенные женщины из благородных семей и высших каст или кто-то ещё. Но почему принимался, пусть и мимолётно, именно этот их выбор, а не какой-либо другой? Возможно, к этому имели некоторое отношение высокие, состоятельные, более успешные или влиятельные члены касты Портных, распространявшие свои идеи относительно того, как надо одеваться, где с намёком, где как бы случайно оброненным словом, где плакатом, вывешенным на бульваре, и так далее. Несомненно, каждый раз, когда мода менялась, по крайней мере, высокие Портные, владельцы передовых домов одежды получали хорошие прибыли, продавая больше предметов своего труда. Я имею в виду тех, кто подходил к моде с рассудительностью, тех, кто был заинтересован в том, чтобы не отставать от времени, но воздерживался от того, чтобы выглядеть жалко или стать посмешищем из-за того или иного стиля или фасона. Что касается рабских туник, к примеру, были несколько лет когда в моду вошли белые туники с чёрной, обычно диагональной полосой. И, разумеется, если хозяева и хозяйки так беспокоились о том, во что одеты их кейджеры, сколь бы простыми и короткими, откровенными и унизительными не были бы их предметы одежды, то можно себе представить, насколько они обеспокоены своим собственным одеянием. Особенно это касалось представителей и представительниц высших каст.

Караванная цепь предназначалась для девушек, соответственно, была довольно лёгкой. Тем не менее, она превосходно справлялась с удерживанием нас, своих прекрасных пленниц, скованных за шеи, в надёжном заключении. В этих вопросах, кстати, лёгкость — довольно обычное дело. Те средства, что используются на Горе для удержания кейджер под контролем, обычно не тяжелы. При этом они, конечно, достаточно прочны, по крайней мере, их прочность достаточна, чтобы превысить силу женщин. Кроме того, они обычно, изящны и даже красивы, поскольку разработаны специально, чтобы подчеркнуть и увеличить красоту их узницы, бросая её полностью во власть свободного человека. В конце концов, она — рабыня. Фактически обычное назначение таких аксессуаров состоит не только в том, чтобы просто удерживать свою прекрасную пленницу, но и прояснить любому наблюдателю, случайному или неслучайному, что она бессильна, уязвима, беззащитна и беспомощна, соответственно, не только, чтобы ограничить её свободу, но и выставить её напоказ, или как говорят в случае рабыни, поскольку она — товар, продемонстрировать её. Например, рабские наручники, надетые на наши запястья и так надёжно удерживавшие наши руки за спиной, делая нас совершенно беспомощными, выглядели очень привлекательно. Их можно было бы принять за украшения или аксессуары, если бы не бескомпромиссные металлические звенья, их соединявшие.

Иногда я спрашивала себя, не задаются ли свободные женщины вопросом, каково это, оказаться в таких «украшениях», в таких «аксессуарах», раздетыми и беспомощными.

Понимали ли они, насколько могли бы быть в них красивы? Возможно, что где-то уже раскалили для них железо, и сняли с крюка подходящий ошейник.

Руки девушкам, кстати, чаще всего сковывают именно за спиной, тем самым делая их ещё более беспомощными. Кроме того, очевидно, что когда руки отведены назад, а плечи расправлены, красота девушки демонстрируется лучше всего, она более выставлена для взглядов и прикосновений. К тому же, если наручники удерживают её руки за спиной, она неспособна помешать или воспротивиться ласке, даже если ей, по неблагоразумию, вдруг захочется это сделать.

Я не знала, на какое место меня поставили в караване, за исключением того факта, что я не была ни первой, ни последней, поскольку я чувствовала вес караванных цепей, прикреплённых к ошейнику как спереди, так и сзади. Это был единственный ошейник, который я теперь носила. Когда меня приковывали к каравану, на моей голове уже был капюшон, так что я понятия не имела ни о точном количестве моих сестёр по цепи, ни об их расположении. Самую красивую девушку могут поставить как первой, так и последней. Иногда караван просто выстраивают по росту, и в этом случае первой идёт самая высокая девушка.

Интересно, что я, будучи скрытой под капюшоном, не испытывала особого смущения идя по улицам голой. Не будь на мне капюшона, боюсь, я бы была до ужаса смущена и пристыжена. Обнажённых рабынь иногда можно заметить на улицах, но это, как правило, либо девушки недавно порабощённые, либо за что-либо наказанные. Само собой, какую одежду носить рабыне, и носить ли вообще, решать будет её хозяин. Будет ли это скромная туника, откровенный камиск или вовсе рабская полоса, зависит от его вкуса и настроения. Девушка, недавно оказавшаяся в рабстве и посланная голой на улицу, превосходно информируется о своей неволе, так что очень скоро может оказаться у ног своего владельца, со всем возможным усердием стараясь улучшить своё поведение, лишь бы доказать, что ей уже можно предоставить хоть какую одежду, пусть даже это будет короткая, постыдная рабская туника, к которой она до настоящего времени относилась с таким презрением. Нам, как это уже говорилось, не позволена скромность, не больше, чем самке слина или тарскоматке, но мы пойдём на многое, да на всё что угодно, ради любого предмета одежды, хотя бы самого минимального. Насколько же глубоко мы находимся во власти наших владельцев!

Что интересно, благодаря тому, что я не видела ничего вокруг, меня не слишком беспокоил и факт того, что меня могли видеть другие. К тому же, я была не одна, остальные были столь же обнажёнными и беспомощными, как и я сама. В капюшоне и среди других, у меня прикрытие анонимности.

По моим ощущениям мы провели на улицах как минимум двадцать енов. За это время, даже притом, что нас вели в караване, мы должны были пройти не меньше пасанга. Насколько я могла сказать, за всё время нашего пути, не привлекли к себе особого внимания. Это намекало на то, что зрелища вроде каравана нагих рабынь не были чем-то непривычным на улицах. Возможно, это было столь же обычным делом, как вереница связанных верров, кайил или кого-то ещё. Работорговый дом, с которого началась моя жизнь на Горе, находился на улице Клейм, правда, как мне объяснили, это скорее был целый район или часть района, чем какая-то отдельно взятая улица. Безусловно, не все подобные заведения находились в этом районе или поблизости от него. Например, я слышала об одном, расположенном на улице Монет, что тоже, похоже, являлось скорее особым районом, чем просто улицей, на которой можно было найти дома занимавшиеся денежными делами, вроде земных банков. Мимоходом, я упомяну кое о чём интересном, по крайней мере, с точки зрения варварки. В вашем мире листки бумаги, даже с внушительными печатями на них, редко принимаются в качестве платёжного средства за фактические товары. Гореане в большинстве своём мыслят в единицах металла, меди, серебра и золота, чего-то ощутимого, твёрдого, что может быть обработано, разделено на части, подрезано и взвешено, или с точки зрения фактических товаров. Было бы опасно пытаться купить у гореанина слина или рабыню, сул или ларму, предложив ему что-то вроде листка бумаги. С другой стороны, векселя без труда обмениваются в различных монетных домах. Иногда средства целого города передавались из Джада в Ар, или из Ара в Джад, в виде листка бумаги, вшитого в кромку предмета одежды. Так что, даже здесь существуют способы передачи и обмена богатств, причём неоднократного, как в ту, так и в другую сторону, без перехода хоть одного бит-тарска от одного владельца к другому.

Меж тем наш путь продолжался. Разумеется, мы понятия не имели, куда именно нас вели, каково было место нашего назначения и что нас ждало в конце. Вот вы бы стали объяснять такие вещи слину или кайиле?

Но я отметила, что поверхность улиц становилась всё менее гладкой, менее полированной и более шершавой, если не сказать грубой. Не раз я чувствовала под ногами сырость или грязь. Похоже, в этой части города владельцы магазинов, заведений и просто жители менее скрупулезно относились к своему хозяйству. Следует понимать, что улицы гореанского города, мосты местного значения и так далее, являются ответственностью тех, кто живёт по соседству, а не города или государства, чьи обязанности зачастую сводятся главным образом к обороне, охранным функциям, как гражданской, так и муниципальной, и судейству. И хотя чеканка монет — это прерогатива города, но зачастую это может быть передано частным лицам. Например, золотой Тарн банкира Публия может цениться выше того, что вышел с монетного двора собственно Ара, или, по крайней мере, того, что был отчеканен в Аре во времена оккупации, когда некая особа по имени Талена украшала его трон. Благотворительность, забота о простолюдинах, о нуждающихся и тому подобные меры, является делом конфиденциальным, обычно проводимым по линии кланов или кастовых советов. Тот факт, что город или государство управляется мужчинами, причём вооружёнными, не может не пугать. Но вообще, гореане предпочитают, чтобы государство как можно меньше лезло в их дела. Город же, со своей стороны, владея собственностью, фермами, предприятиями и так далее, а так же собирая налоги, часто выступает в качестве спонсора таких мероприятий, как концерты, спектакли и спортивные соревнования, например, в борьбе, беге, стрельбе из лука, метании копья, скачкам, и даже в пении, драме, поэзии и танцах.

По пути я иногда слышала голоса мужчин и женщин. Разговоры. Торговлю. Какой-то торговец рекламировал продаваемые им тасты, местные кондитерские изделия, насаженные на палочку. Иногда, кстати, тастами называют рабынь.

Я слышала, как позвякивают звенья нашей цепи. Я чувствовала, как меня периодически подталкивали стрекалом, к счастью, выключенным.

По большому счёту, я понятия не имела, где я находилась, я имею в виду не только район, но даже город. Судя по размерам дома, в котором меня обучали, город был большим, по крайней мере, по гореанским меркам. Просто содержание такого дома, столь сложного и внушительного, предполагало наличие вокруг него большого города с существенной торговлей. Позже я узнала, что это был Ар. Даже будь я знакома с городом, чем я, конечно, похвастаться не могла, я была бы полностью дезориентирована, учитывая капюшон и множество изгибов и поворотов узких улиц. Разумеется, благодаря информации, втайне почерпнутой из запретных книг, я была уверена, что нахожусь на Горе. Я всё ещё была потрясена осознанием того, что этот мир существует на самом деле. И в нём я оказалась рабыней, голой, прикованной к каравану, ничего не видящей вокруг себя из-за капюшона натянутого мне на голову. Как такой мир мог существовать, и оставаться неизвестным, спрашивала я себя? А может, он вовсе и не был неизвестен? Не могло ли быть так, что он был очень даже известен определённым структурам, просто эта информация являлась тщательно охраняемой от широкой публики тайной, известной только правительству? Только ли желание Царствующих Жрецов, предполагаемых властителей этого мира, задавалась я вопросом, стояло за тем, что наличие их мира держалось в секрете? Не были ли гореанские истории предназначены, чтобы стать намёками на существование Гора, намёками на реальность этого мира, намёками, посредством которых пугающие факты, к принятию которых люди Земли в целом были не готовы, доводились до населения, до поры до времени, скрываясь под вуалью фантастики? А может те рукописи были каким-то образом доставлены на Землю контрабандой, против желания и без согласия Царствующих Жрецов? В конечном итоге я рискнула предположить, что существование таких рукописей не слишком беспокоило столь могущественную и таинственную организацию, коей, предположительно, были Царствующие Жрецы. Несомненно, они знали о них, но, по-видимому, не придавали этому факту особенного значения. Могла ли такая мелочь волновать их, далёких и погружённых в себя богов этого мира? Но теперь у меня, по крайней мере, больше не осталось сомнений в реальности Гора. Я чувствовала его подошвами своих босых ног. Я немного крутила голову, но увидеть что-либо сквозь капюшон не представлялось возможным. Я была беспомощна. Я попыталась вытянуть руки из браслетов, но те надёжно держали их за спиной. Я, бывшая Аллисон Эштон-Бейкер, некогда член престижного, богатого женского сообщества одного из самых эксклюзивных образовательных учреждений планеты Земля, некогда отпрыск высших сословий моего мира, теперь была рабыней на Горе, беспомощной, закованной в наручники и пристёгнутой к рабскому каравану!

— Ой! — вскрикнула я внезапно, поражённая прилетевшим откуда-то камнем.

— Кейджеры, кейджеры! — услышала я монотонный речитатив дразнивших нас детских голосов. — Кейджеры, кейджеры!

Маленькие камни, очевидно брошенные с расстояния не больше моего локтя, раз за разом жалили мою чувствительную кожу. И судя по волнению в караване, звону и рывкам цепи, крикам удивления и боли, я поняла, что была не единственной жертвой этой агрессии.

— Кейджеры, кейджеры! — дразнили нас пробегавшие теперь с каждой стороны от нас мальчишки.

Я снова закричала от боли, почувствовав обжигающе хлёсткий удар гибкой хворостиной, кустарным хлыстом какого-то подростка.

Я услышала свист таких же ударов орудий в других местах.

— Пожалуйста, не надо, Господа! — то и дело вскрикивали мои сёстры по каравану.

Сначала меня поразило, что они адресовали слово «Господа» к детям! Но уже в следующий момент до меня дошло, что эти дети, несомненно, были свободными людьми.

— Пожалуйста, пощадите, пожалуйста, будьте добры, Господа! — заплакала я, ещё дважды ужаленная хворостиной.

— А ну, отвалите, — прикрикнул один из охранников на наших юных мучителей. — Если так хочется избить рабыню, купите и избивайте свою собственную!

Ответом на его слова стал смех взрослых людей находившихся поблизости. Мы попытались идти быстрее, чтобы поскорее покинуть опасный участок.

— Не смотри на такие никчёмные, отвратительные вещи! — услышала я женский голос, возможно, обращённый к дочери, по-видимому, остановившейся, чтобы поглазеть на караван.

Наконец, дети отстали от нас, мы вернулись к прежнему темпу.

Моё тело всё ещё горело в тех местах, где на него упали удары хворостины.

Прежде чем от каравана отстегнули одну или больше его бусинок, нас дважды останавливали. Один раз, когда мимо нас проследовала колонна фургонов. Вероятно, в них перевозили какие-то товары. Нас отвели в сторону и прижали к стене слева от нас. Такие фургоны обычно управляются возницами с облучка или подростками, идущими с палками рядом с тягловым животным. В лучших районах города движение подобных фургонов разрешено только по ночам, когда они не мешают прохожим. Я слышала скрипение колес, стук их окованных железом ободов по камням, и странное то ли хрюканье, то ли фырканье, неких, очевидно крупных, животных. Это были тягловые тарларионы, как я теперь знаю, но в тот момент, мне ещё не доводилось видеть таких животных. Большинство гореанских улиц довольно узки и извилисты. Зато бульвары в городах Гора делают широкими и прямыми, а часто ещё и высаживают вдоль них деревья. Многие гореанские улицы, кстати, фактически не имеют устоявшихся названий, скажем, одну и ту же могут упомянуть как ту «где находится кузня Марка», и как ту «где сапожник Деций держит свой магазин» и так далее. Разумеется, те, кто живут на этих улицах, или же поблизости, понимают, о чём идёт речь. Но всем остальным остаётся только спрашивать путь, или платить за услуги проводника. Когда нас остановили во второй раз, нам приказали сдать в сторону, встать на колени и опустить головы да земли. Судя по всему, мимо проносили паланкин свободной женщины. Возможно, эта особа на мгновение раздвинула занавески, чтобы окинуть нас презрительно оценивающим взглядом.

— Встать, животные, — услышали мы, когда паланкин начал удаляться, и поднялись на ноги.

После этого мы шли ещё енов двадцать или около того.

В каком районе города мы могли быть? Откуда мне это знать.

Единственное в чём я была уверена, так это в том, что мы прошагали уже больше чем через один.

Моё знание гореанского уже достигло вполне достаточного уровня, чтобы улавливать некоторые различия в произношении. Местный говор, с его ошибками и грамматикой, вульгарными словечками и скороговоркой, проглатыванием окончаний, элизией и характерными словами-паразитами, несколько отличался от того, как говорили наставницы в работорговом доме, женщины умные и явно образованные, говорившие плавно и, насколько я могла определить, на почти классическом, отличном гореанском. Поговаривают, что власть Марленуса, самого Убара, в конечном итоге опиралась на низшие касты, представителей которых он всячески выделял и восхвалял. В конце концов, разве сила заключена не в массе? Кто ещё по одному его слову мог бы заполонить улицы, взяв в руки булыжники и дубины? Горе прежней свободной женщине из высшей касты, которая после порабощения попадает во власть до сего момента презираемых ею «простолюдинов». Что интересно, представители каждой из гореанских каст, расценивает свою касту равной или выше всех остальных. Соответственно, у каждого члена каждой касты, вероятно, есть причины для кастовой гордости. В некотором роде это, несомненно, способствует социальной стабильности, и, конечно, это имеет тенденцию делать среднестатистического гореанина довольным своей идентичностью, профессией, окружением, происхождением и так далее. Он уважает себя и всё что его окружает. Даже Крестьянам, которых обычно расценивают самой низшей из каст, свойственно не без гордости и оснований считать себя «волом, на которого опирается Домашний Камень». Очевидно, что бескастовое общество, в котором возвышение, богатство и успех зависят, предположительно, или на самом деле, от успешности, заслуг и свободной конкуренции, порождает огромное количество расстройств, ревности, зависти и вражды. В таком обществе большинство будет не в состоянии удовлетворить свои амбиции и почти неизбежно останется вдалеке от достижения, по крайней мере, самых высоких наград и почестей, которые могло бы даровать это общество. В открытом соревновании, на которое приглашены все желающие, будет только один победитель и много проигравших. А для проигравшего естественно винить в своей неудаче не самого себя, а направление, место старта, условия, судей, правила соревнований и даже вообще само существование соревнования.

Фактически, у свободных женщин высших и низших каст есть одна общая черта, надёжно объединяющая их в единое сообщество. Это — их презрение и ненависть к рабыням.

Каким странным находят они то, что мужчины предпочитают им рабынь, беспомощных, прекрасных, послушных, переполненных потребностями, отчаянно стремящихся понравиться!

Как такое возможно?

Но, кажется, что это всё-таки возможно.

Разве свободные мужчины не посещают аукционы, не прохаживаются вдоль демонстрационных клеток, разве они не прогуливаются к воротам, дабы засвидетельствовать прибывающие караваны, поглазеть на бывших свободных женщин других городов, ведомых голыми на местные рынки, разве они не хотят красивую шлюху в ошейнике, дрожащую у их рабского кольца, разве они не являются завсегдатаями пага-таверн, конечно, далеко не всегда заходя туда ради беседы или партии в каиссу. Как отвратительны рабыни, полагают свободные женщины. Как ужасно, хотеть принадлежать, хотеть принадлежать мужчине полностью, хотеть любить и служить ему, навсегда, смиренно и без сомнений, прилагая все свои силы и способности! А как ужасны мужчины, как необъяснимо то, что они предпочитают им, благородным, роскошным, гордым и свободным, пресмыкающуюся перед ними красотку в ошейнике, возможно, закованную в кандалы, отчаянно старающуюся ублажить их как самка. Что такого особенного в их испуганной, раболепствующей конкурентке с отмеченным бедром и окружённым железной полосой горлом, облизывающей и целующей ноги своего хозяина? Что может она, рабыня, животное, иметь или предложить, в чём она могла бы хотя бы начать конкурировать с расположением свободной женщины, настаивающей на своём достоинстве и ревниво отстаивающей свои права? Но почему же, между двумя предложенными им опциями, между благородной и презренной, между достойной и никчёмной, мужчины предпочитают второй вариант, презренную и никчёмную рабыню? Почему же они так рьяно желают взять на поводок и заковать в свои наручники рабыню, связать её по рукам и ногам, постановить на колени, надеть на неё свой ошейник? Почему они так истово торгуются, так отчаянно и опрометчиво стараются перебить цену соперника, лишь бы купить её? Почему они готовы драться, лишь бы обладать ими? Почему они готовы убивать за них?

Внезапная острая боль, вспыхнувшая в моём правом плече, выбила из меня отчаянный крик. Меня ударили. О, мне было знакомо это ощущение, я чувствовала подобную боль достаточно часто, когда вызвала недовольство у наставниц, или ошибалась с произношением, не так прислуживала, принимала неверную позу или так далее. Это не было результатом удара кустарного орудия какого-нибудь подростка, игрушки, имитации атрибута для наказаний, меня ударили фактическим устройством, а не его суррогатом, упругим, затянутым в кожу стрекалом, инструментом специально разработанный, чтобы повышать дисциплину и рвение рабыни. Большинство из нас в ужасе от плети, но, поверьте мне, нет ничего приятного в том, чтобы ощутить на своей коже корректирующий удар стрекала.

Мы пойдём на многое, чтобы наши владельцы остались нами довольны!

— Шлюхи! — услышала я сердитый голос женщины. — Шлюхи! Шлюхи!

А потом послышались звуки ударов и крики боли.

— Подёргайтесь от этого! — визжала женщина. — Попрыгайте от удовольствия от этого, грязные шлюхи!

— Пожалуйста, простите нас, Госпожа! — взмолилась одна из девушек в караване, но ответом на её просьбу, судя по звукам, стали ещё два или три удара.

Наставницы меня предупреждали, что больше всего мне следует бояться свободных женщин. Если одна из них обратилась к тебе, особенно если это сделано с явным недовольством, то будет разумно не только опуститься на колени, как перед мужчиной, дабы выяснить его интерес, намерения или пожелания, вдруг он захотел дать какое-нибудь указание или что-то в этом роде, но и склонить голову к её ногам, фактически, приняв первое положение почтения. И никоим образом, ни словом, ни тоном голоса, ни действием, ни выражением лица не показать хотя бы минимального намёка на непочтительность. Малейшее предположение о наличии такого подтекста может привести к суровому и длительному наказанию. Женщина свободна, в то время как ты — рабыня.

— Тарскоматки! — вопила женщина. — Тарскоматки! Тарскоматки!

Снова засвистело стрекало, послышались звуки ударов и новые крики боли.

— Ой! — вскрикнула я сама от боли, вспыхнувшей в плече.

— Оставьте их в покое, — буркнул какой-то мужчина.

— Есть много чего получше, что можно было бы сделать с этими маленькими вуло, чем просто избивать их, — проворчал другой прохожий.

— Да, — взвизгнула женщина. — Уж кому как не вам знать об этом!

— Пощадите, Госпожа! — попросила одна из рабынь, почувствовав поддержку, но тут же вскрикнула от боли: — Ой!

Я благоразумно промолчала, буквально кожей ощутив, что кто-то остановился рядом со мной. И точно, какой-то товарищ справа от меня принялся напевать песенку о «Тастах».

— А ну заткнись! — рявкнула на него женщина.

— Деметрий скоро будет дома, — сказал кто-то из мужчин, успокаивающим тоном.

Похоже, его слова не возымели действия. Удары посыпались с новой силой. Досталось и мне тоже. Я съёжилась, наклонилась вперёд, насколько позволила натянувшаяся задняя цепь.

— Уводите караван, — посоветовал кто-то.

Послышался смех.

— А ну отдай мне моё стрекало! — возмущённо завизжала женщина. — Верни стрекало!

— Уводите уже свою цепь! — повторил тот же мужской голос.

— Пошли! — скомандовал тогда один из охранников, и мы, с благодарностью, продолжили движение.

— Отдай стрекало! — надрывалась женщина теперь позади нас.

Мы спешили, как могли, убраться как можно дальше от опасного места.

Мне вспомнился совет, данный мне одной из наставниц в доме двумя днями ранее.

— Будь красивой и желанной, — сказала она мне тогда. — Только мужчины могут защитить тебя.

— Приложи все силы, чтобы мужчины были тобою довольны, — добавила вторая. — Именно им Ты будешь принадлежать.

— Только они могут защитить тебя от женщин, — пояснила третья.

— Но только при условии, что Ты им понравишься, — уточнила вторая.

Признаться, меня пугало то, что я слышала о свободных женщинах. Для себя я решила, что постараюсь сделать всё возможное и невозможное, чтобы понравиться мужчинам, чтобы они оставались мною довольны. И я уже понимала, что это означало быть рабыней.

Вскоре караван остановили, и, судя по всему, кого-то от него отстегнули. После этого нас повели дальше. Потом была ещё одна остановка, и я поняла, что наше ожерелье лишилось ещё одной бусинки. Очевидно, нас доставляли по различным адресам. Возможно, плата за некоторых из девушек была внесена, ещё когда они проходили обучение в доме. Девушку, конечно, могут продать и напрямую, прямо в доме, но обычно при условии, что предлагаемая цена окажется выше той, которая могла бы ожидаться от её продажи с открытого аукциона. К тому же, такая продажа требует меньше усилий, формальностей и времени. Также иногда, когда требуется особая женщина, например, врагу или поклоннику, работорговцы могут организовать её захват и порабощение. За неё, разумеется, придётся заплатить вперёд заранее оговоренную и согласованную цену. С доставкой таких женщин больших трудностей не возникнет, ведь по улицам их ведут с капюшоном на голове. Богатые мужчины, для которых деньги интересны не сами по себе, а с точки зрения того, что на них можно приобрести, иногда покупая девушку внутри дома, переплачивают в три, а то и в четыре раза больше того, что она могла бы стоить на открытом рынке. Но я предположила, что большинство из нас в том караване, а возможно и все, доставлялись на местные рынки, некоторые из которых, не исключено, принадлежали самому работорговому дому.

По мере того, как девушек удаляли из каравана, их цепи вместе с караванными ошейниками и наручниками, прикрепляли к шеям и плечам остальных. Ближе к десятому ану, я предположила, судя по тому, сколько на меня навешали цепей и прочих атрибутов, что от всего каравана осталась я одна. Разумеется, ничего приятного в этом не было, но и не могу сказать, что это была непосильная ноша, поскольку цепь была довольно лёгкой, всё же она предназначалась для девушек. Мы, конечно, были совершенно беспомощны в таких узах, но мужчина или, по крайней мере, некоторые из мужчины, вероятно, были в состоянии разогнуть звенья таких цепей. Это, было одним из очевидных намёков, которые помогают женщине начать понимать, что она не мужчина. Различия между мужчинами и женщинами огромны, и на Горе это подчёркивается множеством тонких деталей. Соответственно одним подходяще быть господами, а другим — рабынями.

Наконец на моё плечо легла мужская рука, остановившая меня, и я почувствовала, как цепи, которые я несла на себе последнее время, начали сматывать с моего тела.

Не трудно было догадаться, что я прибыла к месту своего назначения, где бы оно ни находилось. Разумеется, я не задавала никаких вопросов. У меня не было ни малейшего желания получить ещё один удар. Разрешения говорить мне никто не давал.

Караван сопровождали два охранника, и теперь им, одному или обоим предстояло нести цепи и прочие аксессуары обратно в работорговый дом.

Изначально, будучи поставленной в строй в капюшоне, я не знала количества бусинок нанизанных на наше маленькое ожерелье, но сосчитав наши остановки, во время которых одну за другой удаляли с цепи, я выяснила, что нас было как минимум шестеро, включая и меня саму.

Наконец, я почувствовала, что с меня сняли караванный ошейник. Теперь на мне остались только капюшон и наручники, удерживавшие мои руки за спиной.

Рука мужчины снова легла на моё левое плечо.

— Здесь ступеньки, кейджера, — предупредил меня он и аккуратно, помогая мне с направлением, повёл меня по лестнице.

Я насчитала пять ступеней, прежде чем оказалась на круглой платформе, цементной, но покрытой ковром или плотной тканью. Затем меня повернули налево, и я услышала скрип петель. Передо мной открыли ворота. Позже я узнала, что это была решётка, набранная из толстых прутьев. Меня проводили внутрь, и тяжесть руки исчезла с моего плеча. Я остановилась. Своими босыми ногами я чувствовала шершавую цементную поверхность под собой. Затем меня освободили от наручников.

— Бумаги есть? — спросил чей-то голос.

— Вот, — ответил охранник, и я услышала шелест бумаг.

— Варварка, — прокомментировал первый голос.

— Да, — подтвердил охранник.

— Она хоть для чего-нибудь годится? — поинтересовался незнакомец.

— Понятия не имею, — ответил охранник. — Я её как рабыню не использовал.

— Вижу, что она — красный шёлк, — заметил мужчина, думаю, прочитав это в сопроводительных бумагах.

Какое права они имели знать это?

— Совсем недавно, — уточнил охранник.

— Хорошо, — сказал первый голос. — Нам здесь девственницы не нужны.

Вслед за его комментарием в нескольких футах от меня раздался женский смех.

В целом, я не могу сказать, что в Комнате Белого шелка со мной обошлись с какой-либо грубостью или жестокостью. Разумеется, они обработали меня так, что у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что я побывала в руках рабовладельцев, гореан, знающих, что такое владеть женщиной. Я не знаю, сколько было их, кто и сколько раз меня использовал как рабыню для своего удовольствия, всё же на мне был капюшон, а некоторые, наверняка, сделали это не по одному разу. И они делали это со мной различными способами. Всё время, пока они не закончили, я оставалась прикованной за ногу. Браслет с моей лодыжки, так же как и капюшон, были сняты с меня вызванными наставницами. Они же проводили меня к моему новому месту жительства, тесной железной клетке, в которой я провела ночь, и откуда меня забрали на следующее утро, снова надев капюшон и приковав к каравану. Подушки и меха в Комнате Белого шёлка оказались мягкими и глубокими. Время от времени мои запястья и лодыжки тяжелели от кандалов, возможно, мне хотели дать понимание беспомощности, сопровождающей жизнь рабыни. Трудно забыть те ощущения, которые вспыхивали во мне, когда мой живот прижимался к массивным прутьям рабской скамьи. В конце концов, когда я уже чувствовала себя наполовину пьяной, потерянной между смятением и недоверием, шокированной теми ощущениями, что затопили мой живот до почти полной потери способности осознавать себя собой, меня бросили на подушки и на какое-то время оставили в покое.

— Господа? — позвала я.

Закончили ли они со мной?

Я чувствовала, как свернувшаяся кровь на бедре стягивает кожу. Немного этой крови, моей девственной крови, которую можно пролить лишь однажды, взяли на палец и втиснули мне в рот, чтобы я могла попробовать её вкус.

— Господа? — прошептала я, задаваясь вопросом, были ли они всё ещё в комнате?

Внезапно чьи-то сильные руки опрокинули меня на спину. Моё тело утонуло в подушках, а голова свесилась вниз. Потом мужские ладони сомкнулись на моих лодыжках и развели мои ноги широко в стороны. Я оставила их там, где они были положены, предположив, что буду использована ещё раз, рутинно, бездумно, властно.

Я замерла в ожидании. Я уже давно сбилась со счёта, сколько раз это было сделано со мной.

И вдруг я почувствовала нежное, мягкое, влажное, ласковое прикосновение. Ошеломлённая, я вскрикнула и, насколько смогла, свела ноги. Моя рука, рефлекторно дёрнувшаяся вниз, зарылась в волосах мужчины.

— Ох, — тихонько вздохнула я.

Уверена, такую ласку никогда не подарили бы свободной женщине. Было бы постыдно и неуместно подвергать свободную женщину такому неуважению. Это могло бы вывернуть её наизнанку, забрать у самой себя, заставить просить об ошейнике. Это не для свободных женщин. Это пригодно только для рабынь.

— Пожалуйста, Господин, — прошептала я. — Ещё! О, да-а-а!

Я стонала, просила, шептала, вскрикивала, мои пальцы вцепились в его волосы.

По крайней мере, мелькнула у меня шальная мысль, он не приковал меня цепями, сделав совершенно беспомощной. Я боялась даже представить себе те эмоции, во всей их тонкости, разнообразии, длительности и природе, которые рабовладелец мог бы вызвать, возможно, небрежно и походя, в беспомощной рабыне, полностью зависящей от его милосердия.

Насколько беспомощной была бы она, прикованная таким образом, полностью в его власти!

Я боялась быть прикованной цепями. Я хотела, чтобы меня приковали цепями!

Сколькими же путями мужчина может завоевать женщину, подумалось мне, тут и цепи, и плеть со стрекалом, и просто команда встать на колени и прижаться губами к его ногам, и жест, не предусматривающий возражений, и бросок ей тряпки, пригодной только для рабыни, и приказ ей заняться своим делом, и властное использование её красоты, и доброе слово, и ласка!

— Ещё, ещё, ещё, Господин! — шёпотом умоляла я. — Да. Да-а, Господи-и-ин!

Теперь я хорошо знала, как я могла ответить, если бы они озаботились чем-то кроме рутинного вскрытия молодой рабыня, например, проявив чуть больше терпения, потратив чуть больше времени, оказав меньше милосердия. Что если бы они делали это издевательски медленно, читая мое тело, играя на нём как на цехаре или калике, выжимая из него ту музыку, какую они желали услышать? Смогла бы я хоть что-то противопоставить им, будучи той, кем я была, женщиной и рабыней? Доминирование состоит из тысячи методов, и рабыня вынуждена изучить тысячи вариантов подчинения и сдачи. Её могут схватить и использовать, в любом месте, в любое время и любым способом. Её могут грубо использовать и отпихнуть от себя, а могут подарить наслаждение, причём такое, какого не описать словами. Разве это не даёт ей понять, к её же восхищению, что она — рабыня? Её возбуждает то, что она такая, что она всего лишь рабыня, что её можно использовать подобным образом. И она знает, что, если хозяину того захочется, она может быть использована обстоятельно, длительно, в течение ана за раз. Хозяин может посвятить целые дни для развлечений с рабыней, занимая свой досуг доминированием над нею сотней способов. Она познакомится с повязкой на глаза и кляпом, с верёвками и шёлковыми шнурами, с наручниками и цепями. Она научится приносить плеть в зубах своему господину, ползя к нему на четвереньках. Она будет готовить для него, шить, стирать и убирать, а он будет наблюдать, как она исполняет эти непритязательные, пригодные только для рабынь поручения, пока не сочтёт, что пришло время подозвать её в свои объятия, чтобы она могла уделить внимание к своим самым прямым обязанностям, доставлению удовольствия и наслаждения своему владельцу. Она будет омывать его в ванной, а он может расчесать её волосы. Её одежда, если таковая ей будет предоставлена, зависит от его желания. Он может одеть её или раздеть, в зависимости от того, как она, с его точки зрения, будет смотреться лучше всего. Он беспокоится о внешности своей собственности. На прогулке, идя на его поводке, она должна выглядеть безупречно. Возможно, он озаботится обучением её игре на калике или танцам, тем танцам, которые подходят для такой как она, рабским танцам.

— Пожалуйста, ещё, Господин! — умоляла я.

Даже на Земле у меня порой возникал вопрос, не была ли я рабыней, законной рабыней, рабыней по своей природе? Какими глупыми теперь казались мне эти размышления, какими абстрактными и праздными! Теперь мне это было преподано ясно и однозначно, теперь у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что я, бывшая Аллисон Эштон-Бейкер — рабыня, причём не только по закону, хотя юридические кандалы могли быть надеты на меня абсолютно законно, но по справедливости, по моей природе! Я не только была рабыней, но для меня самой необходимо было быть рабыней!

— Господин? — позвала я, крутя головой, но, разумеется, ничего не смогла разглядеть сквозь капюшон, пропускавший лишь смутный намёк на свет лампы.

Я приподняла живот, трогательно, жалобно, бесстыдно.

— Господа? — снова прошептала я.

Но в комнате уже никого кроме меня не было.

Чуть позже пришли наставницы и, освободив меня от цепи на лодыжке, увели меня из комнаты. Они не задали мне ни единого вопроса, просто оставили меня наедине со своими мыслями.

И вот теперь я стояла на цементном полу того, что, как я предположила, могло быть местом содержания или некого вида клеткой. Мои руки были свободны, но капюшон по-прежнему оставался на мне. Помимо меня здесь были мужчины, как минимум двое, и несколько женщин.

Я попыталась стоять гордо. Меня огорчало то, как я вела себя последнее время, особенно в Комнате Белого шёлка.

Для себя я решила, что не могу позволить себе подобного поведения. Никогда больше не должна я вести себя, как могла бы вести себя рабыня.

Я не имею права снова позволять себе быть настолько пристыженной.

Мне было трудно поверить, что я просила, и о чём я просила. Какой позор! К счастью та ошибка осталась тайной дома. Я решила, что ни в коем случае не должна повторять подобную неосмотрительность.

Но даже в своём праведном самобичевании, которое я, уроженка Земли, считала за должное устроить, по крайней мере, себе самой, даже спрятавшись за ненадёжным занавесом этого решения, которое, как я полагала, должно встать между тем, чем я, предположительно, должна быть, и тем, чем я была на самом деле, мне вдруг показалось, что я слышу негромкий, едва уловимый шёпот, дразнящий и настойчивый: «Кейджера, кейджера». И тогда моя голова опустилась, а моя поза перестала быть такой гордой. И в тот же самый момент, воспоминания, то поднимаясь, то опадая, словно тёплая вязкая жидкость, алым водоворотом захлестнули меня, заставив почувствовать дикое смущение. Я ощутила явные признаки возбуждения, зарождавшиеся в моём животе. Но разве раньше мне не случалось ощущать приближение таких эмоций, причём задолго до того, как меня «переодели в красный шёлк»? Не могло ли это быть следствием босых ног, туники и ошейника, недвусмысленно дававших понять, что ты настолько унижена, что ты рабыня? Какие процессы происходили в моём теле? Как я могла так измениться? Что они сделали со мной? Я помнила руки охранников, тискавшие меня, такие сильные, и то, какой слабой чувствовала я себя в их объятиях. А ещё я помнила те завершающие, краткие ощущения, небрежно подаренные рабыне, столь неожиданные, неописуемые, потрясающие, непреодолимые, которые мне так хотелось продлить, о чём я так жалобно умоляла. Что-то внутри меня знало или подозревало о том, что такие эмоции могли быть не только сокровищем сами по себе, изысканным и трансформирующим меня, но были также и обещанием, намёком на нечто большее, нечто лежащее вне их границ, нечто сравнимое с взрывом или с рождением миров.

«Какое право имела я, присваивать прерогативы и гордость свободной женщины? — спросила я сама себя и самой же себе напомнила: — Рабыня себе не принадлежит. Она принадлежит её владельцу. У неё нет ничего, что она могла бы защищать, нет чести, которую можно было бы хранить, никакой субъектности, которую можно было бы стремиться сохранить изолированной и ненарушенной».

«Да, я не свободная женщина, — подумала я. — В некотором смысле я никогда ей и не была. Я не была свободной. И я не хотела быть свободной. Я была бы вполне удовлетворена тем, чтобы быть позорной рабыней. Это было тем, чем я была и хотела быть. В таком случае, есть ли смысл огорчаться из-за своего поведения в Комнате Белого шёлка? Может, следовало бы сожалеть только о том, что я, возможно, не была настолько приятна для мужчин, насколько могла бы и насколько им хотелось?»

Более того, я начала подозревать, чем я могла бы стать, была готова стать и даже хотела стать, в их руках. А хотела стать рабыней.

Капюшон сдёрнули с моей головы, и я, сделав глубокий вдох, зажмурилась, ослеплённая светом, резавшим глаза.

Мне сунули небольшой лоскут ткани, в который я тут же вцепилась.

Проморгавшись, прижимая ткань к себе, я принялась озираться.

Я находилась в камере, квадратной, относительно небольшой, приблизительно восемь на восемь футов, одна из стен которой, обращённая к улице была зарешечена. Пол камеры располагался фута на четыре выше уровня мостовой, так что оттуда, учитывая редкие прутья, можно было легко рассмотреть то, что находилось в камере. Слева от решётки, на том же самом уровне, что и пол камеры имелась круглая цементная платформа, застеленная потёртым грязным алым ковром. С улицы на цементную платформу можно было подняться по ступеням, несомненно, по тем самым, по которым меня проводил сюда охранник. Его, кстати, уже не было. Из клетки на платформу вёл короткий проход, попасть на который можно было через зарешеченную дверь.

В камере помимо меня находилось ещё шесть девушек, а у двери стоял крупный мужчина в одной набедренной повязке и разглядывал меня. Судя по всему, это был помощник работорговца.

Под его пристальным, оценивающим взглядом я ещё крепче сжала ткань.

Все девушки были одеты в короткие распашные туники, и у каждой имелось по короткой белой простыне. Некоторые кутались в неё, другие просто держали её под рукой.

То, что я прижимала к себе, оказалось такой же туникой и простынёй, как и у остальных.

— Какая же она глупая, — рассмеялась одна из них.

Признаться, я порядком растерялась, я просто не знала, что должна делать.

Мне отчаянно хотелось одеться. Теперь, когда с меня сняли капюшон, я внезапно со всей ясностью осознала свою наготу. Я застыла в растерянности и страдании. На мне в тот момент не было даже ошейника. Что если кому-то из людей снаружи придёт в голову заглянуть в клетку? Впрочем, у меня, конечно, имелась и другая отличительная отметина.

— Точно глупая, — поддержала её другая девушка.

— Так она же варварка, — заметила третья.

— Мне можно одеться, Господин? — наконец, выйдя из ступора, спросила я.

— Да, — буркнул мужчина и, отвернувшись, через мгновение оставил камеру, закрыв и заперев за собой дверь.

Несколько запоздало я вспомнила, что рабыня не может одеться не получив на это разрешения. В большинстве случаев у рабынь, конечно, есть постоянное разрешение на ношение одежды, но это разрешение может быть аннулировано владельцем в любой момент. Это в чём-то похоже на речь. Рабыня не должна говорить без разрешения, но многим дано постоянное разрешение говорить, которое, конечно, может быть отобрано в любое время. Для тех, кого могли бы заинтересовать такие вопросы, поясню, постоянное разрешение одеваться предоставляется чаще, чем постоянное разрешение говорить. Вероятно, найдётся не так много того, что могло бы глубже убедить женщину в её неволе, чем необходимость просить разрешение говорить. Бывает, постоянное разрешение говорить отменяется на несколько анов, или дней, или даже недель, чтобы она могла лучше осознать, как ей нужно это разрешение, и тот факт, что оно не обязательно будет предоставлено. Возможно, ей отчаянно хочется поговорить. «Могу ли я говорить, Господин?» — спрашивает она. «Нет», — сообщают ей, в очередной раз напоминая о её ошейнике и клейме.

Я выглянула через прутья решётки на улицу. Мужчины и женщины проходили мимо, некоторые задерживались у ларьков, заходили в магазины, расположенные на другой стороне улицы, но никто, казалось, не интересовался зарешеченной нишей в стене или её обитательницами.

Я торопливо и с благодарностью натянула короткую тунику и запахнула полы, придерживая их рукой. Мне вдруг пришло в голову, как просто этот предмет одежды мог быть распахнут и снят с меня. Затем я накинула на плечи и обернула вокруг себя простыню, край которой оказался на середине моих бёдер.

Вертикальные прутья были крепкими, установленными через шесть дюймов и укреплёнными через каждые десять хортов, или около того, горизонтальными узкими полосами. Такая решётка, пожалуй, удержала бы даже мужчин.

Это заставило меня почувствовать себя особенно беспомощной.

Я смотрела сквозь прутья наружу. Фактически, если не считать толстых прутьев, камера была открыта. Я прекрасно видела всё, что происходило на улице. И для меня было более чем очевидно, что снаружи будет столь же легко рассмотреть всё, что происходило внутри зарешеченной ниши. Любой прохожий на улице мог просто заглянуть внутрь и увидеть нас. Здесь просто негде было спрятаться. Мне внезапно вспомнились витрины земных магазинов, огромные окна, перед которым прохожие могли остановиться и небрежно поинтересоваться тем, что могло бы продаваться внутри.

Но здесь продавали меня и нескольких других!

Я повернулась и окинула взглядом остальных обитательниц камеры, остальной товар, других девушек, с которыми я оказалась в одной витрине. На всех были такие же, как и на мне, распашные туники. Четыре брюнетки и две блондинки, одна чуть темнее, вторая чуть светлее. Ни на одной из них не было ошейника. Но я нисколько не сомневалась, что все они были хорошо отмечены. Гореанские торговцы не пренебрегают такими деталями.

Под простынёй на мне была надета туника, хотя и, что называется, «рабски короткая», но весьма обычная. Сомневаюсь, что среднестатистическая девушка ожидала бы большего, если только она не была рабыней-служанкой какой-нибудь Леди.

Я подошла к решётке и, сжав прутья, выглянула наружу. Меня совсем не порадовало то, что я увидела. Это никак не могло быть каким-нибудь высоким рынком. С тем же успехом можно было бы быть прикованной цепью к рабской полке где-нибудь на улице!

Несомненно, это была какая-то ошибка.

Это был не тот рынок, на котором должны были бы продавать таких как я. Это точно не Курулеанский рынок, о котором я столько слышала, дворец торговли, украшенный статуями, резными фигурами, колоннами, фонтанами, гобеленами, с его удобными креслами для покупателей и выставочными клетками, прутья которых были серебряными, с его огромным, освещенным факелами залом, который мог вместить больше двух тысяч покупателей, с его большой центральной сценой, с высоты и достоинства которой не погнушались бы быть проданными даже отвергнутые дочери Убаров.

Я осмотрелась. Помощника работорговца нигде не было видно. Я должна была жаловаться. Я должна привлечь их внимание к допущенной ими ошибке.

Я уже подумывала о том, чтобы позвать помощника работорговца, но в последний момент воздержалась, решив, что лучше всё же этого не делать.

Что, если это никакая не ошибка?

Я была последней из всего каравана, доставленной к месту продажи. Это давало мне повод надеяться, что я была лучшей, оставленной напоследок. Но что если я оказалась последней, по причине того, что обо мне думали не как о лучшей, а как о худшей? Не могло ли случиться так, что другие расценивали меня менее красивой, менее желанной, чем я сама себя расценивала? А вдруг я действительно была не столь красива, не столь желанна, как я о себе думала? Конечно, меня считали одной из самых красивых девушек в нашем женском сообществе! Но при этом нас никогда не сравнивали с гореанскими рабынями. Я не знала своего места в караване, ни даже имело ли это место какое-либо значение. Я понятия не имела о качестве остальных девушек каравана, я просто их не видела из-за капюшона.

Тогда я присмотрелась к своим сёстрам по камере.

— Как они тебя назвали? — спросила одна из девушек, одна из брюнеток.

— Аллисон, — ответила я.

— Ты — варварка, — заявила другая брюнетка.

— Я с Земли, — поправила её я.

— А где эта Земля находится? — полюбопытствовала та.

— Это далеко, — вздохнула я.

— Варварки уродливы и глупы, — бросила та из блондинок, что потемнее.

— И вовсе я не уродливая и не глупая, — возразила я.

— Если она была уродливой и глупой, — заметила одна из брюнеток, — её не подвергли бы раскалённому железу, она не была бы здесь и не была кейджерой.

У говорившей был странный акцент, идентифицировать который я не смогла.

— У неё тощие ноги, — заявила другая темноволосая рабыня.

— С чего Ты взяла? — осадила её брюнетка с необычным акцентом. — Они у неё красивые и стройные. Как раз такие, какие нравятся большинству мужчин.

— Ну ладно, — не стала настаивать вторая брюнетка, — зато они хорошо выставлены напоказ.

— Верно, — согласилась девушка с акцентом, — и это отлично гармонирует с её ростом.

Вообще-то меня нельзя было назвать особенно рослой. Скорее мой рост был ближе к среднему. Та же Нора была выше меня, так же как и Джейн, кстати. Разве что Ева была немного пониже меня. Но я была рада услышать, что мои ноги могли бы понравиться мужчинам. Некоторых, несомненно, покупали именно с такими нюансами в памяти.

— Я не желаю, чтобы меня продавали вместе с варваркой, — проворчала та из блондинок, что посветлее. — Это оскорбительно.

— Да пусть меня лучше продадут вместе с варваркой, чем с тобой, предательница! — возмущённо бросила блондинка с более тёмными волосами.

— Я занимала высокое положение среди Торговцев! — заявила светлая блондинка.

— А теперь Ты сама стала товаром, и торговать будут тобой, — усмехнулась одна из брюнеток.

Из глаз светлой блондинки брызнули слёзы.

— И тебе повезло, что случилось именно это, — сказала вторая брюнетка. — Ты просто неправильно понимаешь изменения в политике. Ты думала, что Ар пал, и это необратимо. Ты предала свой Домашний Камень, ровно так же, как и Талена с Флавией. Ты встала на сторону оккупантов, поддержала их преступления, Ты договаривалась с врагами, льстила их офицерам, пировала и шутила, зарабатывала спекуляцией, наживаясь на голодающих, смущённых, запутанных, лишившихся лидера, подчинённых горожанах.

— Каждый должен был делать то, что может! Каждый сам принимал решение! — всхлипнула светлая блондинка.

— Ну конечно, откуда тебе было знать, что Марленус вернётся, — хмыкнула первая из брюнеток.

— Этого никто даже представить себе не мог, — заметила третья.

— Я не рабыня, — заплакала светлая блондинка. — Я — Леди Персинна из высоких Торговцев. Леди Персинна из Четырёх Башен!

Ответом ей стал издевательский смех первой и из брюнеток.

— Только послушайте этот клеймёный кусок рабского мяса! — смеялась она.

— Нет! — воскликнула бывшая Леди Персинна.

— Ты теперь только товар, имущество, шлюха, — бросила ей вторая брюнетка.

— Нет! Нет! — замотала головой бывшая Леди Персинна.

— И тебе ещё повезло быть таковой, — сказала тёмная блондинка. — Твоё имя было внесено в проскрипционные списки. Тебя должны были посадить на кол!

— Вероятно, тебе сохранили жизнь из-за твоей аппетитной задницы, — предположила третья брюнетка.

— Или же, — вступила в разговор четвёртая, — потому что кому-то очень хотелось увидеть тебя у его рабского кольца.

После этих слов, блондинка, когда-то бывшая Леди Персинной, заметно побледнела. Возможно, она знала кого-то, для кого такое предположение могло бы быть верным.

В тот момент я мало что понимала из их разговора, но позже многое для меня стало ясно. Как я теперь знаю, незадолго до моего появления на Горе, в этом городе вспыхнуло восстание, результатом которого стало изгнание оккупационных сил, состоявших из выходцев с островных убаратов Коса и Тироса, а также из их наёмников и, возможно, представителей других государств. Кажется, бывший Убар, человек по имени Марленус, длительно отсутствовавший в городе по причине изгнания или плена, вернулся и, сплотив горожан, после нескольких дней жестоких и кровавых уличных боёв, выбросил захватчиков. И даже, в тот момент, пока на улицах продолжались столкновения и лилась кровь, многие предатели, спекулянты и коллаборационисты, попавшие в проскрипционные списки, были схвачены разъярёнными горожанами и публично посажены на кол. Позже, когда захватчики бежали прочь, а жажда крови взбудораженного города в значительной мере поутихла, сумевших спрятаться и выжить в первые, самые кровавые дни спекулянтов, коллаборационистов и просто подозреваемых в сотрудничестве с врагом, бросали в подземные темницы, разбросанные всюду по городу. Многие, в конечном итоге закончили свою жизнь на кольях, но другим повезло больше, и их поработили. Мужчин ждали карьеры или галеры, а женщин отправили работорговые дома.

— Похоже, приближается десятый ан, — заметила первая брюнетка.

Я предположила, судя по коротким теням на улице, что так и было. Но какое значение мог иметь тот факт, что дело шло к полудню, к десятому ану?

Одна из девушек, брюнетка, подошла и, встав боком около решётки, принялась перебирать свои волосы. Я заметила, что она послала улыбку мужчине, который, казалось, едва заметил это и, не останавливаясь, прошёл мимо. Рабыня раздражённо вскинула голову, отпустила простыню, и та, соскользнув с плеч, легла вокруг её лодыжек. Ещё одна девушка встала рядом в первой. Она подняла руки над головой и взялась за прутья. Простыня пока лежала на её плечах. Она прижалась правой щекой к решётке. Другая девушка,

тоже брюнетка, переместилась поближе к первым двум и, сев на пол, подняла голову, откинулась назад, оперевшись на руки, и вытянула слегка согнутые в коленях ноги. Посидев так немного, она сменила позу и села, подтянув к груди плотно сжатые колени, обхватив их руками и, то и дело, бросая заинтересованные взгляды наружу. Её простыня лежала рядом с ней. Та из блондинок, чьи волосы были чуть темнее, растянулась на боку в нескольких футах от решётки и, приподнявшись на одном локте, принялась лениво наблюдать за улицей. Она выбрала такое место относительно положения других девушек, в котором разглядеть её сквозь прутья не составило бы большого труда. Казалось, что её не слишком интересовало то, что могло бы происходить по ту сторону решётки. Какое ей до этого дело? Её внимание выглядело в лучшем случае праздным. А я внезапно вспомнила, что эта поза мне знакома, меня учили принимать её. Она выглядит расслабленной, но обольстительной. У лежащей так женщины линия бедра соблазнительно приподнимается над талией, подчёркивая прелести её фигуры, привлекая внимания к многообещающим наслаждениям её лона.

Теперь у задней стены остались только я и две других девушки. Мы с брюнеткой, защищавшей меня, стояли на ногах, а светлая блондинка, красивая женщина, прежде бывшая Леди Персинной из высоких Торговцев, стояла на коленях по правую руку от меня. Я предположила, что кому-то доставит удовольствие заполучить её в свою собственность. Казалось, она пыталась сделаться маленькой и незаметной. Она явно была напугана. Впрочем, я боялась не меньше неё. Брюнетка, оставшаяся стоять рядом с нами, также выглядела испуганной.

Я заключила, что их испуг, как и поведение остальных, могли иметь какое-то отношение к приближению десятого ана.

— Только посмотрите на них, — прошептала прежняя Леди Персинна, сверкая глазами в сторону других, трёх брюнеток и тёмной блондинки, занявших позицию перед решёткой. — Полюбуйтесь на них! Видите этих омерзительных шлюх!

— Они просто рабыни, — пожала плечами брюнетка, оставшаяся рядом с нами.

— Мерзкие шлюхи! — прошипела прежняя Леди Персинна.

— Ты теперь такая же рабыня, как и они, — напомнила ей брюнетка.

— Нет! — взвилась блондинка. — Я свободна! Я — свободная женщина! Я — Леди Персинна из Четырёх Башен. Я из касты Торговцев.

— Если Ты хочешь получить хорошего владельца, — сказала брюнетка, — возможно, тебе бы тоже следовало постараться хорошо себя продемонстрировать, только делать это нужно тонко, разумеется.

— Нет, ни за что! — заявила блондинка.

— Но Ты сама не торопишься демонстрировать себя, — заявила я.

— Верно, — вздохнула брюнетка. — Я просто боюсь.

— Я тоже боюсь, — призналась я.

— Я не хочу быть товаром, — пояснила она.

— Так же как и я, — кивнула я.

Впрочем, чего ещё мы могли бы ожидать, будучи рабынями?

Мои чувства относительно моей неволи, в тот момент, как вы, возможно, предположили, были весьма двойственными. Я боялась быть рабыней. В конце концов, разве это не подразумевает под собой ужаса нахождения в собственности, принадлежать кому-то! И при этом я сознавала себя женщиной, которая должна быть собственностью, которая должна принадлежать! Я знала, что была рабыней, и что должна быть рабыней. Всё моё земное воспитание кричало мне, что я должна оплакивать свою судьбу, проклинать неволю, что я должна расценивать это как причину для полнейшего страдания и горя. Но в сердце-то я знала, что это было далеко не так. Я не могу, да и не хочу выступать от лица всех женщин, но я могу говорить за себя лично. И почему в таком случае я должна позволить другим говорить за меня, говорить мне, что я должна чувствовать, что я должна решать и кем я должна быть? Я была женщиной. Я хотела принадлежать мужчине, господину, полностью и безоговорочно, чтобы быть его в том самом полном смысле, в каком женщина может принадлежать мужчине, как его бесправная рабыня. Ни что меньше этого не смогло бы удовлетворить тайные потребности моего сердца. Но теперь, к моему ужасу, на этой планете, именно это со мною и было сделано. Я была рабыней! Я стала движимым имуществом рабовладельца, бесправным объектом его ошейника и цепей! Понимание этого было разрушительным и подавляющим. И я ничего не могла ни сделать, ни сказать, чтобы как-то изменить или облегчить такую мою судьбу. Это пугало меня, тревожило, ужасно, неописуемо, но, одновременно, чем дольше я, вместе с другими такими же, ждала за решёткой, тем больше наполнялась беспокойством и предчувствиями, свойственными рабыне, сознающей, что её очень скоро могут продать, и тем острее чувствовала непередаваемое словами волнение, охватывающее меня. Но даже это волнение, не могло заглушить моего страха! Здесь, на этой планете, я была всего лишь рабыней!

— Они не могут продать меня, они не могут продать меня, — причитала прежняя Леди Персинна.

— Ошибаешься, — бросила ей брюнетка.

— Твой акцент не похож на то, как говорят другие, — сказала я брюнетке.

— Просто я родом с Табора, это такой остров в Тассе, — пояснила она.

— Табор, это ведь барабан, — заметила я.

— Всё верно, — улыбнулась девушка, — форма острова напоминает барабан. Меня вместе с другими захватили в море пираты Порт-Кара, не больше чем в пяти пасангах от берега.

— Надо быть очень смелыми для этого, — предположила я.

— Они же из Порт-Кара, — пожала она плечами.

О Горе я пока знала немного, но о Порт-Каре кое-что слышала. Это место находился где-то далеко на северо-западе, там, где водные рукава дельты Воска впадают в Залив Тамбер. Южные стены города обрываются прямо в залив, сливающийся на западе с Тассой. Не из морских ли ворот Порт-Кара, галеры ужасного Боска выходили на просторы беспокойной Тассы, чтобы пенить её тёмные воды?

— По крайней мере, — вздохнула брюнетка, — меня не продали в Порт-Каре.

Говорят, что цепи рабынь в Порт-Каре самые тяжелые.

— Подозреваю, что за это время тебя продавали несколько раз, — предположила я.

— Да, — подтвердила она, — но от одного работорговца другому, а не так, как сейчас.

— Насколько я понимаю, девственниц здесь нет ни одной, — заметила я.

— Если только Леди Персинна, — хмыкнула брюнетка.

— Нет, — отозвалась светлая блондинка, с горечью в голосе. — Меня вскрыли сразу же, ещё в камере, где я лежала в темноте прикованная цепью.

— Со мной они тоже не стали церемониться и тратить время впустую, впрочем, как и со всеми остальными, — вздохнула брюнетка. — Первое, что они сделали, это разложили всех нас прямо на палубе пиратского корабля.

Меня от её слов бросило в дрожь.

— А что насчёт тебя? — осведомилась она.

— В работорговом доме, — ответила я, — совсем недавно, в комнате специально предназначенной для красношелковывания девственных рабынь.

— И как это было? — полюбопытствовала брюнетка, но, так и не дождавшись моего ответа, понимающе кивнула.

— Гляньте, — указала светлая блондинка, — животные собираются.

Я бросила взгляд наружу. Группа мужчин, человек пять, приблизилась к круглой цементной платформе, расположенной слева от нашей камеры.

Я заметила, что в глазах брюнетки блеснули слезы.

— Кому я буду принадлежать? — прочитала я по её губам.

Та из брюнеток, что сидела перед решёткой, опираясь подбородком на свои сжатые поднятые колени, теперь встала и вытянулась, закинув руки за голову и выгнув спину.

— Шлюха! — прошипела бывшая Леди Персинна.

Ещё пара мужчин присоединилась к тем, что стояли около платформы.

— До десятого ана осталось совсем немного, я уверена, — прошептала брюнетка, оставшаяся с нами у стены.

Девушка, стоявшая слева у решётки, раскидала волосы по плечам, а затем слегка прижалась всем телом к прутьям.

Это, как я предположила, должно было подчеркнуть её мягкость на фоне беспощадного железа, беспомощность её пленённой мягкости так волнующую мужчин. Она была пленённой женщиной, которую будут продавать. За время моего обучения, охранники не раз тем или иным способом заковывали меня в цепи, заставляя почувствовать себя крайне беспомощной. Было очевидно, что моя беспомощность возбуждала их. И я уверена, что они, гореане, понимали, что моя уязвимость, моя чрезвычайная беспомощность, возбуждала и меня саму. В конце концов, есть в этом мире господа, и есть рабыни.

Таким образом, перед решёткой собрались четыре рабыни, три брюнетки и тёмная блондинка. Трое стояли на ногах, и одна из брюнеток, сжимавшая маленькими кулачками прутья, на коленях.

А по ту сторону решетки уже скопилось около десятка мужчин. Кое-кто из них подошли вплотную. Они напомнили мне посетителей зоопарка, глазеющих на животных в клетках. Аналогия, конечно, не была полной, поскольку мы были выставлены на продажу. Пожалуй, лучшей аналогией была бы витрина магазина.

Вдруг один из мужчин просунул руку между прутьями и схватил брюнетку за лодыжку.

— Ой, — пискнула та, попытавшись отступить, но у неё ничего не получилось.

Захват мужчины был крепок. Наконец он, усмехнувшись, разжал пальцы.

— Сначала купите меня, Господин, — надула губы девушка.

Её слова были встречены смехом.

Они же флиртуют, сообразила я, все они. Но разве не было актом флирта, подумала я в следующее мгновение, даже в моём прежнем мире, выставление показ, намёки, подсказки, представление себя чем-то оживлённым, привлекательным, сверкающим, чем-то представляющим определённый интерес, чем-то стоящим изучения и приобретения, некого объекта желания? Я и сама частенько развлекалась такими играми, с намёками, поддразниванием, соблазнением, в общем, играми с чувствами мужчин, наслаждаясь ощущением власти моей красоты и её эффекта на них, тем, как это могло возбудить, смутить, взволновать и помучить их, а затем, утомившись от игры, ещё и получить удовольствие от обливания холодом, притворного удивления и негодования. Как я презирала мальчишек. Как приятно было заставлять их страдать. Но теперь я была рабыней, и вероятно буду принадлежать мужчине, тому, кто сможет получить от меня по простому щелчку пальцев всё, что могла бы дать испуганная послушная рабыня. Честно говоря, я отлично помню все случаи, когда именно я получала отказ. Как это было обидно! Они что, думали, что я была не достойна их, потому что они были богаче и знаменитее, или происходили из более знатных семей. Как я ненавидела их! Но с другой стороны, я не думала, что они были так уж неуязвимы перед моим очарованием, моей красотой и всем прочим. Я предположила, что теперь, если бы они вдруг увидели меня и нашли интересной, то могли бы купить меня и прятать от своих жён.

— Посмотрите на них! — скривилась бывшая Леди Персинна, кивая на девушек, сгрудившихся в передней части камеры. — Отвратительно! Омерзительно!

Это общеизвестная мудрость, чем выше цена, за которую тебя купят, тем больше вероятность, попасть к более богатому и обеспеченному владельцу, то есть оказаться в более крупном, лучше оборудованном, более богатом доме, где обязанности, вероятно, будут не столь тяжёлыми и исполнять их придётся реже. Соответственно, нам сразу было рекомендовано, проявить благоразумие и продемонстрировать себя во время своей собственной продажи настолько привлекательными, насколько это возможно. Можно много чего рассказать об этом процессе, например, часто торги устраивают ночью при свете факела, так что разобрать лица покупателей, за исключением тех, которые находятся в первых рядах, практически невозможно. Предмет торга зачастую слышит только предложения цены, прилетающие из темноты. Но кто именно предлагает цену? Может случиться так, что она увидит своего владельца, только когда с неё снимут капюшон в том доме, где ей предстоит жить.

Конечно, нет ничего нового или необычного, в том числе и на моей родной планете, в том, что девушки используют свою красоту для получения выгоды, для доступа на исключительные, желанные территориям, чтобы получить для себя преимущества в карьерном росте, чтобы добиться богатства, положения и так далее. Само собой, и я, и мои сёстры по женскому сообществу хорошо знали о таких вещах. И, разумеется, я, как и они, пыталась использовать свою красоту для этих целей, хотя, надо признать, без особого успеха. Если кому-то хотелось заполучить нашу красоту, ему следовало сначала заплатить нашу цену. А у нас не было никакого желания продавать себя задёшево. И нетрудно себе представить, какая ярость охватывала меня, когда мои реверансы, если можно так выразиться, бывали отклонены, или того хуже, оставлены без внимания. Неужели они были не в состоянии разглядеть ценности того, что я им предлагала? На Горе, конечно, к своему разочарованию, я поняла, что пользу из моей красоты, если таковая вообще имеется, буду извлекать не я, а другие. Что поделать, такова судьба тех, кто является товаром. Тем не менее, обычно красота рассматривается как преимущество, поскольку, как уже было отмечено, чем ты красивее и лучше сможешь себя подать на сцене торгов, тем более богатому владельцу ты можешь достаться, а это означает лучше дом, легче обязанности и так далее. Хотя, порой, какими бессмысленными оказываются эти благоразумные, корыстные соображения! Какая рабыня не надеется, что её купит сильный, красивый, властный, зрелый владелец, и не так важно богатый или бедный, лишь бы он хорошо знал, что с нею делать, и перед которым она будет хорошо сознавать себя той, кто она есть, в своём ошейнике? Разве не все мы ищем мужчину, перед которым ослабнут наши колени и нагреются наши бёдра, настоящего господина, перед которым понимаешь, что можешь быть только рабыней и не можешь даже помыслить быть чем-то большим? А что насчёт любящей рабыни и влюблённого владельца? Кто может понять таинственную химию, вовлеченную в таких случаях? Давайте предположим, что некий мужчина остановился, чтобы прицениться к женщинам, выставленным на продажу на рабской полке. Рабыни, закованные в цепи, разумеется, тут же встают на колени, держа головы покорно опущенными вниз. Кто может объяснить как получается, что он, поднимая им одной за другой головы за волосы, чтобы рассмотреть черты их лиц, вдруг поражённо замирает. Что такого особенного он увидел именно в этой конкретной рабыне, такой же покорной и закованной в цепи, как и её товарки? Чем она отличается от них? Она смотрит на него снизу вверх, и её глаза расширяются. Он видит перед собой, он держит за волосы ту рабыню, о которой мечтал всю жизнь, и она, сквозь слезы, внезапно навернувшиеся на глаза, видит хозяина из своих снов. Как она, не больше чем просто беспомощная, покорная, раздетая рабыня, и как он, не больше чем просто один из мужчин, один из потенциальных покупателей, одетый, свободный и сильный, смотрят друг на друга? Но, как бы то ни было, он нашёл свою любимую рабыню, и она, к своей радости, была найдена своим любимым господином. Кто может объяснить такие вещи? Возможно, он хранил ошейник именно для такой как она? Разумеется, девушка может попытаться заинтересовать покупателя, например, с соответствующим рвением произнести: «Купите меня, Господин», когда тот или иной товарищ осматривает выстроенный в шеренгу живой товар. Но, в конечном итоге, несмотря на все наши усилия и надежды, мы не покупатели, именно нам предстоит быть купленными. Именно за ними выбор, а не за нами.

— Ах! — выдохнула одна из рабынь в тот момент, когда раздался первый удар сигнального гонга.

Ещё несколько мужчин направились в нашу сторону. Вокруг круглой цементной платформы начала собираться толпа.

— Десятый ан! — прокомментировала тёмная блондинка.

Теней на улице практически не было. Тор-ту-Гор стоял в зените.

Прежняя Леди Персинна разрыдалась и спрятала лицо в ладонях. Мне показалось интересным, что такая как она, очевидно, женщина, прежде занимавшая некое значимое положение, оказалась среди нас. Я ещё плотнее закуталась в простыню, жалея, что та была такой короткой. Мои ноги оставались выставленными напоказ почти полностью. Может быть тем, что её поместили вместе с нами, они хотели унизить её ещё больше? Или кто-то оценил её красоту равной нашей и достойной только такой продажи? Но не мог ли кто-то, спрашивала я себя, заинтересоваться ею, проследить за нею, разузнать место и время её продажи? Я предположила, что вполне могли бы быть некие мужчины, заинтересованные в том, чтобы заполучить её в свои руки, причём не только по причинам её красоты и перспектив как рабыни, но, не исключено, и как своего врага, возможно, будучи униженным или разорённым ею в те времена, когда она была при власти. Я бы не исключала, что хватало мужчин, которыми она когда-то пренебрегла, походя оскорбила и даже не помнила об этом. Например, легко можно представить некого непритязательного клерка, некогда служившего у неё, на которого она смотрела свысока, с презрением, нагружала сверх меры работой, и который сэкономил кое-какие деньги, решив, что было бы приятно владеть ею, видеть прикованной цепью в ногах его кушетки ту, кто когда-то стояла несравнимо выше его как в социальном, так и в экономическом плане.

Вслед за первым послышался раскатистый звон второго и третьего ударов гонга.

Сквозь решётку я увидела, как раздетый до талии помощник работорговца, до сего момента находившийся где-то снаружи, направился к нам.

В большой гонг ударили ещё раз.

Этот звук прилетел с расстояния не меньше двух или трёх пасангов. Ему вторил звон других гонгов поменьше.

— Я даже не знаю, где мы находимся, — пожаловалась я девушке от Табора.

— Это район Метеллан, — просветила меня она.

— Я имела в виду, что даже не знаю какой это город, — пояснила я в страдании, тут же вспомнив, что любопытство не подобает кейджере.

— Ар, конечно, — сообщила мне брюнетка.

Признаться, я и сама это предполагала. Но почему мне не говорили этого в доме? Неужели так трудно было поделиться столь незначительной информацией с девушкой?

Ар, насколько я знала из прочитанного мною на Земле, являлся самым крупным городом северного полушария Гора. Это был центр многих торговых маршрутов. И я буду продана в Аре! Учитывая размеры города и множество его рынков, я предположила, что это был главный невольничий рынок планеты. Конечно, этот город должен быть самым удобным местом для продажи рабынь.

— А что представляет собой район Метеллан? — поинтересовалась я.

— Нашла у кого спрашивать, — фыркнула девушка. — Я ведь с Табора. Смотри по сторонам.

У меня вырвался непроизвольный стон.

Новый удар гонга прокатился по улице.

— Это довольно бедный район, — сказала она, — но далеко не самый худший. Есть много других, гораздо беднее, хуже и опаснее. Здесь не так много патрулей, но стражники сюда всё же заглядывают. Многие свободные женщины, устраивая свои свидания, выбирают для них именно этот район. Это, пожалуй, самое популярное место для подобных приключений. Вопросов здесь практически не задают. На чужаков мало кто обращает внимание, если вообще обращают.

Она, похоже, была информирована об окружающей действительности гораздо лучше меня. Возможно, её прежние владельцы были менее строги.

Ещё дважды прозвенел большой гонг. Мужчин вокруг круглой платформы прибавилось, теперь их было приблизительно два десятка, возможно, больше.

— Скоро нас выведут на сцену, — сказала девушка с Табора.

— Ты имеешь в виду ту круглую цементную платформу? — уточнила я.

— Конечно, — кивнула она. — Это ведь тебе не высокий рынок.

— Нас так низко оценили? — удивилась я.

— Спроси у работорговцев, — раздражённо буркнула брюнетка.

Очередной удар гонга ударил по нервам, и бывшая Леди Персинна залилась слезами.

Я заметила в толпе невысокого жилистого товарища с всклоченной бородой и в засаленных сине-жёлтых одеждах, двигавшегося в нашу сторону, вытирая рот грязным рукавом. В правой руке он держал предмет, с которым я уже успела хорошо познакомиться. Это был хлыст.

— Это именно он будет вести аукцион, — сказала брюнетка.

У меня не было причин не соглашаться с нею, ведь он носил цвета Работорговцев.

Коротышка, остановившись у подножия платформы, перекинулся парой фраз с помощником работорговца.

Я понятия не имела, был ли этот человек хозяином того маленького рынка, или владел нами, или же совмещал и то и другое одновременно. Сейчас-то я могу с определённой долей уверенности предполагать, что, скорее всего, я всё ещё принадлежала дому, который просто продавал меня посредством этого рынка, а невысокий мужчина мог быть просто профессиональным аукционистом, нанятым для данных конкретных торгов. Рискну предположить, что помимо своей платы, он мог бы получать своего рода комиссию с продажи, следовательно, был заинтересован в том, чтобы приложить все возможные усилия к тому, чтобы получить хорошую цену. По той же причине он не стал бы медлить со своим хлыстом, да и особо не медлил.

— Я не выйду на эту платформу, — решительно заявила Леди Персинна, размазывая слёзы по лицу.

— Выйдешь, — заверила её девушка с Табора, — никуда не денешься.

— Ни за что! — прошипела блондинка.

— Ты когда-нибудь испытывала удар рабской плети? — поинтересовалась девушка с Табора.

Бывшая Леди Персинна побледнела.

— Как только тебя позовут, Ты поспешишь на платформу, — продолжила брюнетка. — И Ты будешь улыбаться, позировать и выступать.

— Как рабыня? — со стоном спросила её оппонентка.

— Как любая другая рабыня, — подтвердила брюнетка.

— Нет, нет, — прошептала бывшая Леди Персинна.

Мне стало интересно, сколько за неё, стоящую на том алом ковре, постеленном на платформе, и правильно продемонстрированную, могли выручить. Я вспомнила, что на Земле было высказано предложение, что меня можно продать за что-то между сорока и шестьюдесятью. Разумеется, в тот момент я предположила, что речь шла о сорока — шестидесяти тысячах долларов. Теперь я предполагала, что подразумевалась сумма между сорока и шестьюдесятью золотыми монетами, или, учитывая этот рынок и тот факт, что я практически не обучена и стала рабыней совсем недавно, возможно, только между сорока и шестьюдесятью серебряными тарсками.

Звон гонга прилетел снова, и я про себя отметила, что это был девятый удар.

Дали бы за неё больше чем за меня? Я так не думала. Она была простой варваркой, отпрыском примитивной культуры, а я была цивилизованной женщиной Земли, из самых высших слоёв общества, молодой, красивой, образованной, умной, чувствительной, воспитанной, рафинированной, тем или иным необъяснимым образом оказавшейся на этой варварской планете, на которой мне было отказано в защите закона, и на которой мои права, столь привычные для меня на Земле, не только игнорировались, но их просто не существовало. В этом мире я была имуществом. Так что, закон здесь, во всей его власти и суровости, во всём его весе и величии, использовался бы не для меня, но против меня, например, чтобы выследить меня и возвратить хозяину.

— Я едва могу стоять, — простонала я. — Я едва в состоянии двигаться. Я вряд ли смогу показать себя, даже если очень захочу.

— Это низкий рынок, — сказала девушка с Табора. — Сомневаюсь, что от нас ожидают многого. Нам, скорее всего, придется только стоять и поворачиваться.

— По крайней мере, — вздохнула я, — у нас есть туники и простыни.

— Это только сейчас, — усмехнулась она.

— Только сейчас? — переспросила я.

— Да, — подтвердила рабыня.

— Гонг звонил, — вспомнила я, — это ведь был девятый удар, не так ли?

— Думаю, да, — кивнула брюнетка.

— А что если нас не купят? — полюбопытствовала я.

— Наших владельцев это не обрадует, — ответила она. — Девушку, которую не смогли продать, обычно ждёт плеть.

— Я поняла, — вздрогнула я, напуганная подобной перспективой.

— После такого, когда она в следующий раз окажется на рынке, она будет отчаянно стараться, чтобы её купили.

Меня внезапно буквально захлестнула волна понимания моей беспомощности. Я была полностью во власти других. Со мной могло быть сделано всё что угодно! Как могло случиться, что я, женщина Земли, оказалась здесь, на другой планете, с клеймом, выжженном на бедре, в клетке вместе с рабынями? И как могло случиться, что я, землянка, здесь, в этом чужом и чуждом мире, тоже оказалась рабыней, ровно настолько же, насколько и они?

— Я не хочу, чтобы меня продавали! — простонала я.

— Может, Ты хочешь освежить знакомство с плетью? — осведомилась брюнетка.

— Нет, нет! — покачала я головой.

— Тогда Ты должна хотеть быть проданной, — заключила она.

— Я боюсь, — призналась я.

— В этом нет ничего необычного, — пожала плечами девушка. — Ведь никто не может знать, кто тебя купит, перед кем тебе придётся стоять на коленях.

Ещё один гулкий металлический звон прилетел издалека.

Мне показалось, что каждая клеточка моего тела завибрировала в ответ на этот звон.

Я бросила испуганный взгляд сквозь прутья решётки.

«А ну успокойся, рабыня, — сказала я самой себе. — Ты же прекрасно знаешь, что именно здесь твоё место, здесь, в клетке, с отмеченным раскалённым железом бедром. Здесь тебе надлежит ожидать своей собственной продажи. Это правильно для тебя».

— Нет, нет, — прошептала я.

«Да, да, — подумала я. — Ведь Ты рабыня».

— Да, Госпожа, — шёпотом ответила я самой себе, — я — рабыня.

И в то же мгновение я, лучше чем когда-либо прежде, осознала себя, пусть я и была с Земли, рабыней, обычной рабыней.

Тогда я посмотрела на брюнетку и сказала:

— Возможно, кто-нибудь с Табора купит тебя и освободит.

— Похоже, Ты ещё очень плохо знакома с Гором, — покачала она головой.

— Разве он не освободил бы тебя? — удивилась я.

— Моё левое бедро отмечено клеймом рабыни, — вздохнула девушка.

— Ну и что в этом такого? — не поняла я.

— Да, очевидно, что о Горе Ты почти ничего не знаешь, — констатировала моя собеседница.

— Я, действительно, не понимаю, в чём проблема, — призналась я.

— Однажды я была свободной женщиной, — развела она руками. — Мужчины обожают держать бывших свободных женщин в качестве своих беспомощных рабынь.

— Но…, - попыталась я вставить слово.

— На мне клеймо, — напомнила брюнетка.

— И что? — спросила я.

— Даже моя собственная семья не освободила бы меня, — вздохнула девушка. — Они проследили бы, чтобы я, в моём позоре и деградации, была продана куда-нибудь подальше.

Поймав на себе мой недоверчивый взгляд, она добавила:

— Я заклеймена. А разве Ты нет?

— Да, — признала я, — я заклеймена.

— Вот и заруби себе это на носу, — посоветовала мне она, — Ты больше не та, кем была раньше.

Внезапно я осознала, что гонг больше не звенит.

Тем временем коротышка поднялся на поверхность цементной платформы и начал выкрикивать, обращаясь к прохожим:

— Благородные Господа, благородные Господа, благородные Господа, не проходите мимо, подходите сюда, собирайтесь вокруг!

Человек двадцать или около того уже столпились около платформы. Другие мужчины, услышав его призывы, начали подтягиваться к сцене со всех концов улицы.

— Сегодня, в этот прекрасный день, мы хотим представить для вашего внимания и удовольствия целых семь красоток!

Его слова были встречены смехом.

— Самые превосходные бусинки, снятые из самого прекрасного из ожерелий работорговца, причём каждая из них достойна центральной сцены Курулеанского рынка, каждая подойдет для Сада Удовольствий Убара, — объявил аукционист, чем вызвал ещё больше смеха.

— Кувшинные девки! — прокомментировал один из собравшихся.

— Неужели вы, точнее некоторые из вас, не нашли времени сегодня утром, чтобы присмотреться к этим красоткам и не прикинули своих предложений?

— Ну разумеется, — усмехнулся кто-то в толпе, — медный тарск за всю партию!

— Возможно, вы спросите, — не обращая внимания на реакцию собравшихся, продолжил аукционист, — как получилось, что такой товар, товар такого качества, мог быть выставлен здесь?

— Просто все остальные рынки от них отказались! — выкрикнул какой-то шутник.

— Это правда, благородные Господа, что наш скромный рынок, наряду с рабскими полками, известен своими выгодными сделками, — заявил аукционист, — и это ваша удача и наше удовольствие, служить вам как можно лучше. А может кто-то предпочёл бы платить больше за меньшее? Неужели кто-то из вас против того, чтобы заполучить изящную рабыню для удовольствий, аккуратную, отзывчивую и страстную по цене кувшинной девки или девки чайника-и-циновки? Те, кто знают толк в покупках, те знают, где следует покупать, как и то, что покупать надо именно здесь!

— Начинай уже! — послышался мужской крик.

— Эй, рабыни, — позвал аукционист, повернувшись к нам, — а ну, к решётке, улыбайтесь, прижимайтесь к прутьям, тяните руки к благородным господам. Так-то лучше. Разве вы, благородные Господа, не видите, насколько они готовы? Насколько они жаждут быть купленными вами?

Только я, девушка с Табора и бывшая Леди Персинна из касты Торговцев, стоявшая на коленах и трясущаяся от рыданий, оставались у задней стены камеры.

Тут я заметила, что помощник работорговца, стоявший снаружи на тротуаре, нахмурив брови, уставился на нас, и вздрогнула. Девушка с Табора, тоже поймав на себе его взгляд, тут же поспешила подойти к решётке и присоединиться к другим рабыням. Я отметила, что она выправила тело и подняла подбородок, и не могла не признать, что девушка была очень красива.

— Ну а теперь, вы, переполненные потребностями красотки, можете начинать умолять о том, чтобы вас купили, — сообщил девушкам аукционист.

— Купите меня, Господин, — запричитали те, обращаясь к собравшимся у платформы мужчинам.

Заметила я и то, что тёмная блондинка просунула обе руки сквозь прутья и, протянув их к красивому парню, стоявшему в первом ряду, жалобно протянула:

— Купите меня, Господин!

Парень улыбнулся.

— Я красивее, Господин! — перебила её одна из брюнеток.

— Нет я, — возмущённо воскликнула блондинка. — Я красивее, купите меня, Господин!

Приятно, наверное, предположила я, быть мужчиной, которого женщины умоляют ими владеть. Признаться, я и сама задалась вопросом, каково бы это могло быть, принадлежать ему. Одна из моих сокамерниц, я предположила, вполне могла это узнать. Возможно, даже я сама! Другие девушки у решётки тоже не отставали и предлагали себя тому или иному мужчине. Большинству, однако, как я предположила, вряд ли повезёт оказаться в собственности того особого выбранного ими рабовладельца. Скорее всего, они будут куплены теми, кто предложит за них наиболее высокую цену.

Что поделать, такова судьба рабынь.

То же самое ожидало и меня саму.

— Ну всё, хватит! — внезапно отрезал аукционист. — Теперь помалкивайте. Прочь от решётки! Отойдите к стене и там соберитесь в кучу. Попытайтесь прикрыться насколько это возможно! Оставаться там! Не разговаривать!

Испуганные до дрожи в коленях его окриком девушки поспешили сделать то, что им было приказано. Все мы теперь столпились в задней части камеры, максимально далеко, насколько это было возможно, от решётки. За исключением бывшей Леди Персинны, всё ещё остававшейся на коленях, возможно, просто неспособной подняться на ноги, все остальные стояли.

Теперь, благодаря решётке и расстоянию, нас было не так легко рассмотреть. Я предположила, что это было сигналом к началу торгов.

Помощник работорговца вошёл внутрь и, взяв одну из брюнеток за запястье, потащил её из камеры. Пройдя по короткому проходу, он вывел девушку на платформу, где оставил её стоять, маленькую, казавшуюся одинокой, необыкновенно одинокой, даже несмотря на аукциониста, стоявшего рядом с ней на красном ковре.

Помощник работорговца даже не потрудился закрыть дверь в камеру, но ни одна из нас не рискнула этим воспользоваться. Мы лишь толпились у дальней стены и испуганно жались друг к дружке. Такие как мы повинуются рабовладельцам беспрекословно. К тому же, было бы невыразимо глупо, безумно глупо, пытаться бежать в тунике и с клеймом на бедре. Что мы могли бы предпринять? Куда мы могли бы пойти? Куда здесь можно было бы бежать? Нет никакого спасения для гореанской рабской девки, а я теперь прекрасно сознавала себя именно таковой.

— Отборный товар, — объявил аукционист и принялся расхваливать брюнетку, поворачивая её из стороны в сторону.

Вскоре, он сдёрнул с девушки простыню, которую та прижимала к себе, и продолжил демонстрировать её. Затем он изящно распахнул и снял с неё тунику и снова принялся крутить и нахваливать рабыню.

«Да, — подумала я, — она — товар».

Говорят, что только дурак купит одетую женщину.

Наконец, аукционист поставил её на четвереньки и выкрикнул:

— Взгляните на неё, благородные Господа. Неужели вам не хотелось бы, чтобы она ползла к вашим ногам, умоляя не наказывать?

После этого начали сыпаться предложения.

Следующей, кого, взяв за запястье, вытянули на сцену торгов, стала та из блондинок, что потемнее. Тот парень, которого она попыталась заинтересовать, не сделал даже попытки предложить за неё цену. Купил её какой-то толстяк. Я видела, как она протянула вперёд запястья, подставляя их под рабские наручники, а затем последовала за своим новым хозяином. Напоследок она бросила взгляд через плечо на того товарища, купленной которым она надеялась быть, но он не обратил на неё никакого внимания. Его взгляд был направлен на платформу. Я не чувствовала к ней ни капли жалости, поскольку ранее, при моём появлении в этой камере, она повела себя со мной крайне неприятно.

Третей на сцену вывели девушку с Табора и показали точно так же как и её предшественниц. Один раз она закинула руки за голову и изогнулась назад, в самом выгодном свете продемонстрировав свою фигуру, которая, к слову, и без того была прекрасна. Предложения посыпались с новой силой. Несомненно, она была хорошей покупкой. Как она осмеливается, подумала я, так показывать себя. Но, с другой стороны, если она не будет продана, её ждёт плеть. Работорговцы редко проявляют снисходительность к своим товарам. Они ведь нужны им не для того, чтобы нянчиться с ними, а для получения прибыли. А что если меня не смогут продать? Уж чего-чего, а быть связанной и выпоротой мне совсем не хотелось. По правую руку от меня, бывшая Леди Персинна по-прежнему стояла на коленях и, низко опустив голову, спрятав лицо в ладонях, горько плакала. Внезапно меня тоже охватило желание разрыдаться. Мой взгляд дико заметался из стороны в сторону, с открытых ворот на решётку, со сгрудившихся вокруг меня девушек, на мужчинам, стоявших снаружи и глазевших на товар, выставленный на продажу. В голове мелькнула мысль — бежать. Но вместо этого я попятилась ещё дальше, пока не почувствовала за своей спиной цементную стену камеры. В общем, я осталась там, где была. Так или иначе, видя перед собой открытую дверь, я чувствовала себя в тысячу раз более беспомощной чем прежде.

Я не видела того, кому досталась девушка с Табора.

Аукционист, представляя лот, которым была брюнетка с Табора, упомянул о её происхождении и поинтересовался, нет ли среди собравшихся кого-то с данного острова. Очевидно, ни одного не нашлось. Тогда, усмехнувшись, аукционист заметил, что в этом случае её рабство, несомненно, будет намного легче. Ответом на это его замечание стала новая волна смеха. Не скрою, к девушке с Табора я почувствовала симпатию. Она доброжелательно разговаривала со мной в клетке, несмотря на то, что с её точки зрения я являлась «варваркой», к тому же мы обе оказались, если можно так выразиться, далеко от дома.

Помощник работорговца снова вошёл в камеру и окинул нас взглядом. У меня душа ушла в пятки от одной мысли, что именно на моём запястье подобно наручникам сомкнётся его огромная рука. Но он схватил другую брюнетку.

За неё дали меньше чем девушку с Табора.

Возможно, подумала я, от уроженки островов, оказавшейся у рабского кольца мужчина, с её необычным акцентом, ожидался некий экзотический привкус.

Брюнетка была куплена, насколько я поняла, для ресторана или таверны некого вида.

— Она будет неплохо смотреться, подавая кубки, и станет превосходным украшением цепей ваших альковов, — сказал аукционист её покупателю, в тот момент, когда его помощник сводил девушку вниз по ступеням.

Следующей, к её страданию, была схвачена и вытащена на платформу Леди Персинна. Она испуганно прижимала к себе короткую простыню, рыдала и отчаянно вопила:

— Меня нельзя продавать! Я — свободная женщина, свободная женщина!

— Что это она несёт? — словно удивившись, спросил аукционист.

— Я свободна, — прорыдала она. — Я свободна!

— Ага! — усмехнулся аукционист. — Может, она, и вправду, свободна?

— Да, — выкрикнула она. — Да!

Тогда помощник работорговца, придерживая девушку за левое плечо правой рукой, повернул её левым боком к толпе.

— Нет! — взвизгнула она.

Но мужчина, не обращая никакого внимания на её вопли, схватил левой рукой край простыни и подол туники и поднял их к талии.

Толпа грохнула смехом.

— Похоже, что у нас тут всего лишь простая рабыня, — развёл руками работорговец.

Бывшая Леди Персинна упала на колени перед аукционистом, продолжая прижимать к себе простыню, и взмолилась:

— Не продавайте меня!

— «Не продавайте меня» что? — уточнил мужчина.

Девушка пораженно уставилась на него.

— Не продавайте меня, Господин, — пробормотала она.

По улице прокатился взрыв хохота.

Помощник работорговца вздёрнул её на ноги. Девушка по-прежнему не выпускала из рук простыню. Мне показалось, что она едва могла стоять.

Аукционист обвёл взглядом толпу и спросил:

— Что мне предложат за эту рабыню?

— Бит-тарск! — выкрикнул кто-то.

— Уверен, больше! — рассмеялся работорговец. — Присмотритесь, покрывало почти не скрывает ножки этой рабыни!

Бывшая Леди Персинна низко опустила голову и затряслась от рыданий.

Тогда аукционист раздражённо махнул рукой своему помощнику, который тут же схватил рабыню за волосы, поднял её голову и, удерживая на месте, тщательно отмеряя силу, отвесил ей две пощёчины. Голова рабыни мотнулась сначала вправо, а затем влево.

— И чтоб больше ни звука! — предупредил её аукционист.

— Да, Господин! — простонала она.

После этих слов помощник работорговца выпустил её волосы и отступил на пару шагов.

— Итак, хочу представить вам очень необычную рабыню, — объявил аукционист. — Эта шлюха прежде была Леди Персинной из высоких Торговцев, и даже жила в Четырёх Башнях. Вам всем хорошо известно о её предательстве Домашнего Камня, о спекуляциях, о её сотрудничестве с ненавистными захватчиками. Вспомните дефицит, высокие цены, испорченные продукты!

Сердитый ропот прокатился по малочисленной толпе.

Я никак не могла понять, как вышло, что при всей своей явной прежней важности бывшая Леди Персинна оказалась выставлена на продажу на таком рынке.

Может быть, этот рынок, несмотря на свою внешнюю непрезентабельность, считался местом престижным? Возможно ли, пришло мне в голову, чтобы таких как я, продавали где-либо, кроме как на высоких рынках? Разумеется, я была слишком красива, чтобы быть проданной где-либо кроме как на высоком рынке. Эта мысль дала мне повод порадоваться, что ранее я не стала жаловаться на этот рынок.

— Полюбуйтесь на неё теперь! — призвал аукционист собравшихся мужчин.

Бывшая Леди Персинна, теперь не более чем несчастная маленькая рабыня, стояла, кутаясь в короткую простыню.

И вот, мгновением спустя, я, озираясь вокруг себя, видя покупателей, улицу, местные здания, людей, толпящихся у лотков по ту сторону улицы, поняла, насколько глупыми были мои догадки. Никоим образом не могли ни эта зарешеченная ниша, ни эта цементная платформа быть высоким рынком. С тем же успехом мы могли бы быть прикованы цепью к уличной рабской полке, где покупатели могли бы исследовать наши зубы, ощупывать наши конечности на предмет их крепости и так далее.

Но как же тогда, задавала я себе вопрос, могло получиться, что бывшая Леди Персинна оказалась перед покупателями на этой простой цементной платформе?

— Вам всем знаком её апломб, — продолжил аукционист. — Все вы помните о её привилегиях, о её положении в суде ненавистной Талены, самозваной Убары! Вы знаете о том, какую пользу она получила от контрактов предоставленных ей Косом и Тиросом.

— Да, знаем! — послышались выкрики со всех сторон.

— Её имя было вынесено в списки проскрипций, — сказал работорговец, — но ей оставили жизнь для вашего удовольствия.

Девушка дрожала, кутаясь в простыню.

Аукционист меж тем поднял её волосы и, продемонстрировав их толпе, добавил:

— Золотые волосы, искрящиеся как зрелая Са-Тарна.

— Обрить ей голову! — выкрикнул кто-то.

— Ну, зачем же так, — делано удивился аукционист. — Представьте, как это покрывало удовольствия раскинется по вашему телу, или обдумайте его ценность как уз, которыми можно закрепить её запястья за ее шеей.

— Срезать их, — потребовал другой голос, — и использовать для тросов катапульты, чтобы она принесла хоть какую-то пользу.

— Бросить её в кусты-пиявки! — предложил третий мужчина.

— Скормить её слинам! — выкрикнул четвёртый.

В то время я ещё ничего не знала о кустах-пиявках и ни разу не видела ни одного слина.

— Ну что вы, благородные Господа, — сказал аукционист, — оцените её лодыжки, её икры, изящность её маленьких рук, так крепко вцепившихся в простыню, изысканную деликатность черт её лица.

Голоса мужчин смолкли.

— Итак, что нам предложат за эту изменницу? — поинтересовался работорговец.

— Ты нам сначала покажи её! — выкрикнул какой-то мужчина.

Простыня была сорвана с рабыни. Рывок получился настолько резким, что девушку наполовину повернуло на месте, но помощник работорговца тут же поставил её в прежнее положение, лицом к толпе.

Её оценивали, как можно было бы оценивать животное! Но уже в следующее мгновение я осознала, что как рабыня, она и была животным. Поняла я и то, что, точно так же как и она, я сама теперь была животным.

Признаться, этот факт, что теперь я была не больше чем животным, необыкновенно взволновал меня.

Крик удовольствия пронёсся по толпе, когда туника полетела вслед за простынёй. Похоже, теперь никому из собравшихся больше не пришло бы в голову говорить о кустах-пиявках, слинах или чём-то подобном. То, что они видели перед собой теперь, было рабыней. Прежняя Леди Персинна была поставлена в четвереньки, и со всех сторон посыпались предложения цены за неё.

Вдруг, спустя некоторое время, она вскрикнула, и её крик был наполнен страданием и ужасом.

— Нет, Нет! Не ему! — кричала девушка, стоя на четвереньках, так и не получив разрешения подняться. — Только не ему! Не продавайте меня ему! Пожалуйста! Пожалуйста! Продайте меня любому, кому угодно, но только не ему!

Однако продана она была именно тому мужчине, который, подойдя к краю платформы, сказал, обращаясь к ней:

— Похоже, Ты меня не забыла.

Бывшая Леди Персинна шарахнулась от него назад, но было уже слишком поздно. Поводок был защёлкнут на её шее.

Я проводила рабыню взглядом, когда её уводили с платформы.

Теперь я подозревала, что мужчина, купивший бывшую Леди Персинну, несмотря на убогость его, не поддающихся описанию одежд, пришёл именно на этот рынок, именно в этот район, подготовленным превзойти цену всех своих вероятных соперников. Очевидно, он выяснил, что её будут продавать здесь и в этот день. Я рискнула предположить, что это не было общедоступной информацией, и не исключала, что это дело было улажено заранее, возможно, даже при участии претора, если не самого Убара. Вполне вероятно, что этот товарищ попросил, или же ему была предоставлена эта милость, возможность купить бывшую Леди Персинну на низком рынке за горстку монет, дабы оскорбить её ещё больше. Признаться, у меня даже возник вопрос, были ли уплаченные им монеты его. Возможно, кого-то, возможно, важную персону, позабавил тот факт, что бывшая Леди Персинна окажется в ошейнике этого человека, или кого-то ему подробного.

В общем, я решила, что нашла наиболее вероятное объяснение очевидной аномальности того, что такая особа, как прежняя Леди Персинна из касты Торговцев, проживавшая в Четырёх Башнях, которые, насколько я поняла, были неким привилегированным местом или особо престижным районом, была выставлена на продажу на таком рынке. Наверное, это должно было стать дополнительным унижением и оскорблением для неё. Пусть-ка она получше и побыстрее привыкает к тому, что теперь она рабыня и ничего больше.

Во время продажи рабынь, даже бывшей Леди Персинны, улица продолжила жить своей жизнью, словно и не было тех ударов гонга, возвещавших о наступлении десятого ана. Множество мужчин и женщин, приходили и уходили, торговались и делали покупки, не обращая особого внимания, а то и попросту не замечая того, что происходило на нашей стороне улицы. Это недвусмысленно указывало на то, что торговля рабынями, особенно на низких рынках, была делом привычным, если не сказать банальным, не достойным особого внимания. Разве что какой-то парень, тащивший тележку, остановился и некоторое время, понаблюдал за процессом, но потом продолжил свой путь.

Внезапно я осознала, что в камере нас осталось только двое, я и другая брюнетка, девушка повыше и потемнее меня. Ещё сильнее вжавшись спиной в дальнюю стену камеры, я повернула голову влево и в страхе посмотрела на открытую дверь.

В дверном проёме пока было пусто. Помощник работорговца находился у подножия круглой платформы, на которой стоял аукционист в сине-желтых одеждах, колышущихся на лёгком ветерке, дувшем вдоль улицы. Оба они, а так же и кое-кто из остальных собравшихся, повернув головы, смотрели вслед бывшей Леди Персинне, которую её новый владелец уводил за собой на поводке. Трое или четверо из зевак, собравшихся вокруг платформы, последовали за парой, глумясь над несчастной рабыней. Один из них плюнул в неё, другой швырнул комок грязи. Поводок был единственным, что бывшая Леди Персинна носила, так что у неё имелась возможность прикрыть голову и лицо руками. Поводок не был натянут в тугую, ведь девушка старалась следовать за своим владельцем настолько близко, насколько могла. Только владелец может защитить рабыню, как и любое другое животное, при условии, что он захочет это сделать. Впрочем, я не заметила, что у её текущего хозяина возникало такое желание, он, казалось, даже не замечал того надругательства, которому было подвергнуто его прекрасная покупка, а она, само собой, не получив соответствующего разрешения, не осмеливалась заговорить.

Затем, спустя какое-то время, мужчины, крутившиеся вокруг удаляющейся пары, остановились. Кто-то из них погрозил им, рабыне и её хозяину кулаком, кто-то бросил им вслед последние слова, которые, как я подозреваю, могли быть далеки от того, чтобы счесть их цензурными.

Я практически ничего не знала ни о самой Леди Персинне, ни о делах, политических и иных, по причине которых она оказалась в крошечной камере в районе Метеллан, но я надеялась, что её господин даст ей другое имя. Учитывая обязательное ношение вуали, особенно среди женщин высоких каст, рискну предположить, что немногие в городе узнают в скудно одетой девушке в ошейнике, одной из множества, торопящихся с поручением, боящихся задержаться хоть на мгновение, прежнюю Леди Персинну. Возможно, большинство предположило бы, что Леди Персинна погибла во время восстания, или могла быть казнена в тюрьме, в некой темнице, возможно, задушена там же, или встретила свой конец, корчась на каком-нибудь колу в тюремном дворе. Вполне вероятно, тайна её прежней личности, будет известна немногим. Фактически, скорее всего, в конечном итоге, это станет тайной, известной, прежде всего, самой рабыне и её хозяину. И впоследствии, становясь на колени и целуя его ноги, она будет отчаянно надеяться, что её владелец не будет задумываться над тем, чтобы раскрыть её прежнюю личность. Сможет ли она быть настолько приятной для него? Кроме того, её жизнь изменилась кардинальным образом. Теперь она стала не более чем рабыней своего господина. Возможно, у неё получится найти в этом те удовольствия, о которых свободная женщина едва осмеливается мечтать. Не исключено, что в ошейнике она, пусть и превращённая в презренную рабыню, сможет найти своё счастье и свободу, тысячекратно большую, чем та, какую она когда-либо знала в своей прежней жизни. У неё были «золотые волосы», редкость, хотя, конечно, и не сказать, чтобы неизвестная. Маловероятно, чтобы этой приметы было достаточно, чтобы любой незнакомец мог бы её идентифицировать. «Золотые волосы», кстати, весьма ценятся на юге, но на севере, где они более распространены, особого ажиотажа не вызывают. Очень подозреваю, что немало девушек оказалось в ошейниках благодаря своим «золотым волосам», по крайней мере, на юге. Что интересно, тёмно-рыжие волосы являются именно тем качеством, если можно так выразиться, которое имеет тенденцию быть самым ценящимся на рынках. Я не уверена в истинных причинах этого, но, вероятно, это вопрос редкости, поскольку такой оттенок встречается ещё реже чем «золотые волосы». Есть в вашем мире одна интересная особенность, которая поразила меня больше всего, это ваша приверженность к честности, или правде, или, точнее, ваша неприязнь к мошенничеству, или, если ещё точнее, к тому, что вы расцениваете, как мошенничество. На моей прежней планете, например, брюнетки довольно часто осветляют свои волосы и, если можно так выразиться, выдают себя за блондинок. Никто не обращает на это особого внимания, или, по крайней мере, не сильно против этого возражает. С другой стороны на вашей планете, по крайней мере, в том, что касается рабынь, к подобным вещам относятся довольно сурово. Если оказывается, что рабыня-варварка доставлена на рынок с окрашенными волосами, то это следует ясно дать понять возможным покупателям, и это обычно расценивается как недостаток. Иногда её могут обрить наголо. Если будет сочтено, что девушка осветлила или окрасила волосы ещё на своей собственной планете и по своему собственному желанию, то это принимается как доказательство её лживости и развращённости, и, соответственно, законности порабощения столь двуличного и никчёмного существа. Рабовладельцы, кстати, весьма строго следят за моральной стороной характера своих рабынь, и обычно считают, что ответственность за наблюдение и совершенствование данного вопроса лежит на них, и в случае необходимости пускают в ход плеть не задумываясь. Мне показалось интересным, что работорговец, который выставляет свой товар в ложном свете, например, заявляя о том, что девушка происходит из высшей касты, хотя на самом деле, она прежде принадлежала к низшей, или пытается выдать окрашенную блондинку за натуральную, может быть изгнан и разорён, его товар конфискован, а его дом сожжён дотла. Очевидно, на вашей планете честность, правда и тому подобные моменты имеют немаловажное значение. Однако до меня доходили слухи о том, что некоторые свободные женщины красят волосы. Конечно, они могут делать всё, что пожелают, в конце концов, они свободны.

Мужчины, некоторое время преследовавшие и безжалостно срывавшие зло на бывшей Леди Персинне, а теперь всего лишь рабыне, наконец, оставили своё занятие и возвратились к платформе. Те же товарищи, которые глазели вслед удалявшейся паре, но мест своих не оставлявшие, снова обернулись и начали толпиться, теперь ещё ближе к сцене. Некоторые посматривали в сторону решётки. Мы с оставшейся брюнеткой, по-прежнему жались к дальней стене камеры и друг к дружке. Нас было хорошо видно, но, возможно, не так-то легко рассмотреть в подробностях. Хотя в целом я была одета, пусть и в вещи пригодные только для рабынь, в распашную тунику и простыню, в которую я закуталась насколько смогла, я чувствовала себя крайне неудобно, поскольку буквально кожей ощущала, как меня оценивают. В работорговом доме я часто замечала, что мужчины меня рассматривают как рабыню, но здесь, в камере, за решёткой, это казалось мне сильно отличающимся и, так или иначе, более значимым. Один из мужчин, находившихся снаружи и разглядывавших сквозь прутья мои лодыжки и всё остальное, мог меня купить. А что будет сделано со мной, если я окажусь не в состоянии ублажить его, полностью, как рабыня?

Помощник работорговца всё ещё стоял на улице, а аукционист, присев на поверхности платформы, смотрел вниз. Судя по всему, они о чём-то совещались друг с другом.

Мы с брюнеткой, тоже обменялись взглядами, но не произнесли ни слова. В самом начале торгов от рабынь потребовали соблюдать тишину. Этот запрет на разговоры никто не отменял, так что нам ничего иного не осталось, кроме как помалкивать.

Была ли она столь же напугана как и я? Хотела ли она поговорить, так же отчаянно как и я? Хотелось ли ей, успокоить друг дружку, разделить наши предчувствия, ожидания и страх? Но мы, рабыни, конечно, должны соблюдать тишину.

Я набралась смелости и робко улыбнулась ей, желая подбодрить её, продемонстрировать своё дружелюбие, надеясь хотя бы на мгновение найти некоторое понимание, некий минимальный комфорт в нашем общем тяжёлом положении.

Но она лишь презрительно, прямо таки по-королевски отвела взгляд.

Мои глаза заволокло слезами. Я тут же вспомнила, что с её точки зрения была варваркой.

Насколько отличалась я от неё! Даже притом, что обе мы были рабынями, нас разделяла пропасть шириной в целые миры.

Когда я лучше изучила ваш язык, я с удивлением узнала, что вы склонны расценивать женщин моей планеты как прирождённых рабынь и, следовательно, законной и подходящей добычей для работорговцев. Очевидно, для такого мнения существует множество причин, помимо таких очевидных вопросов как частое окрашивание волос. Такие факты, как то, что женщины моего мира редко носят вуали и ходят с открытыми лицами, что их лодыжки, запястья и руки зачастую обнажены, что под их одеждой часто скрываются мягкие предметы одежды, подходящие только рабыням, принимаются как доказательство того, что они являются и должны быть рабынями. Более того, многие женщины на моей прежней планете, добровольно, по своему собственному желанию и согласию, хотя вам, может быть, в это трудно будет поверить, прокалывают себе уши, что в вашем мире, обычно расценивается как признак самых никчёмных и деградировавших рабынь. Не смею комментировать эти вопросы, но я слышала, от мужчин, конечно, что все женщины — прирождённые рабыни, и должны быть рабынями, что они — естественная собственность доминирующего пола, что по своей природе они предназначены принадлежать и ублажать, что все они — рабыни, просто некоторые из них уже в ошейнике, а другие пока нет. Я не смею комментировать настолько смелую, но настолько распространённую точку зрения. Если в этом утверждении есть рациональное зерно, и если оно в целом верно, и даже очевидно, что это так для информированного наблюдателя, возможно, женщины моего мира, со своими открытыми лицами и прочими нюансами, выставляющие себя привлекательными объектами, подбадривающие мужчин к своему приобретению, по своей природе более открыты, чем ваши? И если это так, то не может ли быть так, что женщины моего мира, в целом, честнее ваших? Я надеюсь, что мой господин не станет бить меня за такое предположение. В конечном итоге, я не думаю, что существуют такие уж большие различия, если таковые вообще имеются, между свободной женщиной Земли и свободной женщиной Гора. Все мы женщины и, будучи женщинами, разве мы, все мы, не могли бы быть рабынями мужчин, рабынями наших владельцев?

Аукционист выпрямился, а его помощник поднялся по ступеням на сцену и на мгновение исчез за стеной слева, после чего вновь появился уже в дверном проёме камеры.

Мы с брюнеткой отпрянули друг от друга и вжались в стену, но он схватил девушку за левое запястье, потащил из камеры и через мгновение я увидела её на платформе перед немногочисленной толпой, а аукционист начал расхваливать очередной лот.

Теперь я осталась в полном одиночестве. Ещё плотнее прижав к себе простыню, я ощутила, как сильно билось моё сердце. Казалось, оно вот-вот выскочит из груди.

В отчаянии я зажмурилась, словно мне стало бы легче, если бы я не видела того, что происходило снаружи, слева, по ту сторону решётки. Само собой, я по-прежнему слышала аукциониста и одобрительный ропот, пробежавший по собиравшейся толпе.

Наконец, неспособная ничего с собой поделать, я открыла глаза. Простыни на рабыне уже не было.

До сего момента самая высокая цена была предложена за бывшую Леди Персинну, ушедшую с молотка за три с половиной серебряных тарска, то есть за три серебряных и пятьдесят медных монет. Большинство других девушек были проданы за один — два серебряных тарска.

Хотя я признавала, что все мои сокамерницы были красивы, как это распространено с гореанскими рабынями, я не расценивала себя ниже любой из них. Признаюсь честно, именно себя я сочла самой красивой из всех. Кроме того, разве не меня приберегли напоследок? Разве не самых лучших продают в последнюю очередь? Я была рада, что господа разделили моё мнение относительно качества моей красоты. Впрочем, разве данный вопрос не был очевиден?

Я на мгновение закрыла глаза, в затем открыла снова, но быстро отвела взгляд в сторону, стараясь смотреть вправо, чтобы не видеть рабыню, теперь стоявшую на сцене полностью обнажённой.

Мне оставалось только надеяться, что сама я не буду выставлена перед мужчинами в таком виде. Я другая! Я с Земли! Но затем я вспомнила высказывание о том, что только дурак покупает одетую женщину.

Как могло произойти, что такая как я, при всей моей красоте оказалась на этом рынке, на таком рынке?

Меня мучил вопрос, как получилось, что кто-то мог установить цену, фактическую, окончательную цену на красоту, например, такую как моя.

Конечно, это было бесценным!

Но потом, я вспомнила, что бесценной была только красота свободной женщины. Причём она была бесценной только до тех пор, пока женщина была свободна. Стоит только её поработить, и у её красоты будет цена, в зависимости от того, сколько мужчины готовы заплатить за неё.

Мне вспомнилось, что моя красота было оценена ещё на Земле. Мой похититель заявил, что я пойду за что-то между сорока и шестьюдесятью. Разумеется, оказавшись здесь, я поняла, что речь шла не о долларах, не о сорока — шестидесяти тысячах долларов, как я решила изначально. Здесь, по-видимому, можно было бы говорить о серебре или золоте. Соответственно, я решила, что меня могли бы продать за сорок — шестьдесят золотых монет, или, скорее, учитывая весьма невысокий уровень моей подготовки и прочих сопутствующих факторов, речь могла идти о серебряных тарсках. В конце концов, с их точки зрения я была варваркой. К тому же, хотя я и начала уже ощущать, с опасением и волнением, то, что можно было бы назвать стонами и шёпотами разбуженного живота, сигналами, естественными для рабыни, мне казалось достаточно очевидным, что я ещё не превратилась в беспомощную жертву того, что наставницы называли «рабскими огнями». Будучи землянкой, я даже представить себе не могла, что такое может существовать. Конечно, я, женщина Земли, ни в коем случае не могла стать их жертвой. И даже если такое могло бы существовать в некоторых женщинах, я была уверена, что смогла бы сопротивляться этому. В то время мне ещё было невдомёк, что мужчины просто не позволили бы мне этого, что они могли сделать с моим телом всё, чего бы им ни захотелось, вызвать в нём всё, что им могло бы понравиться, принудить его к тому, что им было нужно, необратимо превратив моё тело в тело умоляющей, полной потребностей рабыни. В тот момент я ещё не понимала, что такие вещи, такие огни, рабские огни, уже были умело и хитро разожжены в моём животе, просто, они ещё не взвились всепоглощающим пламенем.

Внезапно я осознала, что аукционист больше не призывает давать предложения, и основа перенесла своё внимание на платформу.

Один из мужчин, протянув руку, помогал рабыне спуститься по ступенькам. Признаться, меня поразила любезность, забота и очевидная джентльменскость этого жеста. На мой взгляд это был поступок характерный скорее для мужчины Земли. Возможно, подумала я, мне тоже могло бы настолько повезти, и достаться такому рабовладельцу, хотя я и не была уверена, что хотела этого. Всё же, рабыня хочет знать, что она — рабыня, что она принадлежит мужчине, категорически, абсолютно, полностью. Мне даже стало интересно, не был ли он слабаком. Спустившись к подножию платформы, брюнетка остановилась лицом к нему и посмотрела на него снизу вверх. Хотя девушка и была выше меня ростом, но на его фоне она казалась совсем маленькой. Пальцы её левой руки всё ещё покоились на правой руке мужчины. Не было ли это свидетельством слабости? Брюнетка улыбнулась ему. Я видела, что у неё, так же как и у меня, появились подозрения, что её новый хозяин мог бы быть слабаком. Я почувствовала, что в ней крепнет уверенность, что её неволя не будет тяжёлой, если, конечно, она окажется достаточно умной и хитрой. Её поведение в отношении меня незадолго до того она была выставлена на продажу было крайне неприятным. Признаюсь честно, ничего кроме ненависти я к ней не испытывала. Внезапно мужчина положил ладони на плечи рабыни и грубо повернул её спиной к себе, а затем, завернув ей руки назад, защёлкнул наручники на её запястьях. Поражённая до глубины души брюнетка попыталась вытянуть кисти рук из браслетов. Наши глаза встретились. Она стояла на улице, а я в камере за решёткой. «У тебя теперь есть хозяин, рабыня, — подумала я не без мстительного удовлетворения. — Изучи это! Ты будешь носить ошейник, и Ты будешь прекрасно сознавать, что он на тебе, и Ты понимаешь, не правда ли, что я знаю, что Ты будешь в ошейнике, как и то, что Ты будешь сознавать себя носящей ошейник, и что это доставит мне удовольствие, много удовольствия!». Не скрою, я действительно, была очень рада.

И тогда она выпрямилась и, пожав плечами, обожгла меня взглядом, диким, сердитым и одновременно беспомощным. Но уже в следующее мгновение, должно быть, было произнесено слово, возможно, резкая команда, поскольку брюнетка стремительно обернулась и, упав на колени перед своим владельцем, изогнулась в земном поклоне, отчего её закованные в наручники запястья высоко поднялись над спиной, и прижалась губами к сандалиям мужчины. После этого ритуала покупатель повернулся и зашагал прочь, а его покупка вскочила на ноги и, бросив на меня последний взгляд, с видом напуганной рабыни, чьи иллюзии относительно понимания или сочувствия были окончательно развеяны, посеменила за ним следом. Я вдруг поняла, что больше не испытываю к ней ненависти. Она теперь была всего лишь ещё одной закованной в наручники рабыней среди множества ей подобных. Брюнетка ускорилась, стремясь сократить разрыв между собой и своим владельцем, чтобы следовать за ним на расстоянии, предписанном правилами. Невыполнение этих правил, тем более демонстративный отказ сделать это, может привести к наказанию.

Мне показалось, что торги завершились. По крайней мере, в них возникла какая-то заминка.

Не могло ли быть так, что меня решили возвратить работорговому дому?

Меня даже не предложили покупателям, так что, меня не должны были наказывать за то, что я не была продана.

Кое-кто из мужчин, с радостью отметила я, развернулись и оставили окрестности платформы. Зато двое других пересекли улицу и подошли ближе.

Наконец помощник работорговца вошёл в камеру и, взяв меня за левое запястье, потащил за собой. Сначала мы миновали дверной проём, потом короткий проход, и вот я оказалась снаружи, на солнечном свете, почувствовала короткий, местами вытертый ворс алого ковра под моими босыми ногами. Яркий, после тени камеры, свет резанул по глазам, заставив меня зажмуриться и опустить голову. Но уже в следующий момент я почувствовала хлыст аукциониста под своим подбородком и вынуждена была поднять голову, а потом и открыть глаза, глядя поверх голов собравшихся мужчин.

Большая часть того, что происходило далее, осталось для меня белым пятном. Время от времени я вообще переставала понимать аукциониста. Несомненно, частично виной тому было моё слабое знание гореанского, всё ещё нового и плохо знакомого, с его непривычной грамматикой и моим небогатым словарным запасом, на тот момент ограниченным всего лишь несколькими сотнями слов, но также, как мне кажется, частично, это было связано с нежеланием или даже отказом моей психики понимать то, что вокруг меня говорилось или делалось. Мой родной язык называется «английский», и я не уверена, что у меня получилось бы мне понимать происходящее, даже если бы аукционист говорил на этом языке. К слову сказать, что интересно, я вполне хорошо понимала его, практически всегда, когда он продавал других девушек. Безусловно, даже если бы я не знала ни единого гореанского слова, но тем или иным образом оказалась на той платформе, в то же самое одетая, точно так же оцениваемая, возможно будучи волшебным образом вырванная из моего собственного мира во время беседы, прогулки или посещения магазина и заброшенная в невообразимую даль, то даже в этом случае мне не было бы трудно понять то, что происходило. Я была женщиной выставленной на продажу.

Аукционист не проявлял ко мне какой-либо жестокости или агрессии.

Продажа проходила в три приёма, во время каждого из которых работорговец крутил, нахваливал и демонстрировал девушку, сначала завёрнутую в короткую простыню, затем, сорвав простыню, в одной тунике, и, наконец, полностью обнажённой. В целом весь процесс занимал не больше нескольких енов. Временами у меня случались просветления, и кое-какие слабо связные один с другим моменты я понимала с относительной ясностью. Например, в самом начале торгов я узнала, что была выставлена на торги домом Теналиона, очевидно, работорговцем из Ара. Меня ясно идентифицировали как варварку, что, насколько я поняла, представляло некоторый интерес для мужчин. Безусловно, мне уже было известно, что мы больше не являлись новинкой на рынках, каковой были однажды. Конечно, строго говоря, «варвар» это тот, для кого гореанский, язык на котором говорит большинство жителей вашего мира, хотя есть и исключения, не является родным языком. Повсеместное распространение гореанского на вашей планете, насколько я понимаю, имеет какое-то отношение к вашим богам, Царствующим Жрецам, обитающим в Горах Сардара. Эти существа, судя по всему, поощряют использование гореанского, возможно, чтобы им было проще сообщать свою волю в этом мире. Каста Посвященных, как утверждается, выступает в роли посредников между Царствующими Жрецами и людьми, назначая празднества, трактуя предсказания, служа в качестве оракула, принимая подношения, продавая благословения, принося жертвы и так далее. Однако, насколько я это понимаю, очень многое относительно фактических отношений, если таковые вообще имеют место, между Посвященными и Царствующими Жрецами остается покрытым туманом. Впрочем, очевидно, что к Царствующим Жрецами не стоит относиться пренебрежительно. Нарушения их законов касающихся оружия, транспорта и коммуникаций, будучи обнаружены, зачастую сопровождаются внушающими ужас санкциями, разрушением городов, наводнениями, расплавлением гор, рождением вулканов и гейзеров, необъяснимыми взрывами и пожарами, и тому подобными катаклизмами. Единый стандарт гореанского языка установился в значительной степени благодаря собраниям Писцов, проводимым четыре раза в год на нейтральной территории в предгорьях Сардара во время больших сезонных ярмарок. Подобная практика имеет тенденцию поддерживать единообразие словарей и предотвращать фонетический дрейф. С другой стороны ясно и то, что коннотации термина «варвар», если не его буквальное значение, простираются далеко вне рамок вопроса родного языка. Как я к тому времени уже узнала, от «варваров» обычно ожидается, что они окажутся простыми, глупыми, невежественными, неотесанными, грубыми, нерафинированными, неумелыми, нецивилизованными и вообще никчёмными, в общем находящимися на низшей ступени развития по сравнению с гореанами по рождению. Но даже ваши врачи, ваши служители медицины и здоровья, члены вашей зеленой касты, уверяю вас, подтвердят, что мы практически ничем от вас не отличаемся. Если бы это я родилась на Горе и вы на Земле, разве в этом случае не я была бы гореанкой, а вы варварами? Разве мы виноваты в том, что мы не знаем того, что знаете вы, ваших кастовых правил, ваших легенд, вашего политического устройства, истории ваших городов, ваших праздников, ваших знаменитых генералов, музыкантов, поэтов и так далее. Откуда бы мы могли всё это узнать? Мы можем быть не осведомлёнными о реалиях вашего мира, но это вовсе не означает, что глупы. Да, вам может показаться, что мы невежественны, просты, примитивны и, несомненно, в некотором смысле, варвары, но эти различия, уверяю вас, имеют отношение к нашей истории и окружению, а не к тому, что мы представляем собой, как люди. Если мы столь очевидно ниже вас, это — культурный недостаток, только это и ничего более. Разумеется, у нас имеются определенные качества, которые вы признаете, и которые цените. Вы покупаете нас, не так ли? Возможно, в некоторых отношениях у нас найдётся множество недостатков, но я не думаю, что вы возражаете против того, чтобы иметь нас на своих мехах, видеть на нас свои ошейники. Вообще подразумевается, что у нас неплохо получается просить, стонать и подмахивать. Если вы презираете нас за это, я предположила бы вам приковать своих драгоценных, бесценных, высоких, экзальтированных свободных женщин к рабскому кольцу и проверить, сильно ли они отличаются от нас! Пожалуйста, Господа, не бейте меня за такое предложение.

Простыню с меня сдёрнули, отчего меня развернуло вполоборота.

— Полюбуйтесь на эту варварскую вуло, — предложил аукционист. — Уверен, она может представлять некоторый интерес. Например, она могла бы быть полезна в качестве третьей или четвертой рабыни в вашем доме, чтобы избавить более высоких и ценных рабынь от неприятных работ. Возможно, она могла бы стать начальной рабыней или подарком для сына или племянника, возвращающегося после обучения в Харфаксе, Венне, Бесните или Брундизиуме.

От мужчин, естественно, не стали скрывать факт того, что я ещё плохо знакома с неволей и только частично обучена, но эти недостатки были тут же объявлены как достоинства. Аукционист повернул дело так, что будущий владелец имеет шанс получить изысканное удовольствие от дрессировки новой девушки, чего ему не перепало бы, пробудь она в ошейнике более долгое время, а так можно будет обучать меня под его собственный вкус и всё такое.

— Представьте себе, — продолжил работорговец, — разве она не выглядела бы замечательно в камиске или в чём-то меньшем?

Мне вспоминалось, как я ходила в камиске на Земле по требованию Миссис Роулинсон, на организованной ею вечеринке. Это было частью моего наказания за то, что я осмелилась читать книги о вашем мире. Тогда я обслуживала гостей полуголой, как если бы я была рабыней.

— Лучше в меньшем! — рассмеялся кто-то из мужчин. — Давай, покажи нам её!

— Распахни тунику, моя дорогая, — бросил мне аукционист.

— Пожалуйста, нет, Господин, — простонала я.

Реакцией на мою мольбу был смех, прокатившийся по толпе.

— Изящно, — добавил аукционист.

Я уставилась поверх голов мужчин на магазины по ту сторону улицы. У меня не было смелости встречаться взглядом с кем бы то ни было из собравшихся. Мои глаза наполнились слезами.

— Позиция, — скомандовал аукционист, и моё тело выправилось.

Я почувствовала влагу на своих щеках. Слезы катились из моих глаз.

— Вероятно, вы догадались, — развёл руками аукционист, — что это её первая продажа.

Очередная волна смеха прокатилась по немногочисленным рядам собравшихся мужчин. Я предположила, что это было очевидно.

— Повернись, — велел мне работорговец. — Теперь встань лицом к покупателям.

— Возможно, немного тоща, — заметил аукционист, — но я не думаю, что чересчур.

Разумеется, ведь у меня была одна из лучших фигур в женском сообществе!

— Дай нам увидеть её полностью, — потребовал один из собравшихся.

В его голосе я не услышала ни капли волнения. Запрос казался сухим и деловитым. Неужели они не понимали тех чувств, которые меня переполняли? Неужели они не сознавали того, что происходило? Я была женщиной! Я была рабыней! Мена продавали!

— Тунику, моя дорогая, — сказал аукционист.

— Господин! — взмолилась я.

— Изящно, — добавил он.

Туника перешла в руки помощника работорговца, стоявшего позади на платформе, по левую руку от меня.

— Присмотритесь к ней, — сказал аукционист. — Варварка. Стройная, красивая, темноволосая. Слегка обученная, совсем недавно открасношелкованная.

Я не смела встретиться взглядом с кем-либо из мужчин.

— Повернись, — приказал аукционист. — Медленнее. Уверен, она чего-то да стоит. Она — варварка, простая варварка. Её отобрали и доставили сюда из мира рабынь для одной лишь цели, служить для вашего удовольствия, полностью, всеми способами. Это — все, для чего она нужна. У неё нет Домашнего Камня. Более того, у неё никогда его и не было. Делайте с ней всё, что вам будет угодно, без долгих размышлений, используйте её любым способом, каким вам вздумается. Держите её раздетой хоть круглый год, если пожелаете. Держите её прикованной цепью к вашему рабскому кольцу за шею или за ногу. Представьте себе её мягкие губы и язык, покорный и влажный, на ваших ногах, на вашем теле. Разве она не представляет некоторого интереса? Представьте, как она ползёт к вам на животе, умоляя не наказывать её.

Я невольно вскрикнула в страдании, и тут же простонала:

— Простите меня, Господин.

— Теперь я готов выслушать ваши предложения, — объявил аукционист.

Ответом ему, однако, было молчание. Похоже, ни у кого я пока особого энтузиазма не вызвала. Более кого, я увидела, что двое мужчин повернулись и, болтая, пошли прочь.

— Начинайте, начинайте, начинайте, — призывал аукционист. — Двадцать, двадцать, двадцать.

Я стояла на подкашивающихся ногах, покачиваясь от слабости, боясь, что ещё немного и рухну на платформу.

Аукционист, возможно, заметив моё состояние, подхватил меня под левую руку. Думаю, не сделай он этого, я бы точно упала.

Я сознавала себя рабыней, но, тем не менее, чудовищность того, что происходило со мной, казалась почти непостижимой. Где теперь была Земля, привычная мне среда, колледж, классы, мои сокурсники, женское сообщество?

Я стояла перед глазевшими на меня покупателями.

Мне вдруг пришло в голову, что если бы некоторые из тех молодых людей, с которыми я была знакома, увидели бы меня здесь, не задались ли они вопросом, как вышло, что я, столь холодная, столь высокомерная и неприступная, могла оказаться на аукционной площадке, униженная, бесправная, раздетая рабыня, выставленная на показ для внимания покупателей. Я больше не была ни высокомерной, ни гордой, только не теперь. Возможно, их бы позабавило, видеть меня такой, испуганной и продаваемой. Интересно, не предложили ли некоторые из них за меня свою цену. Что если кто-то из них купил бы меня? В этом случае я была бы его, полностью и безоговорочно.

— Двадцать, двадцать пять, тридцать, — повторял предложения аукционист.

Я боялась, что упаду, если он перестанет поддерживать меня.

— Тридцать, тридцать пять, — услышала я его голос рядом с собой.

Позванивали монеты, пересыпаемые кем-то из ладони в ладонь.

Я стояла голой на платформе, и едва ли половина происходящего доходила до моего сознания.

А может, это происходило с кем-то другим? Нет, я понимала, что здесь продавали именно меня!

В памяти всплыло лицо миссис Роулинсон, расплывшееся в мечтательной улыбке. Должно быть, она представляла судьбу, которая ждала её хорошеньких, тщеславных, мелочных, испорченных подопечных. Теперь-то я понимала, что судьбой этой были рынки Гора!

Поначалу мы смотрели на неё свысока, как на простую домохозяйку, наёмную работницу, своего рода служанку, стоявшую на значительно более низкой ступени по сравнению с нами, как на женщину, нанятую, чтобы управлять общежитием, заниматься вопросами хозяйства, заботиться, наблюдать и даже до некоторой степени контролировать, многочисленных аристократичных, надменных, переданных на её попечение молодых женщин, пусть и социально её превосходящих. Но вскоре, то ли из-за силы её характера, то ли из-за её бескомпромиссности, уверенности и строгости поведения, мы начали бояться её влияния, которое она могла пустить в ход, власти, которой она могла бы воспользоваться. Прошло совсем немного времени, и мы начали относиться к ней с уважением, и даже со страхом. Мы следовали её инструкциям, и делали всё, чего бы она от нас ни потребовала. Её боялись все, даже Нора. Казалось очевидным, что, если можно так выразиться, доска, на которой писалась информация для нас, к нашему раздражению и негодованию, висела за её спиной. Нам стало предельно ясно, что она, хотя и стояла ниже нас на социальной лестнице, и была всего лишь наёмной служащей, фактически превратилась в хозяйку общежития, которым, как и его обитательницами, правила железной рукой. В том крошечном мирке её слово было законом. Доска, если можно так выразиться, служила для ретрансляции её требований, независимо от того, какими они могли бы быть. Её слово, её решение могло стать началом последовательности событий, высшей точкой которых могло быть позорное изгнание из учебного заведения с последующим крушением жизненных планов. Она могла разрушить наши карьеры, она могла поставить под угрозу наше будущее. Думаю, вам несложно будет представить мой ужас, как и ужас Джейн и Евы, когда в наших комнатах была обнаружена запрещённые книги, тайная, подозрительная литература, абсолютно неподходящая для таких как мы, неподобающее, скандальное чтиво! Фактически, мы в тот момент были полностью в её руках!

Думала ли она о нас хотя бы иногда, задавалась я вопросом, обо мне и других, оказавшихся на Горе на положении принадлежащей кому-то собственности. Несомненно, все мы, теперь кому-нибудь принадлежали.

Что ж, надо признать, что она хорошо справилась со своей работой.

Возможно, думала я, к этому моменту, она уже была нанята для выполнения подобной миссии в каком-нибудь другом месте.

В этом, как мне казалось, не было ничего невозможного.

К плетению рабских сетей подходят со всей тщательностью, используя самые крепкие, неразрывные нити. И забрасывает эти сети умелая рука. У намеченной жертвы нет ни малейшего шанса вырваться из их объятий.

Вот так, стоя голой на цементной платформе в районе Метеллан, где-то на задворках Ара, с видавшем виды ковром под моими босыми ногами, палимая полуденным солнцем, глядя на сновавших в тени на той стороне улицы людей, даже не замечающих меня, выставленную на продажу перед потенциальными покупателями, я думала о миссис Роулинсон.

«Да, — подумала я, — миссис Роулинсон, Вы — настоящая Госпожа. Вы — свободная женщина, и здесь, на этой планете, как никогда прежде на Земле, я начала сознавать, что это могло означать, бескомпромиссную силу, гордость и власть этого, и именно здесь я — рабыня и только это, стоя голой на аукционной площадке, выставленная на продажу, я начала ощущать, каково это могло бы быть».

— Сорок, сорок, — повторил чьё-то предложение аукционист. — Сорок два, кто больше? Больше? Я услышу больше? Продано!

Я поняла, что меня продали.

По крайней мере, подумалось мне, за меня дали сорок две монеты. Я не осмеливался предполагать, что это могли бы быть сорок две золотых монеты, всё же я ещё была плохо знакома со своим статусом, не прошла экстенсивного обучения и была совсем недавно вскрыта в доме, как я теперь знала, Теналиона из Ара.

Я не боялась забеременеть, поскольку ещё в самом начале моего пребывания в доме, меня напоили рабским вином. Понимая его характер, я выпила его достаточно охотно, даже не смотря на отвратительный вкус этого мутного варева. Его эффект как мне объяснили, снимается, если принять противоядие, которое, если верить наставницам, вполне приемлемо на вкус, если не сказать восхитительно. Я уже знала, что как рабыню, то есть фактически животное, меня могли использовать для получения потомства, как и любое другое животное. С нами может быть сделано всё, что пожелают наши владельцы. Но в данный момент мне было нечего опасаться. Противоядия мне не давали. Размножение рабынь, как вам хорошо известно, как и любых других животных, тщательно контролируют. Меня запросто могли бы использовать для получения потомства, стоит только владельцам этого захотеть.

Я предположила, что сорок два серебряных тарска, должны быть значительной суммой, особенно для новообращённой рабыни.

Сама я оценивала свою красоту как экстраординарную, и была рада отметить, что моё мнение получило объективное подтверждение, в силу той цены, что назначили за меня на аукционе, в силу трезвого экономического расчета. Аргумент теперь был подтверждён фактом. Бывшая Леди Персинна, насколько я помнила, ушла за какие-то жалкие три с половиной серебряных тарска, а она, даже на мой предвзятый взгляд, была очень красивой.

Я вспомнила, как ещё на Земле мой похититель оценил меня в сумму от сорока и шестидесяти, что я тогда по незнанию интерпретировала в тысячах долларов, в одной из форм земных валют.

До меня донёсся перестук отсчитываемых монет, и я не в силах сопротивляться соблазну, посмотрела туда. Не могли ли это быть, как бы это невероятно ни звучало, золотые монеты?

— Господин! — растерянно вскрикнула я и тут же, испуганно, осознав, что заговорила без разрешения, взмолилась: — Простите меня, Господин!

Монеты, отсчитываемые в ладонь аукциониста, не были ни золотыми, ни серебряными. Это была медь!

— Сорок два, — подытожил мужчина, толстяк с короткой бородкой, одетый в коричневую, длиной до колен, тунику, подпоясанную кожаным ремнём. Рукавов у туники не было, и я заметила, что его левая рука травмирована.

— Сорок два медных тарска, — подтвердил аукционист.

Я не могла поверить, что меня оценили так дёшево.

— Роскошная покупка, — заверил аукционист покупателя. — Вы не пожалеете потраченных денег. Вам повезло, что никто не предложил больше. Вам просто улыбнулась удача.

— За необученную варварку? — хмыкнул покупатель.

— Вообще-то, мы рассчитывали дойти до пятидесяти монет, — сказал аукционист.

— Она не стоит так много, — заявил толстяк.

— Уверен, что Вы останетесь ею довольны, — пообещал аукционист. — В противном случае мы выкупим её у вас.

— За сколько? — настороженно поинтересовался покупатель.

— Думаю, за двадцать, — предположил работорговец.

— Насколько хорош её гореанский? — уточнил мужчина.

— Вполне достаточен, — заверил его аукционист.

Безусловно, я не знала язык так, как знал его он, но, конечно, надеялась, что моих познаний мне будет достаточно. Трудно ублажить мужчину, если ты не в состоянии понять то, что он от тебя ожидает.

— Она справится, — буркнул толстяк. — Моя плеть проследит за этим.

Помощник работорговца, подойдя ко мне сзади, схватил меня, поднял так, что мои ноги оказались на несколько дюймов выше поверхности платформы, и, спустившись по ступеням на тротуар, поставил меня перед бородатым мужчиной в короткой коричневой тунике, тут же вперившем в меня строгий взгляд. В первый момент я растерялась, не понимая, что должна делать.

— Похоже, она глупа как пробка, — проворчал бородач, обращаясь к аукционисту.

Тут меня осенило, и я быстро опустилась на колени перед мужчиной и, уперевшись ладонями в мостовую, прижала губы к его сандалиям.

— На четвереньки, — донеслась сверху его команда.

Я по-прежнему не осмеливалась взглянуть в глаза своего владельца.

В тот момент, когда я встала на четвереньки, он вытащил что-то из-под своей одежды и наклонился надо мной. Клацнул металл, и ошейник окружил мою шею. Теперь я носила ошейник. Стальной аксессуар объявлял меня рабыней, даже если бы я была одетой. Я не сомневалась, что он нёс на себе некую надпись с определённой информацией, что-нибудь простое, вроде: «Я — рабыня того-то», или «Я принадлежу тому-то», или что-либо подобное. Если бы там имелось имя, то, несомненно, мне именно это имя и дали.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Как будет угодно Господину, — отозвалась я.

— Вот видите, — послышался голос помощника работорговца, — она вовсе не глупа.

— Как тебя называли раньше? — осведомился толстяк.

— Меня звали «Аллисон», — ответила я.

— Варварское имечко, — усмехнулся мужчина.

— Да, Господин, — поспешила согласиться я.

— Ты — Аллисон, — объявил бородач.

— Да, Господин, — сказала я. — Спасибо, Господин.

— Подними голову, — приказал он. — Посмотри вверх.

Разумеется, я подчинилась. Это может стать довольно пугающим моментом, посмотреть в глаза тому, кому ты принадлежишь.

— Ты годишься для чего-нибудь на мехах? — спросил купивший меня мужчина.

— Боюсь, что нет, Господин, — призналась я, решив, что такой ответ будет для меня самым безопасным.

— Это можно легко изменить плетью, — пожал он плечами.

— Я попытаюсь сделать всё возможное, чтобы мой Господин остался доволен, — поспешила заверить его я.

— Ты хорошо выглядела у моих ног, — заметил толстяк. — Думаю, что с отзывчивостью у тебя будет всё в порядке.

Небрежно брошенная им фраза заставила меня вздрогнуть. Я испугалась, что он прав, и я, действительно, могу стать отзывчивой. Отзывчивой, как рабыня.

Затем он махнул рукой, показав, что я могу встать, отвернулся и зашагал прочь.

Он не озаботился тем, чтобы надеть на меня наручники или взять на поводок, но я послушно поспешила за ним. Двумя руками я ощупала ошейник, охвативший мою шею. Это был первый стандартный гореанский рабский ошейник, который мне пришлось носить. Простая плоская полоса металла, окружавшая моё горло. Такие ошейники распространены на севере. Он был крепким, но легким и довольно удобным. К нему быстро привыкают и даже перестают замечать его присутствие, но он там. Разумеется, он был заперт. Это я определила почти немедленно.

Спеша за своим владельцем, я вдруг поняла, что не чувствую того смущения, которое могло бы охватить меня иди я по улице одна. Довольно затруднительно, знаете ли, оказаться у всех на виду голой, например, в одиночку спеша с поручением или что-нибудь в этом роде. К тому же при этом всегда существуют опасность столкнуться со свободной женщиной.

Мне было немного любопытно относительно того, почему меня не связали, или не взяли на поводок. Откуда у него такая уверенность во мне, в том, что я не пытаюсь убежать? Безусловно, я и сама побоялась бы бежать. Наставницы слишком хорошо разъяснили мне, что на Горе у рабской девки, неважно варварка она или гореанка, нет ни единого шанса на спасение. Ей просто некуда бежать. В моем случае, против меня было не только клеймо, одежда, ошейник и замкнутая структура общества, но и тот факт, что тот гореанский, которые мне преподавали, вполне возможно, был рабским гореанским, определёнными тонкими нюансами отличающийся от того, как говорят свободные гореане. В этом отношении у оказавшейся в неволе гореанской женщины имелось преимущество передо мной. Впрочем, так же как у нас оставался варварский акцент, доставшийся от родного языка, помимо сознательно вставленных предательских нюансов, даже у порабощенных гореанок обычно имеется акцент, отличающийся от говора их владельцев. Я помнила, что девушка с Табора, островитянка, говорила немного иначе, чем остальные. Кроме того, мне уже случалось слышать и другие островные акценты, скажем, Тироса и Коса, заметно отличающиеся от речи, скажем, уроженцев Ара или Венны. Уверена, что точно так же произношение жителей Турии, большого города на юге, отличалось от говора обитателей Торвальдслэнда, области на севере Гора.

Между делом, спеша за своим владельцем, я не переставала обдумывать, почему он не наложил на меня никаких уз. Но внезапно, меня осенило, что фактически на мне и так были узы, причём сразу пара, самые надёжные узы из всех возможных, отметина, выжженная на моём бедре, и ошейник, запертый на моей шее.

Моего первого господина звали Менон. Хотя он и был он из Крестьян, но своей фермы не имел и возделыванием полей не занимался. В противном случае, он искал бы девушку покрупнее и покрепче меня, ту, которую вместе с другими можно было бы запрячь в плуг, или отправить мотыжить огороды. Менон держал общественную столовую, расположенную около Солнечных ворот, названных так, потому что их открывали с восходом солнца и закрывали с наступлением сумерек. Я стала одной из нескольких девушек, работавших в большой кухне позади общего зала. Работать приходилось от рассвета до заката, а на ночь нас сажали на цепь. На кухне я оказалась единственной варваркой, и по этой причине отношение ко мне было крайне негативное, вплоть до оскорблений и издевательств. Хотя кухонный надсмотрщик иногда использовал меня для своего удовольствия, но, я думаю, что он предпочитал других. Как-то раз я попыталась привлечь к себе его внимание, позируя перед ним, заглядывая в глаза и просто стараясь быть подле него. Это было замечено другими девушками, и я поплатилась за своё поведение, когда мы остались наедине. Меня схватили за волосы, чуть не вырвав их с корнем, что было бы наказуемым деянием, и принялись методично избивать. На моё тело обрушились маленькие, злые кулаки и удары деревянных поварёшек и мешалок. Когда же я бросилась на живот перед кухонным надсмотрщиком и, прижавшись губами к его ногам, принялась жаловаться и просить его защиты, толку от этого вышло немного. Я не была гореанкой.

— Господа, — сказал он мне с улыбкой, — не вмешиваются в ссоры рабынь.

Будь там «первая девка», я могла бы помогать ей в её работе, взять на себя большую часть её обязанностей, подольститься к ней, ухаживать за ней, упросить её о защите, но никому не пришло в голову назначить одну из нас старшей. Самой близкой к этому понятию была Марселла, меня не любившая, более того бывшая фавориткой кухонного надсмотрщика. Само собой, мне не добавлял комфорта тот факт, что она могла бы видеть во мне свою соперницу. Скорее уж это было поводом для серьёзных опасений.

Как нетрудно догадаться, девушки всеми правдами и неправдами стремятся избежать работ на кухне и максимально использовать свою очередь в обслуживании посетителей за длинными столами, надеясь привлечь внимание того или иного из них. Я, как и все остальные девушки, когда мне перепадала столь желанная возможность, весьма редкая в моём случае, выходя в зал, подтягивала подол туники повыше и несколько небрежно завязывала раздевающий узел, который и так-то не должен был быть затянут слишком туго. Со временем я научилась тому, как следует двигаться и улыбаться. Мужчины, многие из которых были столь сильными и зрелыми, что быстро вызывали во мне беспокойство, заставляли меня ещё острее прочувствовать свою неволю. Несомненная простота и естественность, с которой они смотрели на меня, воспринимали меня, говорили со мной и командовали мною как рабыней, необыкновенно волновали меня. Я была рабыней и сознавала себя таковой с каждым днём всё необратимее, а они были мужчинами и рабовладельцами. Иногда по ночам я крутилась в своих цепях, стонала и царапала ногтями прикрытый тонким слоем соломы деревянный настил, вспоминая того или иного из них.

Как известно, свободным женщинам не разрешено появляться в пага-тавернах или борделях, более того это для них просто опасно, даже для тех, кто окажутся настолько смелыми, что решаться войти туда переодевшись в рабынь. Однако подобные ограничения не касаются общественных столовых. Впрочем даже в этом случае свободные женщины высших каст нередко относятся с брезгливостью, не столько из-за какой-либо явной неуместности, сколько по причине ограниченности и простоты предлагаемых блюд, грубости обстановки и общей вульгарности посетителей. Подобное отношение, однако, редко разделяют мужчины даже высших каст, которые только приветствуют возможность получить дешевую, быструю еду, особенно в течение рабочего дня. Правда, в таких столовых нельзя продавать пагу, зато в меню обычно присутствует широкий ассортимент дешёвого Ка-ла-на.

Обычно в зале такой столовой установлены длинные столы со скамьями, наподобие тех, что используют в Торвальдслэнде. Благодаря этому клиенты обычно затрачивают на трапезу меньше времени. Сюда приходят не за тем, чтобы потягивать пагу, убивать время за игрой в каиссу или кости, уединяться в алькове с той или иной из девушек тавернера, или за чем-то в этом роде. Здесь, как правило, царит суматоха, и чем она больше, тем больше монет остаётся в котелке при входе, где можно приобрести остраки двух видов. Основная острака стоит бит-тарск и даёт клиенту право на блюдо дня с кружкой кал-да. Можно также приобрести вторую остраку или, как её ещё называют привилегированную, за два бит-тарска, и получить право на выбор одного из нескольких предложений и стаканчик Ка-ла-на. В большинстве случаев клиенты покупают основную остраку. Приобретённая острака, основная или привилегированная, предъявляется девушке, обслуживающей тот участок стола, где присел посетитель.

— Господин доволен? — спросила я.

— Ты симпатичная рабыня, — заметил он.

— Рабыня рада, что понравилась господину, — откликнулась я на полученную похвалу.

— Как тебя зовут? — поинтересовался мужчина.

— Аллисон, если Господину это понравится, — ответила я.

— Что-то раньше я тебя здесь не видел, — сказал он.

— Аллисон редко разрешают прислуживать за столом, — вздохнула я.

— Ты — варварка, — заключил посетитель.

— Да, Господин, — подтвердила я.

— А варварки для чего-нибудь годятся? — осведомился он.

— Возможно, Господину стоило бы попробовать одну, так сказать убедиться на собственном опыте, — улыбнулась я.

— Вижу, что тебе хочется поскорее сбежать с кухни, — хмыкнул мужчина.

— Господин?

— Принеси-ка мне побольше сулов, — велел он.

— Да, Господин, — кивнула я.

Все девушки нашего женского сообщества, и я в том числе, будучи особами информированными и предусмотрительными, были озабочены увеличением своего богатства и повышением жизненного статуса. Разумеется, мы поступали в колледж не ради того, чтобы ознакомиться со средневековой французской поэзией, или изучить что-нибудь о римских музыкальных инструментах, или что-то в этом роде. Это было всего лишь способом сократить маршрут к гарантированному будущему комфорту и положению в обществе через женитьбу с подходящим молодым человеком из богатого и влиятельного семейства. Соответственно, в социальных кругах исключительного, престижного учебного заведения, занимавшего одну из самых высоких строчек в рейтинге иерархического общества, хотя и склонного к отрицанию своей иерархичности, впрочем, разве не в любом обществе неизбежно возникает определённая иерархия, мы все соперничали друг с дружкой за внимание молодых людей. Это была своего рода гонка или игра, только, конечно, не та, которую ведут просто из тщеславия, в которую вступают ради превосходства над другими, ради проверки своего очарования, но та, последствия которой касаются будущего. Женское сообщество, с его престижем и его отношениями с самыми исключительными мужскими братствами, было превосходным трамплином, от которого можно было оттолкнуться, чтобы начать свою карьеру. Так что, в свете всего вышесказанного, как я уже указывала ранее, изгнание из женского сообщества, да ещё с позором, становилось социальным бедствием, которого следовало избегать любой ценой. Все это, конечно, теперь осталось для меня далеко в прошлом. Теперь я была полураздетой рабыни в гореанской столовой, и моё горло окружала полоса стали. Однако я видела и отлично сознавала, что определенные подобные константы и соображения практичности продолжали характеризовать и моё текущее существование. Разумеется, я была не единственной девушкой, мечтавшей покинуть эту столовую. А какие средства, инструменты или, если хотите, оружие, имеются в распоряжении рабыни? Только её очарование и красота. Ей ничего не принадлежит, даже ошейник, который она носит на своей шее. Наоборот, это именно она является тем, что принадлежит. У неё найдётся немного того, что она может предложить мужчине, разве что себя саму непосредственно. В очередной раз, как некогда прежде, я соперничала с другими женщинами за призы, которые мы не могли получить как-либо иначе, кроме как через посредничество мужчин. Характер нашей жизни снова зависел от мужчин. Но здесь и сейчас имелась существенная разница, мы были рабынями. Мужчины были по-прежнему нашими хозяевами, только теперь не тонко и почти незримо как на Земле, а открыто, явно, в полном смысле этого слова, согласно силе закона. Наше будущее и наши надежды целиком и полностью зависели от мужчин. И мы были в ошейниках в буквальном смысле этого слова. Каким ясным, незамутнённым теперь, когда отброшены отговорки и сорваны вуали, стал характер нашей действительности, как в культурном и социальном отношении, так и в биологическом.

— Затяни как следует раздевающий узел и одёрни должным образом подол своей туники, — велела мне свободная женщина.

— Да, Госпожа, — отозвалась я, надеясь, что она не задержится здесь надолго.

Гореанские свободные женщины высших каст на публике скрывают лицо под вуалью, и это правило почти неизменно. С другой стороны свободные гореанки низших каст не склонны быть столь же скрупулезными или строгими в этих вопросах. Хотя часть из них продолжают подражать женщинам высших каст, другие скрывают свои лица с некоторой небрежностью, если не сказать безответственностью, выставляя напоказ довольно значительную площадь своих лиц. Это иногда называют полувуалированием. Разумеется, в частной жизни своих жилищ свободные женщины редко носят вуали. Есть и пить, находясь на публике несложно и не снимая вуали, просто подсовывая пищу под неё, что может быть сделано деликатно и изящно. Обычно именно так поступают в столовых. Мне, кстати, случалось видеть, как свободные женщины низких каст пьют прямо через вуаль, но так поступают довольно редко. Это расценивается как варварство. Видела я и как в жаркие дни некоторые из свободных женщин низших каст вообще отказывались от вуали. Но это вообще редкость несусветная. Как известно, рабыня не может скрывать своё лицо под вуалью, даже если ей этого очень захочется. Это было бы расценено как оскорбление свободных женщин. Это всё равно что, к примеру, напялить вуаль на тарска.

Я постаралась как можно скорее отдалиться от свободной женщины, посетившей столовую в одиночку. Меня это ничуть не удивило. Я смогла разглядеть кое-какие черты её лица. Какому мужчине захотелось бы видеть её в своих наручниках?

Проход между столами был довольно узким, так что ходить по нему, принимая заказы и разнося блюда, приходилось медленно и осторожно, часто задевая посетителей.

На стене в кухне висело небольшое овальное зеркало, попросту отполированная бронзовая пластина, и я часто останавливалась перед ним, рассматривая своё отражение, поворачивая лицо из стороны в сторону, зачесывая назад волосы, укладывая их тем или иным образом. Мне казалось, что во мне происходили определенные изменения. Говорят, что неволя делает женщину красивее, и я подозреваю, что это утверждение верно. Несомненно, частично это следствие внешности и поведении, но мне кажется, что это простирается гораздо дальше обязательной уважительности, тона голоса, разоблачительных предметов одежды, ошейника, предписанных поз, склонённой головы и прочих нюансов. Неволя, независимо от того, какие могли бы быть её многочисленные эффекты, делает женщину женственной, причём радикально, и такая женственная женщина становится самой женственной, самой прекрасной из всех женщин. Она становится мягкой, изящной, уязвимой и жаждущей доставлять удовольствие. Ошейник избавляет её от множества конфликтов, которые беспокоят, подавляют и огрубляют женщину. Она сознаёт то, чем она является и как она должна себя вести. Лишённая позволения на что-либо иное, а вскоре и не желающая ничего иного, она с радостно принимает себя той, кто она есть, женщиной и рабыней, рабыней своего хозяина, собственностью своего господина. Она светится изнутри. Она никогда не была настолько счастлива. Ей жалко свободных женщин, которым недостаёт владельцев. Кроме того, теперь она сознаёт себя как естественное, мощно сексуальное создание. Сексуальные потребности рабыни столь же естественны, постоянны и непреодолимы, как её потребности в еде и воде. С одной стороны она пребывает в мире со своим полом, но с другой стороны, время от времени, когда вспыхивают её рабские огни, она — его беспомощная жертва, страдающая рабыня, готовая ползти даже к ненавидимому рабовладельцу ради его самого лёгкого прикосновения. Она теперь не только хочет секса, но и нуждается в нём, и она будет выпрашивать его, и будет стремиться быть такой, чтобы ею были довольны настолько, чтобы предоставить ей это. Она благодарна своему господину, пусть в цепях или верёвках, за то, что стала объектом его удовольствия, его собственностью и игрушкой. Она сознает себя его имуществом, и не согласилась бы променять это ни что иное. Кто может сосчитать экстазы одержимой страстью рабыни? Познав себя рабыней, она жаждет принадлежать господину. Она не смогла бы быть удовлетворена кем-либо кроме мужчины, которого удовлетворило бы что-то меньшее, чем полное обладанием ею. Гореанские мужчины именно такие. Она поёт от счастья, выполняя свою работу.

Ничего нельзя с этим поделать, вы должны понимать это, из-за тесноты и узкого прохода между скамьями, как бы вы не старались, но вы то и дело будете касаться мужчин. Там слишком мало пространства для манёвра.

— Ох, — задохнулась я от неожиданности.

Его большая рука сомкнулась на моей ноге чуть выше колена.

— Пожалуйста, Господин, — протестующе прошептала я, растягивая лицо в дежурной улыбке.

Но вдруг я задрожала. В его захвате чувствовались сила и властность. Было бы трудно освободиться от такого захвата, да ещё держа перед собой большой поднос с кусками жареного боска, нанизанными на деревянные шампуры по три на каждый. Это был заказ одного из клиентов, предъявившего вторую остраку.

Я увидела приближавшуюся ко мне по узкому проходу Марселлу. В руках она несла кувшин горячего кал-да. Вид у неё был недовольной.

— Борись, — усмехнулся мужчина.

— Но я же могу опрокинуть блюдо, — пожаловалась я.

— Ты слишком хороша для девки столовой, — заметил он.

Поначалу такие комплементы были редкостью, но чем дальше, тем чаще я их слышала. Кроме того, в последнее время, меня стали чаще посылать в зал, прислуживать за столами. Кто может знать, по какой причине тот или иной так часто парень заглядывает в столовую, или почему он выбирает именно тот стол, а не другой?

— Неужели Господин не хотел бы видеть меня у своего рабского кольца? — шёпотом спросила я. — Я постаралась бы, чтобы ему понравилось.

В ответ он усмехнулся и убрал руку с моей ноги.

— Могу ли я чем-то услужить Господину? — осведомилась я.

— А что у тебя на подносе? — поинтересовался мужчина.

— Жареный боск, — сообщила я.

— Я оплатил только первую остраку, — развёл он руками.

— Господин?

— Свободна, — усмехнулся мужчина, — смазливая рабыня.

— Да, Господин, — откликнулась я.

— Позорная самка слина! — прошипела женщина.

Я и не заметила, что та вечно недовольная свободная женщина, та самая, которая несколько дней тому назад ужа наказала меня за излишне небрежное ношение туники, снова оказалась поблизости. И снова, что меня нисколько не удивило, она пришла в одиночку.

— Да, Госпожа, — пролепетала я. — Простите меня, Госпожа.

Естественно, я постаралась побыстрее удалиться от неё, и Марселла, которая теперь была совсем рядом в проходе между скамьями, немного отстранилась, давая мне пройти, по крайней мере, я так предположила. Я даже улыбнулась ей. Обычно это она ожидала, что я повернусь или попячусь, возвращаясь тем же путём, чтобы убраться с её дороги. Мне нисколько не хотелось стать объектом внимания кухонного надсмотрщика, даже притом, что в последнее время он пресекал попытки издевательств надо мной со стороны других девушек. Конечно, она должна была понимать это. Он и так был в её распоряжении. А вот мне уже хотелось лучшего, чего-то большего.

— Спасибо, — шепнула я Марселле, с улыбкой проходя мимо, обеспокоенная лишь тем, чтобы как можно скорее удалиться из пределов досягаемости свободной женщины.

— Ой! — испуганно вскрикнула я, падая на пол, запнувшись за выставленную ногу Марселлы.

Я растянусь между скамьями. Поднос с горячим, исходящим паром мясом, грохнулся передо мной, мясо и соус разлетелись во все стороны. Двое или трое мужчин с сердитыми криками вскочили на ноги и принялись вытирать соус и горячий мясной сок со своих спин и плеч. Одновременно с этим Марселла, вскрикнула и повернулась так, словно это она была жертвой. И я тут же снова закричала, но уже от боли, ошпаренная горячим кал-да, намочившим мою тунику и забрызгавшим мне икры и лодыжки.

— Неуклюжая рабыня! — завопила Марселла.

— Ты подставила мне ногу! — возмущённо крикнула я.

— Я этого не делала! — заявила она. — Ты сама меня толкнула!

Послышался смех некоторых из посетителей, другие, недовольно ворча, стряхивали с себя капли жира, кое-кто принялся помогать оттираться троим наиболее пострадавшим. Куски жареного боска разлетелись по полу, столам и даже по коленям посетителей. Я поднялась на четвереньки, плача от боли в ошпаренной спине. Слёзы ручьями катились по щекам. Мне уже было хорошо известно, что здешние мужчины не склонны относиться снисходительно к неуклюжей рабыне. Кроме того, моё положение усугублял тот факт, если его вообще было куда усугублять, что жареный боск был блюдом, доступным только для второй остраки. Мне сразу вспомнилось, как одну из девушек на кухне, пролившую кашу, подвергли порке пяти-ременной гореанской рабской плетью. Однажды я уже почувствовала, что это такое, ещё в доме Теналиона, и освежать те ощущения у меня не было ни малейшего желания.

— Ты поставила мне подножку! — крикнула я Марселле, готовая на всё, лишь бы избежать наказания.

— Нет, это Ты меня толкнула! — стояла на своём Марселла.

— Нет! — возмутилась я.

— Да! — крикнула она, разумеется, тоже не горевшая желанием повстречаться с плетью.

— Я, я всё видела! — вдруг влезла свободная женщина и, указывая на меня, заявила: — Это она виновата!

— Нет, Госпожа, — заплакала я.

— Это она, — повторила свободная женщина, тыкая в меня пальцем. — Это всё она!

Мне было сомнительно, что она, со своего места, могла увидеть то, что произошло. Но я знала, что давно не нравилась ей. Свободным женщинам, разумеется, лгать не возбраняется, на то они и свободны. Чего не скажешь о Марселле, которая, конечно, лгала, но при этом на её стороне были слова свободной женщины, сказанные в её поддержку.

— Спасибо, Госпожа, — поблагодарила Марселла, с должным уважением и плохо скрываемой радостью от того, какой оборот приняли события. Слёзы всё ещё катились из моих глаз, и не только от боли. По понятным причинам мне не хотелось, чтобы меня раздели, связали и подвергли наказанию плетью. Я боялась боли, причём до ужаса, до слабости в животе, но это ещё и оскорбительно, унизительно, позорно, быть избитой за неуклюжесть, быть выпоротой как негодная рабыня, оказавшаяся не в состоянии доставить удовольствие хозяевам. Рабыня должна быть и красивой и изящной. Если она не такова, предоставьте плети шанс проинструктировать её. Она — рабыня. Ей не позволена зажатость и неловкость свободной женщины.

— Тебя следует скормить слинам! — сердито прошипела свободная женщина, переступая через скамью и торопливо пробираясь между столами к месту происшествия. Я всё ещё стояла на четвереньках на полу, несчастная и скулящая от боли. Доски под моими руками и коленями были пропитаны жиром. Влажная, уже немного остывшая туника липла к спине. Кожу на ногах саднило.

— Простите меня, Госпожа! — всхлипнула я.

Я вскрикнула, почувствовав, как носок туфли свободной женщины дважды пребольно воткнулся в моё левое бедро. Там остались синяки. Она ещё и плюнула в меня!

— Я сожалею, Госпожа! — сказала я. — Пожалуйста, простите меня, Госпожа!

Я упала на живот, прямо на засаленные доски и объедки, в обилии валявшиеся между скамьями.

— Ой! — всхлипнула я, получив новый болезненный пинок. — Спасибо, Госпожа! Спасибо, Госпожа!

Разве рабыня не должна быть благодарна за воспитание, призванное её улучшить?

— Ай-и-и! — взвыла я снова. — Спасибо, Госпожа! Спасибо, Госпожа!

— Ну и что здесь происходит? — раздался требовательный голос.

Кто-то пробирался к нам, расталкивая зевак, столпившихся между скамьями. У меня сердце оборвалось от страха. Это был голос Менона, моего господина. Я уже провела в его заведении несколько недель, но хозяина видела редко. Он нечасто захаживал на кухню. Я даже не была уверена, что он вспомнит несчастную, испуганную рабыню, купленную в районе Метеллан. Я вскарабкалась на колени, держа их плотно сжатыми, и не поднимая головы.

— Эта рабыня толкнула меня, Господин, — заявила Марселла, указывая на меня.

— А Ты получила разрешение говорить? — осведомился Менон.

— Нет, Господин, — пролепетала Марселла и, заметно побледнев, упала на колени и низко склонила голову.

— Итак, Господа? — продолжил Менон, обращаясь к посетителям.

— Они шли по проходу между скамьями, — сообщил один из мужчин. — Одна из них споткнулась и упала.

— Вот эта, — тут же вмешалась свободная женщина, по-видимому, указывая на меня, — толкнула другую!

— Понятно, — сказал Менон.

Я не поднимала головы.

— Вы это видели? — уточнил хозяин столовой.

— Ну разумеется, — отозвалась свободная женщина.

Фигура Менона немного повернулась, и я предположила, что он посмотрел на то место, где на соседнем столе стояли тарелка и кружка свободной женщины.

— Кто-либо ещё что-нибудь видел? — поинтересовался Менон.

Никто не выказал желания ответить ему. Неудивительно, ведь большинство мужчин сидели спиной к проходу.

— Вот эту, — снова заговорила свободная женщина, по-видимому, снова тыкая в меня пальцем, — следует жестоко выпороть, спустить с неё кожу и скормить слину!

— Да там кормить-то особо нечем, — заметил кто-то, и по залу прокатилась волна смеха.

А что я могла поделать, если была стройнее многих рабынь, и даже значительно стройнее. В последнее время многие мужчины недвусмысленно давали мне понять, что не считают это таким уж недостатком. Конечно, я была одной из самых красивых девушек нашего женского сообщества, и здесь в моей красоте не осталось никаких сомнений, поскольку предметы рабских одежд не оставляли особого простора для полёта фантазии.

— А ну тихо! — прикрикнула свободная женщина на мужчин.

Повисла напряжённая тишина.

Я задрожала от страха. Я уже хорошо знала, что была рабыней, и что это означало на Горе. Наверное, я бы умерла от испуга, если бы обратилась к свободному мужчине или мужчинам подобным тоном, не говоря уже о том чтобы произнести слова, имеющие такой посыл.

Чем бы это могло закончиться для меня? Что бы они со мной сделали?

Но она была свободна. Её шея не была украшена полосой металла.

Она не была животным.

Она не была товаром.

Она не принадлежала.

— Дом, — наконец, примирительным тоном заговорил Менон, — обеспокоен тем, что вашему мнению выказали меньше уважения, чем оно того заслуживало.

— Вы знаете, — продолжила свободная женщина, — что эта тарскоматка, эта самка урта, носящая тунику самым что ни на есть вызывающим способом, постоянно трётся о мужчин, медлит с обслуживанием, слишком низко и близко наклоняется к посетителям, бесстыдно демонстрирует перед ними своё полуголое тело, улыбается так же призывно, как паговая шлюха, отправленная в погрузочные доки, рекламировать таверну своего хозяина.

— И к тому же, она — варварка, — добавил Менон.

— Вот именно, — торжествующе воскликнула свободная женщина. — Варварка!

Похоже, Менон не забыл о моём происхождении.

— Мой Домашний Камень, — продолжила она, — это камень Ара.

Менон понимающе кивнул. Хотя его заведение находилось внутри стен Ара, но мне казалось маловероятным, что он делил с ней Домашний Камень этого города. Поскольку он был из Крестьян, я предположила, что его Домашний Камень, или, если можно так выразиться, камень его сообщества, был камнем некой деревни в окрестностях Ара, а не тот, где находилось его теперешнее место жительства.

— Есть ли какой-нибудь способ успокоить ваш праведный гнев? — осведомился Менон.

— Нет, — отрезала свободная женщина.

Менон снял с пояса кошелёк и, с намёком глядя посетительницу его заведения, растянул его горловину.

— Нет, — повторила та, но уже не столь категорично.

Менон вытряхнул из мешочка горстку медных бит-тарсков.

— Возможно, — пошла на попятный женщина, — ей будет достаточно хорошей порки.

Менон ссыпал монеты в подставленную ладонь свободной женщины.

— Разумеется, — кивнула она, — решать, какова будет судьба этой тарскоматки в ошейнике, это личное дело её владельца.

— Спасибо, Леди, — поблагодарил её Менон.

Мне неизвестно, взглянула ли женщина на меня снова, знаю лишь, что она поспешила к своему месту за столом и, мгновением спустя, покинула заведение.

Едва она вышла, Менон присел рядом с Марселлой, которая сразу задрожала.

— Вот здесь, чуть выше лодыжки, я вижу след, — прокомментировал он, — на твоей правой ноге с внешней стороны.

Марселла на это ничего не сказала, и тогда Менон переключил внимание на меня. Он взял меня за щиколотку и немного приподнял мою левую ногу.

— А здесь отметина, — заметил мужчина, — находится спереди прямо над лодыжкой.

У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Должно быть, след появился там, когда я ударилась о ногу Марселлы, в тот момент, когда я спешила проскочить мимо неё.

— Похоже, Ты очень торопилась, — заключил Менон.

— Да, Господин, — подтвердила я.

— И что же произошло? — спросил он.

У меня появилось ощущение, что он и сам прекрасно знал, что именно здесь произошло.

— Я споткнулась, — ответила я, и услышала, как Марселла облегчённо и с благодарностью выдохнула.

— Понятно, — протянул Менон, лицо которого расплылось в улыбке. — Тебе следовало бы быть более осторожной.

— Да, Господин, — не могла не согласиться я.

— Тебя это тоже касается, — бросил он Марселле.

— Да, Господин! — отозвалась та.

— Этого бы не случилось, — не повышая голоса, сказал он, — окажись рядом с тобой другая рабыня.

— Да, Господин, — прошептала девушка.

— Ты ведь понимаешь меня? — уточнил наш хозяин.

— Да, Господин! — ответила она, бледнея на глазах.

Тогда Менон повернулся ко мне и спросил: — Ты, если мне не изменяет память, Аллисон, не так ли?

— Да, Господин, — подтвердила я и добавила: — если Господину это понравится.

— Тебе придётся пройти со мной, — сообщил мне он и скомандовал: — Ведомое положение.

Я поднялась с колен и согнулась в поясе, перебросив волосы вперёд, чтобы за них было удобнее схватиться. Уже в следующее мгновение я почувствовала, как его левая рука сомкнулась в них, и подтянула мою голову к его бедру.

— Марселла, — позвал Менон.

— Господин? — откликнулась она, с явным страхом в голосе.

— Сейчас Ты пойдёшь на кухню, разденешься, наберёшь ведро воды, вернёшься сюда голой, — приказал он, — и уберёшь этот беспорядок. И никаких тряпок.

— Без тряпки? — опешила девушка.

— Воспользуйся своими волосами, — пояснил хозяин.

У Марселлы были длинные блестящие тёмные волосы, красиво ниспадавшие за её спиной. Девушка очень гордилась ими, а все мы завидовали ей.

— Далее, — продолжил Менон, — закончив здесь, сообщишь кухонному надсмотрщику, что с этого момента в течение следующих двадцати дней Ты будешь ежедневно прислуживать за столами, но всё это время тебе запрещена одежда.

— Господин! — всхлипнула она.

— И раз уж твои волосы будут испачканы, — и не думал останавливаться мужчина, — передай кухонному надсмотрщику, чтобы он укоротил их до длины принятой для фабричных девок.

— Да, Господин, — простонала Марселла.

— Кроме того, в течение этих двадцати дней, на ночь тебя будут заковывать в строгие цепи.

— Пожалуйста, нет, Господин! — взмолилась она.

— Может, Ты предпочла бы вместе со всем этим ещё и по одному удару плетью ежедневно в течение следующих двадцати дней?

— Нет, Господин! — вскрикнула девушка.

— Надеюсь, в будущем Ты будешь более осмотрительна, — заключил Менон.

— Да, Господин, — прорыдала рабыня.

— Пойдём, Аллисон, — бросил он мне и потащил по проходу между столами.

Намокшая туника липла к спине. Я быстро переставляла ноги, боясь снова споткнуться, то задевая посетителей, то ударяясь об углы скамей, торчащие в узком проходе между столами.

— Могу ли я говорить? — задыхаясь на ходу, спросила я. — Можно ли мне говорить, Господин?

— Можно, — разрешил Менон.

— Пожалуйста, не бейте меня! — попросила я.

— А Ты заслужила наказание? — поинтересовался он.

— Надеюсь, что нет, Господин! — сказала я.

— А разве не у не любой кейджеры найдётся за что её можно наказать? — спросил мужчина.

— Я надеюсь, что нет, Господин! — повторила я.

— Но ведь они — рабыни, — напомнил он.

— Даже в этом случае, — сказала я.

— Уверен, что каждая из них знает, что она сделала, или оказалась не в состоянии сделать, даже если её хозяин этого не знает, — заметил Менон, — следовательно, она прекрасно знает, принимая во внимание свои оплошности и проступки, как небольшие, так и серьёзные, которые она смогла скрыть от внимания своего владельца, сколько причин имеется для её наказания. Так что, у рабынь не должно быть никаких возражений против того, что хозяева в любой момент могут освежить их знакомство с плетью.

— Наверное, Господин шутит, — предположила я, морщась от боли, огненными иглами впивавшейся в кожу головы.

Его реакцией на мои слова стал смех.

Насколько беспомощны мы в руках мужчин, но только тех мужчин, которые выбрали для себя путь господина! С какой непринуждённостью они играют нами и используют нас для своего удовольствия!

Насколько мы отличаемся от них! Какими мы становимся маленькими, какими беспомощными, оказавшись в их власти!

И всё же я не променяла бы гореанского мужчину со всей его энергией и властностью, всем его высокомерием и силой, с его мужеством и мужественностью, всей его предприимчивостью и собственничеством, целеустремлённостью и агрессивностью, энергичностью и интеллектом, с его взглядом на нас как на женщин, удивительного, особенного, справедливого, очаровательного, на всех мужчин, которых я знала на Земле.

— Конечно, я уверена Господин шутит, — повторила я.

— Пошевеливайся, — буркнул он.

— Да, Господин, — откликнулась я.

Как будто у меня был выбор!

Рабынь на Горе, как и любое другое животное, избивают редко. Причина этого проста и очевидна. Рабыня является объектом наказания, и, понимая это, она делает всё возможное, чтобы этого избежать, делает всё, что в её силах. Она приложит все возможные усилия, чтобы её владелец был ею удовлетворён, причём всеми способами, каковые может предоставить рабыня, всеми без исключения. Очевидно, что у той рабыни, которая полностью удовлетворяет своего хозяина, будет немного причин для страха, если таковые вообще найдутся. Так что именно на ней лежит ответственность за то, чтобы плеть спокойно свисала со своего крюка. Конечно, рабыня — объект для наказания, и это поощряет усердие. У рабыни куда больше шансов, быть избитой свободной женщиной, чем свободным мужчиной. Для мужчины она — радость и сокровище, а для свободной женщины она — ненавистный упрек и соперница.

Кабинет Менона находился недалеко от того прилавка, за которым производились расчёты, где продавалась остраки, которые потом обменивались на еду.

Он толкнул дверь и, войдя внутрь, толкнул меня на пол перед стулом.

Мужчины далеко не всегда обращаются с нами с нежностью. Что поделать, мы — рабыни.

Я опустила взгляд. До этого момента мне ни разу не приходилось бывать в этом месте.

— Это то, что нужно? — уточнил Менон.

— Да, — ответил ему голос.

Кожа на задней поверхности моих ног, ошпаренная кал-да всё ещё болела.

— Сними тунику, моя дорогая, — велел мне тот же голос.

Я разделась немедленно и беспрекословно. Одним из первых, чему учат девушек на Горе — это немедленное и беспрекословное повиновение. Здесь вам не Земля, не колледж, не женское общество, всё это осталось далеко позади. Здесь мужчины были хозяевами женщин, по крайней мере, таких женщин как я, полными и абсолютными. Здесь тебя быстро приучают осознавать себя их рабыней, недвусмысленно, полностью и абсолютно.

— Покажи ему что-нибудь, — приказал Менон.

— Господин? — не поняла я.

— Как рабыни себя показывают, — пояснил Менон, — попозируй, продемонстрируй растяжку и фигуру, покрутись, поизвивайся, подвигайся на полу и так далее.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Достаточно, — услышала я голос спустя некоторое время.

— Да, Господин.

Я показала себя как рабыня, которой я теперь была. Как же далеки были от меня колледж и женское сообщество!

— Она краснеет, — заметил незнакомец.

— Она совсем недавно стала рабыней, к тому же варварка, — сказал Менон.

— И всё же она преуспела, — похвалил его гость.

— Она рождена для ошейника, — усмехнулся Менон.

— Она стала привлекательнее, — прокомментировал мужчина, — по сравнению с тем, какой была на рынке в Метеллане.

— Это точно, — поддержал его Менон.

Я и сама уже давно ощутила, что изменилась. Ошейник имеет тенденцию вызывать в женщине такие изменения.

Похоже, незнакомец присутствовал на рынке и видел меня на торгах несколько недель назад.

— Ну как Аллисон, тебе хотелось бы покинуть кухню? — спросил Менон.

— Со мной будет сделано то, что пожелают владельцы, — ответила я.

— На колени, — скомандовал Менон. — Повернись лицом к нашему гостю.

Я опустилась на колени, держа их плотно сжатыми. Само собой, мне даже не пришло в голову прикрыть свои груди, ведь это были груди рабыни.

— Итак, моя дорогая, — заговорил незнакомец, — хотела бы Ты новую цепь, новую клетку?

— Со мной будет сделано то, что решат владельцы, — повторила я.

— Так может, моя дорогая, — усмехнулся мужчина, — Ты предпочла бы, чтобы тебя обрили наголо и приковали цепью к ткацкому станку на одной из мануфактур Минтара, или тебе больше нравятся общественные прачечные, или лучше попасть в шахты Аргентума, или чистить стойла тарларионов в Венне?

— Со мной будет сделано то, что пожелают владельцы, — снова сказала я.

— Но тебя не слишком обрадовали бы такие варианты, не так ли? — уточнил он.

— Конечно, Господин, — признала я.

— Не бойся, — хмыкнул незнакомец, — я здесь не для того, чтобы посылать тебя в такие места.

— Рабыня благодарна, — сказала я.

— А чего хотелось бы тебе самой? — поинтересовался он.

Что за абсурд, подумала я, выяснять желания рабыни.

— Возможно, Господа, — осторожно заговорила я, — меня могли бы купить как частную рабыню, чтобы служить частному владельцу?

— То есть, именно таково твоё желание, я правильно тебя понял, кейджера? — спросил незнакомец.

— О да, Господин, — выдохнула я. — Да, Господин!

Именно о такой милости, таком восторге, такой привилегии, я мечтала, обслуживая столы. Я осмелилась поднять голову и посмотреть на незнакомца. Это был коренастый, широкоплечий и явно сильный мужчина. У него были белокурые волосы. Выглядел он очень даже неплохо, и у меня немедленно возник вопрос, каково бы это могло бы быть, принадлежать ему. Как великолепно, думала я, было бы принадлежать частному владельцу, ему или какому-нибудь другому, кому можно было бы посвятить себя, со всем возможным усердием, как и положено рабыне.

Он выглядел как типичный гореанин. Такой проследит, чтобы женщина хорошо служила ему, причём беспрекословно и с совершенством, конечно, если она рабыня.

— Я постаралась бы хорошо служить Господину, — сказала я.

— Астринакс — мой старый знакомый — сообщил мне Менон. — Он — агент. Ему передают заказы, запросы, пожелания и так далее, а он подбирает нужный товар и покупает его для других.

— Да, Господин, — понимающе кивнула я.

— У него контракты с несколькими башнями на подбор и поставку обслуживающих рабынь, — добавил он.

— Да, Господин, — отозвалась я.

Иногда меня посылали с поручениям, и я оказывалась за стенами столовой. Меня поразили высокие башни Ара, столь прекрасные и красочные, и при этом столь величественные, неприступные и огромные. Каждая из них была своеобразной твердыней, оборонительным сооружением, с запасами продовольствия, резервуарами воды и арсеналами с оружием. Потребовались бы годы, чтобы склонить к сдаче хотя бы одну из них. Между собой эти башни соединялись узкими изящными мостами, перекинутыми на разных уровнях. В мирное время посредством этих мостов можно было передвигаться от одной башни к другой, через неё к третьей и так далее, попадая во многие части города ни разу не спустившись на улицы. По большей части эти мосты не имеют ограждений, но гореане привычные к ним с детства двигаются по ним с непринужденностью. Сама я по сей день прихожу в ужас от одной мысли ступить почти на любой из них и увидеть улицы далеко внизу. Ширина мостов разнится от десяти футов у некоторых, до четырёх — пяти у большинства. На них через определённые интервалы установлены фонари, которые обычно зажигаются по ночам. Это необыкновенно красивое зрелище. На моей прежней планете, Земле, тоже есть подобные мостки, но они находятся почти на земле. Мало кто из землян стал бы особенно задумываться о том, чтобы пройтись по таким переходам. С другой стороны, подозреваю, что если такие мостики поднять высоко над землёй, то очень немногие захотели бы прогуляться по ним. Предполагается, что это в значительной степени вопрос привычки. В любом случае у вас люди пересекают высокие мосты с той же беспечной беспечностью, с какой земляне ходят по прогулочным мостикам. Кроме того, ваши мосты, узкие и изящные, часто причудливо выгнуты и переплетены, почти как ветви в лесу. Я пришла к выводу, что у вас очень развито чувство эстетического восприятия, и это проявляется во всём, что вы делаете, от столь сложных задач, как высокая мелодия горизонта до вещей столь простым, как резьба на весле или на деревянной ложке. Безусловно, и у вас хватает опасных районов с уродливой застройкой и серыми толпами на улицах, сырых, плохо освещенных инсул, душных летом, промозглых и холодных зимой, провонявших помоями и мочой, тёмных, загромождённых, грязных, извивающихся улиц в районах трущоб. Порой башни кажутся гигантами, независимыми и могущественными, гордо устремлёнными в небеса, достающими до облаков, но стоящими по колено в мусоре. Многое, конечно, зависит от района. Во многих отношениях Ар — город удивительный, красивый и изящный, это город высоких башен, широких бульваров, обширных парков и садов. С точки зрения его жителей, это номер один среди «высоких городов». Однако это ещё и город контрастов, в котором нищета может соседствовать с богатством, пресыщенность одних с голодом других, город, кристальная чистота центра соседствует с непролазной грязью окраин. Носильщики, несущие обитый шёлком паланкин с задёрнутыми занавесками, могут брести по щиколотку в нечистотах. Тут и там безбоязненно фланируют женщины, украшая своим присутствием высокие мосты, а в то же самое время внизу на улицах отряд стражи может пробираться, опасливо озираясь по сторонам. Претор строго следит за соблюдением порядка на рынке, а тем временем, прямо у него под ногами, в канализационном коллекторе, подобно урту затаился кто-то, выжидая своего ана, который придёт с наступлением темноты. Очень многое зависит от района и времени суток. Полагаю, города во многом похожи, в каком бы мире они не находились. Здесь одетая в одну тунику рабыня может без страха бродить ночью там, где стражник откажется появиться в десятом ане. Есть ещё одна особенность ваших мостов, которая далеко не сразу дошла до меня. Я имею в виду военную составляющую, вовлеченная в их конструкцию. Их легко можно заблокировать и оборонять небольшими группами вооруженных мужчин. Пять человек запросто может сдерживать сотню врагов, из которой только пятеро могут вступить в бой одновременно. Кроме того, эти мосты можно разрушить, отрезая башни от внешнего мира, превращая каждую из них в отдельную, высокую, почти неприступную цитадель.

В тот момент я предположила, что Астринакс, как оказывается его звали, выполнял работу для той или иной башни, и что, по-видимому, эта работа заключалась в подборе девушек, пригодных в качестве башенных рабынь. Дело в том, что среде таких рабынь имеет место тенденция к текучке. Выполняя свои работы, в коридорах, на лестничных клетках и в жилых помещениях, они могут привлечь, да и привлекают к себе внимание мужчин, так что нет ничего удивительного в том, что рано или поздно найдётся тот или иной товарищ, который возьмёт одну из них в качестве частной рабыни. Карьера башенных рабынь обычно расценивается как весьма вероятный, и даже многообещающий путь попадания к частному владельцу. Большинство рабынь, как вы знаете или можете предложить, жаждут стать рабыней, причём полностью, одного единственного мужчины. Это — счастье для рабыни, встать голой на колени у ног своего господина, облизать и поцеловать его плеть, его ноги, а затем лечь перед ним и почувствовать свою беспомощность в его цепях.

Безусловно, она также надеется быть его единственной рабыней!

Иногда, оказавшись на улице, я видела башенных рабынь, одетых в белые, скромные, благопристойные туники длиной до колен.

Нетрудно было догадаться, почему мужчина мог захотеть вытащить их из этих туник. Говорят, что если должным образом поласкать, вскрыв долго отрицаемую страсть, они обычно оказываются столь же горячими как паговые шлюхи.

Я не думала, что стала бы возражать против карьеры башенной рабыни. А была уверена, после того как уборка в апартаментах завершена, пыль протёрта, мебель расставлена и всё такое, у умной девушки мог бы найтись широкий спектр возможностей для того, чтобы привлечь к себе внимание того или другого товарища.

Улыбка, словно не нарочно вытянутая лодыжка, обвязанная разноцветным шнурком, прикосновение к ошейнику, застенчивый взгляд, брошенный поверх плеча. Много чего.

— Расставь колени, — приказал Астринакс.

— Господин? — опешила я, но тут же поспешила принять «позицию», не горя желанием получить оплеуху за промедление.

— Помимо этого, — сказал Менон, — Астринакс занимается подбором и приобретением кадров для таверн и борделей.

— Да, Господин, — не на шутку встревожилась я.

— Как по-твоему, из тебя получилась бы хорошая паговая девка или шлюха для борделя? — поинтересовался Менон.

— Я так не думаю, Господин, — осторожно ответила я.

— Об этом можешь не беспокоиться, — усмехнулся Менон. — Плеть быстро научит любую девку любезности и благодарности.

— Да, Господин, — вынуждена была согласиться я.

— Пага-рабыни быстро превращаются в страстных шлюх, — добавил Менон.

— Да, Господин, — поддакнула я.

Я уже чувствовала, что такое вполне могло бы быть возможными. Впрочем, моё собственное тело уже недвусмысленно намекало мне, что далеко не все страстные шлюхи находятся в тавернах или борделях. Нередко по ночам, когда я лежала закованная в цепи, меня охватывала странная тревога.

Каково бы это могло бы быть, оказаться в руках владельца, моего собственного владельца?

Я приложила бы все силы, отчаянно стремилась бы понравиться ему.

И дело было бы не в том так, что я боялась побоев, если бы моё поведение было найдено хоть в чём-то неуважительным. Скорее причиной было то, что я ощущала себя рабыней, и сама жаждала бы его прикосновений.

— Но в данный момент мы не думаем о тавернах или борделях, — успокоил меня Астринакс.

— Да, Господин, — с облегчением вздохнула я.

— Возможно, позже, — добавил Астринакс.

— Да, Господин, — снова напряглась я.

— Колени, — мягко указал мне Менон.

Мне ничего не оставалось, кроме как поспешить снова расставить колени.

Я заключила, что Астринакс не видел во мне рабыню башни. Рабыни этого вида становятся на колени не так. Так стоят на коленях рабыни другого вида, и этот вид гореанских рабынь мне был хорошо знаком, это были рабыни для удовольствий. Собственно это была именно та форма рабства, к которой меня в целом и готовили.

Я предположила, что, то же самое касалось и моих сестёр по женскому сообществу, несомненно, так же как и я доставленных на Гор к их ошейникам. Мне вспомнились Ева и Джейн, щеголявшие на вечеринке в их импровизированных камисках. Разумеется, я не могла не заметить, какими глазами смотрели молодые люди на них, да и на меня саму тоже. Они были молоды и красивы. Я нисколько не сомневалась, что найдётся немало рабовладельцев, которые найдут их привлекательными. Также и Нора с её подружками, несомненно, больше не выглядели столь же блистательно, как на той вечеринке, в тех пышных, богатых, роскошных предметах одежды, которые призваны были имитировать одеяния гореанских свободных женщин. Возможно, здесь, в этом мире, им бы очень повезло, если бы им предоставили хотя бы тунику. Я подозревала, что за Нору могли бы дать довольно высокую цену.

Признаюсь, мне было приятно думать, что она носит ошейник и принадлежит.

Итак, если Астринакс не думал обо мне с точки зрения работы в башнях, и не видел меня, по крайней мере, в настоящее время, рабыней в таверне или борделе, то, что он мог для меня уготовить?

— Ты ведь варварка, не так ли? — уточнил Астринакс.

— Да, Господин, — подтвердила я.

— Варвары — существа низшей моральной природы, — заявил Астринакс.

— Конечно же, нет, — не согласилась я.

— Когда Ты ещё думала о себе, как о свободной, живя на своей прежней планете, до того как тебя на законных основаниях поработили, поскольку любому очевидно, что Ты рабыня, у тебя ведь были определённого рода отношения с мужчинами того мира, не так ли? — спросил Астринакс.

— Когда меня доставили на Гор, я была белым шёлком, — сообщила я. — Меня открасношелковали в доме Теналиона уже в Аре.

— Я знаю этот дом, — кивнул Астринакс. — Но я имел в виду, социальный, экономический и политический характер твоих отношений с мужчинами.

— Я не уверена, что понимаю вас, — сказала я. — Мне кажется, что Вы подразумеваете отношения, в которые вовлечены определённые намерения, перспективы, усилия, планы, стремления и так далее, типичные для молодой женщины моего происхождения, положения, богатства и класса.

— Но, возможно, это характерно не для всех? — предложил Астринакс.

— Вероятно, не для всех, — согласилась я.

— Расскажи мне что-нибудь об этом, — велел мужчина.

— Я происходила из высших сословий моего мира, — пояснила я.

— И теперь Ты неплохо выглядишь в своём ошейнике, — усмехнулся Астринакс.

— Спасибо, Господин, — не забыла я поблагодарить его. — Я принадлежала к группе молодых женщин, отобранных среди прочих за нашу красоту.

— Рабыни? — уточнил Астринакс.

— Возможно, — пожала я плечами. — Нам была дана привилегия. Мужчины должны были добиваться нас, а мы бы делали обдуманный выбор среди них, таким образом, ища преимуществ для себя, обменивая нашу красоту на карьеру, большее богатство, более безопасное положение, большую власть и тому подобные преимущества.

— Ваш выбор в таких вопросах зиждился на голом расчёте, — заключил агент. — Вы продавали себя за прибыль, за выгоду.

— Да, Господин, — признала я.

— В гореанском у нас имеется пара слов для тех, кто поступает подобным образом, — хмыкнул Астринакс.

— Господин? — заинтересовалась я.

— Свободная женщина, — сообщил он.

— Мужчины должны были постараться понравиться нам, оплатить нашу еду, наши развлечения и так далее, — добавила я.

— В такие вопросы зачастую вовлечена политика, — заметил Астринакс.

— Это точно, — согласилась я.

— И для достижения своих целей, — продолжил мужчина, — Ты делала то, что казалось тебе полезным, льстила, притворялась, флиртовала, интриговала, провоцировала и так далее.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Хорошо, — кивнул он. — А что насчёт откровенного вранья?

— Мне больше не разрешают врать, Господин, — не на шутку испугавшись, ответила я.

— Я имел в виду раньше, — пояснил мужчина.

— Да, Господин, — выдавила я из себя.

— Ты не лишена привлекательности, — заметил Астринакс.

— Спасибо, Господин, — автоматически поблагодарила я.

— И у мужчин, которых Ты знала, был очень небольшой опыт общения с рабынями или, скорее, вообще никакого опыта, — сказал Астринакс.

— Всё верно, Господин, — подтвердила я.

— Соответственно, — заключил Астринакс, — в то время Ты, вероятно, должна была быть чрезвычайно привлекательной для них.

— Я думаю, что так оно и было, Господин, — согласилась я с ним.

— Просто они не знали ничего лучшего, — хмыкнул агент.

— Наверное, Господин, — вынуждена была признать я, и слёзы начали заполнять мои глаза.

— Не стоит так расстраиваться, — усмехнулся Астринакс. — Теперь у тебя есть перспектива, пусть и всего лишь как у рабыни.

— Сейчас Ты намного красивее, чем когда я тебя купил, — снова вступил в разговор Менон. — Ты становишься рабски красивой, рабски возбуждающей. Те молодые люди, которые оценили твою красоту тогда, когда Ты находилась в своём собственном мире, закричали бы от удовольствия, если бы смогли увидеть тебя теперь, уже рабыней. Рабство значительно увеличивает красоту женщины. Теперь, милая Аллисон, те молодые люди, потея от возбуждения, кричали бы, азартно торгуясь и предлагая за тебя цену, в надежде заполучить тебя в свой ошейник.

Моя голова опустилась сама собой.

— Итак, я заключаю, что в вашем мире Ты была истинной «свободной женщиной», — подытожил Астринакс, — со всем присущим им тщеславием, мелочностью и лживостью, амбициями и планами, манипуляциями и махинациями, претензиями и интригами, обманами и откровенным враньём.

— Возможно, Господин, — не стала пытаться переубедить его я.

— Но теперь, — сказал он, — Ты больше не в своём собственном мире.

— Нет, Господин, — вздохнула я.

— Свободным женщинам вашего мира свойственно неверно распоряжаться своей властью, — добавил Астринакс.

— Возможно, Господин прав, — прошептала я.

Я была напугана и отчаянно надеялась, что в этом мире меня не станут наказывать за те ошибки, которые я могла совершить на своей прежней планете. И всё же, никто не знает, как мужчины будут смотреть на эти вещи, а ведь именно они — хозяева положения.

— Свободные женщины на Горе, — сказал Астринакс, — тоже неправильно распоряжаются своей властью.

Мне сразу на ум пришла мысль о свободной женщине, приведшей меня в такое замешательство.

— Я не смею судить об этом, Господин, — отозвалась я. — Они свободны, а я — рабыня.

— Впрочем, если сорвать их одежды, надеть ошейник и бросить к ногам мужчин, — усмехнулся Астринакс, — то выяснится, что они не так уж и отличаются от тебя.

— Я не смею рассуждать на эту тему, Господин, — повторила я. — Они свободны, а я — рабыня.

— Все вы женщины, — пожал он плечами. — И ничего больше.

— Да, Господин, — поддакнула я.

— Аллисон, — обратился ко мне Астринакс, — давай предположим, что одна из твоих сестёр по неволе, на кухне, получила леденец, возможно, в качестве поощрения от клиента, ожидающего за столом.

— Господин? — несколько растерялась я.

Я знала, что некоторые посетители приносили с собой такие маленькие угощения, например, в своих кошельках. Обычно это были карамельки, которые можно было медленно рассасывать, растягивая удовольствие. Иногда они бросали их на пол и велели девушке вставать на четвереньки и, с благодарностью опустив голову, поднимать подачку губами. Иногда они могли приказать девушке встать на колени у скамьи, запрокинуть голову, закрыть глаза и широко открыть рот. Строго говоря, рабыня не может знать, ждёт её награда или оплеуха, однако, как вы можете догадаться, обычно она превосходно сознаёт, как, скорее всего, лягут кости. Если её работа была выполнена недостаточно быстро, прилежно или почтительно, вероятно, ей не стоит надеяться на что-то кроме пощёчины. «Простите меня, Господин», — прорыдает она в этом случае и поспешит вернуться к своим обязанностям, теперь с непоколебимым намерением повысить своё рвение в обслуживании клиентов. По крайней мере, её не отправили под плеть. Однако, в большинстве случаев, раз уж ей приказали встать на колени, то, скорее всего, её собираются вознаградить, положив ей в рот леденец. «Спасибо, Господин», — выдохнет она, облизывая и целуя руку, соизволившую даровать ей столь драгоценный подарок. Какая гордость охватит её, когда она, обладательница столь редкого удовольствия, поймает на себе завистливые взгляды своих сестёр по цепи!

Как она будет растягивать это удовольствие, стараясь продлить его как можно дольше!

Безусловно, администрация заведения относится к таким чаевым с осуждением, всё же эти женщины всего лишь рабыни.

Интересно, в силах ли свободный человек понять, насколько важно такое вот лакомство, ничего не значащее с их точки зрения, настолько крошечное, вкусное и сладкое, может быть для одной из ваших, презираемых вами, девушек, носящих ошейник.

Даже сегодня такая вещица по-прежнему остаётся необыкновенно значимой для меня, и мой господин запросто может отказать мне в этом, да зачастую и отказывает, стоит ему только этого захотеть, а уж в то время, в заведении Менона, такая маленькая вещица казалась мне непередаваемо драгоценной и важной.

Я не пробовала таких конфет с самой Земля, с того самого момента как меня «сорвали», словно один из плохо защищённых, выставленных на всеобщее обозрение, висящий на ветке фруктов, легко доступных работорговцам в «рабском саду Земли», с момента моего приобретения, моего захвата, с того момента, когда меня тривиально заманили в ловушку, как простое гладкое, беззащитное животное, не осведомлённое и наивное, легко попавшее в руки методично занимающихся своим делом охотников.

— Ну а теперь, — продолжил Астринакс, — давай предположим, что девушка, которой дали леденец, захочет придержать его до лучших времён, отложить удовольствие напоследок, возможно, до окончания её работы, и где-нибудь припрячет лакомство, например, в соломе своего матраса, а Ты, незамеченная ею, это увидишь.

— И что, Господин? — осторожно поинтересовалась я.

— Далее мы предположим, что у тебя появился шанс, незаметно, оставаясь вне подозрений и совершенно безнаказанно украсть это. Как бы Ты поступила?

Признаться, мне эта беседа не нравилась совершенно. Лгать я боялась, но ещё больше мне было страшно говорить правду.

— Должна ли я отвечать правдиво? — спросила я.

— Ты — рабыня, — напомнил мне Менон.

— И меня бы поймали? — уточнила я.

— Нет, — кивнул Астринакс.

— Я же не дура, — пожала я плечами.

— Конечно, нет, — кивнул Астринакс.

Известно, что высокий интеллект был одним из свойств, особо ценимых в рабынях. Неужели кому-то захотелось бы владеть глупой рабыней? Кроме того, бытует вполне обоснованное мнение, что лучшие рабыни получаются из умных женщин. Просто чем умнее женщина, тем быстрее она осознаёт, что ошейник действительно на ней, что она теперь фактически принадлежит владельцу и это полностью поддерживается и одобряется обществом, и что спасения нет, бежать невозможно. Отныне она рабыня, безоговорочно и безвозвратно. С того момента, как она по-настоящему встала на колени, внутри её тела начинают бушевать сексуальные побуждения и потребности. Она осознаёт биологическую природу своего существа. До неё доходит, что биологически она является собственностью мужчин, и это понимание, вместе с изучением ошейника на её шеи и осознанием полного отсутствия какого-либо иного выбора, целиком и полностью изменяет её, заставляя уступить своему существу и природе, стать покорной и отзывчивой к категорическому мужскому доминированию, отдаваться ему беспомощно и жадно, естественно, неистово и благодарно, как тому, чего она так долго жаждала, без чего она не была цельной, ибо это обусловлено радикальным диморфизмом полов человеческого рода.

Со временем она приходит к тому, что жаждет цепей и ласки. И даже сама попросит об этом.

— И она — всего лишь рабыня? — переспросила я.

— Конечно, — подтвердил Астринакс.

— Тогда, — сказала я, — конечно, я украду леденец. А что, кто-то этого не сделал бы?

— Многие, — ответил Менон, и в его голосе мне послышались нотки сожаления.

— Думаю, что она — то, что нужно, и даже более чем, — заявил Астринакс.

— Боюсь, что да, — буркнул Менон.

— Господин? — спросила я, не на шутку встревожившись.

— В конечном итоге, — сказал Менон, — Ты должна будешь вырастить в моральном плане.

— Господин? — не поняла я его замечания.

— Ты — рабыня, — напомнил он. — От рабыни ожидается куда большей морали, чем от свободной женщины.

— Из-за того, что они боятся наказания? — спросила я.

— Возможно, — пожал плечами Менон.

— Но почему тогда, Господин, — не удержалась я, — показания рабыни в суде, считаются доказательством, только если они получены под пыткой? Ведь они и так не смеют лгать.

— По мне так было бы лучше, — проворчал Менон, — получать под пыткой доказательства от свободных женщин, это именно они славятся тем, что говорят только от, что выгодно им.

— Под пыткой, — хмыкнул Астринакс, — зачастую говорят не правду, а то, что от них хотят услышать, лишь бы остановить боль.

— Ты меня разочаровала, Аллисон, — покачал головой Менон.

— Простите меня, Господин, — прошептала я.

— Она — варварка, — напомнил ему Астринакс.

— И то верно, — махнул рукой Менон.

— Зато меня порадовал твой ответ на мой вопрос, — сказал Астринакс.

— Рабыня рада, что Господин ею доволен, — отозвалась я.

Само собой, у девушки есть право блюсти свои интересы, пользоваться подвернувшимся шансом, чтобы улучшить своё положение, получить преимущество и так далее.

— Я думаю, что Ты — хитроумная рабыня, — заметил Астринакс.

— Спасибо, Господин, — улыбнулась я.

— Именно хитроумная, а не умная, — добавил он, чуть помолчав.

— Господин? — опешила я.

— Да, хитроумная, и это несомненно, — кивнул агент.

— Спасибо, Господин, — только и оставалось, что поблагодарить мне.

Конечно, мне была обидна данная им мне характеристика. Всё же от выражения «хитроумная» отдавало низостью, мелочностью и хитростью.

— И прелестная, — сказал он.

— Спасибо, Господин, — повторила я.

— Прелестная рабыня и к тому же хитроумная, — усмехнулся Астринакс.

— Спасибо, Господин, — снова ответила я, правда, совершенно не будучи уверенной в том, что это было комплементом. Разве я не была умной, не была красивой, по крайней мере, среди женщин Земли, если не в сравнении с гореанскими девушками, носящими ошейник?

Но не является ли слово «хитроумная» простым умалением, со стороны некоторых индивидуумов, истинного интеллекта, того, что позволяет действовать с точки зрения целесообразности, поступать благоразумно и мудро, того, посредством чего можно добиваться поставленной цели, продвигать свои интересы с наименьшими усилиями, не отвлекаясь на посторонние препятствия вроде принципов, кодексов, правил и прочих эфемерностей?

Меня охватило раздражение. Я знала, что была довольно умна. Девушек в женское сообщество отбирали не только исходя из внешнего вида, осанки, умения одеваться, положения в обществе и так далее. Мы были отобраны, по крайней мере, частично, чтобы повысить репутацию женского сообщества, как всеми признанной, широкой дороги к богатству и власти. Членство в сообществе являлось признанием нас завидными призами брачной гонке, ставило выше менее удачливых девиц, что значительно повышло шансы найти завидного жениха.

— В твоём прежнем мире, — продолжил меж тем Астринакс, — предполагалось, что Ты была искусна в определенных женских практиках, обычно связываемых со свободными женщинами. Например, наверняка Ты была квалифицирована в умении подольститься к мужчине, подразнить его, управляя, играя на его чувствах, вселить в него надежду, поощрить действовать в твоих интересах или, не исключено, в интересах твоих покровителей, взглядами, улыбками и словами побуждая его к определённым решениям и поступкам.

— Возможно, Господин, — не стала отрицать я.

Я наслаждалась такими играми, которые устраивала иногда ради выгоды, иногда для развлечения. Было нетрудно получить удовольствие от своего эффекта на мужчин, как юных, так и зрелых. Конечно, тогда я не была уязвимой рабыней, собственностью и объектом для наказаний. Тогда я была свободной. На мне не было ошейника. Тогда мне можно было много чего делать, на что я не осмеливалась теперь, когда мою шею окружал ошейник.

— Как Ты думаешь, получилось бы у тебя участвовать в подобных мероприятиях теперь? — поинтересовался Астринакс.

— Я не понимаю, Господин, — насторожилась я, отчаянно опасаясь, сказать что-нибудь, за чем может последовать порка.

— Ты смогла бы улыбаться мужчинам, разнося им напитки, тереться о них, находясь рядом, поощрительно улыбаться, смеяться, делая вид, что разделяешь их неудачи, радости и разочарования, и удерживать их от желания прекратить заниматься определёнными действиями?

— Господин? — совсем запуталась я.

— Смогла бы Ты правдоподобно солгать, если тебе будет приказано, сыграть заинтересованность, там где Ты никакого интереса не чувствуешь, сымитировать привязанность, когда о ней не идёт и речи, воспользоваться своей красотой, а этого у тебя теперь не отнимешь, чтобы нашёптывать, подлизываться, возбуждать, провоцировать и влиять на мужчин, даже притом, что это ведёт их разорению, краху или нищете?

— Я не уверена, что понимаю Господина, — пробормотала я.

— Астринакс, подыскивает рабынь для игорного дома, — пояснил Менон, не скрывая своего раздражения. — Одного из нескольких на улице Удачи. В таких домах обычно держат красивых рабыни, чтобы они прислуживали мужчинам, подавали напитки и еду, служили элементом декора, украшением обстановки, отирались среди посетителей, поощряя их делать ставки, порой даже за гранью безрассудства.

— Теперь я понимаю, — кивнула я.

— Поначалу, — продолжил он, — тебе предстоит побыть младшей рабыней, чтобы иметь возможность присмотреться, а заодно помогать другим девушкам.

— Да, Господин, — поддакнула я, обрадованная тем, что мне, по крайней мере, вначале, дадут время изучить обстановку. Возможно, в таком месте у меня может появиться шанс привлечь внимание мужчины и заполучить для себя частного владельца. Можно было бы подойти к этому вопросу максимально рассудительно, найдя мужчину, и красивого, и сильного, и, учитывая место, вполне возможно, весьма небедного. У девушки есть способы повлиять на представителя противоположного пола, заставив задуматься о её покупке.

Признаюсь, по ночам мне было ужасно одиноко в своих цепях. Порой я в расстройстве металась на матрасе и сжимала их, эти стальные узы, так, что чуть не срывала кожу с ладоней.

— Кажется, я знаю, о каком доме идёт речь, — проворчал Менон, обращаясь Астринаксу. — Если это, то место, о котором я думаю, то ходят слухи, что там играют нечестно.

— Если это так, — улыбнулся Астринакс, — полагаю, что у нашей малышки Аллисон есть шанс замечательно туда вписаться.

Мне сразу вспомнился мой ответ на вопрос о леденце.

— Несомненно, — буркнул Менон.

На мгновение я испугалась, что разочаровала своего хозяина.

— Ты ведь понимаешь то, что мы имеем в виду, не так ли, Аллисон? — осведомился Астринакс.

— Да, Господин, — заверила его я.

— И Ты думаешь, что смогла бы справиться со своими обязанностями, работая в таком месте?

— Да, Господин, — кивнула я.

— Вот и я так подумал, — усмехнулся он.

— Рабыни там, нужны для того, — предупредил Менон, — чтобы развязывать шнурки на кошельках, чтобы побуждать парней бросать золото на столы, рисковать многим без всяких веских причин, чтобы облапошить, отвлечь внимание, если появятся признаки колебаний или осмотрительности, чтобы вскрикивать от удовольствия, если на подносе зазвенит лишний тарн, если тянут ещё одну карту, ещё раз бросают кости.

— Да, Господин, — поддакнула я, не видя особых поводов для беспокойства для себя лично.

— Кого-то потчуют алкоголем, — продолжил он, — другим приносят еду, лишь бы удержать их за столами.

— Я понимаю, — кивнула я.

— От тебя ожидается, что Ты будешь во всём этом участвовать, — предупредил хозяин столовой.

— Да, Господин.

— И от тебя будут ожидать, — присоединился к нему Астринакс, — что Ты будешь хорошо делать подобные вещи, с выражением восхищения и энтузиазма на лице. Думаешь, у тебя получится?

— Да, Господин, — заверила его я.

В таком месте вполне можно было подцепить подходящего владельца, возможно даже богатого, хотя, по правде говоря, я тешила себя надеждой быть его единственной рабыней.

— В цене мы сошлись, — сказал Астринакс, — если мне не изменяет память, речь шла о серебряном тарске.

Я ошеломлённо уставилась на него. Первоначально за меня дали всего сорок два медных тарска.

— Теперь, — сказал Менон, подымаясь и глядя на меня с высоты своего роста, — цена изменилась. Прошу за неё пятьдесят. Пятьдесят медных тарсков.

— Ого, — хмыкнул Астринакс, улыбаясь.

— Она не стоит серебряного тарска, — развёл руками Менон.

Я так и оставалась стоять на коленях между ними, пока они пересчитывали свои тарски.

Когда сделку скрепили рукопожатием, я набралась смелости и подняла взгляд на Менона.

— Позор, — бросил тот, глядя на меня сверху вниз, — что интерес работорговцев не простирается дальше ума, смазливого лица, беспомощности и скрытой страсти. Возможно, им следовало бы больше интересоваться характером их добычи.

— Господин? — не поняла я его возмущения.

— Место таких женщин как Ты, — заявил он, — под плетью.

— Пожалуйста, не бейте меня, Господин, — взмолилась я.

— Убери её с моих глаз, — буркнул Менон.

Астринакс встал и, вытянув из своего мешка свёрток пурпурной ткани, швырнул его мне. Прямо сказать, этот лоскут трудно было назвать очень обильным, настолько мало он скрывал. На спине были какие-то буквы, прочитать которые я не смогла.

— Подъём, моя дорогая, — объявил Астринакс.

Послушно встав, я выставила бедро, как меня учили.

Астринакс окинул меня оценивающим взглядом и, думаю, был удовлетворён увиденным.

— Следуй за мной, — бросил мне Астринакс, толкая дверь, ведущую из кабинета в зал.

— Я хочу пожелать вам всего хорошего, Господин, — сказала я Менону.

— Проваливай, — отмахнулся тот.

— Да, Господин, — вздохнула я и поспешила за Астринаксом, чувствуя, как мои глаза застилают слёзы.

Мне отчего-то было грустно, но с другой стороны меня переполняло ликование от одной мысли, что кухня, столы, посуда остались позади. А ещё у меня не осталось никаких сомнений в том, что в той тунике, которую я теперь носила, я буду неотразима. Злобный взгляд свободной женщины, всё ещё ошивавшейся неподалёку от конторы ресторатора, был тому неопровержимым подтверждением.

Настолько выше её я почувствовала себя в тот момент.

Она была всего лишь свободной женщиной. А я была рабыней, едва одетой, в ошейнике, красивой, желанной, находящейся в собственности, тем видом женщины, который хотят мужчины, тем видом женщины, который они ценят и покупают.

Я была в тысячу раз выше её.

Возможно, в чём-то я могла быть ниже её, хуже грязи под её сандалиями, но в других аспектах я была тысячекратно выше.

Неудивительно, что они нас так ненавидят, а мы их так боимся.

Насколько особенно это, быть рабыней, и как правильно это было для меня!

Это было тем, чем я была и должна быть.

Если внутри Ты рабыня, то почему тебе нельзя быть рабыней явно?

Глава 9

Клетки, изготовленные из тяжёлой, толстой переплетённой проволоки, были предназначены для тарсков, а не кейджер. Стоять в этих длинных узких ящиках было нельзя, даже на коленях приходилось горбиться. Такая их конструкция позволяет по нескольку штук размещать их на плоских днищах безбортных фургонов. Кроме того, их можно складывать в штабель, впрочем, это касается и обычных клеток, предназначенных для рабынь.

Стоя на коленях, вцепившись пальцами в проволочную сетку, я с испугом выглядывала наружу. Почему этот рынок называли Тарсковым, я думаю, достаточно очевидно. Это и был обычный рынок, специализировавшийся на торговле тарсками. И, конечно, запахом тарсков здесь было пропитано всё, в том числе и наша клетка, так что никаких сомнений быть не могло, кем были её предыдущие обитатели.

Полагаю, нет нужды объяснять, что на таком рынке могли продаваться только самые низкие рабыни.

Наконец, повернувшись лицом к задней стенке, я легла на правый бок на пол клетки, застеленный тонким слоем вонючей соломы.

Насколько уязвимы были мы, будучи рабынями!

Но, с другой стороны, будь на нашем месте свободные женщины, я нисколько не сомневалась, что их бы просто оставили в доме на улице Удачи, погибать в огне.

Отметины на наших бёдрах и ошейники наших шеях спасли нас. Нам сохранили жизнь, но только как тем, кем мы были, только как животным.

— Вон ту, — услышала я голос.

Это был женский голос. Я не смогла определить акцент говорившей женщины, но её голос не показался мне приятным.

— Вот эту? — переспросил мужчина.

— Да, — сказала всё та же женщина. — Я бы взглянула на неё.

А следующее мгновение я почувствовала боль в спине. Тупой конец палки ткнулся мне в спину.

— Повернись, — приказал мужчины. — На четвереньки!

Я немедленно перекатилась на другой бок и встала на четвереньки. Головы я не поднимала, испуганно уставившись в пол перед собой. Место на моей спине, куда ткнули палкой, саднило, там наверняка расплывался синяк.

Все мои надежды заполучить красивого и богатого хозяина из посетителей игорного дома пошли прахом, как и сам дом, сгоревший в пожаре, устроенном разъярёнными, мстительными стражниками.

Было крайне сомнительно, что здесь меня мог бы купить человек с деньгами, где угодно, только не в таком месте, только не на этом рынке.

Я не сомневалась, что от меня несло гнилой соломой и экскрементами тарсков.

К тому же это была женщина.

— Давайте посмотрим на неё поближе, — сказала она, и я услышала скрип открывающейся дверцы, расположенной в дальнем торце длинного, низкого зарешеченного ящика.

— На выход, — скомандовал мужчина. — Оставайся на четвереньках.

Я пробралась через почти всю клетку и выползла на присыпанный соломой, покрытый подозрительного вида пятнами настил. Головы я не поднимала.

— Эта не должна быть дорогой, — заметила женщина.

— И она, и все остальные, — поспешил заверить её продавец. — Эта партия досталась нам даром.

— Двадцать тарсков, — предложила покупательница.

— Конечно же, нет, — возмутился мужчина.

— Ни монеты больше, — стояла на своём женщина.

— Но она вовсе не самое плохое рабское мясо, — сказал продавец. — Хотите, поставлю её в позу для осмотра?

Таких поз существует множество, но чаще всего рабыне приказывают стоять, широко расставив ноги и держа руки сцепленными сзади на шее или на затылке. С расставленных ног не так-то просто начать движение, а положение рук не позволяет помешать исследованию рабыни. Ничто не должно вмешиваться, либо создавать препятствия взгляду покупателя, рассматривающему рабыню. А ещё такое положение рук приподнимает грудь рабыни, делая её ещё красивее. Кроме того, при этом от девушки ожидают, что она будет стоять вертикально, отведя плечи назад, что ещё выгоднее подчёркивает грудь, а её живот должен быть втянут, притягивая взгляд к ширине её бёдер, соблазнительной узости её аккуратной талии, и прекрасному расширению тела, плавно переходящему в выпуклости грудей. С ней можно обращаться так, как покупателю захочется. Он может приказать ей открыть рот, чтобы осмотреть её зубы и так далее. Иногда рабыня вскрикивает от испуга или страдания, поскольку её могут проверить на крепость тела, на выносливость, на живость реакции и другие качества.

— В этом нет нужды, — буркнула женщина.

— Может, мне разложить ею на спине или животе, или заставить её подмахивать перед вами? — не отставал продавец.

— В этом нет нужды, — повторила женщина.

Во мне ещё теплилась надежда, что эта женщина могла бы оказаться рабыней, совершающей покупки для своей госпожи. Я чуть повернула голову, и моё сердце оборвалось. Вместо обнажённой лодыжки, возможно, окружённой запертым браслетом или несколькими петлями шнура, пригодного для того, чтобы связать девушку, я увидела кромку одежды, роскошной, алой одежды, из-под которой торчали носки миниатюрных жёлтых туфель.

Это была свободная женщина!

— Для чего она вам нужна? — поинтересовался продавец.

— Для работы, — ответила женщина. — Правда ли что рабыни ленивы?

На мой взгляд, для гореанской свободной женщины этот вопрос был довольно странным. Не могла ли она быть чужестранкой, прибывшей из некого необычного города, оторванного от цивилизации, совершенно незнакомой с некоторыми видами животных, таких как я?

— С их стороны было неразумно быть таковыми, — усмехнулся мужчина. — Хлыст, стрекало, плеть не располагают к лени и поощряют усердие.

Внезапно мне пришло в голову, что женщина, по-видимому, незнакомая со столь очевидными истинами, могла и не быть гореанкой. Если так, то понятно, почему мне её акцент был незнаком. А что если она купит меня, чтобы освободить меня? Впрочем, уже в следующее мгновение до меня дошло, насколько глупой была такая мысль.

Мы же были на Горе.

— Двадцать тарсков, — сказала покупательница.

— Мало, — отрезал мужчина.

— Тогда покажите мне что-нибудь подешевле, — потребовала она.

— Ничего более дешёвого нет, — ответил мужчина. — Эта у нас самая дешёвая.

— Двадцать, — повторила женщина.

— Сорок, — начал торговаться продавец.

— Кем она была? — осведомилась незнакомка.

— Девка из игорного дома, — сообщил мой нынешний владелец.

— Что это значит? — спросила женщина.

— Рабыня-служанка, рабыня для показа, для приманки и тому подобных дел, — пояснил он. — Они разводят мужчин на напитки, еду, поощряют тратить деньги, делать ставки, не покидать столы, вытянуть ещё одну карту, ещё раз бросить кости и так далее.

— Насколько я понимаю, игры там не предполагали игр на жизнях людей и животных, — заключила незнакомка.

— По крайней мере, не прямом смысле, — ответил мужчина.

— Понятно, — сказала она, и это прозвучало так, словно она тут же выбросила из головы тему рулетки, встряхиваемых коробок, покупки шансов и вытягивания карт.

Несомненно, пролитая кровь в таких играх в значительной мере не видна, но, боюсь, она там присутствует. Для меня не было секретом, что мужчины делают ставки на гонки тарнов, соревнования далеко не безопасные, в которых бывают и изувеченные тела, и потерянные конечности, и оторванные крылья, как знала я и о том, что многие интересуются состязаниями арены, играми мечей. Тарларионовые бега регулярно проводятся в Венне и других городах. Иногда, что интересно, ставки делаются даже на турнирах каиссы.

— Полагаю, — заметила женщина, — что девка игорного дома, если её купили для такой работы, должна представлять интерес для мужчин.

— И даже более чем, — усмехнулся продавец.

— Хорошо, — сказала женщина. — Такая рабыня при случае может оказаться полезной.

Я не поняла то, что она имела в виду. Если бы интересовалась покупкой девушки для борделя или таверны, то сомнительно, что она стала бы искать товар здесь, на этом рынке.

— Конечно, — поддержал её мужчина. — Я готов расстаться с ней за пятьдесят тарсков.

— Вы хотели сказать за пятнадцать, — осадила его покупательница.

— Сорок пять, — несколько снизал цену тот.

— Фактически, — сказала женщина, — я предпочла бы варварку.

— Так она и есть варварка! — воскликнул продавец и крикнул своему помощнику: — Эй, принеси лампу!

Меня схватили за левую руку и поставили на колени, жёстко удерживая в таком положении.

— Вот варварские шрамы, — указал мужчина на моё левое плечо. — Многие варварки отмечены таким образом, хотя и не все.

Затем его рука сомкнулась в моих волосах и дёрнула назад и вниз, заставив меня запрокинуть голову.

— Открой рот, — приказал он. — Широко. Ещё шире. Шире!

Я зажмурилась. Свет лампы, поднесённой так близко ко мне, что я почувствовала её тепло, резал глаза. Мужчина сунул пальцу мне в рот и развёл челюсти ещё больше. Я застонала от боли, пронзившей скулы.

— Видите? — спросил он.

— Что именно? — не поняла женщина.

— Зубы, — подсказал он.

— Зубы я вижу, — буркнула незнакомка. — И что?

— Они в прекрасном состоянии, — намекнул продавец.

— Не совсем, — заметила женщина, — я вижу два пятнышка, там и там.

— Разумеется, — подтвердил продавец, — у многих варварок есть такие пятна, хотя и не у всех. Это ещё один способ опознать варварку.

— А что это такое? — поинтересовалась женщина.

— Понятия не имею, — пожал плечами мужчина. — Некоторые думают, что это украшения, элемент тщеславия, наносимый, чтобы привлечь внимание, служить контрастом с изящной красотой. Другие считают, что это своего рода идентификационные метки, посредством которых можно опознать рабыню.

— И так ясно, что она рабыня, — усмехнулась незнакомка.

— Очевидно, — согласился мужчина.

Возможно, будет не лишне пояснить для тех, кому такие нюансы могут быть незнакомы. На самом деле то, о чём они говорили, были последствия работы врачей моего родного мира, тех, которые занимаются здоровьем и состоянием зубов. Внутренние повреждения зубов в моём прежнем мире явление широко распространённое в отличие от вашего. Это различие, несомненно, имеет непосредственное отношение к особенностям питания. Как бы то ни было, повреждённые участки зачастую удаляются, а вместо них устанавливается пломба.

Я жалобно посмотрела на мужчину.

— Можешь закрыть рот, — разрешил он мне, что я с благодарностью и сделала.

При этом я так и осталась стоять на коленях. Это обычная для рабынь поза в присутствии свободных людей. Такие нюансы ясно дают понять разницу в статусе между свободным человеком и его собственностью.

И теперь я хорошо осознавала себя собственностью.

Единственным вопросом оставалось лишь то, кому эта собственность принадлежала, кому принадлежала я?

— И ещё, — продолжил мужчина, обращаясь к незнакомке.

— Ещё? — переспросила та.

— Да, — кивнул он, а затем посмотрел на меня и приказал: — Расскажи алфавит.

Читать я не умела, но алфавит знала наизусть. Его мне преподавали. Что интересно, он уже приказывал мне рассказать алфавит, вскоре после моего появления здесь и перед тем, как посадить меня в клетку. Я снова, как меня учили в доме, перечислила буквы, написания которых я даже знала.

— Вот, — расплылся в улыбке мужчина. — Слышали?

— Что? — переспросила женщина, несколько нерешительно.

— Ошибки, — пояснил продавец.

— Конечно, — кивнула она, но я была уверена, что она знала о моих ошибках не больше моего.

Честно говоря, у меня появились подозрения, что она вообще не умела читать. Однако роскошное одеяние на ней, безусловно, предлагало богатство, если не принадлежность к высшей касте.

Теперь-то я уверена, что ошибки, которые я сделала, совершенно не сознавая их, мне были преподаны намеренно, чтобы отметить меня как рабыню. То же, я, касается и произношения определённых слов, которые я вряд ли буду слышать часто. Это была своего рода хитроумная ловушка. Свободные люди, конечно, не собираются исправлять такие ошибки, сознательно позволяя им проходить, как само собой разумеющееся. Таким образом, рабыне трудно понять, что она неосторожно делает то, что может привлечь внимание к её невольничьему статусу. Как-то раз, несколько дней тому назад, спеша с поручением от администратора игорного дома, босая и в короткой пурпурной тунике с рекламной надписью на спине, а стала свидетельницей того, как стражники схватили и сорвали прекрасные одежды и вуали с женщины, которая на вид была свободной. Обычно, когда возникают сомнения относительно статуса или состояния той или иной женщины, её отдают свободным женщинам, чтобы те могли со всем уважением к её скромности, если она окажется свободной, исследовать её тело на предмет возможного ошейника или клейма. Однако эта была просто раздета, связана по рукам и ногам, и брошена в фургон для доставки претору рынка, который должен был проследить за её возвращением владельцу, или же, в назидание за попытку побега, назначить суровое наказание, повторное клеймение как беглянке и последующую перепродажу. Само собой, я не осмелилась заговорить со свободным человеком, так что, сгорая от любопытства и желания узнать, что же здесь произошло, я поспешила к башенной рабыне, которую заметила в толпе. Однако та кейджера, только демонстративно отвернулась, не желая отвечать на вопросы «полуголой девки игорного дома». Зато прачка, только что оторвавшаяся от корыта и нагруженная тюком мокрого белья, посмотрела на меня и испуганно прошептала:

— Рабский гореанский.

— Я поняла, — сообразила я.

— Это ещё одна цепь на нас, — вздохнула она, — которую мы даже не сознаём, что носим.

— Да, — согласилась я и, встревожено озираясь, поспешила прочь, вернувшись к своему поручению.

У меня не было сомнений, что я тоже носила такую цепь.

— Меня интересует неосведомлённая варварка, — сообщила женщина.

— Глупая варварка? — уточнил продавец.

— Нет, — сказала она, — не глупая, а именно неосведомлённая.

Для чего, задалась я вопросом, кому-то могла потребоваться неосведомлённая девушка? Вероятно, именно такой можно было счесть меня. Я провела на Горе не так много времени. Оставалось надеяться, что я была нужна ей не в качестве рабыни-служанки. У меня даже малейшего представления не было относительно тонкостей одежд сокрытия, распределения их слоёв и крепления вуалей, порядка принятия женщиной ванны или прочих нюансов.

— Девка, — окликнул меня мужчина.

— Господин?

— Когда на тебя впервые надели ошейник? — спросил он.

— В Ен-Каре, — ответила я, — в доме Теналиона из Ара.

— Это — хороший дом, — похвалил продавец и уточнил: — В каком году?

— В этом году, Господин, — сообщила я.

— Вот видите, — улыбнулся мужчина. — Это ваша рабыня.

— Двадцать тарсков, — повторила своё предложение незнакомка.

— Пятьдесят, — не уступал продавец.

— Она — варварка, необученная, неосведомлённая варварка, — напомнила женщина.

Я совсем не была уверена, что она сама была осведомлена намного больше моего. Скажу больше, у меня возникли подозрения, что эта женщина могла быть такой же варваркой как и я. Её акцент был мне совершенно не знаком. Хотя, это мог быть какой-нибудь островной акцент или говор далёкого юга.

— Из варварок получаются превосходные рабыни, — заметил мужчина. — Они происходят из мира, где для выхода их неволи слишком мало возможностей. Рабынь если и держат, то главным образом в тайне. В её мире многие из мужчин ослаблены повреждены, смущены, разъединены, настроены против самих себя и своей природы, приучены с подозрением относиться к своим самым основным мужским импульсам. Их с детства приучают бояться мужественности и относиться к ней, как к чему-то достойному сожаления или постыдному. Соответственно, их женщинам только и остаётся бесцельно блуждать, потерянным, несчастным, лишённым владельцев, цепей и плети.

— Я поняла, — буркнула незнакомка.

— Разумеется, я не имел в виду таких женщин, как Вы, ваше милосердие, — поспешил добавить мужчина.

— Я надеюсь, что нет, — проворчала она.

— Но с рабынями в мире этой рабыни, — продолжил мужчина, по-видимому, указав на меня, хотя я этого видеть не могла, поскольку снова опустила голову, — обращаются крайне жестоко, и жестокость эта настолько велика, что для таких как мы, отпрысков высокой цивилизации, её даже трудно себе представить, потому что им отказывают в том, в чем они нуждаются, без чего они не могут быть самими собой, в их владельцах. Так что, нет ничего удивительного в том, что с торгов они уходят горячие, заплаканные и полные потребностей, готовые сами броситься к ногам мужчины. Из своей пустыни они попали на зелёные луга Гора. Им больше не грозит жажда, они больше не будут голодать. Здесь на них надели ошейники.

— Двадцать, — бесстрастно повторила женщина.

— Возможно, мы могли бы сойтись на сорока пяти? — предложил продавец.

— Нет, — отрезала она.

— Многие мужчины ценят варварок, — заметил он.

— Но я-то не мужчина, — усмехнулась незнакомка.

— Видели бы Вы её в тунике игорного дома, — не терял надежды мужчина.

— Уверена, она выглядела весьма привлекательно, — сказала женщина.

— Она была почти нагой, — добавил продавец.

— Если я куплю её, — ответила на это незнакомка, — то могу нарядить её хоть в мешок для хранения сулов.

Такие мешки сделаны из простой, грубой, кое-как сотканной материи. К тому же такой, с позволения сказать, предмет одежды, мало того что является незавидным, так ещё и с большой долей вероятности станет поводом для насмешек со стороны сестёр рабынь. «Вы только посмотрите на эту высокую рабыню!» — могли бы смеяться они. «Рабыню? — могли бы рассмеяться в ответ другие. — Похоже, стоит присмотреться получше. Это больше похоже на мешок сулов, сбежавший с рынка!» Кроме того, такая ткань царапает кожу. Нарядить рабыню в подобную одежду, равносильно пытке.

— А вдруг вам потребуется воспользоваться её привлекательностью для мужчин, — предположил продавец, — например, вам нужно будет отдать её тому или иному товарищу на ан или на вечер, исходя из неких своих целей. Вы могли бы подумать с точки зрения камиска, та-тиры, небольшого лоскутка реповой ткани или чего-то подобного.

Я знала, что к появлению рабынь на улицах города в камисках и та-тирах относились с осуждением. Всё же улицы Ара — это вам не коридоры таверн, холлы и лестничные пролёты инсул и не проходы между палатками в военном лагере. Тем не менее, встречать их мне приходилось. А в некоторых из более низких пага-таверн девушки вообще не носили ничего кроме своих колокольчиков и ошейников. В такие таверны редко заглядывают, чтобы посидеть за доской каиссы.

— Двадцать, — повторила незнакомка.

— Скажите хотя бы сорок, — предложил мужчина.

— Всего хорошего, — бросила она, отворачиваясь.

Перед моим лицом прошуршал водоворот её роскошных одежд.

— Тридцать! — выкрикнул мужчина. — Ладно, ладно! Согласен на двадцать!

Женщина вернулась.

— По рукам, — услышала я её голос и подняла голову.

Я видела, как она вложила двадцатитарсковую монету в его руку. Меня снова продали.

— Как тебя зовут? — спросила женщина.

— Как пожелает Госпожа, — ответила я.

Её глаза превратились в узкие щёлки. Я догадалась, что в этот момент она под своей вуалью сморщила нос.

— А что если я назову тебя Дерьмо тарска? — поинтересовалась моя новая хозяйка.

— Как пожелает Госпожа, — повторила я.

— Как тебя называли раньше? — осведомилась она.

— Аллисон, — сообщила я.

— Никогда не слышала такого имени, — пожала плечами женщина.

— Это варварское имя, Ваше милосердие, — подсказал продавец.

— Хорошо, — кивнула она. — Оставим это. Таким образом, другие будут знать, что она — варварка, или не лучше варварки.

— Это поможет ей знать своё место, — поддержал её мужчина.

— Как тебя зовут, девка? — спросила покупательница.

— Аллисон, Госпожа, — отозвалась я, — если Госпоже будет так угодно.

— Я приду за ней позже, сегодня вечером, после заката, — сообщила женщина. — До того времени её следует обрить наголо и оттереть начисто кайиловыми щётками.

— Будет сделано, — заверил её продавец.

Почему, сразу возник у меня вопрос, она собиралась забрать меня только после наступления темноты? Почему она не захотела увести меня с рынка сразу? Мужчинам ничего не стоило связать мне запястья за спиной и накинуть поводок на шею.

Соответствующим образом связанная и взятая на поводок я не смогла бы сбежать от неё, не больше чем от мужчины. Рабынь часто делают беспомощными, абсолютно беспомощными.

Уверена, на то, чтобы отмыть рабыню много времени бы не потребовалось, и даже если при этом кто-то пожелал обрить ей голову.

Почему я должна была оставаться здесь до темноты?

Меня охватило беспокойство.

Всё ещё стоя на коленях, теперь держа их плотно сжатыми, словно я всё ещё могла бы быть белым шёлком, я подняла взгляд. И именно в этот момент вуаль соскользнула с лица женщины. Казалось, это произошло случайно. Однако я не думаю, что это было оплошностью с её стороны. Женщина не слишком торопилась вернуть её на место, позволив ткани свободно свисать целое мгновение, за которое она успела улыбнуться.

— Ай-и-и, — только и смог негромко протянуть мужчина.

У меня и самой, признаться, перехватило дыхание. Это была одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо видела. Черты её лица отличались изяществом, глаза были глубокого, мягкого, красивого голубого цвета. Из-под её капюшона выбилась прядка блестящих, белокурых волос.

— Я — Леди Бина, — представилась она. — Именно это имя назовёт мой агент, который придёт за девкой.

Сказав это, Леди закрепила вуаль.

Я пришла к выводу, что она просто проверила свою власть на несчастном товарище, и, похоже, была удовлетворена полученным результатом.

Мне вспомнилась непреклонность, с какой она настаивала на своей цене.

И она было не просто красавицей, её красота была экстраординарной.

— Мой агент может показаться вам необычным, — предупредила Леди Бина. — Но не надо его бояться. Он безопасен, за исключением тех ситуаций, когда возбуждён или разъярён.

Мне её слова показались загадочными.

— У меня есть помощники, — сказал торговец. — Давайте они вас проводят отсюда до вашего места жительства. Здесь не самое лучшее место в городе. Улицы плохо освещены, а до темноты осталось совсем недолго.

— Я вас не понимаю, — отозвалась женщина таким тоном, что сразу возникали предложения, что она всё прекрасно поняла.

— Улицы опасны, — всё же объяснил её собеседник. — Вашему милосердию не помешает охрана.

— Меня и так охраняют, — усмехнулась женщина, повернулась и покинула рынок.

— Она достаточно красива, чтобы быть Убарой, — заметил торговец, обращаясь к своему помощнику, державшему лампу.

— Только имя у неё странное, — отозвался тот.

Мне, кстати, её имя тоже показалось странным. Всё же бина в гореанском означает бусинку, а точнее дешёвые разноцветные деревянные бусы предназначенные для рабынь.

— Что-то меня берут сомнения, что она гореанка, — сказал мужчина.

— Кто же она тогда? — удивился его товарищ. — На варварку она не похожа.

— Ты успел её рассмотреть? — поинтересовался торговец.

— Конечно, — кивнул его помощник.

— И что Ты думаешь?

— Как минимум десять золотых тарнов двойного веса, — ответил мужчина, державший лампу.

— Я тоже так думаю, — поддержал его первый.

— Таких женщин надо хорошо охранять, — покачал головой второй.

— С этим не поспоришь, — согласился торговец.

— Да уж, — вздохнул его помощник, я затем перевёл взгляд на меня и, усмехнувшись, бросил: — Ну что, двадцать тарсков.

Я опустила голову.

— Неплохая цена за неё, — заметил первый.

На Горе рабыни обычно стоят недорого, даже очень красивые рабыни. Они легко доступны. Почти любой может купить себе одну или даже несколько.

— А Ты Аллисон, — сказал меня мой недавний владелец, — следуй за Петраном. Он проводит тебя к ваннам и там он обреет тебе голову, после чего девушки ототрут тебя от грязи.

— Можно мне говорить, Господин? — осведомилась я.

— Говори, — разрешил он.

Я погрузила руки в волосы и спросила:

— Неужели обязательно обривать мне голову?

Теперь уже он запустил свою левую руку в мои волосы и, удерживая меня на коленях, сначала тыльной стороной правой руки, а затем ладонью, отвесил мне две резких, жгучих пощёчины.

— Простите меня, Господин, — всхлипнула я.

Едва он убрал руку, как я вскочила на ноги и поспешила за Петраном.

Я стояла на коленях во внешней комнате, плотно закутавшись в простыню и вздрагивая от рыданий. Из помещения можно было выйти прямо на улицу, кусочек которой я могла видеть через приоткрытую дверь. Уже совсем стемнело. Дверь не заперли, но сбежать отсюда у меня не было ни малейшего шанса, меня приковали цепью за левую лодыжку к кольцу, вмурованному в пол.

Как правило, девушек приковывают именно за левую лодыжку.

Моя кожа горела, было такое ощущение, что меня окунули в кипяток. Рабыни, которым поручили вычистить меня, выполняли свою работу предельно грубо. Эти рабыни были гораздо крупнее меня и отличались массивными грубыми телами, а такие как они склонны относиться к изящным рабыням, более интересным для мужчин, примерно так же, как свободные женщины. Для них естественно презирать переполненную потребностями, прекрасную, женственную рабыню того вида, который мужчины вероятнее всего будут искать, чтобы захватить, надеть ошейник и бросить к своим ногам.

Теперь я очень отличалась от той, кем я была раньше. Теперь я светилась изнутри, и, несомненно, отмывавшие меня рабыни не могли этого не заметить.

От меня больше не разило тарском. Конечно, это было хорошо, но особой радости мне не добавляло. Я чувствовала себя глубоко несчастной. Проведя рукой по голове, я вскрикнула в страдании. В памяти всплыли ощущения от бритвы, скользившей по коже. Петран хорошо знал своё дело.

Какой уродливой я теперь была! Какой мужчина теперь захочет посмотреть в мою сторону? Как мне теперь привлечь к себе внимание того, кого я смогла бы счесть желанным господином?

Для какой цели меня купли? Что если для мануфактуры или шахты, или для работ в карнариумах, огромных ямах для отходов, или для чистки сточных коллекторов? По сравнению с этим тарларионовые стойла и тарсковые загоны выглядели не самыми худшими вариантами. Больше всего меня терзала неизвестность.

Очевидно, что теперь я была малоинтересна для таверн, борделей, игорных заведений, и даже для башен или постоялых дворов.

Кто теперь захотел бы бывшую Аллисон Эштон-Бейкер? Я сомневалась, что на меня позарились бы даже парни, дразнить которых я имела обыкновение!

Внезапно с улицы донёсся встревоженный крик.

Я испуганно дёрнулась, загремев цепью и почти встав на ноги, но тут же поспешно вернулась в прежнее положение. Я была рабыней, и никто из свободных людей не давал мне разрешения встать с колен.

Нам подобает стоять на коленях, для нас это так же легко и естественно, как для свободного человека стоять на ногах, сидеть на скамье или стуле, непринуждённо откинувшись, возлежать на кушетке за ужином.

Двое или трое мужчин, слонявшихся снаружи на рынке, заскочили внутрь и настороженно уставились в дверной проём. Нечто очень большое, сгорбившееся, напоминавшее оживший валун, выросло там. Очертания огромной фигуры скрадывались плотным плащом с накинутым на голову капюшоном.

Капюшон пошевелился, качнулся из стороны в сторону, и я поняла, что вошедший, глаза которого прятались глубоко в тени, осматривает комнату.

— Прочь! — крикнул один из находившихся внутри мужчин.

В следующий момент раздался звук, своего рода шум, который, впервые услышанный, встревожил и испугал меня. Такой звук можно было бы ожидать от некого крупного, осторожного, подозрительного, хищного, плотоядного зверя. Этот звук однозначно был животного происхождения. Но при этом, каким бы это ни показалось странным, этот звук не был похож на обычный шум, своего рода сигнал или демонстрацию настроения. В нём тонко, но ясно слышались упорядоченные артикуляции. Более того, едва странный шум прекратился, я услышала гореанские слова, ясно произнесённые, но сказанные со странными интервалами. В голосе слышались явные механические нотки, и мне стало очевидно, что рождались они в неком устройстве, своего рода машине или приспособлении.

— Не бойтесь, — сказал голос. — У меня нет оружия. Я не собираюсь причинить вам вред. Я пришёл с миром. Я пришёл сюда от имени Леди Бины, чтобы потребовать от её имени рабыня.

— Кто Ты? — спросил один из мужчин.

— Что Ты? — вторил ему другой.

— Ты человек? — уточнил третий.

— Что есть человек? — в свою очередь задал вопрос механический голос. — Ум, форма, состояние? Являешься ли человеком Ты сам?

— Это — зверь, — сказал первый из мужчин. — Они опасны. На них охотятся. Они скрываются в дикой местности. Их много к северу от Торвальдслэнда.

— Я пришёл от имени Леди Бины, чтобы забрать рабыню, — повторил голос.

— Мы ждали кого-то другого, — ответил ему мужчина, тот самый продавец, заключивший не слишком удачную сделку с прекрасной Леди Бина, — её агента.

— Я — это он, — заявил пришедший.

— Откуда нам это знать? — осведомился продавец.

— Я пришёл от её имени, — повторил голос.

Я стояла на коленях, прикованная цепью, парализованная от ужаса. Сомневаюсь, что смогла бы выдавить из себя хоть слово, даже если бы мне приказали это сделать.

— Как зовут рабыню? — спросил мужчина, имевший дело с Леди Биной.

— В моём переводчике нет такого слова, — ответил голос.

— В переводчике? — озадаченно переспросил торговец.

— Говорящая вещь, — пояснил другой.

— В таком случае, — пожал плечами мужчина, продавший меня, — Ты её не получишь.

В то же мгновение из-под капюшона донёсся звук, который не был переведён, но угрозой от него веяло явственно. Мужчины отступили ещё дальше вглубь комнаты.

Внезапно, сама того не желая, я вновь обрела дар речи. Мой крик ужаса разлетелся по комнате, и я согнулась и накрыла голову руками. Дело в том, что из-под плаща высунулась огромная мохнатая лапа и отбросила назад капюшон, выставив на всеобщее обозрение широкую, покрытую мехом голову, не меньше фута шириной. Большие глаза в упор смотрели на мужчин. Крупные заострённые уши, стоявшие торчком, медленно отклонились назад и прижались к голове по бокам. Пасть приоткрылась, немного, но достаточно, чтобы продемонстрировать язык, большой, беспокойно двигающийся между блестящими, толстыми, острыми словно шипы, влажными, кривыми зубами.

У меня не было сомнений, что этим массивным челюстям ничего не стоило перекусить толстую палку, а уж оторвать голову мужчине или женщине они могли так же легко, как мне порвать бумагу.

Зверь приблизился ко мне. Его плащ теперь свисал за его спиной, и я могла видеть его мохнатую грудь, на которой виднелось маленькое устройство, переводчик, свисавший с шеи. Моё сердце чуть не остановилось, когда массивная лапа потянулась ко мне.

— Остановись! — крикнул торговец, имевший дело с Леди Биной, и казавшийся старшим среди мужчин. — Она прикована цепью! Ты оторвёшь ей ногу!

Тогда монстр схватил цепь, державшую меня прикованной к кольцу, и рывком выдернул кольцо из пола.

— Остановись! — потребовал мужчина.

Зверь повернул голову и вперил в него свои большие глаза. Не хотела бы я оказаться под прицелом таких глаз.

— Я освобожу её от цепи! — объяснил торговец.

— Рабыня — женщина, — донёсся из переводчика механический бесстрастный голос, спокойствие которого совершенно не соответствовало напряжению и мощи, рокотавшим в звуках, подобно лаве вырвавшихся из вздымавшейся груди этой огромной, живой фигуры, — за неё была уплачена цена двадцать тарсков. Имя покупателя — Бина, титул покупателя — Леди Бина.

— Я сниму цепь, — сказал мужчина. — Простите нас. Мы всего лишь хотели убедиться. Наша ошибка вполне естественна. Нас ведь не предупредили или, точнее, не достаточно разъяснили. Мы не ожидали увидеть такого агента как Вы, благородный Господин.

Я не думала, что животное было польщено.

Казалось, он прикидывал расстояние между собой проходом в задней стене, который вёл в помещение с клетками. Уши его снова стояли вертикально. Я тоже прислушалась, но ничего не услышала. Мех вокруг челюстей монстра, как и его клыки, были влажными от слюны.

Из переводчика снова послышались слова:

— Скажите им убрать их луки. Прежде, чем они появятся в двери, я успею оторвать твою голову.

— Я не понимаю, — сказал мужчина, явно растерянный.

— Скажи им положить луки у двери так, чтобы я мог их видеть.

Мужчина обернулся и крикнул в темноту:

— Эй, там кто-нибудь есть?

— Немедленно, — донеслось из переводчика.

— Там никого нет, — заявил торговец.

— Немедленно, — повторил бесстрастный голос переводчика.

— Там никого нет, — сделал ещё одну попытку мужчина.

— Ты хочешь жить? — послышалось из переводчика.

— Сделайте это. Делайте то, что он говорит, — приказал торговец. — Положите свои луки в дверном проёме.

Из коридора появились два парня, которых я видела на рынке, и положили на пол арбалеты.

До сего момента я ничего не слышала, как, очевидно, и все остальные в комнате, за исключением зверя.

Как можно было расслышать их шаги, почти невесомые, звук натягиваемой тетивы и наложения болта на направляющую?

— Ты будешь жить, — перевёл переводчик негромкий рокот.

Скрипнул ключ, вставленный и повёрнутый в замке моего браслета, клацнула защёлка, дужки раскрылись, повёрнутые на шарнире. С меня сдёрнули простыню и уложили перед зверем на живот. Я, с трудом набравшись смелости, открыла глаза, но всё, что я увидела, это массивные, мохнатые лапы, вооружённые устрашающими когтями, попиравшие пол прямо передо мной.

— Ваша начальница, — заговорил мужчина, поднимаясь на ноги, — сделала превосходную покупку. Да и сама она — настоящая красавица. Впрочем, возможно, вам не дано этого видеть, всё же Вы сильно отличаетесь от нас.

Большая голова поднялась и вперила в него взгляд.

— Я могу это видеть, — сообщил он.

Меня начало трясти словно в лихорадке.

— Осталось ещё доплатить десять тарсков, — заявил торговец.

— Возможно, всё же Ты не хочешь жить, — донеслось из переводчика.

— Это, конечно, не является обязательным условием, — тут же пошёл на попятный мужчина.

И тогда монстр, склонившись вперёд, начал осторожно пятиться к двери ведущей на улицу. Уже стоя в дверном проёме он остановился.

— Иди ко мне, — перевёл его ворчание переводчик.

Подняв голову, я увидела большие глаза, смотревшие прямо на меня.

— Для чего такому существу могла бы понадобиться рабыня? — спросил один из мужчин.

— Может, чтобы съесть? — предположил его товарищ.

Я вскрикнула и, охваченная ужасом, вскочила на ноги и бросилась бежать в сторону клеток. Но уже на пороге меня поймал одним из тех товарищей, что там прятались. Я попыталась вырываться. Я дико брыкалась. Но моя сила по сравнению с силой мужчины была ничтожной. С тем же успехом младенец мог бы пытаться бороться с взрослым. Я начала дрожать. Повернувшись и посмотрев на зверя, я снова увидела его глаза и клыки. Ещё раз вскрикнув, я потеряла сознание.

Глава 10

Я аккуратно сворачивала отутюженные простыни. Они были выстираны в общественных корытах, высушены на ветру, а позже спрыснуты водой и отглажены тяжёлым утюгом, нагретым на стальной пластине, установленной над огнём.

Я теперь носила тунику, приличествующую для рабыни женщины, коричневую, с закрытой шеей, длиной до середины икр, совсем не такую, в которую мужчина, скорее всего, нарядил бы свою рабыню. Но с другой стороны, это всё же не было жестокой насмешкой сулового мешка, упомянутого во время торговли на Тарсковом Рынке.

На улицах и рынках мне случалось встречать других рабынь, служивших свободным женщинам, одетых в точно такие же, как и у меня, типичные предметы одежды. Они следовали за своими хозяйками, держа головы скромно склонёнными. Предполагалось, что они не должны были компрометировать своих хозяек, обмениваясь взглядами со встречными мужчинами. Одежда также должна была демонстрировать статус и вкус хозяйки, как и предполагаемое безукоризненное поведение её рабынь. Те не менее, что бы там ни предполагалось, в воздухе то и дело мелькали мимолётные улыбки и многообещающие взгляды, посылаемые такими предположительно добродетельными домашними животными и теми или иными крепкими, дерзкими парнями. Как-то раз я видела девушку, пойманную за таким занятием. Её хозяйка взбесилась и принялась беспощадно избивать невольницу хлыстом. Это продолжалось до тех пор, пока девушка с воплями и рыданиями не упала, и не покатилась по мостовой под обжигающими ударами. Я едва осмеливалась представить себя, что могло её ждать по возвращении домой, когда она оказалась у кольца для наказаний.

Очнулась я там же, во внешней комнате Тарскового Рынка. Меня привели в сознание грубо и незамысловато, окатив ведром холодной воды. Хватило всего лишь одного ужасного, ошеломляющего мгновения, чтобы вспомнить причину моего обморока. За это мгновение мои глаза успели встретиться с глазами этого огромного, присевшего на пороге зверя и смотревшего на меня в упор из глубины капюшона. Свободный плащ скрадывал очертания его фигуры, но я уже знала, что под тёмной тканью скрывалась массивная, но на удивление проворная форма жизни, покрытая густым мехом гора мускулов, широкогрудое, двуногое, или почти двуногое, существо, существо, о существовании которого я не имела никакого представления, и к встрече с которым я была совершенно не готова. Он мог выпрямиться и стоять вертикально, тем самым освобождая свои цепкие верхние конечности для работы с инструментами, но, как мне предстояло узнать позже, он также мог перемещаться и на четырёх конечностях, используя для движения их все, при этом двигался он намного быстрее чем могли бы бежать мужчина или женщина. Форма его морды, или, если хотите, лица, наводила на мысль, что он был своего рода животным, причём животным хищным, агрессивным и плотоядным. И всё же, исходя из использования им устройства, или переводчика, по-прежнему свисавшего с его шеи, и того как он освободил меня от цепи, я заключила, что он обладает разумом. Но, что интересно, вывод о его разумности ничуть не смягчил моей тревоги, скорее наоборот, это усилило мои страхи, поскольку это означало, что передо мной не обычный зверь, который мог бы преследовать свою добычу вслепую, повинуясь одним лишь инстинктам, пусть даже порой очень хитроумно, но тот, кто будет делать это полагаясь на терпение, логику и трезвый расчёт. Наверное, это была самая необычная и пугающая одежда, которую только мог носить разум.

Нас разделяло не больше дюжины футов. Все мужчины держались от него подальше, похоже, ни у одного из них так и не возникло желание к нему приблизиться. Я дёрнулась, попытавшись встать, но смогла лишь перекатиться на бок. За то время, что я пролежала без сознания, меня крепко связали. Мои запястья были связаны за спиной, а руки плотно притянуты к бокам. Кроме того на моей шее появился кожаный ошейник, с которого свисал поводок, причём конец этого поводка был зажат в одной из массивных лап зверя.

— Пожалуйста, спасите меня, Господа! — прорыдала я, обращаясь к мужчинам. — Я буду хорошей рабыней! Оставьте меня себе! Неужели я для вас не привлекательна? Позвольте мне ублажать вас, полностью, безоговорочно и покорно, удовлетворяя даже самые наименьшие ваши прихоти, всеми возможными рабскими способами! Я вам понравлюсь, очень понравлюсь. Спасите меня! Не дайте этому монстру забрать меня!

Я очень надеялась, что они должны были испытывать хоть какую-то жалость или сочувствие к той, кто, в конце концов, была женщиной их собственного вида, пусть она и носила клеймо, выжженное на её левом бедре.

— Пожалуйста, Господа! — захлёбывалась я слезами. — Пожалуйста, Господа!

— За тебя заплатили, — развёл руками старший из мужчин.

— Верните ему деньги! — взмолилась я. — Продайте меня кому-нибудь другому!

— Это были хорошие деньги, — сказал Петран. — Всё в порядке.

— Пожалуйста! — не теряла я надежды.

— Слишком поздно, — вздохнул один из мужчин.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — всхлипывала я, вдавливая голову в пол.

— У нас — честный дом, — заявил старший.

Вдруг я почувствовала, что поводок натянулся в тугую, вынуждая меня поднять голову. Мне просто пришлось взглянуть вдоль поводка на нависающего надо мною монстра.

В последний раз окинув настороженным взглядом комнату, отчего мужчины отпрянули назад, он отступил за дверь. Я так и не смогла подняться на ноги, и была просто вытянута из комнаты. Моё плечо пробороздило по деревянному полу, а затем я оказалась на камнях улицы.

— Не ешьте меня! — простонала я, лёжа на боку и жалобно глядя на него, мрачной скалой возвышающегося в тени стены.

Сказать, что я была испугана, это ничего не сказать.

Двое или трое мужчин появились в дверном проеме. Их тёмные контуры были чётко обрисованы на фоне света, горевшего в комнате за их спинами.

Низкое рычание, в котором прозвучала очевидная угроза, вырвалось из горла животного, и мужчины ушли, захлопнув дверь. Я чётко слышала топот их ног, когда они убегали.

На улице стало совсем темно.

Поводок сначала ослаб, а затем дважды дёрнулся. Это был сигнал, понятный дрессированному животному.

Мне ничего не оставалось, как попытаться встать и следовать за ним.

Вероятно, пришло мне в голову, что я не была первой женщиной, которую он имел на своём поводке! Кто мог научить животное этому? Что стало с другими? А вдруг их съели?

Я попыталась подняться, но мои ноги отказывались держать вес моего тела.

— Простите меня, Господин, — простонала я. — Я не могу стоять. Я слишком слаба. Я слишком испугана.

Я съёжилась, ожидая удара свободным концом поводка, но мои ноги действительно не держали меня.

— Простите меня, Господин, — прошептала я.

Он снова подал мне простой сигнал поводком, и сделала ещё одну попытку подняться, закончившуюся так же, как и предыдущие. Я опять рухнула на камни.

Тогда зверь приблизился ко мне вплотную и присел рядом со мной лицом ко мне. Он скрестил мои лодыжки и свободным концом поводка связал их.

Я смотрела на это, странно очарованная происходящим.

Разумеется, в доме меня, как и других рабынь, познакомили с различными способами связываний и ограничивающих свободу приспособлений, которым мы могли быть подвергнуты. Привычка к узам различных видов является частью нашего обучения. В дополнение к этому рабынь инструктируют относительно типичных реакций на различные связывания, например, как использовать их, чтобы они стали преимуществом, как привлекательно носить их, как выглядеть обольстительно, двигаясь в них, как использовать их, чтобы увеличить свою желанность, как сочетать их с движениями и выражением лица, чтобы возбуждать и стимулировать господина, и так далее. Безусловно, верёвки, шнуры, браслеты, цепи и прочие аксессуары, не только привлекательно выглядят на рабыне, но ещё и, поскольку она понимает своё подчинённое положение, свою уязвимость и беспомощность, играют свою роль в усилении её сексуальности, восприимчивости, готовности и страсти. Зачастую рабыня сама просит о том, чтобы её связали. Безусловно, само по себе состояние неволи, помимо вопросов лишения свободы, с его сигналами, ритуалами, предметами одежды, поведением, аксессуарами, ожиданиями и так далее, является интенсивно и глубоко сексуальным. Это — образ жизни, богато наполненный сексуальностью, и, учитывая радикальный половой диморфизм человеческого вида, обусловленный тысячелетиями естественного отбора, это очень естественный образ жизни, находящийся в согласия с биологическими истинами человеческой природы.

Наблюдая, как зверь связывает мои лодыжки, я отметила, что он использовал воинские узлы, того вид, которые быстро и легко обездвиживают женщину. Поскольку женщин на Горе обычно рассматривают как трофей, представляющий не меньший интерес, чем, скажем, кубки и гобелены, воинов изначально обучают таким узлам. Посредствам их женщина может быть сделана совершенно беспомощной в течение ина. Я немного пошевелила лодыжками, и заключила, что связаны они были на славу.

Где, спрашивался я себя, такое животное могло научиться таким узлам? Конечно, он не мог быть членом Алой Касты. Быть может, он когда-то был знаком с воином, где-нибудь в том или ином мире.

Я пока слишком мало знала о Горе, но мне не казалось вероятным, что животное этого вида имело отношение к местной фауне.

— Я знаю, что Вы понимаете гореанский, — прошептала я.

Он посмотрел на меня, и уголок его губы немного приподнялся, демонстрируя кончик клыка.

— Там, в комнате, — поспешила объяснить я, — ваше устройство, переводчик, преобразовало ваш язык в гореанский, но оно не переводило человеческую речь на ваш язык. Следовательно, Вы знаете гореанский.

Я знала, что некоторые люди могут понимать язык, котором они не владеют, или не хотят на нём говорить. К тому же, как может животное, тем более, такое как это, ясно сформулировать фонемы человеческого языка? По-видимому, не больше, чем мы смогли бы издать звуки его собственной речи. Как можно было бы говорить на языке джардов, вартов или тарларионов, даже если бы у них был язык?

Зверь поднял лапу к маленькому устройству, свисавшему на цепи с его шеи, и нажал на место в его центре.

Я сообразила, что переводчик был дезактивирован.

Затем, выпрямившись во весь рост, он издал то, что для меня казалось обычным рычанием. Это был гортанный рокот, продолжавшийся несколько инов, возможно, десять или пятнадцать, прогрохотавший надо мною. Меня пробрала дрожь.

— Пожалуйста, Господин, — взмолилась я. — Включите устройство, используйте ваш переводчик. Вы же не можете ожидать, что я пойму вас.

Я отчаянно старалась не понять, поскольку была уверена, что понять это просто невозможно, или что я не должна этого понимать, а возможно, и не хотела, и более того отказывалась понимать, но к своему величайшему удивлению осознала, что поняла.

Я изумлённо уставилась на него.

Он сказал, что он — Грендель, высокий кюр из мира Агамемнона, Одиннадцатого Лица Неназванного, что он по собственному желанию покинул свой мир, чтобы сопровождать и защищать женщину, Леди Бину, также бывшую уроженкой того мира.

— Ты меня поняла, — заключил он.

— Да, Господин, — вынуждена была признать я.

Безусловно, я поняла очень немногое из того, что было сказано.

— Большинство представителей моего вида, если у меня вообще есть вид, — сказал он, — не может ясно произносить гореанские слова, по крайней мере, делать это разборчиво. У меня другое строение гортани, и мой язык немного отличается от их. На то есть причины, которые тебя не касаются. Я могу изъясняться на гореанском, если Ты со своей стороны сделаешь определённые усилия. Это тяжело сначала, но потом станет легче.

— Агамемнон, — растерянно сказала я, — это ведь античный король на Земле.

— Это, разумеется, не является его настоящим именем, — прорычал тот, кто представился Гренделем, — просто Ты не сможешь произнести его настоящее имя. Агамемнон кажется подходящим аналогом его настоящего имени. Его по некоторым причинам предложили сами люди. Похоже, они нуждаются в именах. Точно так же, у них не получится воспроизвести моё настоящее имя. Поэтому меня называют Грендель. Это имя, кстати, тоже было предложено людьми. Я предполагаю, что так называли некого монстра, или причудливую аномалию, одинокое существо, обитавшее на болотах, уродливое, пугающее, внушающее ужас, всеми ненавидимое, возможно, результат чьего-то неудачного эксперимента. Так что, мне это вполне подходит.

— Я — рабыня, — напомнила я.

В следующее мгновение мне вдруг пришло в голову, что я могла бы объявить себя свободной женщиной и на этом основании потребовать для себя свободы. Быть может, у меня получилось бы смутить или ввести его в заблуждение? Разбирается ли он вообще в таких вещах? Разумеется, я бы ни за что не осмелилась даже думать о том, чтобы провернуть подобный фокус с настоящими гореанами, хотя бы по причине своего страха перед ужасающими последствиями, ожидавшими меня если, и даже не если, а когда обман раскроется. Кому захотелось бы жить всю последующую жизнь в кандалах и с шеей, запертой в высоком тяжёлом ошейнике с шипами? А как бы она жаждала обычного ошейника и простой туники.

— Верно, — согласился он.

Ну конечно, я была рабыней, и должна была восприниматься таковой даже этим животным. На мне не было ошейника. Тот, что я носила в игорном доме, сняли сразу по прибытии на Тарсковый Рынок, но рабская отметина, маленькая, красивая, хорошо заметная и безошибочная никуда с моего бедра не исчезла. К тому же, я была куплена. А ещё связана и взята на поводок как рабыня.

Разве у кого-то могли возникнуть сомнения относительно того кем теперь была бывшая Аллисон Эштон-Бейкер? Она была рабыней.

— Продайте меня, — прошептала я. — Продайте меня!

И снова его губы немного приподнялись, обнажив клыки.

— Пожалуйста, не ешьте меня, Господин, — взмолилась я.

— Я не ем людей, — заверил меня он, и я с облегчением выдохнула, но тут же задрожала снова.

Насколько правдивы были его слова?

Его морда, размер и форма головы, клыки, глаза, обращённые вперёд, всё указывало на плотоядное животное.

Он склонился надо мной и, аккуратно, словно ребёнка, обхватив меня руками, поднял. Какой маленькой я почувствовала себя на его руках.

— Пожалуйста, продайте мне, — снова попросила я.

— Ты мне не принадлежишь, — напомнил он.

Я попыталась вывернуться, но, опутанная верёвками, была совершенно беспомощной.

— Лежи спокойно, — приказал зверь.

Изначально я была уверена, что я принадлежала женщине, назвавшейся Леди Биной. Теперь у меня возник вопрос, не могла ли она купить меня для другого. Что если она купила меня для этого зверя? А вдруг я была куплена для него в качестве пищи, дешёвой еды?

— Не шевелись, — снова предупредил меня он, и я замерла, вытянувшись на ложе его могучих рук, чувствуя себя необыкновенно несчастной.

Зверь начал стремительно, но осторожно, двигаться вдоль тёмной улицы.

Лишь однажды нам повстречался человек, появившийся и тени дверного проёма, но услышав неожиданный, предупреждающий, пугающий рык, быстро заскочил обратно.

Думаю, что я была напугана ничуть не меньше того парня, исчезнувшего в дверном проёме так же быстро и тихо, как тень, исчезающая среди других теней. В конце концов, ведь это именно я была товаром, лежавшим на руках ужасного животного.

Наше стремительное движение продолжалось уже несколько енов, когда до меня внезапно дошло, что он нёс меня, как носят свободную женщину. Рабыню обычно несут, перекинув через левое плечо, головой назад, придерживая левой рукой. Таким образом, рабыня не может видеть, ни куда её несут, ни что или кто находится перед её носителем. Это также помогает ей лучше понять себя товаром, которыё несут, как могли бы нести мешок сулов, рулон ткани, ящик ларм, связку турпахов. Кроме того, при таком способе переноски правая рука её носителя остаётся свободной.

А ещё я сообразила, что заговорила, причём не один раз, без разрешения. И меня не то, что не наказали за это, но даже не предупредили о предосудительности такой неприличной неосмотрительности, такой преступной самоуверенности. И это притом, что меня несли как свободную женщину.

У меня были основания быть уверенной, что Леди Бина не была уроженкой Ара, на что указывал, прежде всего, её акцент, а судя по её поведению, возможно, она не была и гореанкой. Я подозревала, что меня, при моей неосведомлённости, вполне можно было бы уверить в её гореанских корнях и культуре. Что же до зверя, то и тут я подозревала, что он не имел никакого отношения к Гору. Он даже не понимал, как нужно носить рабынь. Таким же образом, он мог не понимать многих нюансов обращения с рабынями. Данный факт я могла бы использовать к своему преимуществу. Однако при этом он связал меня как рабыню, и хорошо связал. Кроме того, разве он сам не упоминал о другом мире? Это наводило на мысль о том, что не только он, но и сама поразительно красивая Леди Бина могла бы происходить из такого мира, хотя она, я была в этом уверена, принадлежала к человеческому роду. Я не понимала природы этого животного. Это была форма жизни, пугающая форма жизни, которая до настоящего времени мне была совершенно не знакома.

Я лежала на руках зверя, нёсшего меня по тёмным улицам, настолько спокойно, насколько это было возможно в данной ситуации.

После пожара в игорном доме и моей доставки вместе с остальными моими сёстрами по цепи на Тарсковый Рынок, все мои надежды на приобретение подходящего владельца оказались разбиты вдребезги. Ну какому подходящему рабовладельцу пришло бы в голову приходить за рабыней на такой рынок? Кого можно было бы надеяться найти там? Разве что только кувшинных девок, девок чайника-и-циновки, так сказать тарскоматок. Разумеется, себя я тарскоматкой не считала. В игорном доме, как рабыня, я пользовалась заслуженной популярностью. Его посетители не нашли прежнюю Аллисон Эштон-Бейкер, босую и небрежно носящую ошейник и короткую, обольстительную тунику рабыню, вызывающей недовольство. А как она наслаждалась взглядами мужчин, направленными на неё! Она отлично понимала, что такие оценки являются лучшим доказательством её ценности! Свободная женщина, несомненно, бесценна, но у рабыни есть фактическая цена, та, которую мужчины готовы за неё заплатить. Мои соображения относительно желательного для меня владельца время от времени претерпевали изменения. Порой мне казалось, что предпочла бы слабого господина, которым я смогла бы управлять, вертеть и манипулировать, примерно также, как это происходит а типичной семье на моей родной планете, где супруга, благодаря культурным особенностям, привычна управлять, вертеть и манипулировать своим супругом, скорее к несчастью, страданию и расстройству обоих. Разве это не здорово, принадлежать слабому мужчине, рядом с которым можно было бы делать всё, чего тебе захочется? Безусловно, при этом нужно не забывать об осторожности. Всё же на мне был бы его ошейник, а на крюке висела бы плеть. Но чаще я думала, что скорее мне следовало быть настоящей рабыней, поскольку я хотела настоящего мужчину, того, кто будет жаждать меня изо всех своих сил, кого не удовлетворит ничто меньшее, кроме как владеть мною полностью, того, кто будет истинным рабовладельцем для рабыни, живущей во мне, того, перед кем я сама буду жаждать стоять на коленях, голой, в одном лишь его ошейнике, или, возможно, ещё в его цепях, того, к чьим ногам я рада буду склонить голову, того, кому я принадлежала бы, прямо и недвусмысленно. Я хотела быть его, его собственностью, принадлежащим ему товаром, его беспомощным имуществом, в полном соответствии с законом, как тем, что написан людьми, так и тем, что продиктован самой природой, во всём изобилии культуры и традиций. Я полагала, что должна быть рабыней в сердце, радикально женщиной, переполненной женскими потребностями. Рядом с таким мужчиной мне не осталось бы никакого иного выбора, кроме как подчиняться, полностью и безоговорочно, более того, такому мужчине я сама стремилась бы подчиняться, полностью и без остатка. Вот в ошейнике такого мужчины я хотела бы оказаться. Именно ошейник такого мужчины, я жаждала носить. Такого мужчины, чьё прикосновение сделает меня слабой, беспомощной, отдающейся, покорной рабыней. Такого мужчины, чьё прикосновение бросит меня в огонь страсти. Такого мужчины, о чьём прикосновении я сама буду умолять. Но, увы, как рабыня может быть удовлетворена, если живёт в мире, наполненном плачем множества женщин, не имеющих вообще никаких владельцев?

Я была уверена, что смогла бы эксплуатировать невежество и слабость тех, кто незнаком с природой Гора. Неужели у меня не получилось бы выиграть для себя лёгкой жизни, имея в своём арсенале такое оружие как улыбки, слёзы, слова, хмурые взгляды?

Но у меня уже не было такой уверенности в своих силах, когда дело касалось кажущейся парадоксальной природы той, что сначала долго торговалась, а затем купила меня, а также загадочной природы того, кто был её агентом, и забрал меня от её имени.

Меня несли со всей мягкостью и обходительностью, с какими относились к свободным женщинам.

Мне ведь случалось видеть, как та или иная свободная женщина с делано-несчастным видом стояла на перекрёстке перед крошечной лужицей воды или грязи, в ожидании приближения подходящего мужчины, готового проявить внимание к её кажущемуся затруднению, и которому она предоставит высокую привилегию переноса её к безопасности другой стороны улицы. Я предполагала, что мужчины прекрасно знали о том, что происходило. По крайней мере, я на это надеялась. В таких вопросах всегда присутствует элемент расчёта. Иногда нужно немало покружить по району, чтобы найти подходящее место, где можно было бы лучше всего подать себя.

И всё же, хотя меня несли с достоинством, словно я могла бы быть свободной, я была крепко связана, так, как связывают рабыню, до полной беспомощности.

Я была рабыней.

Могли ли меня освободить?

Это казалось мне маловероятным. На Горе есть высказывание, что только дурак освобождает рабыню, и я предполагаю, что это верно. Какой мужчина не хочет рабыню? Даже на моей родной планете, я уверена, парни и мужчины, которых я знала, не отказались бы от обладания мною. Такие мысли достаточно ясно читались в их восхищённых и нахальных взглядах, направленных на меня, на ошейник, окружавший мою шею, на мои полуобнаженные конечности во время той памятной вечеринки на Земле.

Я предположила, что они в тот момент думали о том, как здорово было бы владеть Аллисон Эштон-Бейкер.

Кроме того, во время моей продажи я пришла к выводу, что Леди Бина хотела быть уверенной в том, что я могла бы представлять интерес для мужчин.

Мне это было непонятно.

Может, меня планировали послать на улицы с копилкой прикованной цепью к моей шее? Или я должна буду ублажать гостей, когда закончу прислуживать за ужином? Или же меня собираются сдавать в аренду?

Безусловно, нет ничего необычного в том, что свободные женщины хотят владеть рабынями-служанками, привлекательными для мужчин. В этом, правда, присутствует двойная жестокость. Во-первых, отказывая своим девушкам в руках рабовладельцев, они мучают их, что самим им доставляет удовольствие, поскольку рабынь они ненавидят. А во-вторых, они в некотором смысле причиняют боль, или думают, что делают это, мужчинам, которым они отказывают в общении с девушками, представляющими для них интерес, то есть к рабыням, каковой интерес у них, как у свободных женщин, ничего кроме негодования не вызывает.

Как можно проявлять интерес к рабыне в присутствии свободной женщины?

Но как можно интересоваться свободной женщиной, когда рядом есть рабыня?

Но какой, задавала я себе вопрос, я могу представлять интерес для мужчин теперь, после того как по моей голове прошлась бритва Петрана?

— Мы на месте, — наконец сказал зверь.

Гладя бельё, точно так же, как и стирая, рабыня обычно стоит на коленях. Это, в принципе, мало чем отличается от того, как это обычно делают свободные женщины, представительницы низших каст. Хочу отметить одну из особенностей вашего мира, которая поначалу меня озадачила. Я имею в виду недостаток обстановки и мебели в ваших жилищах. В основном у вас обходятся циновками, подушками и низкими столами, за которыми мужчины обычно сидят со скрещенными ногами, а женщины стоят на коленях. Хотя стулья, скамьи и высокие столы для вас не в новинку, например, они имеются в общественных столовых, а на севере встречаются повсеместно, но в моём прежнем мире такие детали интерьера распространены гораздо шире. Там почти любой человек может сидеть на стуле, тогда как здесь, особенно в частном жилище, такое удобство зачастую сохраняется только для людей высокого статуса или большой важности. И, разумеется, рабыня до ужаса боялась бы занять место на стуле или, скажем, на ложе для трапезы. Это не для таких как мы. Большинство вещей у вас хранится в сундуках, расставленных вдоль стен комнаты. Возможно, это отличается в более богатых домах, с их большими кухнями и кладовыми, их высокими стенами, внутренними двориками с колоннадами, фонтанами, садами, комнатами, выходящими в них и прочими изысками. Как-то раз мне даже удалось краешком глаза взглянуть на что-то вроде этого, через приоткрытую на мгновение дверь. Снаружи, конечно, трудно предложить особую роскошь внутри. Многое кажется серым, простым, тяжёлым, и даже угрожающим. Иногда наружные стены в общественных местах, могли быть оклеены афишами, словно доски информации.

Наконец, я закончила сворачивать простыни.

Леди Бина арендовала верхний этаж небольшого, двухэтажного дома на Изумрудной. Первый этаж занимал магазин глиняной посуды, фасадом, выходивший на улицу. Владелец магазина по имени Эпикрат, был, разумеется, торговцем, и жил вместе с семьей в задней комнате. Его компаньонку звали Делия. Как и он сам она была грамотной. Среди Торговцев это обычное дело. Фактически, благодаря её наставлениям и горстке монет, выдаваемых частями в течение нескольких дней, Леди Бина к этому моменту довольно сносно освоила чтение. По крайней мере, теперь она могла прочесть объявления на публичных досках и, я предполагала, типичные свитки. Очевидно, она оказалась способной ученицей. Я пришла к выводу, что в действительности, она уже читала лучше многих, предположительно грамотных, гореан. У меня не было сомнений, что моя Госпожа была женщиной не только необыкновенно красивой, но при этом ещё и чрезвычайно умной. Она была натурой очень энергичной и крайне честолюбивой. Для меня по-прежнему оставалось загадкой её происхождение, точно так же, а может даже в большей степени, как и происхождение монстра, называющего себя Гренделем. Порой у меня зарождались подозрения, словно она никогда не училась и была совершенно не подготовлена к жизни в обществе. Было в ней что-то, что, при всём её интеллекте, наводило на мысль о невинности животного, о чём-то диком и естественном, о некой непосредственности, прямоте и простодушии. Насколько я могла судить, она не была зашорена ограничениями или сомнениями. Если она чего-то захотела, то она, если это возможно, проследила бы за тем, чтобы получить желаемое. В её миниатюрном, красивом теле, даже немного меньшем, чем моё собственное, бурлила странная смесь природной невинности и эгоизма, благоразумия и тщеславия, независимости и расчёта. Я не понимала её. Мне было невдомёк, как её воспитывали, или, в некотором смысле, воспитывали ли вообще? Глядя на неё, на ум приходило сравнение с настороженно невинной, нетерпеливой, иногда злобной, а возможно и опасной, если встать на её дороге, маленькой, красивой самкой слина. Каким бы это не показалось странным, но меня терзали подозрения, что в огромном мохнатом звере было больше человеческого, или своего рода человеческого, чем в ней. Например, он имел или, по крайней мере, мне казалось, что имел понятие о чувстве долга, верности, честности и чести. Я не забыла, как он связал мои лодыжки на Тарсковом Рынке. Это были узлы, характерные для воина. Не мог ли он каким-то образом быть знакомым с кодексами алой касты?

Грендель рассказал мне, что по своей воле покинул свой мир, чтобы сопровождать и защищать Леди Бину на этой планете. Однако я ни разу не видела, чтобы она передавала ему монеты, в оплату его услуг. Может он её и защищал, но я не воспринимала его как телохранителя в общепринятом смысле этого слова. Почему, спрашивала я себя, он на самом деле оставил свой собственный мир, да ещё и вместе с нею? Версию, что он мог принадлежать ей, или она ему, я всерьёз не рассматривала. Никаких свидетельств этому я не заметила. Может он был вне закона и скрывался от представителей власти? Что в действительности могло связывать его и Леди Бину? Может, он не сам покинул родину, а его изгнали другие, отказав в хлебе, соли и очаге? Было ли значимым совпадение, что они оказались вместе? Или они просто поддерживали друг друга, как бывшие соотечественники? Честно говоря, я так не думала. Каким образом они прибыли сюда? Должен был быть какой-то корабль. И кстати, а как я сама сюда попала? Должен был быть корабль. Переводчик, который я видела у него, предлагал наличие высоких технологий. Притом что здесь, на этой планете, я не видела ничего, что могло бы указать на такие вещи. В общем, загадок здесь хватало, это очевидно. А ведь были ещё таинственные Горы Сардара, в которых предположительно обитали боги Гора, называемые Царствующими Жрецами. Этот мир казался примитивным, но меня и других сюда как-то доставили. И был высокотехнологичный переводчик.

Зверь в большинстве случаев уступал Леди Бине, за исключением тех ситуаций, когда могли быть поставлены под угрозу её безопасность или здоровье. Конечно, она была свободной женщиной. Иногда она топала ножкой и надувала губы, демонстрируя своё раздражение, но Грендель, если у него были опасения за её благополучие, оставался непреклонным как скала. Он, при всём его размере и устрашающей внешности, терпеливо и стойко сносил брань с её стороны. Не раз я видела, как она в расстройстве набрасывалась на него с кулаками, снова и снова ударяя его, но он не прикладывал ни малейших усилий, чтобы как-то защититься или не допустить этого. Сама я ни в коем случае не решилась бы поднять на него руку, из страха, чтобы что он мне её просто откусит. Очевидно, меня купили, по крайней мере, частично, для типичных для рабыни работ, содержать в порядке жилище моей госпожи, прибираться и стирать, ходить за покупками, в меру моих способностей готовить еду, приносить воду из фонтанов, выполнять поручения, потворствовать её прихотям, кланяться ей, сопровождать её на улице и так далее. Такое рабство мне совершенно не нравилось, ведь я была рабыней, не имеющей настоящего господина. Одно дело выполнить такие задачи для мужчины, зная, что служишь ему даже в мелочах, когда каждое твоё действие тонко наполняется подчинением и сексуальностью, поскольку женская сексуальность является материей тонкой, тёплой, глубокой и всепроникающей, и совсем другое делать то же самое для женщины. Для рабыни даже чистка ботинок господина может стать потрясающим сексуальным опытом, ведь она, служит ему и держит в руках то, до чего он касался. Какой чести удостаивается рабыня, которой разрешили встать на колени перед таким мужчиной, склонить голову, поцеловать и облизать его ноги! Как она надеется доставить ему удовольствие! Она будет ласкать цепь, которой её приковали в ногах его кровати. Она принадлежит ему. Она надеется, что он никогда не продаст её!

Но у меня не было господина.

Леди Бина, насколько я поняла, продолжала повышать свою грамотность. Она уже могла писать печатными буквами тем странным гореанским способом, про который говорят «как боск пашет». Это когда первая строка идёт слева направо, а вторая справа налево, и так далее. Я не знала, умел ли читать зверь. Он не брал уроков у компаньонки Эпикрата. Полагаю, что немногие из учителей обрадовались бы ученику столь ужасного облика. Что до меня, то я не могла прочитать даже надписи на своём ошейнике. Мне сказали, что там написано: «Я принадлежу Леди Бине, Изумрудная улица, дом Эпикрата». Рабынь редко учат читать. С другой стороны многие из них грамотны, как грамотны свободные женщины, особенно из высших каст, которые, будучи взятыми в плен во время войн и набегов, оказавшись на сцене торгов, часто уходят с молотка по хорошим ценам. Гореанские мужчины любят владеть бывшими свободными женщинами, видеть на них свои ошейники, особенно на тех, которые раньше были богатыми или из более высоких каст. Для выходцев из моего прежнего мира, вероятно, трудно будет понять удивительное достоинство и важность, социальный и культурный статус, гореанской свободной женщины, обладающей Домашним Камнем. Её статус несравнимо выше статуса обычной свободной женщины моего прежнего мира. Соответственно, представителю моего прежнего мира будет трудно понять, ту катастрофическую перемену состояния, каковую должно испытать такое существо, прежде столь влиятельное, возвеличенное и уважаемое, когда оно внезапно находит себя раздетой и в ошейнике, пойманным животным, беспомощным у ног незнакомца. Она больше не равна мужчине, и тем более не выше его, она уже не надменная, обладательница Домашнего Камня, защищенная его авторитетом, она собственность рабовладельца. Но со временем они тоже начинают с любовью целовать плеть, поскольку они тоже женщины.

Есть распространённое гореанское высказывание, что любопытство не подобает кейджере. Уверена, найдётся не так много вещей, которые так ясно помогают нам держать в памяти наше состояние как тот факт, что нас держат в неведении. А почему нам нужно что-то объяснять? Мы — рабыни. Вот вы бы стали говорить со своей кайилой или слином о перспективах, планах, проектах и тому подобных вещах? Лично я думаю, что рабовладельцев забавляет наше расстройство. А нам о столь многом хочется узнать, и оттого мы ещё острее чувствуем своё лишение! Как мы подлизываемся, как вьёмся вокруг щиколоток наших хозяев, выпрашивая хоть толику информации! Но зачастую наши просьбы встречаются со смехом, а нога, к которой мы ластимся, запросто может отбросить нас в сторону. Это ли не ещё один способ напомнить нам о том, что мы носим в наших шеях? Таким образом, очевидно, что сохранение рабыни в неграмотности помогает держать её в невежестве. Что касается моего родного языка, кстати, то в нём моя грамотность была на самом высоком уровне, но здесь я всего лишь одна из многих невежественных рабских девок, поскольку рабовладельцам нравится, чтобы я оставалась именно такой. Одно из преимуществ не умеющей читать рабыни состоит в том, что такую девушку можно использовать для доставки сообщений в среде друзей или партнеров. Сообщений этих она прочитать не может. Она даже не знает, касается ли это сообщение её лично или нет. Немало девушек таким образом доставили себя новому хозяину. Сообщение могло гласить: «Это Лана, которую я продал вам вчера вечером. Прикуйте её к своему кольцу, чтобы она узнала, что теперь принадлежит вам». Впрочем, если рабыня грамотная, то сообщения тоже можно передавать, соблюдая секретность, поместив записку в маленький кожаный тубус, привязанный к её ошейнику. Её руки при этом связаны или скованы за спиной. Таким образом, она будет столь же не осведомлена о содержании сообщения, как и неграмотная рабыня. Особо важные сообщения, например, те, которые могли бы быть переданы между армиями или городами, доставляются только свободными людьми. Их заливают воском и опечатывают оттиском перстня-печатки. Таким образом, адресат уверен в отправителе и, если печать не повреждена, в безопасности сообщения.

Закончив сворачивать простыни, я повязала на голову косынку.

Прошло уже несколько недель с момента моей покупки на Тарсковом Рынке, но я по-прежнему ужасно комплексовала из-за своей внешности, после того, как над ней поработал Петран своей бритвой. Насколько я поняла, мои волосы, сбритые Петраном, просто выбросили. Слишком уж они вымазались за время, проведённое в тарсковой клетке, где я вынуждена была спать прямо на грязной соломе. Наиболее распространенная причина, по которой рабынь стригут, это либо для наказания, либо из соображения гигиены, либо и то и другое вместе. Например, рабынь, работающих в тарларионовых стойлах, как правило коротко стригут, так же как и девушек на мануфактурах. А ещё, кейджер обычно обривают наголо и полностью удаляют волосы с тела, когда их перевозят в трюмах невольничьих судов, перед тем как приковать к зарешеченным полкам. Это делается из-за опасности заражения вшами, кишащими на таких судах. Сбритые волосы часто пускают на производство тросов для катапульт, поскольку этот материал намного больше упруг и стоек к сырости, чем обычные растительные волокна. Также, ходят слухи, что частенько волосы, взятые у рабынь, используются для париков и шиньонов свободных женщин. Естественно при этом такие волосы удостоверяются как предоставленные той или иной свободной женщиной.

Я не думала, что была совсем уж непривлекательной, пока косынка прикрывала мою голову.

Что интересно, Леди Бина, во многих нюансах, довольно отличалась от типичной свободной гореанки. Она посмотрела, как ходят другие свободные женщины в сопровождении рабынь-служанок, и соответственно, приказала мне, следовать за ней, держась слева и на надлежащем расстоянии, опустив голову. Но при этом она совершенно не следила за тем, чтобы я не глазела по сторонам, чем я не замедлила воспользоваться. Разве я не могла бы представлять интерес для мужчин, и не случится ли рано или поздно так, что тот или иной из них поинтересуется у Леди Бины о том, сколько она могла запросить за свою девушку в косынке? Моя туника, конечно, не была туникой рабыни для удовольствий, паговой девки или кого-то ещё в этом роде, либо даже башенной рабыни, но при этом она скрывала гораздо меньше, чем это ожидалось от обычной туники рабыни-служанки. С другой стороны я замечала, как многие другие рабыни, служащие свободным женщинам и одетые в такие закрытые туники, в тот момент, когда их хозяйки их не видят, двигаются так, что у любого проходящего мимо товарища не осталось бы сомнений относительно того, что под плотной тканью этой туники скрывается рабыня.

Однажды, перед тем как покинуть жилище, Леди Бина приказала мне подтянуть подол туники немного повыше.

— Скажи, Аллисон, Ты красива? — поинтересовалась она.

— Возможно, — ответила я, — немного.

— Сделай так, чтобы было видно побольше твоих ног, — велела Леди Бина.

— Да, Госпожа, — сказала я, подтягивая подол ещё немного вверх.

— Немного тонковаты, нет так ли? — заметила женщина.

— Я так не думаю, — не согласилась я.

— Покажи мне больше, — потребовала Леди Бина.

— Да, Госпожа, — отозвалась я.

— Хорошо, — кивнула она. — Твоя красота может быть полезна для меня.

— Госпожа? — не на шутку встревожилась я.

— Для мужчин, — пояснила Леди Бина.

— Да, Госпожа, — вздохнула я.

— Следуй за мной, — приказала она.

— Да, Госпожа.

Поскольку был день, мы вышли на улицу не сопровождаемые зверем. Он вообще редко покидал дом до наступления темноты.

Одна из причин, по которым Леди Бина меня купила, насколько я поняла, состояла в том, что ей нужна была компаньонка во время прогулок.

Как-то раз, в послеобеденное время, мы зашли на Суловый Рынок.

— Аллисон, — обратилась ко мне Леди Бина, — привлекательна ли Ты для мужчин?

— Я думаю да, Госпожа, — ответила я, — немного, иногда, возможно.

Безусловно, сама я считала себя весьма привлекательной особой. Разве я не была одной из самых красивых девушек в нашем женском сообществе, само членство в котором было напрямую связано с красотой? Теперь же я была ещё и порабощена, а рабство, как известно, значительно усиливает красоту женщины. А какая женщина не была бы красива в ошейнике и рабски одетая? И существует ли другое такое состояние, значение или природа, которые сами по себе тысячекратно увеличивают красоту женщины, помимо её неволи?

Безусловно, далеко не каждая женщина привлекательна, или, точнее, не всегда привлекательна для каждого мужчины. Кроме того, конечно, вы понимаете, что не всякая женщина, которая очень хочет оказаться у ног мужчины, так уж жаждет оказаться у ног первого встречного мужчины. Женщина, которая могла бы умолять об ошейнике одного мужчину, может дрожать от отвращения или ужаса, попав в ошейник к другому.

— А тебе нравится быть привлекательной для мужчин? — поинтересовалась моя хозяйка.

— Мне обязательно нужно отвечать, Госпожа? — осторожно уточнила я.

— Разумеется, — усмехнулась она, — и, не забывая о том, что Ты — рабыня.

Рабыням нельзя лгать.

— Да, Госпожа, — прошептала я.

Каждой женщине нравится быть привлекательной для мужчин. Даже тем из женщин, которые ненавидят мужчин, нравится быть привлекательными для них, хотя бы только для того, чтобы оскорблять и мучить их. В колледже я получала немалое удовольствие от своей привлекательности для мальчиков и мужчин, даже тех, кого я откровенно презирала. Теперь я понимала, что любой из них мог бы владеть мною.

Привлекательность для мужчин является важнейшим аспектом, тесно связанным с качеством жизни рабыни. Фактически, качество её жизни прямо пропорционально её желанности. Как она будет питаться, во что она будет одеваться, как с ней будут обращаться? Кто её купит? Придётся ли ей конкурировать с другими рабынями за внимание хозяина? Неудивительно, что рабыня стремится сделать всё возможное и невозможное, чтобы стать ещё более волнующей, привлекательной и желанной как женщина, и как рабыня. Неудивительно, что она стремится полностью удовлетворять своего господина. Также нет ничего нового в том, что со временем рабыня обнаруживает, возможно, к своему беспокойству, что она любит мужчину, цепи которого она носит. В этом случае ей остаётся только надеяться, что однажды она не найдёт себя возвращённой на рынок с глухим капюшоном на голове.

— Хотелось бы проверить твою привлекательность для мужчин, — сказала Леди Бина.

— Госпожа? — озадаченно уставилась я на неё.

— Это — одна из причин, по которой Ты была куплена, — сообщила мне она.

— Но ведь в доме нет мужчин, — напомнила я.

— Зато здесь, на рынке, их много, — указала мне моя хозяйка, — крупных, сильных мужчин.

— Госпожа? — испуганно пролепетала я.

— Тебе уже давали то, что они называют рабским вином?

— Да, Госпожа, — кивнула я, — в доме Теналиона.

— У тебя есть десять енов, — бросила она.

— Но мне голову обрили! — попыталась отвертеться я.

— У тебя осталось уже меньше десяти енов, — заметила Леди Бина.

— Конечно же, Госпожа шутит, — предположила я.

— Я отдала за тебя двадцать медных тарсков, — невозмутимо сказала женщина. — Уверена, что теперь, когда тебя отмыли и приодели, я смогу выручить за тебя, по крайней мере, двадцать пять монет. Если продам мяснику на корм слинам.

— Я не верю, что Госпожа сделает это, — всхлипнула я.

— Мне не составит труда купить другую девку, возможно, на том же Тарсковом Рынке, причём ещё более привлекательную, — пожала она плечами.

— Я не хочу умирать, — простонала я.

— Ты — рабыня, — напомнила мне свободная женщина. — Предполагается, что такие как Ты хотят секса, и даже нуждаются в нём.

— Пожалуйста, Госпожа! — взмолилась я.

Разумеется, с того момента, как на мою шею окружил ошейник, время от времени меня охватывало беспокойство, а временами я чувствовала его особенно остро.

Тем не менее, по причине влияния моего прежнего земного образования и воспитания, а также моей новизны в статусе неволи, я всё ещё не превратилась в беспомощную жертву неистовых рабских огней, которые так часто мучили и доминировали над животами и телами многих рабынь.

Если бы я дошла до этой стадии, то уже умоляла бы о сексе на коленях или на животе.

— У тебя сталось что-то около девяти енов, — заметила Леди Бина.

— Пожалуйста, нет! — простонала я.

Голубые глаза Леди Бина сверкнули на меня поверх уличной вуали, казалось бы спокойно и с приязнью. Я не ощутила в ней злобы или жестокости, но снова меня встревожила тайна её происхождения.

Горестно вскрикнув, я отбежала на несколько ярдов и упала на колени перед рослым лавочником. Склонившись и опустив голову, я прижалась губами к его сандалиям.

— Я — рабский сосуд для вашего удовольствия! — сказала я, не поднимая головы. — Я послушна. Я буду покорной. Я уверена, что ваше прикосновение разожжёт во мне пламя!

— Ты чего, ополоумела? — осведомился он.

— Нет, Господин! — отозвалась я. — Я прошу вас использовать меня!

— Что, прямо здесь? — усмехнулся мужчина.

— Где угодно, — ответила я. — Только скорее! Скорее!

— Где твоя копилка, твоя монетница? — спросил лавочник.

— У меня её нет! — сказала я.

— Что Ты хочешь? — полюбопытствовал он.

— Медный тарск! — заявила я, полагая, что было бы хорошо сказать что-то, что могло бы придать мне больше правдоподобности.

В ответ он только рассмеялся.

— Бит-тарск, бит-тарск! — поспешила исправиться я.

— Нет, — отмахнулся мужчина. — Как я могу быть уверенным, что Ты отдашь деньги своему хозяину.

— У меня нет хозяина, — сказала я.

Он окинул взглядом мою тунику.

— Так Ты рабыня-служанка женщины? — уточнил торговец.

— Да, Господин! — подтвердила я. — Не надо никаких монет! Никаких денег, ничего не надо!

— Ступай-ка Ты своей дорогой, — бросил он, — и не мешай мне торговать.

— Господин! — взмолилась я.

Но он отпихнул меня ногой, повалив на мостовую, и повернулся к свободной женщине, заинтересовавшейся его товаром.

— Как это отвратительно, — поморщилась свободная женщина.

— Она — рабыня, — пожал плечами лавочник.

Оглянувшись, я поймала на себе пристальный взгляд Леди Бины и вскочила на ноги, дико озираясь вокруг себя.

Затем я приблизилась к мужчине из касты Кожевников, точнее я предположила, что он был таковым, поскольку с его плеча свисало несколько петель кожаных сбруй. Уже оказавшись рядом с ним, я заметила, что некоторые из ремней этих сбруй, были элементами рабской сбруи, предназначенной для изобретательного использования рабыни, с помощью которой девушку можно было самыми разными способами закрепить и привлекательно показать. В такой сбруе, удобной и полезной, привлекательной и регулируемой, рабыня отлично убеждается в своей неволе, как и любой другой, кто мог бы её видеть.

— Пожалуйста, Господин! — попросила я.

— Почему Ты носишь косынку? — полюбопытствовал он.

Я почувствовала, как на мои глаза наворачиваются слезы, а он, резким рывком, сдёрнул с моей головы платок. Я услышала, смех мужчин, стоявших рядом, и пристыжено опустила голову.

Когда я успокоилась и посмотрела вокруг, он уже ушёл, и я поспешила вернуть косынку на прежнее место.

— Фабричная девка, — услышала я чей-то презрительный комментарий.

— На ней туника рабыни-служанки, — заметил другой мужчина.

— Похоже, она ищет мужика, — усмехнулся третий, и окружающие поддержали его дружным хохотом.

Две другие мои попытки оказались столь же неудачными, и я, подбежав к своей госпоже, упала перед ней на колени и разрыдалась.

— Никто не хочет меня! — пожаловалась я, глотая слёзы. — Я острижена! Мои волосы сбрили!

— Я разочарована, Аллисон, — сказала Леди Бина. — Мне казалось, что Ты представляла интерес для мужчин. Хотя, конечно, я не самый объективный судья в таких вопросах.

— Я уверена, что могла бы представлять интерес, Госпожа, — попыталась уверить её я.

— Я тоже уверена, что кое для кого Ты могла бы быть интересной, Аллисон, — кивнула моя хозяйка.

— Да Госпожа! — воскликнула я.

— Например, для слина, — добавила она. — Ты хотела бы оказаться голой и связанной в клетке слина?

— Нет, Госпожа! — всхлипнула я.

— Пять енов, — объявила Леди Бина.

Подскочив, я отбежала на несколько шагов и попыталась сорвать ошейник со своей шеи. Надпись на нём гласила: «Я принадлежу Леди Бине, Изумрудная улица, дома Эпикрата». Все мои старания, естественно оказались тщетными, ошейник был надёжно заперт на моей шее.

Я не хотела умирать!

— Четыре ена, Аллисон, — крикнула мне вслед Леди Бина.

И тогда я выпрямила спину, расправила плечи и тщательно приспособила ошейник на шее, так, чтобы замок смотрел точно назад. Не забыла я поправить и косынку. Мне вспомнились слова моих наставниц из дома Теналиона. «Помни, — говорили мне они, — Ты — рабыня, а рабыня является самой беспомощной, уязвимой, волнующей и желанной из всех женщин». Я подняла голову и пошла неторопливой размеренной походкой прогуливающейся рабыни, гордящейся своим ошейником и своей женственностью, и умеющей хорошо продемонстрировать это. Я направлялась к домам у края рынка. Там меня легко можно было поймать. Там мне некуда было бежать. Разве это не было по-своему приглашением? Разве это не могло бы намекнуть кому-нибудь на удобство, на представившийся шанс? Моё тело вспомнила ту походку, которой учили меня наставницы, одновременно высокомерную, и намекающую на уязвимость и готовность. Эта походка словно кричала: «Вот идёт рабыня, и каковы будут ваши действия, Господа?» Когда наставницы были удовлетворены своей ученицей, они пригласили двух охранников в один из больших учебных залов. На этом этапе мне разрешили надеть тунику. Нужно было не только научиться правильно двигаться, но и хорошо при этом выглядеть в тунике, камиске, платье, рабской полосе, та-тире и прочих нарядах самых разных видов фасонов. «Шагай, Аллисон, — скомандовала старшая наставница, — пройдись третьей походкой рабыни».

Как вам, наверное, известно, существует широкий спектр манер, походок, поз, положений, демонстрирующих почтение, покорность и так далее, которым обучают рабынь. Ведь, в конечном итоге, они предназначены для того, чтобы быть проданными мужчинам как мечта об удовольствии.

— Ай-и-и! — воскликнул один из охранников, вскакивая на ноги.

Через мгновение я был схвачена сразу обоими, и задёргалась в их руках. Я почувствовала, что меня подняли над полом.

— Нет, нет! — рассмеялась старшая наставница. — Она — белый шёлк, белый шёлк!

Меня до глубины души потряс этот опыт, зато я осознала кое-что о власти, которая есть в руках рабыни, и о том, что даже у рабыни есть определённая власть.

Оба охранника покинули зал явно раздражённые. Несомненно, они чувствовали себя обманутыми. Уверена, что позже они заставили наставниц заплатить за своё недовольство «монетой мехов». Впрочем, не думаю, что наставницы сколь-нибудь возражали против этого. Честно говоря, я сильно подозревала, что такой исход запросто мог фигурировать в их планах.

— Мерзкая шлюха, отвратительная, полуголая шлюха! — прошипела свободная женщина.

По крайней мере, она не приказала мне встать на колени, и не избила меня. Как они нас ненавидят! А может они просто завидуют нам? Через мгновение обругавшая меня женщина растворилась в толпе. На самом деле, я не была полуголой, многие мужчины выводят своих рабынь на улицы в куда меньшем. Скорее тунику рабыни-служанки женщины, которую я носила, можно было бы назвать довольно скромной одеждой, хотя, что и говорить, несколько более откровенную, чем у большинства подобных мне рабынь.

Я неторопливо шла по краю рынка, вдоль стены здания, возвышавшегося по правую руку от меня.

Мне рассказывали, что ларлы, охотясь на табуков, иногда медлят с броском, выжидая пока их добыча не приблизится к утёсу, каменной стене или плотной чащобе. Фактически, хищники иногда сами загоняют свою добычу к таким барьерам. Так что нет ничего необычного в том, что табуки обычно предпочитают пастись на открытой или слегка лесистой местности.

Я почти касалась стены своим правым плечом.

Я старалась, насколько это было возможно, не выказывать того страха, который меня в тот момент охватил.

Я не знала, сколько енов у меня осталось, возможно, два или три?

Внезапно, резко, поразив и заставив меня вздрогнуть, передо мной, преградив мне дорогу, возникла рука. Ладонь этой руки впечаталась в стену здания.

— Рабыня-служанка, — констатировал резкий мужской голос.

Рука передо мной и ладонь, упёршаяся в стену, были очень большими.

— Господин? — пролепетала я, остановленная столь неожиданным образом.

— Где твоя Госпожа? — осведомился мужчина.

— Где-то здесь, — ответила я.

— Ты идёшь совсем не так, как ходят служанки, — заметил он.

— Простите меня, Господин, — отозвалась я.

— Ты сбежала? — спросил незнакомец.

— Нет, Господин! — испуганно отшатнулась я.

Мне слишком хорошо разъяснили, что у гореанской рабской девки нет ни единого шанса на побег.

— Но Ты ускользнула от своей хозяйки, — предположил он.

— Возможно, Господин, — не стала разубеждать его я.

Незнакомец убрал руку со стены. Она больше не преграждала мне дорогу. Зато теперь сам мужчина стоял передо мной. Я не сделала ни малейшей попытки обойти его или повернуться и убежать. Я была рабыней.

— Я вижу, что это не первая такая твоя прогулка, — усмехнулся мужчина, стянув с меня косынку и распустив её узел.

Я промолчала, решив, позволить ему думать, что моя стрижка была наказанием, возможно, за некий неосмотрительный поступок, за который могли бы наказать рабыню-служанку свободной женщины.

— Возможно, тебя ещё и хорошенько отходили плетью, — допустил он.

— Возможно, Господин, — кивнула я.

Моя косынка свисала с его правой руки.

— Повернись, — потребовал он, — и скрести руки за спиной.

— Господин! — попыталась протестовать я.

— Живо, — прикрикнул незнакомец.

Я едва успела завести руки за спину, как они тут же были туго связаны.

— Становись на колени, — приказал он, — голову на мостовую.

Разумеется, мне, рабыне, ничего иного не оставалось, кроме как повиноваться. Но я ожидала, что моя Госпожа вот-вот должна вмешаться.

Конечно, она была где-то рядом!

— Ай-и-и! — ошеломлённо вскрикнула я. — О, пожалуйста, о-о-о! Господин! Господи-и-ин!

Затем он повернул меня и, рывком сдёрнув мою тунику к талии, повалил меня животом на камни.

— Эта ваша рабыня? — поинтересовался мужчина.

Вывернув голову, я испуганно посмотрела вверх.

— Да, — ответила Леди Бина.

— Возвращаю её вам для наказания, — сказал незнакомец. — Она это заслужила.

Я заключила, что он был человеком весьма сообразительным. В конце концов, я была рабыней-служанкой женщины.

— Как по-вашему, она привлекательна? — спросила Леди Бина.

— Чего? — опешил мужчина.

— Вы нашли её привлекательной? — повторила свой вопрос моя хозяйка. — Вы можете представить себе мужчин, желающих её? Захотевших её купить? Вам понравились её формы? Она хорошо подмахивала?

Я не опустила голову на мостовую. Как будто мне дали много возможностей, чтобы подмахивать.

— Почему Вы меня об этом спрашиваете? — не понял её незнакомец.

— Вы — мужчина, — объяснила она. — Мне интересна ваша оценка этой девки.

— Она просто создана для ошейника, — заявил мужчина.

— Отлично, — сказала Леди Бина.

— Но она должна вести себя как рабыня-служанка женщины, разве нет? — спросил незнакомец.

— Это не имеет значения, — отмахнулась Леди Бина.

— Ничего не понимаю, — буркнул мужчина.

— Она — варварка, — сообщила моя хозяйка. — Это вас как-то тревожит или смущает?

— Вовсе нет, — ответил незнакомец. — Из варварок выходят превосходные рабыни.

— Хорошо, — сказала она.

— Они дёргаются и текут точно так же как и любая другая женщина, — пожал он плечами. — Простите меня, Леди, точно так же как любая другая рабыня.

— Конечно, — кивнула женщина. — А теперь я хочу пожелать вас хорошего дня.

— Пусть Тор-ту-Гор согреет вас, — пожелал ей незнакомец.

— Спасибо, — поблагодарила Леди Бина. — Следуй за мной, Аллисон.

— Но моя туника, Госпожа! — напомнила я. — И я связана.

— Неважно, — бросила моя хозяйка, — пойдём.

Так я проследовала за нею через весь рынок, пока мы не добрались до прилавка с сулами. Всю дорогу я не решалась поднять головы. У прилавка Леди Бина купила стоун сулов. День клонился к закату, и цены уже несколько упали.

— Ты мне понадобишься, чтобы нести сулы, — сообщила мне Леди Бина и, осмотревшись, обратилась к высокому, крепкому парню в серо-черной тунике Кузнеца: — Эй, развяжи эту рабыню.

Тот подошёл, встал передо мной, и я почувствовала, как его глаза, глаза настоящего гореанина, ощупывают меня. Я возмущённо вскинула голову и отвернулась. Он рассматривал меня так, словно я была выставлена на продажу.

— Ты в присутствии свободного мужчины, — напомнил он. — На колени.

Полагаю, что немногим из женщин Земли приходилось слышать такие команды, но, услышав их, да ещё и сказанные таким тоном, уверена, среди них нашлось бы немного тех, кто бы не подчинился.

Я — рабыня. На моей шее ошейник. Я немедленно опустилась на колени и, посмотрев вверх, встретилась с ним взглядом. Внезапно у меня появилось странное ощущение, что я стою на коленях перед своим господином.

Я немедленно опустила голову, больше не смея смотреть в его глаза.

Неужели я стояла перед своим хозяином?

— Развяжи её, — потребовала Леди Бина.

— Я не освобождаю рабынь, — заявил он. — Я их связываю.

Кузнец отвернулся.

Я буквально кожей ощутила, что он был из тех рабовладельцев, которые хорошо знают, что надо делать с рабыней.

— Ты, — обратилась Леди Бина к продавцу сулов. — Развяжи её.

Тот удивлённо посмотрел на неё.

— Узлы слишком тугие, — пояснила моя хозяйка. — Я — женщина, и сил у меня ровно столько, сколько есть у женщины.

— Конечно, — кивнул торговец и развязал мои руки.

Я поднялась на ноги и натянула, насколько смогла, разорванную тунику, и повязала косынку. Затем, подняв мешок с сулами, я преследовала за своей госпожой. Вскоре мы покинули рынок.

— Можно ли мне говорить? — спросила я.

— Можно, — кивнула она. — На данный момент у тебя есть постоянное разрешение говорить.

— Спасибо, Госпожа, — поблагодарила её я.

— Ну так говори, — бросила моя хозяйка.

— Госпожа довольна? — полюбопытствовала я.

— Ты могла бы сформулировать этот вопрос по-другому, — намекнула она.

— Госпожа довольна Аллисон? — исправилась я.

Меня пугало то, что госпожа с каждым днём всё лучше узнавала Гор, возможно, частично благодаря общению с Делией, компаньонкой Эпикрата.

— Да, — ответила она на мой вопрос, — я довольна. Думаю, что Ты справилась очень неплохо, Аллисон. Я вполне удовлетворена. Полагаю, что у тебя всё получится.

Последнюю её фразу я не поняла. Намерения моей хозяйки по-прежнему оставались для меня загадкой.

Я следовала за ней, неся мешок с сулами. Но все мои мысли были о том кузнеце, приказавшем мне встать перед ним на колени. Я думала о том, что мне показалось, что видела его прежде, причём не раз.

Каким странным был тот момент, когда наши глаза встретились.

Могло ли быть так, спрашивала я себя, что я его рабыня? Как бы то ни было, но меня не оставляла уверенность, что в его ошейнике я действительно буду его рабыней и ничем другим.

От него, и я это точно почувствовала, веяло странной мощью. У меня было ощущение, переходящее в уверенность, что, если бы мне снова пришлось встать перед ним на колени, я не задумываясь, протянула бы ему свои скрещенные запястья, чтоб он надел на них наручники. Не его ли поводку, задавала я себе вопрос, принадлежала моя шея?

А с каким интересом его глаза блуждали по моему телу, даже наполовину не прикрытому стянутой до бёдер туникой! Каким он был животным, каким монстром! Как я презирала его, это большое, грубое, властное, разглядывающее меня животное! Чем могла быть женщина для такого мужчины, кроме как рабыней! Его ошейник был бы надёжно заперт на шее женщины! Как он рассматривал меня! Просто как вещь! Под его взглядом, я сама начала ощущать себя вещью, которую он мог бы найти представляющей некоторый интерес, интерес с точки зрения владения рабыней. Как я его ненавидела!

Наконец, я выкинула эти мысли из головы, поскольку мы повернули на Изумрудную, и до нашего жилища осталось совсем немного.

Простыни были сложены, готовы к доставке домой, и я, повязав косынку, подняла всю кипу и водрузила её себе на голову, придерживая обеими руками.

Именно таким способом, как я видела, одетые в туники девушки носили здесь тяжести.

Судя по всему, моя хозяйка и её телохранитель, монстр по имени Грендель, прибыли на Гор, а позже в Ар, имея при себе значительные средства, и, по моим впечатлениям, всё ещё продолжали располагать вполне достаточной их частью. Средства эти, насколько я поняла, были в форме драгоценных камней, в частности рубинов. Как-то раз я сопровождала Леди Бину на улицу Камней, фактически небольшой переулок, всего несколько домов, по соседству с улицей Монет, которая сама по была даже не улицей, а целым районом, где занимаются банковским делом, кредитными операциями, обменом, хранением денег и так далее. На этой улице Камней она продала один рубин, который ранее продемонстрировала мне, гордясь его размером, огранкой, блеском и оттенком.

— За него можно было бы купить десяток таких как Ты, а то и больше, — заявила женщина, — даже если бы Ты была девкой серебряного тарска.

— Да, Госпожа, — вздохнула я, предположив, что это было верно, и что её оценка могла быть сильно занижена.

Мне неизвестно, сколько она получила за тот камень, поскольку заходить в магазин мне не разрешили. Я должна была стоять на коленях снаружи, на солнцепёке, склонив голову, прикованная цепью за шею к общественному рабскому кольцу. Очевидно, такие атрибуты являются обычным делом на Горе, по крайней мере, в высоких городах, городах башен. Это сделано для удобства рабовладельцев. Поскольку рабыни являются животными, нетрудно предположить, что существует множество мест, в которых их присутствие — менее чем приветствуется. Едва ли можно было бы представить себе, что кто-то приведёт в магазин, например, кайилу. В частности рабыням не разрешают не то что входить, но даже приближаться к храмам, чтобы не осквернить эти здания своим присутствием. Свободный человек может найти здесь убежище, но рабыню могут убить, если обнаружат её внутри храма. После этого храм должен пройти процедуру очищения.

Я избегала, когда это было возможно, ходить по мостам. Обычно в мирное время это труда не составляет, в большинство башен можно войти прямо с улицы и подняться на нужный этаж по лестницам внутри них. От лестничных клеток ведут коридоры, из которых можно было попасть в жилые помещения, от простых однокомнатных квартир, до просторных изысканных апартаментов.

Стирка в разных городах организована по-разному. В большинстве городов организованы общественные прачечные, в которых вам постирают и высушат одежду, постельное бельё, скатерти и так далее, а за дополнительную плату ещё и погладят. С другой стороны общественные прачечные не занимаются доставкой. Кроме того, имеются общественные ванны для стирки, обычно разделённые на зарезервированные для свободных женщин, и доступные для рабынь. Женщины высших каст сами стирают крайне редко, но представительницы низших каст делают это достаточно часто. Если в доме держат рабыню или рабынь, то стирку поручают им, как и все прочие домашние работы. Однако в подавляющем большинстве домов и хозяйств людей низших каст рабынь нет. На то есть две основных причины. Хотя рабынь хватает и они относительно дёшевы, но их довольно дорого содержать. Наиболее очевидная причина, это то, что они должны чем-то питаться и, до некоторой степени, должны быть одеты. Во-вторых, если хозяйство небольшое, и в доме присутствует свободная спутница, то она может и не захотеть жить под одной крышей с рабыней. К примеру, Делия, компаньонка Эпикрата, была именно такой женщиной. В башнях часто имеются «башенные рабыни», чаще всего принадлежащие управляющей башней компании. Эти рабыни и постирают, и проявят внимание к другим домашним обязанностям вроде уборки, чистки, полировки, мойки и так далее, но за такие услуги надо платить дополнительно. Соответственно, некоторые обитатели башен арендуют рабочих рабынь, услуги которых, периодические и случайные, стоят дешевле. Рекламные объявления для подобной аренды можно найти на определённых общественных информационных досках. Именно Делия первой просветила Леди Бину относительно таких вопросов.

Леди Бина и Грендель вели довольно скромный, замкнутый образ жизни. Хотя моей хозяйке это было не по вкусу, она, конечно, предпочла бы жить на широкую ногу и квартировать в какой-нибудь из высоких башен, но зверь, для которого это казалось важным, настоял на своём. С моей точки зрения, желание Гренделя жить уединённо, было достаточно легко понять, учитывая его необычную природу и внешний вид. Появление его на улицах, конечно, немедленно привлекло бы к себе внимание прохожих, которые наверняка вызвали бы стражников со всеми вытекающими последствиями. Конечно, недоразумение можно было бы легко уладить определённой суммой, но о свободе перемещения после этого можно было бы забыть. Гренделя начали бы преследовать, насмехаться, издеваться и унижать. К тому же, едва ли существу такого вида позволили бы прогуливаться по мостам или обитать в какой-нибудь из престижных жилых башен. Так что, для места жительства был выбран небольшой магазин на Изумрудной. Существование Гренделя, разумеется, не было полностью скрыто от мира, поскольку Делия и Эпикрат, очевидно, знали о его присутствии. Кроме того, его иногда замечали на улицах, обычно после наступления темноты. Его принимали за домашнее животное Леди Бины, просто необычного вида. Немногие понимали, что перед ними разумная форма жизни. В некоторых вещах Грендель, несмотря на свою склонность потворствовать Леди Бине, оставался непреклонным и категоричным, и женщине, пусть раздражённой и обиженной, приходилось обуздывать свои желания. Выбор их жилья был одним из таких случаев. Смысл выглядеть небогато был ещё и в том, что обедневшие люди привлекают меньше внимания и, менее вероятно, что они станут объектом нападения. Среди грабителей найдётся немного тех, кому придёт в голову грабить там, где это кажется бессмысленным. Только дурак бросает ведро в сухой колодец. Правда, Леди Бина настояла на одеянии, приличествующем свободной женщине её положения. Но её телохранитель редко выпускал её из дома по ночам, а если и делал это, то всегда находился поблизости, либо рядом с ней, либо позади, а иногда на некотором удалении, сопровождая украдкой, например, скрываясь на крышах соседних зданий.

Гореане склонны проявлять любопытство относительно того, откуда получены средства. Если у Вас нет никаких очевидных источников дохода, то это возбуждает подозрения. Немногим пришло бы в голову, что в распоряжении Леди Бины мог бы иметься тайник с рубинами или подобными камнями. И это было хорошо, поскольку результатом таких подозрений мог стать нежелательный интерес людей недобросовестных и алчных.

Вообще-то, я ничего не знала о том, какими средствами располагают Леди Бина и её зверь, и располагают ли вообще. Был ли вышеупомянутый рубин последним? У них, насколько мне было известно, не имелось никакого нового источника дохода, например, инвестиций на улице Монет, и я подозревала, что они не хотели бы быть привязанными к определённому месту, и, возможно, не горели желанием светить своё богатство, если таковое у них имелось.

Как бы то ни было, то ли из соображений маскировки, то ли потому что гроши получаемые за мою работу могли быть реально важными для их благосостояния, но меня использовали в качестве рабочей рабыни, рабыни-прачки для нескольких клиентов, прочитавших объявление, вывешенное на общественных досках Делией, компаньонкой Эпикрата. Это всё подводило к очевидному выводу, что Леди Бина испытывала такую трагическую нужду, что, казалось, была вынуждена зарабатывать на стирке, посредством, разумеется, своей рабыни, девки по кличке Аллисон. Мне, конечно, ни разу не позволили даже коснуться тех денег. Делия собирала плату с некоторых клиентов, тех, что побогаче, а другие, победнее, приносили свои монеты в магазин Эпикрата сами.

В общем, вышло так, что прежняя Аллисон Эштон-Бейкер, когда-то представительница высших сословий своего мира, однажды столь высокая и надменная, когда-то казавшаяся себе такой особенной и важной, когда-то одна из красоток престижнейшего женского сообщества одного из самых престижных и дорогих учебных заведений её страны, теперь превратилась в босую, одетую в тунику прачку в Аре.

Сначала меня возмутило подобное предложение.

Это произошло после случая на Суловом Рынке, окончившегося встречей с тем мужчиной в одежде цветов касты Кузнецов. Воспоминание о том эпизоде всё ещё отзывалось во мне болью. Я никак не могла забыть того унижения, той беспомощной ярости, которая охватила меня, когда я, связанная и наполовину раздетая, по его приказу встала перед ним на колени. А ведь он был представителем одной из низких каст, всего лишь Кузнецом! Возможно, это было мотивом, по крайней мере, отчасти, моего короткого и глупого упорства. Я что, решила, что всё ещё была Аллисон Эштон-Бейкер? Или я до сих пор не осознала, что теперь была рабыней? Так мне напомнили об этом, да так, что у меня не осталось ни малейших сомнений. Я проверила свои границы, и мне их чётко очертили.

Когда меня только привели в дом Эпикрата, я знала немногим больше того, чем тот факт, что Леди Бина и зверь не были уроженцами Гора. Я полагала, что это могло бы предоставить мне возможность заполучить вполне подконтрольную мне, нетяжкую неволю. Конечно, ни зверь, ни Леди Бина не обращались со мной с той бескомпромиссностью, какой я могла бы ожидать в обычном гореанском хозяйстве, по крайней мере, поначалу. Например, меня не внесли через дверь связанной, не бросили на пол и не подвергли порке. Так иногда поступают, чтобы дать рабыне понять, что в этом доме она действительно рабыня и должна сознавать себя таковой. После такой встречи у неё, вероятно, не останется никаких сомнений относительно этого вопроса. И если сомнения всё же сохранятся, то их можно рассеять быстро и просто. Я приняла эту ошибку, если это было ошибкой со стороны зверя, за признак терпимости, слабости или, возможно, просто за отсутствие интереса, а со стороны Леди Бины за следствие невежества, нехватки знания гореанских традиций и того поведения, которое ожидается от свободной женщины в отношении её рабыни. При всей её раздражительности, мелочности, упрямстве, тщеславии и злобности, у неё ещё не появилось высокомерие, характерное для типичной гореанской свободной женщины, сознающей уровень своей социальной значимости и власти. Безусловно, она была очень умна, и можно было ожидать, что ей не потребуется много времени на то, чтобы изучить такие нюансы. Я нисколько не сомневалась, что Делия была превосходной наставницей в таких вопросах. Она, как и Эпикрат, состояла в касте Торговцев, а Торговцы часто считают себя высшей кастой, хотя это мнение разделяют немногие из представителей других каст. Традиционно высшими кастами считаются Посвященные, Писцы, Строители, Врачи и Воины. Многие предпочли бы исключить их этого списка Воинов, но найдётся немного тех, кто открыто отказал бы им в праве на этот статус. Опасно, знаете ли, спорить с теми, у кого в руках оружие, и кто умеет им пользоваться.

— Я такими делами не занимаюсь, — заявила я им, — стирка и всё такое — это не для меня.

— Чего? — опешил зверь.

— Грендель? — озадаченно уставилась на него Леди Бина.

— На своей планете я была важной персоной, — сказала я, стоя лицом к ним и выпрямив тело. — Я не тот человек, которому поручают такую работу. Вы должны найти другую.

Я никогда не набралась бы отваги или глупости, заговорить так в нормальном гореанском доме. В таком доме я слишком хорошо знала бы, кем я была. Например, перед мужчиной я немедленно встала бы на колени и, склонив голову, ожидала бы его распоряжения, отчаянно надеясь, что не вызвала его неудовольствия.

Губа зверя немного приподнялась, обнажив кусочек клыка. На этот раз это выглядело, мягко говоря, неприятно.

У меня мелькнула мысль, что лучше всего в данной ситуации мне было бы опуститься на колени.

— Что? — переспросил зверь.

Я вскинула голову.

— На своей планете я была важной персоной, — запнувшись, повторила я. — Я не тот человек, которому поручают такую работу.

От горла зверя донёсся низкий звук, едва различимый для меня, хотя, несомненно, отлично слышимый для него самого.

Это был звук недовольства.

— Вы должны найти другую, — набравшись смелости, сказала я.

Но уже в следующее мгновение меня охватил страх, внезапно я испугалась, что этому зверю, хотя он и был всего лишь животным, вполне могло быть известно, как нужно было поступать с рабынями. А почему бы ему не знать этого? Он запросто мог узнать это от других, или от другого.

В памяти вдруг всплыло не нежное великодушие, с которым меня несли сюда на руках с Тарскового Рынка, словно я могла бы быть свободной женщиной, а то бескомпромиссное совершенство, с которым я была связана, связана как рабыня. И эти узлы были узлами воина!

Я едва успела заметить его движение, настолько стремительным оно было, как почувствовала, что пол ушёл из-под моих ног. Могучие лапы схватили меня, уколов кожу спрятанными в них когтями, и подняли вверх. Оглушённая рёвом гнева, я пролетела дюжину футов, врезавшись в стену. Не успела я стечь по стене на пол, как была схвачена за ногу, оттянута в центр комнаты и брошена на живот.

Зверь, со всеми его размером и массой, уселся на меня, встав на колени на пол и придавив моё тело к доскам.

Я была буквально раздавлена.

А потом он наклонился надо мною, и я почувствовала его горячее дыхание на своей шее.

— Нет! Остановись! — услышала я, крик Леди Бины.

Это было моё первое знакомство с внезапной яростью этого вида живых существ, яростью, легко вспыхивающей, стремительной, неожиданной, непредсказуемой, ужасной и подавляющей яростью, которую почти невозможно контролировать.

Позже я узнала, что это была ярость кюра.

Какова бы ни была природа тела Гренделя, но в его жилах текла кровь кюров.

Я почувствовала, что массивные челюсти вплотную приблизились к моей голове. Его язык коснулся моего затылка, слюна намочила волосы, горячее дыхание щекотало кожу.

— Нет, не надо! — крикнула Леди Бина.

Казалось, челюсти дрожали. Они, то напряглись, то расслаблялись, то снова напрягались. Если бы они сомкнулись, моя голова была бы перекушена пополам.

— Нет! Прекрати! — закричала Леди Бина, вцепившись в мех на спине зверя.

Я кожей ощущала титаническую борьбу, шедшую внутри животного.

Наконец челюсти отпрянули от моей головы.

— Хорошо, молодец, — успокаивающе проворковала Леди Бина.

— Кажется, кто-то здесь забыл о том, что она — рабыня, и нуждается в наказании, — прохрипел Грендель.

— Нет, нет! — простонала я. — Я помню. Я — рабыня. Я всего лишь рабыня! Не надо меня наказывать, Господин! Я буду послушной! Я повинуюсь!

— Шнур, — бросил зверь Леди Бине.

Вероятно, гореанский мужчина говорил бы так же спокойно, признавая то, что должно быть сделано.

Затем, мне, лежащей на животе, беспомощно придавленной к полу, завернули руки за голову, скрестили запястья и туго связали их.

— Проси на животе, — потребовал зверь, — о привилегии служить твоей госпоже, а также другим свободным людям, так, как им могло бы потребоваться, любым способом, который мог бы им понравиться.

— Я на животе, Господин! — крикнула я. — Я прошу! Я умоляю!

Мои руки по-прежнему были связаны и удержались за моей головой. В следующий момент он поднялся и, поставив меня на ноги, потащил в дальнюю часть комнаты, где с потолка в двух или трёх футах от стены свисало рабское кольцо. Шнур был пропущен сквозь кольцо, и меня за руки потянуло вверх. Я едва доставала до пола кончиками пальцев ног.

— Сходи вниз, — попросил Грендель Леди Бине, — принеси рабскую плеть.

— У них нет рабыни, — напомнила та.

— Такой атрибут у них должен быть, — сказал зверь.

В этом я нисколько не сомневалась. Такие вещи часто встречаются в гореанских домах. Делия, компаньонка Эпикрата, свободная женщина и, я была уверена, не осталась бы без такого элемента. Кто мог знать, когда рабыня, возможно, проходя мимо магазина, остановившись у фонтана, или просто идя на улице, могла бы вызвать неудовольствие? Свободные женщина, выходя из дома, часто берут с собой хлыст.

Леди Бина вышла из комнаты. Я слышала, как её туфли простучали по лестнице.

Я повернулась, насколько это позволяла натянутая верёвка.

— Нет необходимость бить меня, Господин, — всхлипнула я. — Я была глупа! Мне очень жаль! Я буду повиноваться, немедленно и безоговорочно. Я — рабыня. Я прошу о привилегии служить госпоже и всем прочим свободным людям, прилагая все свои способности!

— Вижу, что Ты уже познакомилась с плетью, — заметил зверь.

— Да, Господин, — подтвердила я, — в доме Теналиона из Ара!

У меня не было ни малейшего желания повторять этот опыт.

Вскоре возвратилась Леди Бина.

— Пожалуйста, не бейте меня, Господин! — взмолилась я.

— Но Ты вызвала неудовольствие, — напомнил он, и на меня обрушился первый удар.

Когда меня отвязали от кольца, я просто рухнула на пол.

— У тебя есть что сказать, Аллисон? — осведомился Грендель.

— Да, Господин, — прорыдала я. — Я лежу на животе. Я прошу о привилегии служить госпоже и другим свободным людям, без сомнений, безоговорочно и немедленно, так, как им может потребоваться, любым способом, какой им мог бы понравиться.

— Что-либо ещё? — уточнил он.

— Да, Господин, — ответила я, вспомнив своё обучение. — Я благодарю Господина за это наказание. Я надеюсь, что это пошло мне на пользу.

— Думаешь, пошло? — спросил зверь.

— Да, Господин, — поспешила заверить его я.

— Сходи вниз, — сказал Грендель, обращаясь к Леди Бине, — верни плеть. Но купи такую же. Нам следует иметь здесь свою собственную.

Женщина ушла.

— Вам не понадобится плеть, Господин, — сказала я.

— Это мне решать, — прорычал он.

— Да, Господин, — вынуждена была согласиться я.

Я позже узнала, что зверь действительно имел представление о том, как следует обращаться с рабынями, причём изучил он это в другом месте, в стальном мире, прежде бывшем миром Агамемнона, Одиннадцатого Лица Неназванного.

Конечно, он был зверем, животным, и не более того. Но меня больше интересовал вопрос, каково бы это могло быть, если бы моим владельцем был человек. Такая ситуация, думала я, могла бы оказаться ещё более пугающей, поскольку человек, будучи представителем моего собственного вида, за бесчисленные поколения отточенный естественным отбором для радикальных, диморфных отношений господина и рабыни, прекрасно осведомлённый и чувствительный к психологии, потребностям, страхам, слабым местам, уловкам, хитростям, тщеславию, мелочности, слабостям, беспомощности его естественной добычи и собственности, его рабыни.

Как ужасно, думала я, было бы принадлежать гореанскому мужчине, не оторвавшемуся от природы, могущему бескомпромиссно эксплуатировать и доминировать, чего, конечно, в тайных уголках сердца, женщина могла было бы хотеть.

Я вспомнила того кузнеца с Сулового Рынка. Каким высокомерным и отвратительным для меня он был! Как я его ненавидела!

Наконец Грендель развязал мои запястья.

— Что Ты теперь собираешься делать, Аллисон? — поинтересовался он.

— Приготовить ужин, Господин, — ответила я.

Мой путь лежал к башне Шести Мостов. Я шла осторожно, опасаясь испачкать выстиранное бельё. Для моего страха была веская причина.

Это было ещё до инцидента со слепым кюром.

Разумеется, я понятия не имела, когда меня и моих сестёр по несчастью переправили на Гор, и где нас продали. Меня доставили в дом Теналиона из Ара. Что же касается других, то я ничего не знала. Дом был очень большим. В Аре, городе такого размера есть много работорговых домов, и множество рынков, самым известным их которых является Курулеанский. И, само собой, на Горе сотни городов, по большей части небольших, в каждом из которых, по-видимому, имеется своя организация, занимающаяся девушками в ошейниках.

Однако если поразмыслить, то можно предположить, что захваченные девушки из женского сообщества, если можно так выразиться, созревшие фрукты, собранные в одну, особую «корзину работорговца», были распределены по всему Гору, хотя, не менее вероятно, что для их хозяев было бы удобнее, хотя бы с точки зрения транспортировки, доставить большинство, если не всех, в одно место, либо в ограниченное число таких мест, а уже потом, в таком месте или местах, избавиться от товара, распродав его разным торговцам. Таким образом, оптовому торговцу, если можно так выразиться, не придётся водить караваны, грузить своих животных в закрытые рабские фургоны, в которых они прикованы к центральному стержню цепью за лодыжки, развозить их, связанных по рукам и ногам в тарновых корзинах и так далее. Эти заботы можно переложить на плечи перекупщиков.

Конечно, я не оставляла надежды, по крайней мере, первое время, что я могу встретить некоторых из своих сестёр по сообществу в Аре. Само собой, вероятность этого существовала.

Ар — огромный город, но число прачечных ванн, с их проточной водой, довольно ограничено. Так же как и число колодцев и фонтанов, откуда эта вода может быть взята. Кейджеры, как известно, хотя я думаю, что в этом мы мало чем отличаемся от большинства других представительниц нашего пола, обожают болтать, сплетничать, наблюдать, размышлять, обмениваться мнениями, анекдотами, слухами и так далее. И самыми лучшими местами для этого, во всяком случае, для кейджер, поскольку им не позволяют появляться в банях, если только они не банные девки, являются прачечные ванны, те, к которым им открыт доступ.

Как бы то ни было, я надеялась, по крайней мере, поначалу, что могла бы, у ванн или фонтанов, на рынках или на улице столкнуться с некоторыми из тех, кого я знала по женскому обществу. Но этого так и не произошло.

Позднее мне стало казаться, что было даже хорошо, что мы не столкнулись друг с дружкой снова. Я предполагала, что вряд ли кому-то придёт в голову их освободить. Они были хороши собой, и как говорят, только дурак освобождает рабскую девку.

Как я смогла бы перенести то, что они увидели меня теперь, в моём позоре и деградации, не больше чем босую рабыню, в ошейнике и откровенной тунике? А что насчёт них? А каково было бы мне видеть моих бывших сестёр по сообществу, одетых в позорные тряпки, с кольцами неволи, окружающими их шеи?

И при этом я знала, что буду взволнована, видеть их такими, принадлежащими, но одновременно настолько свободными, настолько естественными и живыми, настолько глубоко и радикально женственными.

Но как я смогла бы выдержать их взгляды, перенести тот факт, что они увидели бы меня рабыней?

Теперь, то, что красовалось на моей шее, было вовсе не собачьим кожаным ошейником, скреплённым пряжкой с замком, как на той памятной вечеринке. Мою шею обнимал настоящий рабский ошейник, отмечавший меня как ту, кем я теперь была, как настоящую рабыню.

И всё же, так или иначе, хотя я сама едва осмеливалась допускать это, никогда прежде не чувствовала я себя настолько здоровой, живой, возбуждённой, значимой, настолько женственной как здесь. Рискну предположить, что одной из причин этого был сам Гор с его воздухом и едой, свежими, полезными, вкусными и незагрязнёнными. Но ещё больше, я полагаю, это имело отношение к культуре и идеалам, среди которых я оказалась. Они были столь естественными, столь открытыми, невинными, честными и реальными. Здесь я могла быть тем, кем я себя всегда ощущала и кем была. Мне казалось, что здесь я нашла себя. И здесь я полюбила ту, кем я была. Здесь у меня не осталось сомнений относительно того, кем я была, никаких сомнений, никакой неуверенности, никакой двусмысленности. А была я рабыней. Здесь, в ошейнике, я чувствовала себя в тысячу раз свободнее, чем в собственном мире. Простите меня те, кто читает это, но это правда. Я обязана говорить правду, поскольку на мне ошейник.

Несмотря на то, что Леди Бина была женщиной чрезвычайного ума, она далеко не всегда была хорошо информирована, порой оторвана от реальности и, боюсь, она далеко не всегда поступала мудро.

Она была крайне высокого мнения о себе и, что характерно, вполне оправданно.

Но её знания о Горе были очень неполными, как и, рискну предположить, о любом другом сложном человеческом мире.

Каким мог быть мир, часто спрашивала я себя, из которого она происходила?

Конечно, она отлично знала, что была необычайно красивой. В действительности, она, казалось, была уверена, что могла бы быть самой красивой женщиной на Горе. Исходя из всего того, что было известно мне, она вполне могла бы быть таковой, хотя у меня не было никаких сомнений, что найдутся тысячи других очень красивых женщин, которые тешили себя такой же надеждой, если не уверенностью. Ходили слухи, что бывшая Убара, Талена из Ара, дочь Марленуса, нынешнего Убара Ара, пока тот от неё не отрёкся, возможно, расценивала себя, или была расценена многими другими, как самая красивая женщина на всём Горе. Безусловно, учитывая тот факт, что все свободные женщины носят вуали, и население рассеяно на огромной территории, кто может с уверенностью говорить о таких вещах? Не исключено, что самая красивая женщина Гора живёт где-нибудь в крошечной деревеньке в Торвальдслэнде или пасёт босков на равнинах Народов Фургонов. Также я нисколько не сомневалась, что найдутся тысячи мужчин, уверенных в том, что самая красивая женщина на Горе — это их компаньонка или рабыня, даже если те одним своим видом могли бы напугать тарлариона. Любая женщина кажется красавицей, когда на неё сморят глазами, полными любви.

Никто не знал, где теперь могла бы находиться Талена. За её возвращение в Ар была назначена большая награда, но эта награда так и осталась невостребованной. Лично я предполагала, что Талена, если была жива, то уже носила чей-то ошейник. Уверена, если она была настолько красива, как о ней говорили, то было почти бесспорно, что её шею окружал ошейник. На Горе хватало мужчин, для которых иметь такую женщину в своём ошейнике могло бы стоить больше, чем всё то золото, что можно было бы получить, бросив её раздетой и связанной к подножию трона Убара. Впрочем, нашлось бы немало и тех, для кого золото было бы предпочтительно. Тут многое зависит от мужчины, а мужчины здесь настоящие владельцы женщин. Ну а мне оставалось только радоваться, что я не была Таленой из Ара.

Я предполагала, что Леди Бина, моя Госпожа, несмотря на свой высокий интеллектуальный уровень, могла иметь слабое представление относительно того, насколько она была желанной. В некоторых аспектах она была женщиной очень интересной, представляя собой поразительную смесь тщеславия, амбиций и наивности.

Я не осмеливалась указывать ей на такие нюансы, даже намекать или как-то заострять внимание на этом, поскольку я была всего лишь рабыней, и к настоящему времени уже слишком хорошо осознала этот факт, а её сознание уже был сформировано настолько, что порой даже озабоченность и полные благих намерений советы зверя оказывались неэффективными. Он, будучи чужаком на Горе, отнюдь не был профаном в вопросах рангов, дистанций и иерархии, как и не был не знаком с вопросами статуса, шансов, политики и политических отношений.

Короче говоря, Леди Бина, рассчитывая на свою неординарную красоту, хорошо зная о своём обычном эффекте на мужчин и подстёгиваемая безудержным тщеславием, ещё ни разу не набив шишек от контакта с реальностью, планировала, каким бы это маловероятным или даже невероятным не показалось, буквально стать Убарой Ара, самого большого города Гора, хотя это утверждение оспаривалось Турией, расположенной далеко на юге. Похоже, она была уверена, что для того, чтобы добиться этого ошеломительного взлёта будет вполне достаточно привлечь к себе внимание Убара или его советников.

— Только не говори вслух о таких амбициях, — предупредил её Грендель. — Тебя могут счесть безумной.

— Но я вовсе не безумна, — возмутилась женщина.

— Я знаю, — кивнул зверь, — но Ты совершенно не разбираешься в таких вопросах.

— Почему это? — спросила она.

Снова у меня возник вопрос о её происхождении, о её, не вооружённым взглядом видимой нехватке знаний об обществе и прочих нюансах. Как вышло, что она могла понимать так мало? Возможно, для неё было бы лучше, если бы в её жизни периодически случались какие-нибудь расстройства и разочарования? Как у неё получалось жить, не имея никакого понимания своего места, границ, или даже того, что эти границы существовали? Уж не думала ли она, что в это могла быть вовлечена какая-то дюжина людей, как в какой-нибудь крошечной деревушке? Ар был сложной, запутанной структурой, как социально, так и экономически. Его населяли сотни тысяч граждан. Большинство даже не было знакомо друг с другом. Что же скрывало её прошлое? Какие события происходили в нём? И снова, продуктом какого мира она была? Складывалось впечатление, что если бы ей рассказали о чём-то важном и ценном, скажем, об особенном драгоценном камне, как она тут же решит его заполучить. Неужели она не понимала, какие джунгли, огромные и опасные, суровые, наполненные соперничеством, не прощающие слабости и ошибок, царили на улицах Ара, джунгли, которые, как и во многих сообществах, при всей их реальности, были невидимы?

— Убар, великий лорд, властелин, — попытался объяснить зверь. — Он не выбирает себе компаньонок небрежно или бездумно. Для таких целей есть рабыни, сотни рабынь, рассеянных по различным садам удовольствий. Его компаньонки должны скреплять союзы, призванные защищать границы, приобретать города, расширять владения, получать доступ к торговым маршрутам и портам на берегах Тассы. Тебя никто не знает, у тебя нет связей, Ты не принесёшь в его руки ни городов, ни армий, ни флотов, ни отрядов тарновой кавалерии. У тебя даже нет Домашнего Камня.

В то время я мало что знала о Домашних Камнях. К тому же мне, как рабыне, иметь таковой не разрешалось. Ведь нет же никаких Домашних Камней у слина, кайилы, верра и прочих животных.

— Понятно, — кивнула Леди Бина. — Значит, дело будет труднее, чем я думала.

— Убар мог бы выбрать в компаньонки Убару из другого города, полезного города, богатого и могущественного, или дочь другого Убара из подобного города.

— Я поняла, — недовольно буркнула женщина.

Во время этого разговора я стояла на коленях у дальней стены, неприметно, но под рукой, и я видела, что Леди Бина была не столько разубеждена в своём удивительном стремлении, сколько убеждена в том, что его реализация окажется не столь легко достижима, как она ожидала до сего момента.

— Иногда, — продолжил её мохнатый товарищ, — Убар может взять в компаньонки Убару захваченного города, фактически принудив её к этим отношениям, превратив её свободу в грязь, если можно так выразиться, тем самым, благодаря тому, что их отношения считаются компаньонскими, приобретая право на законное распоряжение богатствами её казначейства и на преданность её подчинённых. В этом случае она может сидеть около него на троне, в своих прекрасных одеждах, но прикованная цепью.

— Полагаю, — усмехнулась Леди Бина, — он может сделать это с несколькими сразу.

— Нет, — покачал головой зверь, — ему можно иметь только одну компаньонку единовременно.

Разумеется, я нисколько не сомневалась, что при этом у Убара, как в действительности, и у любого другого человека, обладающего достаточными средствами, могло быть по нескольку рабынь.

— А что если он завоюет ещё одну Убару? — полюбопытствовала Леди Бина.

— Ты всё ещё думаешь о компаньонстве? — уточнил Грендель.

— Да, — не стала отрицать она.

— Тогда Убара меньшей ценности, — ответил зверь, — будет отлучена от трона и унижена до неволи, а затем либо оставлена, либо выставлена на продажу, либо что-нибудь ещё в этом роде.

— Уверена, — сказала женщина, — компаньонство не всегда вовлечено в такие вопросы.

— Конечно, нет, — подтвердил он. — Завоеватель имеет все права на всё захваченное им, в силу права на военный трофей, в силу права сильного. Обычным следствием этого права будет то, что завоёванная Убара будет проведена голой во время триумфа победителя, прикованная цепью к стремени его тарлариона или кайилы, а после этого она, вместе с женщинами её двора, так же проведёнными по улицам, будут прислуживать голыми на пиру победы, во время которого победители будут пользоваться ими кому как вздумается, после чего, на утро, их ждут плети и ошейники.

— Это понятно, — хмыкнула Леди Бина.

— Вот и забудь своё оторванное от реальности стремление, — проворчал зверь.

— Возможно, мне всё же стоило бы представить себя в Центральной Башне, — предположила она.

— Я бы не советовал этого делать, — покачал головой её собеседник. — У тебя нет Домашнего Камня.

— И что? — не поняла она.

— Тебя могут схватить и заключить в ошейник, — пояснил зверь. — Иногда женщин, не имеющих полномочий, ловят и удерживают пока за них не предложат хорошей цены, чаще всего от какого-нибудь из работорговых домов города.

— Полагаю, что есть и другие способы добиться богатства и власти, — заметила женщина, — кроме как через Убаров таких городов, как этот.

— Несомненно, — подтвердил зверь.

— Однако, — добавила его подопечная, — я думаю, что трон был бы предпочтителен.

— Возможно, — не стал спорить Грендель, а женщина бросала меня взгляд, заставивший меня напрячься.

Тем вечером, когда зверь отсутствовал, Леди Бина вызвала меня к себе.

Она вручала мне записку, написанную чёрными чернилами на дешевой ренсовой бумаге, простыми, почти по-детски выведенными, печатными буквами, всё же ей, при всей её сноровке и интеллекте, пока ещё было далеко до уровня эксперта в гореанской письменности.

Общаясь во время стирки со своими товарками, я узнала, что леди свои записки, написанные и имеющие отношение к их маленьким секретам, частной переписке, интригам, романам, договорам, свиданиям и так далее, изготавливали тщательно, писали аккуратным, изящным почерком, обычно на маленьких листках тонкой разлинованной бумаги или пергаменте, спрыскивали тонкими духами и красиво запечатывали. У адресатов не должно возникнуть сомнений в том, что авторы этих посланий были женщинами рафинированными, воспитанными, чувственными, обладающими тонким вкусом и высоким интеллектом. Конечно, посыл, вовлечённый в такие записки, выходит далеко за границы деликатности собственно текста. В конце концов, чернила, бумага или пергамент, почерк, духи, печать и прочие нюансы, по сути, являются неотъемлемой частью послания. Разве они сами по себе не передают очень многого, не произнося ни единого слова? А содержание письма зачастую может быть осмотрительно неоднозначным, слова складываются так, чтобы обещать многое, но мало что гарантировать. Я предположила бы, что гореанская свободная женщина наделена правом, наряду с её вуалями и одеждами сокрытия, правом уравновешивать скрытность с открытостью, тайну с намёком на возможный взрыв энергии, и даже на необузданное открытие.

Есть такое гореанское высказывание, которое редко услышишь в присутствии свободных женщин, о том, что под одеждами каждой свободной женщины прячется голая рабыня.

С такими записками, конечно, женщины обычно посылают своих рабынь, приказав тщательно скрывать их под туниками. Осторожность — прежде всего.

А потом об этом можно посплетничать у прачечных ванн.

Я не сомневалась, что у многих мужчин ускорялось дыхание и чаще билось сердце, когда они получали такие записки.

— Могу я спросить, Госпожа, — поинтересовалась я, — о содержании письма, которое мне предстоит доставить?

Тогда я ещё не понимала, насколько неблагоразумным был такой вопрос с моей стороны. К счастью, по крайней мере, в то время, Леди Бине ещё недоставало многих привычек, манер и реакций гореанской свободной женщины.

— Конечно, — ответила она. — Я предлагаю себя в качестве Убары Ара.

— Я понимаю, — кивнула я. — А Господина Гренделя нужно поставить в известность об этом?

— Нет, — покачала головой женщина. — Он может этого не одобрить.

В этом я нисколько не сомневалась.

— Ты выйдешь утром, — сообщила она, — на рассвете, словно по обычному поручению. Я дам тебе пару бит-тарсков, чтобы позже Ты купила несколько ларм к завтраку.

— Да, Госпожа, — сказала я, предположив, что тем самым моя истинная миссия будет благоразумно скрыта.

— А сейчас сходи в уборную, — велела мне она, — а на ночь я прикую тебя цепью.

— Нет необходимости сажать меня на цепь, Госпожа, — поспешила заверить её я. — Я не убегу.

Действительно, куда я могла бы бежать? У меня не было ни малейших сомнений в том, что ещё до полудня я буду возвращена в дом Эпикрата, связанная и взятая на поводок.

— Уверена, что не убежишь, — согласилась она. — Но Леди Делия сказала мне, что таких шлюх как Ты следует держать на цепи.

— Да, Госпожа, — вздохнула я.

Мне было известно, что мужчины перед сном обычно приковывали своих девушек, чаще всего в ногах своей постели, где они были бы под рукой, на случай если ночью проснётся желание. В больших домах девушки зачастую спят в клетках, возможно, это призвано помочь им держать в память тот факт, что они — животные, для которых сидеть в клетке правильно и подобающе.

Леди Бина, скорее всего, по совету Леди Делии, приковывала меня так, чтобы моя циновка лежала поперёк порога, перед лестницей. Моя левая лодыжка была прикована к одной стороне двери, а правое запястье с другой. Таким образом, злоумышленнику, прежде чем попасть в комнату, придётся миновать меня, фактически, переступить через меня, при этом он может запнуться и выдать себя. Рабынь чаще всего приковывают за левую лодыжку, вероятно, потому что большинство мужчин — правши. Кроме того, именно на эту лодыжку обычно повязывают шнурок с колокольчиками или надевают ножной рабский браслет, по-видимому, по той же самой причине. Я, кстати, тоже была правшой. Господин Грендель, как правило, спал на крыше. Я бы не советовала работорговцу или налётчику пролетать на своём тарне поблизости от него.

Господин Грендель, очевидно, в отличие от той же Леди Бины, прекрасно знал о возможной опасности, которая на Горе подстерегала потерявшую осторожность свободную женщину. К тому же, у неё не было ни Домашнего Камня, ни семьи, ни клана, ни касты.

Я часто задавала себе вопрос, знал ли зверь, насколько на самом деле красивой была Леди Бина, насколько привлекательной она была для мужчин. Скорее всего, нет, думала я. Всё же она не принадлежала к его виду. Он — зверь, что он мог понимать в таких вещах.

На следующий день, около седьмого ана, несчастная и напряжённая, неуклюже переставляя ноги, я поднялась на второй этаж дома Эпикрата.

— Что случилось? — сразу спросил Господин Грендель.

— Положи лармы сюда, — указала Леди Бина. — Сдача осталась?

— Бит-тарск, — ответила я.

— Ты научилась торговаться, — похвалила она.

— Я не сказала им, что у меня их было два, — пояснила я.

— Превосходно, — улыбнулась женщина, а потом, повернувшись к зверю, добавила: — Она умна.

Мы быстро учимся таким вещам.

— Откуда у тебя синяк? — спросил зверь.

— Это неважно, — отмахнулась Леди Бина.

— Неважно, — согласился её товарищ. — И всё же, откуда?

Я бросила испуганный взгляд на Леди Бину.

— Можешь говорить, Аллисон, — разрешила она.

— Солдаты, — объяснила я.

Мне оставалось шагов сто до Центральной Башни, когда путь мне преградило опущенное копьё.

Я ясно дала понять по какому делу я иду, что я должна была вручить записку Убару, или кому-нибудь из высших офицеров, кто мог бы передать послание ему. После этого солдат подозвал офицера, далеко не самого высокого звания, в лучшем случае командира его десятка. Мужчина прочитал записку, громко заржал, хлопнул себя по бедру, а затем, к моему смущению, поделился содержанием с другими. Всё это время я стояла на коленях.

Похоже, послание и его носительница стали поводом для большого веселья.

— Будет ли ответ, Господин? — поинтересовалась я.

— Будет, — кивнул офицер и, достав их кошелька стилус, что-то написал на обратной стороне записки.

Всё ещё стоя на коленях, я взяла сложенный листок бумаги.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

— А твоя Госпожа точно свободна? — осведомился офицер.

Боюсь, что он решил, что происходящее было неким розыгрышем, возможно, со стороны кого-то из товарищей офицера, просто захотевших над ним подшутить.

— Конечно, Господин, — подтвердила я.

В конце концов, моя хозяйка действительно была свободной.

— Тогда мы дадим тебе кое-что для неё, — сказал он, а потом повернулся к четырём своим подчиненным и бросил: — А ну-ка хватайте её за руки, за ноги, и растяните на животе.

— Господин? — не поняла я.

— Это, — усмехнулся он, — для твоей хозяйки.

И в следующее мгновение на меня посыпались пинки и удары торцами копий. Офицер и его подчинённые принялись избивать распростёртую на мостовой рабыню.

Я рыдала от боли.

— Вот тебе для твоей хозяйки! — бросил кто-то из них.

— Вот тебе ещё! — добавил другой.

— И ещё! — вставил третий.

— Ай-и-и! — надрывалась я. — Пожалуйста, не надо, Господа! Пожалуйста, нет, Господа!

Наконец они отступили от меня, оставив избитую рабыню рыдать, лёжа на камнях.

Никому, конечно, не позволено поднять руку на свободную женщину. Их нельзя ударить. Они должны оставаться неуязвимыми от такого физического неуважения. Они свободны. В действительности, нарушителя за такие действия ждёт достаточно суровое наказание. С другой стороны, как мне объяснили, а теперь и подтвердили, рабыню могут использовать в качестве замены для наказания её хозяйки.

Предположительно, это может стать дезорганизующим моментом для свободной женщины, что она будет очень страдать от этого, что её смутит, шокирует и оскорбит факт причинения этого опосредованного наказания.

Однако Леди Бина, плохо знакомая с гореанской культурой, оказалась просто не в состоянии понять предназначенного для неё оскорбления и спокойно перенесла это испытание.

— Думаю, что обошлось без переломов, — заметил зверь.

— Да, — подтвердила я.

Если рабыню наказывают, то обычно это делают, чтобы исправить её поведение или улучшить её, а не для того чтобы поранить или искалечить.

Тем не менее, никакой мягкости в отношении меня я не заметила.

— Уже доходит седьмой ан, Аллисон, — заметила Леди Бина. — Где Ты пропадала? Развлекалась, флиртуя около ларьков и магазинов?

— Нет, Госпожа, — поспешила заверить её я.

Я, кстати, была очень рада, что я не столкнулась с тем нахальным кузнецом, которого я тщательно высматривала среди прохожих, чтобы избежать встречи с ним, разумеется. Само собой, мне не хотелось, чтобы он увидел меня такой, какой я была в тот момент, жестоко избитой, покрытой синяками и ссадинами, несчастной и униженной.

— Четыре лармы за бит-тарск, — хмыкнула Леди Бина. — Да ещё утром. Это по-настоящему хорошая сделка.

— Просто я улыбнулась продавцу фруктов, — пояснила я.

— Замечательно, — усмехнулась Леди Бина. — Мужчины — слабаки, которыми так легко манипулировать.

— Только некоторые мужчины, — поправил её Грендель.

— Почисти лармы, — велела Леди Бина. — В кладовке есть печенье и медовые кексы.

— Да, Госпожа, — откликнулась я, сообразив, что распоряжение касалась меня.

— Подожди, — остановил меня зверь. — Ты говорила, что на записке был ответ.

— Да, — подтвердила я, — офицер написал его на обратной стороне листа.

— Это не важно, — отмахнулась Леди Бина.

Огромная лапа, с пятью, как на человеческой руке, пальцами, протянулась ко мне, и я, вытащив записку из складок своей туники и склонив голову, вложила листок бумаги в мохнатую ладонь.

Зверь быстро просмотрел послание.

Очевидно, он умел читать, если только просто не захотел запомнить запах руки, которая написала записку.

— Ой! — испуганно вскрикнула я, поскольку зверь сделал нечто, что выглядело шокирующе непостижимым.

Его губы чуть приподнялись, обнажив клыки, и он, с фырканьем выпустив воздух из пасти, три или четыре раза подпрыгнул и перекувырнулся в воздух.

Такое его поведение не на шутку меня встревожило.

Всё-таки он был существом очень крупным, и я не знала его намерений. Что если его охватила внезапная ярость, неожиданное безумие. В таком состоянии он запросто мог оставить от квартиры руины, а от меня мокрое место. Сколько могло продлиться такое поведение или припадок? Я в испуге встала на четвереньки и отползла подальше. Леди Бина, со своей стороны, казалось, была скорее раздражена, чем напугана.

Я заключила, что она была знакома с такими спонтанными, очевидно неудержимыми представлениями.

— Уверена, — проворчала она, — там нет ничего настолько забавного, как кому-то показалось.

Теперь мне стало очевидно, что зверь умел читать.

Такие представления, как я позже узнала, с небольшими вариациями, могут означать энтузиазм или радость, приподнятое настроение, оценку острой шутки, превосходного хода в игре, удовольствие от неожиданной встречи с другом, прекрасный выстрел из лука, победу на арене, когда противник подает замертво у твоих ног и так далее.

— Что там написано? — осведомилась Леди Бина, видя, что её товарищ совсем не торопится отдать ей листок бумаги.

— «Надень ошейник и отправляйся в загон», — процитировал Грендель.

— Может, Ты думаешь, что это будет моим планом на будущее? — съязвила женщина.

— Нет, — рыкнул он, а затем повернулся ко мне и сказал: — Почисти лармы.

— Да, Господин.

Итак, я направлялась к башне Шести Мостов.

Шла я осторожно, опасаясь испачкать выстиранное мною бельё. Причина для опасений, как я уже сказала, у меня была достаточно веская. Всё это происходило до случая со слепым кюром.

К Шести Мостам я пробиралась окольным путём, чтобы избежать встречи с рабынями из прачечной Леди Дафнии, частной конторы предлагавшей услуги стирки белья, располагавшейся неподалёку от Шести Мостов. В Аре есть несколько таких частных прачечных, находящихся, если можно так выразиться, в состоянии неустойчивого перемирия друг с другом. Каждая из них контролирует определённый район. Шесть Мостов относились к району дома Леди Дафнии. Само собой, эти заведения не приветствуют вторжение в свою территорию конкурентов, как других домов, так и независимых поставщиков подобных услуг. Пара её девок, довольно крупных особ, лучше всего походящих для такого рода задач, уже дважды перехватывали меня, первый раз месяц назад, и ещё раз на прошлой неделе.

— Бросай бельё, — потребовала одна из них при первой нашей встрече в прошлом месяце.

— Нет, — ответила я. — Дайте мне пройти. Оставьте меня в покое.

— Варварка! — прокомментировала её товарка.

— А что у тебя под платком? — спросила первая и сдёрнула косынку с моей головы.

— Ничего! — рассмеялась вторая.

— Отстаньте от меня! — попросила я, чувствую, как слёзы обиды наворачиваются на мои глаза.

— Такая же лысая, как яйцо тарна! — съязвила первая. — Должно быть, она постаралась довести кого-то до белого каления.

Вообще-то, к этому моменту я уже не была совершенно лысой, просто волосы пока были очень короткие, не больше чем тёмная щётка, мягкая на ощупь. Тем не менее, я была счастлива иметь хотя бы это.

— Мне она тоже не нравится, — заявила вторая.

— Тебе случайно не тяжело? — поинтересовалась первая.

— Нет! — испуганно дёрнулась я.

— Да точно, — сказала первая, — это бельё слишком тяжело для тебя.

— Стойте! — вскрикнула я.

Свёрток был вырван из моих рук и брошен в сточную канаву, которая, в этом районе, проходила по центру улицы. Обе девицы тут же принялись втаптывать бельё в грязь, покрывавшую дно канавы.

— Больше у тебя здесь клиентов не будет, — заявила первая девка.

— Башня Шести Мостов — это территория дому Дафнии, — добавила вторая.

Мне ничего не оставалось, кроме как собрать разбросанное бельё и вернуться в дом Эпикрата.

После того случая, следующие четыре заказа, как бы меня на пугала высота, я доставляла по верхнему пути, поднимаясь наверх задолго до башни Шести Мостов и осторожно пробиралась к ней по лестничными пролётам и соединительным мостам. Как-то раз я заметила внизу на улице тех двух нахалок. По-видимому, они дежурили там, в надежде перехватить меня или кого-нибудь другого.

Я старалась, насколько это было возможно, держаться центра мостов, отступая в сторону и становясь на колени, если навстречу мне шёл свободный человек. В действительности, те мосты, которыми я пользовалась, не были такими уж узкими. В большинстве случаев ширина их составляла два — три шага. Но они располагались на большой высоте и не имели ограждений. Иногда я чувствовала головокружение. А от одной мысли, чтобы подойти к краю такого моста и посмотреть вниз мне становилось плохо. Так что от краёв я держалась настолько далеко, насколько это было возможно.

— Варварка, — смеялись некоторые из проходивших мимо меня людей.

Насколько выше меня они себя чувствовали! Насколько выше меня они были! К тому же, у вас ходят, придерживаясь левой стороны дороги, тропы или моста. Рискну предположить, что это для вас это естественно и разумно. Таким образом, вы оказываетесь обращены к незнакомцу, мимо которого проходите, правой рукой, привычной к оружию, кинжалу или посоху. Так что, держась левой стороны, вы находитесь в лучшей позиции для обороны, в случае если такая необходимость возникнет. С другой стороны, в большей части моего прежнего мира, называемого Землёй, или Террой, люди придерживаются правой стороны улицы. Представляю, как неуютно вы бы себя там почувствовали! По-видимому, для такого решения были причины, исторические и политические, возможно, вовлекающие очевидные различия между государствами, вроде различных символов, валют, обычаев, подходов и способов. Мне трудно судить об этих вещах. В любом случае необходимость придерживаться левой стороны в течение долгого времени, была для меня смущающим фактором, особенно на высоких мостах.

Безусловно, для девушек дома Дафнии, занимавшихся доставкой белья, не составило бы труда и не заняло бы много времени, установить, что появилась конкурентка, отбивающая у них клиентуру. Соответственно, двум бандиткам Леди Дафнии, урождённым гореанкам, потребовалось бы совсем немного времени, чтобы взять под наблюдение местные мосты, что не сложно было сделать с более высоких мостов, или даже с крыши собственно башни Шести Мостов.

Так что, я испугалась, но не слишком удивилась, когда на прошлой неделе увидела одну из них, быстро шагающую мне навстречу по мосту. Я повернулась, собираясь бежать назад, но, к своему ужасу встретилась взглядом со второй грымзой, оказывается, следовавшей за мной по пятам.

Поняв, что зажата с двух сторон на высоком мосту, я упала на колени и положила бельё на камни. Голова кружилась, меня трясло от страха, качало от навалившейся слабости.

Я понимала, что меня слабую и обессиленную, могли легко подтащить меня к краю и сбросить с моста, а я не смогла бы даже пытаться не то что оказать сопротивление, но даже самостоятельно стоять или двигаться.

Меня трясло. Каким близким казался край, намного ближе, чем он был на самом деле. У меня не осталось сил даже на то, чтобы стоять на коленях, и я легла на живот, прикрыв руками голову, более неспособная даже пошевелиться. Всё чего я теперь хотела, это чтобы они меня не трогали. Я чувствовала, как ветер играет моей туникой, видела, как прозрачное облачко проплывает мимо меня.

— Чего это с нею? — удивилась одна из девушек.

— Понятия не имею, — ответила другая.

Я догадалась, что они подобрали бельё и, предмет за предметом, сбросили с моста. Несомненно, одежда и простыни трепеща на ветру, плавно летели на улицу, лежавшую далеко внизу.

А потом две рабыни из дома Леди Дафнии ушли, оставив меня одиноко лежать на мосту.

Пролежала я там ещё довольно долго, не осмеливаясь шевелиться даже тогда, когда мимо меня проходили мужчина или женщина.

— С тобой всё в порядке? — осведомился один из прохожих.

— Да, Господин, — выдавила я из себя.

— Может, мне отнести тебя в башню? — спросил он.

— Не надо, Господин, — отказалась я.

Позже, дюйм за дюймом, на животе, я подползла к краю моста и просмотрела вниз. Там, на нижнем мосту и на улице, я смогла разглядеть предметы белья, сброшенные вниз и рассеянные ветром. За то время пока я смотрела, ветер подхватил одну из простыней, свисавшую с края более низкого моста, и понёс её дальше на улицу. Случайный прохожий удивлённо посмотрел вверх, а затем продолжил свой путь.

Наконец, спустя некоторое время, я отползла от края и, набравшись смелости подняться на четвереньки, осторожно перебирая руками и ногами, добралась до безопасности башни и спустилась по лестнице.

Я собрала столько белья, сколько смогла найти на нижнем мосту и не улице, после чего вернулась в дом Эпикрата. Вопреки моим ожиданиям, меня не стали наказывать. Леди Делия, компаньонка продавца керамической посуды Эпикрата, позже получив от Леди Бины и её зверя, монеты, компенсировала клиентам стоимость утраченных вещей.

— На будущее, тебе было бы лучше, — сказала Леди Бина, — если бы Ты ходила по улицам. В этом случае будет легче вернуть потерянные вещи.

— Неужели Госпожа хочет продолжить своё предприятие? — опешила я.

— Конечно, — кивнула она.

— Возможно, мы могли бы отказаться от района Шести Мостов, — предложила я.

— Не будет район Шести Мостов, — пожала плечами Леди Бина, — будет какой-нибудь другой район.

— Да, Госпожа, — всхлипнула я в отчаянии.

— Кроме того, — добавила она, — в районе Шести Мостов проживает несколько наших лучших клиентов.

— Да, Госпожа, — вздохнула я.

И вот теперь я окольным путём пробиралась к Шести Мостам, по крайней мере, на сей раз я снова шла по улице. Мне оставалось только надеяться, что на этот раз мне повезёт избежать встречи с рабынями из прачечной Леди Дафнии. Обычно, конечно, мне с ними удавалось разминуться, но два раза, сначала месяц назад на улице, а затем, более пугающе, на мосту на прошлой неделе, удача от меня отвернулась. Если бы эти встречи происходили регулярно, наш бизнес пошёл бы прахом. Уже дважды меня сопровождала Леди Бина, и один раз Леди Делия. Если рабыни прачечной в тот момент были где-то поблизости и видели меня, то потревожить не решились, поскольку я шла в сопровождении свободных персон. Зверя, разумеется, меня провожать не посылали. Он вообще редко выходил в то время, когда Тор-ту-Гор правил среди башен. Иди он рядом со мной, и я нисколько не сомневалась, что рабыни из прачечной Леди Дафнии держали бы максимально возможную дистанцию, если вообще не убежали в её дом. Иногда к разборкам между прачечными в качестве наёмников привлекают мужчин, но обычно охрану территорий поручают рабыням.

Мне оставалось пройти шагов пятьдесят до входа, предоставляющего доступ к одной из нижних лестничных клеток, ведущей к Шести Мостам, когда к моему смятению я увидела двух свои мучительниц, одна появилась из дверного проема слева, другая из-за угла с правой от меня стороны улицы. Можно было не сомневаться, что они поджидали здесь именно меня, выбирая момент, когда подойду достаточно близко, чтобы ошеломить своим появлением. Неся кипу отстиранного белья на голове и придерживая её обеими руками, я не имела ни малейшей возможность развернуться и убежать.

Они были слишком близко.

Обе улыбались, поигрывая очищенными от коры, упругими хворостинами.

Я не знала, как долго я смогла бы удерживать свою ношу на голове, если бы они начали стегать меня этими импровизированными хлыстами по задней части моих бёдер, или по рукам и плечам. Я была уверена, что они избегали бы попадать мне по лицу, чтобы не повредить и не оставить там долго незаживающих отметин.

В конце концов, я, как и они, была товаром, возможно, имеющим некоторую ценность.

Первая из рабынь дважды махнула прутом перед собой. Гибкое орудие со злобным свистом рассекло воздух. Другая девка многообещающе ухмыляясь, хлопнула своим прутом по ладони.

— А чего мы не на мосту? — усмехнулась первая.

— Ты неплохо смотрелась, растянувшись на животе, парализованная и неспособная даже шевелиться, — поддержала свою товарку вторая.

— Она — варварка, — сказала первая.

— Мне это понравится, — заявила вторая, поигрывая прутом.

— Я не собираюсь как-либо вредить вам, — решила объяснить я. — Пожалуйста! Пожалуйста, позвольте мне пройти. Я должна делать то, что мне приказывают.

— Так же как и мы, — со смехом ответила мне первая.

— Мы тебя предупреждали, — добавила вторая, и тогда они обе, держа наготове свои импровизированные хлысты, направились ко мне. Они уже подняли руки, а их лица расплылись в нетерпеливой усмешке, когда, к моему изумлению, замерли и побледнели.

— Первое положение почтения, — раздался голос позади меня, резкий мужской голос. — Прутья в зубы.

Обе рабыни прачечной моментально рухнули на колени, склонили голову к земле и прижали к мостовой ладони, приняв первое положение почтения. Прутья, зажатые в зубах, торчали по обе стороны их голов. Обе они были ошеломлены и напуганы внезапным вмешательством мужчины, по-видимому, свободного человека.

— Ты с бельём, — сказал голос, — Оставайся там, где стоишь, и не крути головой.

Я услышала звук шагов и поняла, что мужчина отошёл от меня на несколько футов назад.

— Ну а вы обе на четвереньках ко мне, — приказал он двум рабыням прачечной, — прутья несите в зубах.

Я смотрела, как они, дрожа от испуга, проползли мимо меня. Первая бросила на меня взгляд полный ужаса и страдания.

Меня саму в доме Теналиона учили вот так ползти к мужчине, покорно неся хлыст, зажатый в зубах. Это один из способов, которым рабыня может принести плеть, хлыст или стрекало своему господину. При этом она понятия не имеет, будет ли это использовано на ней, и если будет, то как. Но вскоре ей предстоит это узнать.

Я стояла не оборачиваясь.

— Теперь повернитесь и ложитесь на живот, — скомандовал мужчина, и я поняла, что рабыни послушно растянулись на мостовой головами ко мне.

А потом я услышала негромкие, пугающие звуки, как если бы чьи-то руки рывком завернули за спину, а затем запястья связали шнуром, причём без всяких нежностей.

Следом за этим я услышал два женских вскрика, сопровождавших треск разорванной ткани.

— Ну что ж, теперь, — сказал мужчина, — давайте посмотрим на что годятся эти прутья.

— Пощадите, Господин! — взмолилась первая из двух рабынь.

— А тебе давали разрешение говорить? — поинтересовался он.

— Нет, Господин, простите меня, Господин! — простонала девушка.

В следующее мгновение я услышала свист прута, закончившийся хлёстким ударом и воплем первой рабыни, а потом ещё один, но закричала уже вторая из моих мучительниц, а потом удары посыпались градом, то на одну, то на другую по очереди.

Крики вскоре перешли в сплошное рыдание.

— На колени, — рявкнул голос. — И впредь не советую вам заниматься подобными делами. Если узнаю, что вы помешали этой рабыне или любой другой делать свою работу, то вы окажетесь на невольничьем корабле, идущем в Торвальдслэнд или Шенди. Всё поняли?

— Да, Господин, — выдавили они сквозь рыдания, и тут же вскрикнули от новой боли.

Судя по всему, мужчина попросту схватил их за волосы, вздёрнул на ноги и, согнув в поясе головами к своему поясу, поставил в ведомое положение.

— Двигайтесь, — услышала я его голос, а потом и увидела этих двух рабынь, прошедших справа от меня.

Они были привязаны друг к дружке за волосы, их туники разорваны до талии, руки туго стянуты за спинами, а задние части бёдер богато расписаны полосами, оставленными ударами упругого прута.

— Стоять! — скомандовал мужчина, и те немедленно замерли. — Передадите своей хозяйке, что этот район открыт, и не может быть оспорен, тем более удерживаться силой. Это окончательно и обжалованию не подлежит. Если Леди Дафния решит, что это для неё неприемлемо, то её дом сгорит дотла.

— Да, Господин! — хором сказали девушки.

— А теперь идите, — отпустил их мужчина.

Связанные, выпоротые рабыни, неловко спотыкаясь, побежали вдоль по улице.

— Не оборачиваться, — предупредил мужчина, стоявший позади меня.

Я, замерев, стояла на месте, глядя прямо перед собой, дрожа от испуга, придерживая обеими руками тюк белья на голове.

— Рабыня благодарна Господину, рабыня очень благодарна, — сказала я, отчаянно надеясь, что он сейчас не отберёт у меня бельё и не бросит его в сточную канаву.

Разве это не было бы забавной гореанской шуткой над беспомощной рабыней, шуткой, которую потом пересказывали бы в тавернах?

— Ты — Аллисон, варварка, шлюха, рабыня Леди Бины, не так ли? — уточнил он.

— Да, я Аллисон, — ответила я, — девушка Леди Бины, проживающей в доме Эпикрата, торговца керамической посудой.

— Варварка и шлюха, — повторил незнакомец.

— Да, я варварка, — отчасти согласилась я, — Господин.

— Варварка и шлюха, — настаивал он.

— Если Господину так будет угодно, — не стала спорить я.

Я буквально кожей ощущала, что он меня рассматривает меня оценивающим взглядом, именно так, как можно рассматривать только рабыню.

— Как вышло, что Господин знает, как зовут девушку, и имя её Госпожи? — не удержалась я от любопытства.

— Стой спокойно, — напомнил мне он, и я замерла, чувствуя, что меня охватывает раздражение.

Вдруг я почувствовала его руки на своих рёбрах. Потом они спустились ниже, на талию, и ещё ниже на бёдра, и в конце замерли чуть ниже ягодиц.

Случись такое на Земле, и будь я свободной, несомненно, я обернулась бы и дала ему пощёчину. Но мы стояли посреди улицы гореанского города, и я была рабыней.

— Неплохо, для варварки, — прокомментировал он.

— Осмелюсь заверить Господина, — сказала я, — что многие из нас ни в чём не уступят его девушкам, гореанкам по рождению.

Разумеется, мы все были представительницами одного и того же вида, и все одинаково носили наши ошейники.

— И мне говорили, что на нас есть хороший спрос, — сердито добавила я.

— В пределах медных тарсков, — усмехнулся мужчина за моей спиной.

Мои пальцы раздражённо вонзились в бельё. Он что, знал о районе Метеллан или доме Менона?

— Не оборачивайся! — остановил он моё рефлекторное движение.

— Вовсе нет, Господин, — рискнула не согласиться с ним я.

— Выпрямись, девка, — велел мужчина.

— Господин удовлетворён тем, что он видит? — поинтересовалась я.

— Я видел и хуже, — хмыкнул он.

— Рабыня рада, если Господин доволен, — сказал я, едким голосом, уже будучи уверенной в том, кому принадлежал голос, и чьё лицо я могу увидеть, если обернусь

Это был тот самый нахал с Сулового Рынка, тот самый, кого я так ненавидела. И я замечала его время от времени поблизости от меня.

— Кажется, Господин следит за рабыней, — заметила я. — Возможно, Господин хочет предложить за неё цену.

— А Ты — тщеславная шлюха, — усмехнулся мужчина. — И что же заставляет тебя думать, что кто-либо мог бы хотеть тебя?

— Я привлекательна, — ответила я.

— И это всё, что Ты собой представляешь, — заявил он.

— По крайней мере, это — кое-что, — пожала я плечами.

— Конечно, — согласился мой собеседник.

— Как Вы узнали, как меня зовут и имя моей Госпожи? — полюбопытствовала я.

— Любопытство не подобает кейджере, — осадил он меня.

— Простите меня, Господин.

— Ну и насколько Ты хороша на мехах? — спросил мужчина.

— Возможно, Господин хотел бы проверить меня, и вынести своё суждение? — предположила я.

— А не слишком ли смело Ты заговорила? — осведомился он.

Я только пожала плечами.

— Возможно, я всё же проверю тебя и посмотрю, — заявил мужчина.

— Я принадлежу другому, — поспешила напомнить я.

— Да, — согласился он, — женщине.

— Она может нанять мужчин, — предупредила я.

— Если бы она могла нанять мужчин, — усмехнулся мой собеседник, — Ты не занималась бы стиркой.

— Уверена, варварка и шлюха не может представлять интерес для Господина, — предположила я.

— Варварки неплохо выглядят, — заметил он, — голые, в ошейнике, закованные в цепи, вылизывающие и целующие ноги своему хозяину, или неся ему плеть в зубах.

— У меня куча белья, которое я должна доставить клиентам, — попыталась отвязаться от него я.

— Стой, где стоишь, — приказал мужчина.

— Уверена, вокруг есть множество других девушек, достойных интереса, — сказала я.

— Я в курсе, — хмыкнул он.

— О-о-о, — понимающе протянула я.

— Что Ты знаешь о её звере? — неожиданно спросил мужчина.

— Очень немногое, — пожала я плечами. — Это — домашнее животное Леди Бины.

— Ты действительно такая наивная, или просто хочешь такой казаться, — уточнил он.

— Господин? — не поняла я.

— Ты знаешь, как называется эта форма жизни? — спросил мой собеседник.

— Нет, — призналась я.

— Он — кюр, — сообщил он мне.

Оказывается, он знал это слово.

— Я мало что знаю об этом, — сказала я.

— Что ему могло понадобиться на Горе? — спросил мужчина. — И что делает на Горе Леди Бина?

— Откуда мне это знать? — поинтересовалась я.

— Похоже, Ты глупа как пробка, — проворчал он.

— А я нахожу Господина отвратительным, — не осталась я в долгу.

— Зато Ты отлично смотрелась бы у моих ног, — усмехнулся мужчина.

— У меня есть дело, которое следует закончить, — напомнила я.

— Не двигаться, — прорычал он.

— Да, Господин.

— Тебе было бы полезно узнать, каково это, принадлежать мужчине, — констатировал он.

— Рабыня благодарна Господину, — сказала я, — за его вмешательство на её стороне в том, что касается дел прачечной. Теперь, с его разрешения, она просит отпустить её, чтобы она смогла бы уделить внимание своей работе.

— Ты — красный шёлк? — осведомился мужчина.

— Какое господину до этого дело? — спросила я, но тут же опомнилась и торопливо ответила: — Да, я — красный шёлк.

Нужно быть крайне осторожной, когда отвечаешь на вопрос гореанского мужчину, особенно, если Ты — рабыня.

— Но, вероятно, тебя ещё не охватили частые, отчаянные потребности, — заключил мой собеседник.

— Кажется, что так и есть, — согласилась я.

— Ты хорошо выглядишь, стоя вот так, — прокомментировал мужчина, — с грузом на голове и поднятыми руками.

Я предпочла благоразумно промолчать. Я не осмеливалась отпустить бельё и при этом прекрасно понимала, что мои руки подняты практически в то же положение, по обе стороны головы, как если бы они удерживались там кандалами, прикованными к кольцу в потолке.

— А женщины вашего мира носят тяжести таким же образом? — полюбопытствовал он.

— Некоторые, — ответила я, — но не в той части нашего мира, из которого я родом.

— У тебя получается делать это весьма привлекательно, — похвалил мужчина.

Полагаю, частично это было следствием положения рук и его влияния на тело девушки. В самой распространённой позе для осмотра, как уже было отмечено ранее, руки тоже подняты и лежат сзади на шее или на затылке. Также существует множество способов заковывания в цепи, при которых запястья девушки сковывают позади её шеи.

— Когда я жила в своём мире, я вообще не носила тяжести, — сообщила я.

— Ты была из высшей касты? — уточнил он.

— Я занимала привилегированное положение, — пояснила я, — и имела высокий социальный статус.

— А теперь Ты — простая рабыня, — подытожил мой собеседник. — Замечательно.

— Замечательно? — возмущённо переспросила я.

— Конечно, — хмыкнул он. — Это сделало тебя гораздо интереснее, сбросив с высоты твоего высокого статуса и превратив в униженную, бессмысленную шлюху, пригодную только для цепи.

— Пожалуйста, отпустите меня, Господин, — не скрывая раздражения, попросила я.

Ответом на мою просьбу стала долгая тишина. Поворачивать голову я не решалась.

— Господин? — наконец, позвала я. — Господин?

Внезапно он появился прямо передо мной и встал лицом ко мне. Это действительно был, тот самый кузнец с Сулового Рынка!

Мужчина стоял очень близко ко мне, практически вплотную.

— Спокойно, — сказал он.

Я отвернула голову в сторону и уставилась на выцветшую, заляпанную, наполовину разорванную афишу, приклеенную к стене соседнего дома. Это была реклама какого-то цирка.

А потом он аккуратно взял мою голову своими руками и повернул к себе. Я попыталась выкрутиться из его захвата, но у меня ничего не получилось.

— Не надо, — взмолилась я, но мужчина уже тянул меня к себе. — Нет. Нет, не надо.

В следующее мгновение я почувствовала, как его губы накрыли мои. Я пробовала отстраниться, но безрезультатно.

— Ну же, раскрой свои губы, — потребовал он. — Ещё. Открой ротик. Шире.

Я пыталась крутить и трясти головой, но всё было бесполезно, я едва могла ей пошевелить.

— Я хочу почувствовать твои зубки, — прошептал он. — Только не вздумай кусаться. Иначе останешься без зубов.

Я пыталась протестовать, но вместо слов у меня получалось лишь невнятное мычание.

— Какие у тебя замечательные губы, — промурлыкал мой насильник, — сладкие, мягкие, просто созданные для поцелуя господина.

Я честно пыталась сопротивляться. Тщетно, само собой.

— Давай, прикоснись к своим зубам, — шептал мужчина. — Нежно. Вот так, язычком, кончиком. Уверен, тебя этому учили.

— Пожалуйста, не надо, Господин, — простонала я.

Внезапно, совершенно неожиданно для меня самой, из моих глаз хлынули слёзы. Они прорывались сквозь сжатые веки и оставляли мокрые дорожки на щеках.

— На тебе ошейник, — напомнил он мне шёпотом.

— Да, да, — глотая слёзы, выдавила я из себя. — На мне ошейник.

По моему телу пробежала сладкая дрожь, появилась слабость в коленях, и я жалобно прижалась своими губами к губам мужчины. И не только губами, но и всем телом. Это было так внезапно, неожиданно, непредсказуемо. Я льнула к нему, судорожно, умоляюще, дрожа от желания.

И я отчаянно жалась к нему, изо всех стиснув пальцами бельё, которое держала на голове.

— Интересно, — усмехнулся кузнец. — Подозреваю, наша распутная варварка теперь не больше чем ещё одна хорошо смазанная, приятно умасленная, истекающая соком рабыня.

— Я ненавижу вас! — простонала я.

— Из тебя могло бы получиться отличное мясо для пага-таверны, — заявил он.

Как я его ненавидела в тот момент, но не мог ли он быть моим господином? Я знала, что был готова, открыта, смазана, сломлена и принадлежала.

— Да, — констатировал мужчина, — Ты — красный шёлк.

— Я — ваша, я знаю, что принадлежу вам! — прошептала я. — Купите меня. Купите меня, Господин!

— Ты — принадлежишь любому, — сказал он и оттолкнул меня от себя, удерживая на расстоянии вытянутой руки. — Я уже выяснил то, что я хотел выяснить. Ты, как я и предполагал, всего лишь ещё один кусок рабского мяса, годного только для ошейника.

— Вашего ошейника, — добавила я.

— Чьего угодно, — сказал он.

— Но что я могу поделать с тем, что я — женщина! — всхлипнула я.

— Ты ничего и не должна с этим делать, — пожал он плечами.

— Купите меня!

— Только рабыни просят купить их, — напомнил мне он.

— Я и есть рабыня! — воскликнула я.

— Это очевидно, — кивнул мужчина.

— Господин! — простонала я.

— Достоин сожаления тот факт, что Ты досталась женщине, — покачал он головой. — Это деньги на ветер. Ты — рабыня мужчины.

— Да, — не могла не согласиться я. — Да, Господин!

— Я думаю, что Ты могла бы стать горячей маленькой штучкой, — усмехнулся кузнец.

— Господин, — вздохнула я, потянулась к нему, но так и не смогла преодолеть сопротивления его рук.

— У тебя на голове бельё, которое надо доставить заказчикам, — напомнил мне он.

Пара мужчин остановилась рядом и с понимающими улыбками смотрели на нас.

— Вы пробудили во мне рабыню! — призналась я.

— Ты едва разогрелась, — отмахнулся он. — Ты даже не подозреваешь того, что могло бы быть с тобой сделано.

Мне было известно, что гореане иногда могут выделить для своих рабынь два, а то и три дня. Чаще они могут посвятить забавам с ними целый вечер, утро или день, забавам, во время которых рабыня, время от времени, может кричать о своих потребностях. Но, конечно, использовать рабыню можно и по-быстрому, подтащив её к себе поводком или цепью, бросив поперёк седла, или перегнув через подлокотник дивана, или толкнув на ковёр, или приказав встать на колени, опустить голову на пол, а руки сложить на затылке, или как либо ещё. Также, конечно, владелец может приказать рабыне обслужить его множеством способов, для этого достаточно взмаха рукой знак или щелчка пальцами.

— Вы вынудили меня показать себя рабыней, — возмутилась я, — публично, на улице. Вы унизили меня! На меня все смотрели с презрением, я оскорблена!

— Все женщины — рабыни, — развёл он руками. — И Ты ничем не отличаешься от остальных.

— Я ненавижу вас! — крикнула я.

— Просто не все носят ошейники, — закончил он известный афоризм.

— Я ненавижу вас! — повторила я.

— Но, по крайней мере, Ты уже носишь ошейник, — добавил кузнец.

Я дрожала в расстройстве.

— Аккуратнее с бельём, — усмехнулся он, обогнул меня и пошёл вдоль по улице.

Я повернулась, провожая его взглядом.

Сделав несколько шагов, он обернулся и, посмотрев в мою сторону, крикнул:

— Возможно, шестьдесят медных тарсков. Но не серебряный!

Слёзы с новой силой полились из моих глаз. А он, махнув рукой на прощание, продолжил свой путь.

Разнеся бельё клиентам, прежде чем направиться к дому Эпикрата, я вновь вернулась на эту улицу.

На стене напротив входа в один из нескольких переулков, ведущих к Шести Мостам, ветер трепал выцветшую, полуоторванную афишу.

Она попадалась мне на глаза и прежде, но я не обращала на неё особого внимания.

Тем не менее, в памяти она осталась.

И вот теперь я подошла к афише, и впервые тщательно к ней присмотрелась. Среди животных, изображённых на плакате, снежных ларлов, больших полосатых уртов, гибких слинов, танцующих тарларионов, скачущих кайил, был ещё один зверь, точнее его часть, поскольку как раз в этом месте кусок афиши был оторван. Но даже того, что осталось, было вполне достаточно, чтобы сказать, что этот зверь, был очень похож на Господина Гренделя. Никаких сомнений не был в том, что это был кюр.

Впрочем, я тут же выбросила увиденное из головы и, идя к дому Эпикрата, думала только о кузнеце. Каким же он оказался отвратительным животным! Как же я его ненавидела! Как он оскорбил меня! Как он преподал мне мой ошейник!

Но с другой стороны, разве не было любезностью с его стороны, защитить меня от девушек дома Дафнии? Он вовсе не обязан был это делать. Вот только как вышло, что он оказался там настолько вовремя? Могло ли это быть простым совпадением? Признаться, я так не думала, и такое внимание давало мне повод для немалого удовлетворения. Кроме того, я была уверена, что иногда видела его и раньше, причём даже до встречи на Суловом Рынке. Вполне вероятно, что он, по крайней мере, время от времени, следил за мной. Конечно, бывает, что мужчина столь же неотступно преследует рабыню или даже свободную женщину. Каковы могли быть его побуждения? Мог ли у него быть некий интерес к рабыне, даже к той, которая могла бы быть простой варваркой и шлюхой?

Конечно, он совершенно отличался от большинства мужчин, которых я знала на своей прежней планете.

Он был гореанином.

А я была рабыней.

По дороге к дому Эпикрата я тихонько напевала незамысловатый мотивчик.

Глава 11

— Мы думаем, что оно прячется в коллекторах, — сказала Антиопа, окуная тунику своего хозяина в общественную прачечную ванну.

Дело было во второй половине дня, ближе к вечеру.

— Кто прячется? — полюбопытствовала я.

О событиях, происходивших вокруг меня, я знала очень немного. Возможно, моя госпожа, Леди Бина и её товарищ, или телохранитель, или партнёр, или коллега, или кем бы ни был для неё зверь по имени Грендель, могли бы знать больше, но они не обсуждали таких вопросов, ни при мне, ни тем более со мной. Подозреваю, что Леди Бина могла быть столь же неинформированной как и я. А вот относительно Господина Гренделя у меня такой уверенности не было.

— Он, — подпустив в голос таинственности, ответила девушка, — или они.

Тени к этому моменту уже удлинились и пересекали ванны.

Группы стражников, патрулировавших улицы, в последнее время стали попадаться гораздо чаще, чем прежде.

— Ты что-то знаешь, или о чём-то догадываешься, — предположила я. — Я уверена в этом. Расскажи мне.

В течение нескольких последних дней я делала попытки подружиться с ней и некоторыми другими девушками.

— Ты — варварка, — высокомерно бросила она.

— Простите меня, — вздохнула я.

— Выстирай и прополоскай эти покрывала за меня, — потребовала рабыня.

— Хорошо, — не стала отказываться я, и польстила ей: — Госпожа.

Это ей явно понравилось.

— А у меня есть леденец, — сообщила я несколькими енами позже.

— Правда? — тут же заинтересовалась она.

— Он размером с небольшой тоспит, — добавила я, — твёрдый, с жёлто-красными полосками и мягкой сердцевиной.

— Любопытство, не подобает кейджере, — процитировала Антиопа.

Я выпросила конфету у Гренделя, который иногда посылал меня купить такие лакомства для Леди Бины. После моего наказания, закончившегося моими отчаянными заверениями в покорности, а также после короткого испытательного периода, в течение которого я не выказала ни малейшей дерзости или расхлябанности, неприемлемых в женщине, носящей гореанский ошейник, у нас с Господином Гренделем сложились довольно добрые отношения. В конце концов, он, даже будучи зверем, всё же был самцом, и как с самцами одного со мною вида, то есть мужчинами гореанского типа, не так уж сложно поладить. Надо всего лишь, если можно так выразиться, быть у их ног, рьяно стараться понравиться и ублажить. Его плеть всегда висит на видном месте, и пусть она там и остаётся.

— Но оно не является чем-то необычным, — улыбнулась я.

Ни Леди Бина, ни её зверь не были особо жестокими или требовательными. Я была рада, что Леди Бина пока ещё не успела повысить свой культурный уровень до обычного уровня гореанских свободных женщин, с их обычным презрением и враждебностью к рабыням. Соответственно, она не видела никакого смысла в наслаждении своей властью и не практиковала причинения беспричинных оскорблений или бессмысленной боли. Возможно, частично это было обусловлено тем, что она, пребывая в несомненной уверенности относительно своей красоты и интеллекта, в отличие от других свободных женщин, никогда не видела во мне свою соперницу.

— Красота свободной женщины, — заявила она мне как-то, возможно набравшись таких представлений от Леди Делии, компаньонки Эпикрата, — тысячекратно превосходит красоту простой рабыни. Это как луны и звезды по сравнению с мелочами, о которых я забываю сразу, как только они исчезают из поля моего зрения. С другой стороны, красота рабыни является красотой простого доступного, извивающегося животного, прикованного цепью к кольцу мужчины. А что Ты думаешь?

— Возможно, всё зависит от женщины, — пожала я плечами.

— Вполне возможно, — не стала спорить она.

— Мне пора идти к прачечным ваннам, заняться стиркой, — напомнила я.

— Хорошо, иди, — кивнула женщина.

Я не сомневалась, что сама Леди Бина, если её раздеть и заключить в ошейник, станет изысканным подарком у ног мужчины. Возможно, тогда, связанная по рукам и ногам, она смогла бы лучше оценить представления Леди Делии, шансы которой, я подозревала, хорошо показать себя у рабского кольца мужчины были весьма сомнительны. Это было большой удачей, думала я, что Леди Бина не рискнула посетить Центральную Башню лично, когда, несколько дней назад, мне достались пинки и удары торцами копий, в наказание за её наивную назойливость. Её, несомненно, признали бы варваркой, не имеющей Домашнего Камня, и это привело бы к закономерному итогу. Безусловно, я не оказалась бы в такой ситуации, будь на моей стороне мстительный, настырный зверь. В принципе, как мне казалось, у меня не было особых поводов жаловаться на него. Несмотря на его волосатую, свирепую, пугающую внешность, ко мне он был неизменно добр, а с Леди Биной, необычайно отзывчив, терпелив и нежен, даже, несмотря на то, что она, казалось, презирала его за эту снисходительность. Я часто задавала себе вопрос о характере этого животного, о причинах его необычной преданности этой женщине, преданности настолько глубокой, что ради неё он оставил свой мир. Иногда мне казалось, что он был почти человеком, но затем я вспоминала о его клыках и о том, как однажды я лежала перед ним, охваченным дикой яростью, и ему хватило бы мгновения, чтобы оторвать мне голову. Не могло быть никаких сомнений в том, что он был кюром. В целом, как вы, возможно, уже догадались, моя неволя в их доме была довольно легкой, если, конечно, не считать усилий затрачиваемых на стирку. Зато этот бизнес позволял месяц за месяцем зарабатывать медные тарски, которые частично тратились, частично откладывались про запас, и частично уходили Леди Делии в качестве её комиссии.

Чем дальше летели недели, тем всё более и более беспокойной я становилась. Особенно это проявлялось по ночам, когда я лежала прикованная цепью поперёк порога на входе в квартиру с верхней лестничной площадки. Порой я подолгу не могла заснуть. Иногда я крутилась и потела на своей тонкой циновке. Иногда я немного натягивала цепи, державшие мои левую лодыжку и правое запястье прикреплёнными к стенам по разные стороны дверного проёма. Я сознавала себя прикованной цепью, именно так, как приковывают рабынь. Цепи возбуждают женщину, которая понимает, что она — рабыня и для чего она нужна. Но всё же это не были цепи мужчины, господина, беспомощной собственностью и игрушкой, которого можно было бы себя сознавать. Это были цепи хозяйки и её зверя, чей интерес ко мне, насколько я понимала, не выходил за рамки интереса владелицы к своему любимому маленькому шёлковому слину.

Я часто трогала свободной от цепей левой рукой ошейник, окружавший моё горло. Было дело, я даже пыталась стянуть его, но он был надёжно заперт на своём месте. Какой смысл, задавала я себе вопрос, носить ошейник, если он не был ошейником господина?

Я была охвачена беспокойством. Беспокойны были мой живот, мои бедра.

Я помнила кухню столовой Менона, где, по крайней мере, время от времени мужчины брали меня в свои руки и делали со мной удивительные вещи, которые не оставляли во мне ни малейшего сомнения относительно моей неволи. Точно так же в игорном доме, пусть и редко, поскольку мы не должны были отвлекать мужчин от столов, меня, бывало, отправляли доставить удовольствие клиенту, обычно когда появлялись опасения, что он собирался покинуть заведение. В такие моменты мне в рот часто вкладывали медный тарск, чтобы его забрал клиент, когда закончит со мной. Этот тарск можно было обменять на бит-тарски, которые, поставленные на кон за столом, могли бы привести к потере многих тарсков, и даже серебряных.

Не думаю, что я действительно страдала от тех жестоких пожарищ рабских огней, которые так остро мучили некоторых рабынь, заставляя их метаться и кричать от терзавших их потребностей. Однако у меня не было никаких сомнений в том, что прежняя Аллисон Эштон-Бейкер, столь рафинированная, холодная и восхитительная, теперь сильно отличалась от того, чем она была в своём родном мире. Теперь она была полураздетой, рабской девкой в гореанском ошейнике, и рабские потребности уже начинали самоутверждаться в её животе, сильно беспокоя её.

Неудивительно, что свободные женщины, считают себя настолько выше нас. А может, они действительно настолько выше нас? Но, не исключено, что они просто пока не были пробуждены. И что, интересно, при случае, они шептали по ночам своим подушкам и одеялам?

— Так у тебя есть конфета? — сразу заинтересовалась Антиопа.

— Есть, — кивнула я.

— Позволь мне подержать её во рту хоть чуть-чуть, — заканючила она. — Обещаю, не откушу от неё ни кусочка.

— Так что произошло в городе? — спросила я.

— Любопытство не подобает кейджере, — повторила девушка.

— Ты тоже кейджера, — напомнила я.

— Да, — согласилась она, — но мне кое-что известно.

— Ну так поделись со мною, — предложила я.

— Может, просто позволишь мне попробовать конфету, всего на чуть-чуть, — принялась торговаться рабыня. — Я не убегу.

— Я достирала за тебя всё твоё бельё, — заметила я, прополаскивая покрывало.

— За это спасибо, — поблагодарила она.

Признаюсь, я завидовала Антиопе. У неё был господин. Я видела его однажды, когда он, подкравшись на несколько ярдов, внезапно окликнул её. Как быстро, с какой радостью, она бросилась к нему. Это был красивый парень. Так что у меня были причины завидовать Антиопе. Я подозревала, что он превосходно и полностью покорил её.

Моя собеседница окинула быстрым взглядом окрестности, но так и не заговорила.

— Я заметила, что патрули попадаются чаще, и они усилены дополнительными стражниками, — сказала я, — в городе чувствуется какое-то беспокойство, ларьки, магазины, рынки закрываются раньше обычного, да ещё и объявили комендантский час.

— Неудивительно, — пожала плечами Антиопа.

— Подозреваю, — хмыкнула я, — что на самом деле, Ты ничего не знаешь о происходящем в городе.

— Ой ли? — лукаво прищурилась она.

— Конечно, не знаешь, — подразнила её я.

— Дай мне леденец, — снова попросила девушка. — Хотя бы ненадолго. Я верну его, честно. Если он такой твёрдый, как Ты утверждаешь, то быстро с ним не разделаешься. Я отдам, обещаю.

— Но внутри он мягкий, — заметила я.

— Ну и что из того, — отмахнулась она, дрожа от нетерпенья.

— Ну ладно, — сдалась я, и высвободил маленькую, завёрнутую в бумажку конфетку из крошечного карманчика вшитого в подол моей туники.

Антиопа снова обвела взглядом окрестности. К этому времени мы остались единственными рабынями, остававшимися около прачечных ванн. Дело шло к вечеру, до того момента, когда должен был пробить колокол, предупреждавший о наступлении комендантского часа, оставалось не больше ана.

Наше бельё было сложено в стороне.

Я немного дрожала от озноба. Солнце клонилось к закату, и вечерняя прохлада вступала в свои права.

— Ты слышала об убийствах? — уточнила Антиопа.

— Очень немногое, — призналась я.

— В городе появилось какое-то животное или группа животных, нападающих на людей, — сообщила она. — В разных местах, в разных районах были обнаружены разорванные в клочья тела восьми или десяти мужчин и нескольких женщин.

— Неужели ларл или дикий слин смогли бы пробраться в город? — удивилась я.

— Маловероятно, — пожала она плечами. — Состояние тел не предлагает нападение таких животных.

— Какой-то другой хищник? — спросила я.

— Что это с тобой? — осведомилась девушка.

Должно быть, я побледнела, поскольку подумала именно о таком хищнике, о Гренделе. Такое существо было вполне способно к подобным делам. Откуда мне было знать, что по ночам он, как утверждал, оставался на крыше дома Эпикрата? Для зверя его размера, проворства и силы спуститься на улицу было бы не трудно. Также я знала, что он оставлял жилище только по ночам.

На какое-то время Антиопа замолчала. Девушка, прикрыв глаза, держала леденец у рта и изящно касалась его языком.

— Тела не были ограблены, — наконец добавила она. — Их частично съели.

— Может, всё же ларл, — предположила я, — или слин?

— Нет, — не согласилась моя собеседница, — и у ларла, и у слина есть свой собственный почерк нападений. Некоторые из тел были разорваны, другим сломали шею.

— И Ты думаешь, что он прячется в коллекторах? — спросила я.

— Предполагается, что всё обстоит именно так, — кивнула Антиопа, отправив леденец себе в рот, и прищурившись от удовольствия, выдохнула: — Вкусно.

— Только сразу не сгрызи, потяни удовольствие, — посоветовала я, теша себя надеждой получить кусочек конфеты назад.

— Само собой, — кивнула она и, вытащив леденец изо рта, снова принялась смаковать его своим языком.

Таким образом, удовольствие от лакомства растягивается на более долгое время, поскольку леденец тает не слишком быстро. Это одна из хитростей рабынь.

— Тогда, может, это тарларион, — продолжила я.

Известно, что некоторые из тарларионов, существ приземистых и тяжелых, но гибких и терпеливых, обитающих в реках или вдоль берегов, при определенных условиях способны на короткие, быстрые, взрывные броски.

— Не похоже, — сказала девушка.

— А почему в городе решили, что он прячется в коллекторах? — полюбопытствовала я.

— А где ещё? — развела она руками. — Кроме того, кое-кто из грабителей, причём знаменитых, прямо средь бела дня, забыв об осторожности, покинули коллектора, причём прямо в пределах видимости платформы претора, чтобы вскоре оказаться в кольце копий гвардейцев. Тех грабителей быстро заковали в кандалы и сковали цепью за шеи.

— Почему же они оказались настолько неосторожными? — спросила я.

— Их напугало что-то, появившееся в коллекторах, и это что-то пугало их больше, чем копья стражников, это было что-то, чего они никогда не видели, — ответила Антиопа.

— И это было животное или животные? — уточнила я.

— Возможно, — пожала она плечами.

— А разве в такой ситуации гвардейцев не должны были послать для прочёсывания коллекторов? — полюбопытствовала я.

— Конечно, должны, — подтвердила она. — И послали. Только, похоже, они ничего не нашли. А двое из них так и не вернулись на поверхность.

Я предположила, что как раз эти двое что-то нашли, или, будет правильнее сказать, что-то нашло их.

— Есть одна идея, но очень многим она кажется сомнительной, — добавила она, облизывая леденец.

— И что это за идея? — поинтересовалась я.

— Несколько месяцев назад, — сказала она, — егеря в Волтае, охотясь на ларла, поймали в свои сети необычное существо, похожее на человека, но гораздо более крупное, покрытое мехом, с большими челюстями, клыками и когтями. Он был очень агрессивный, сильный и ловкий. Такие звери никому из охотников никогда прежде не встречались. Его посадили в клетку и привезли Ар, где продали какому-то цирку, как диковинку.

В памяти немедленно всплыла поблёкшая, наполовину оторванная афиша, приклеенная к стене напротив одного из переулков, ведущих к Шести Мостам.

— Это было огромное, опасное, глупое, грубое существо, — продолжила Антиопа, — показавшее себя, по крайней мере, в то время, абсолютно не способным в дрессировке. Так что, его оставили для зоопарка.

— А оно, случайно, не было разумным? — спросила я.

— Конечно, нет, — совершенно убеждённо заявила девушка.

Лично я такой уверенности не было.

— Животное казалось послушным, — вернулась к своей истории Антиопа, — но выяснилось, что оно просто выжидало. Однажды, когда пришло время кормления, зверь просунул лапу между прутьями решётки и, поймав смотрителя за руку, втянул её внутрь клетки и попытался добраться до пояса мужчины, на котором висела связка ключей. Но тут вмешались сторожа и принялись избивать животное торцами копий. Зверь заревел и оторвал руку смотрителя, которую потом съел. А мужчина умер несколькими мгновениями спустя от шока и потери крови.

— Так он не добрался до ключей? — уточнила я.

— Нет, — ответила Антиоха, — Думаю, что это только выглядело так, что он тянулся к ключам. А на самом деле, это ведь он был ничем иным, как безмозглым, жестоким зверем.

— Как же вышло, что позже ему удалось убежать? — спросила я.

— Когда все осознали, какую опасность может представлять такое животное, владелец зоопарка, он же его главный дрессировщик, дабы нейтрализовать и умиротворить своего подопечного, ослепил его раскалённым железом.

— И что случилось потом? — поторопила её я.

— Прошло несколько недель, — продолжила моя собеседница, — и кто-то заметил, что ослеплённое животное крутится и двигается, когда в цирке звучит музыка, например во время выступлений кайилы, или полосатых уртов. На это обратили внимание владельца и главного дрессировщика. Тот потребовал позвать флейтиста и понаблюдал за поведением зверя, когда заиграла музыка. После этого тот стал одной из достопримечательностей цирка. Дальше — больше, и главный дрессировщик решил, что теперь этот хищник может оказаться восприимчивым к обучению. Судя по всему, внешне всё выглядело именно так, в конце концов, дрессировщик начал выводить своего подопечного на поводке на сцену окружённую толпой зрителей. Там существо по щелчку кнута выполняло несложные трюки, подпрыгивало, кувыркалось, поворачивалось, вставало на трапеции и так далее. Но однажды вечером зверь напал на своего дрессировщика, вырвал ему глаза, а затем, вслепую, неуклюже, но быстро прорвалось через толпу. Стражники и просто зрители с оружием нападали него по пути, нанеся ему множество ран и порезов. А затем зверь, истекающий кровью, хромающий, исчез в темноте.

— То есть он убежал? — встревожено уточнила я.

— Во время своего побега, — добавила Антиопа, — он убил четырёх и ранил ещё несколько других.

— Но он всё же убежал, — заключила я.

— В это немногие верят, — отмахнулась она. — Зверь был слишком изранен. Большинство считает, что никто не смог бы выжить после стольких ран и такой потери крови.

— Насколько я поняла, тело не нашли, — констатировала я.

— Кровь привела к одному из входов в коллектора, — сказала моя собеседница. — Можно не сомневаться, что животное умерло в канализации.

— Но доподлинно это неизвестно, — констатировала я.

— Верно, — подтвердила рабыня, — это неизвестно.

— И виновник убийств остаётся загадкой, — сказала я.

— Да, — согласилась Антиопа.

— Так что это было за животное? — полюбопытствовала я.

— Неизвестного вида, — ответила девушка, — очень необычно выглядящее.

— А что оно могло делать в Волтае? — поинтересовалась я.

— Понятия не имею, — пожала она плечами. — Холодает.

— Да, — согласилась я, поёжившись, — и уже поздно.

— Хо, кейджеры, — услышали мы и, обернувшись, увидели двух стражников, стоявших в нескольких ярдах от нас.

— Господин? — пролепетала Антиопа.

— Вы закончили свою работу? — спросил один из них.

— Да, Господин, — ответила девушка.

— Тогда заканчивайте бездельничать, — потребовал мужчина, — а то мы прочитаем ваши ошейники и сообщим кому следует.

— Да, Господин, — хором отозвались мы, и бросились собирать бельё.

Тут выяснилось, что для того чтобы уйти, мы должны были миновать стражников. Иногда, при определенных условиях, бывает трудно пройти мимо свободного мужчины без поцелуя или шлепка по ягодицам.

— Отдай конфету, — шепнула я Антиопе.

— Нам нельзя задерживаться, — отмахнулась та.

— Я и не задерживаюсь, — возмутилась я, вставая на ноги.

— К тому же там почни ничего не осталось, — заявила рабыня.

— Отдавай то, что осталось, — потребовала я.

— Господа могут рассердиться, — встревожено сказала она.

— Быстрее, — поторопил одним из стражников.

— Они рассержены, — опасливо прошептала Антиопа, собирая бельё.

Наконец, мы замерли перед стражниками. Один из них приподнял правую руку ладонью вверх, давая понять, что нам не нужно становиться на колени. Я и, возможно, Антиопа тоже, чувствовала некоторое неудобство, поскольку обычно перед свободным человеком мы опускались на колени, зачастую склонив голову до земли.

Тем не менее, нам было очевидно, что нас рассматривали как рабынь, которыми мы и были.

Антиопа была девушкой весьма привлекательной, да и я достаточно часто ловила заинтересованные взгляды мужчин, направленные на меня.

— Что у тебя во рту? — спросил один из стражников у Антиопы.

— Конфета, Господин, — ответила та.

— Это моя конфета, Господин, — заявила я.

— Пожалуйста, не отбирайте её у нас, — попросила Антиопа.

— Кто хотел бы доедать конфету, испачканную ртом рабыни? — поинтересовался стражник.

— Вы бездельничаете, рабыни, — добавил другой. — Вас следует выпороть.

— Нет, Господин, — поспешили заверить его мы.

— На улицах опасно, — предупредил первый. — Скоро начнётся комендантский час.

— Торопитесь к своим клеткам, — посоветовал второй. — Там вы будете в безопасности.

— Мой господин не держит меня в клетке, — сказала Антиопа.

— Зато, нисколько не сомневаюсь, тебя там ждут кандалы, — усмехнулся первый стражник, — надеясь поскорее согреться теплом твоей тонкой, соблазнительной лодыжки.

— Благодарю вас, Господин, — сказала Антиопа. — Рабыня рада, если у неё получилось завоевывать расположение хозяина.

— Идите, — велел первый стражник.

— Ой! — пискнула Антиопа.

— Ой! — вторила ей я, и мы обе ускорили шаг, чтобы поскорее проскочить мимо них.

— Я ему не принадлежу! — возмутилась Антиопа, явно страдая от случившегося.

— Как и я другому, — добавила я.

Впрочем, обе мы знали, что такое могло быть сделано с рабыней, только если её сочли привлекательной. Можно предположить, что в этом следовало бы найти некоторое удовлетворение, или подтверждение этого.

Когда мы добрались до угла и скрылись из видимости стражников, я повернулась к Антиопе и потребовала:

— Отдавай мою конфету.

— Боюсь, — вздохнула она, — она кончилась.

— Ясно, — буркнула я.

Безусловно, нас задержали стражники.

— Но я скажу тебе ещё кое-что, — добавила она.

— И что же? — заинтересовалась я.

— Все убитые на улицах, как мужчины, так и женщины, — сказала она, — были свободными.

— То есть, ни одна рабыня не пострадала? — уточнила я.

— Точно, — кивнула девушка.

— Но почему? — спросила я.

— Откуда мне знать, — пожала она плечами.

— Может просто совпадение? — предположила я.

— Нападения обычно происходили ночью, — напомнила Антиопа. — думаю, что рабыни просто спали в своих цепях, конурах или клетках.

— Несомненно, это веская причина, — признала я.

— Но некоторые убийства, — продолжила она, — произошли днём, правда в районах, посещаемых редко. И не всегда рабыни по ночам находятся в домах.

Я понимающе кивнула, признавая её правоту.

Конечно, обычно они находятся в сопровождении либо владельца, либо надсмотрщика, если бы они, скажем, возвращались поздно с банкета, где прислуживали за столами, играли на флейтах и каликах, танцевали для гостей или ублажали их иными способами.

Также, нет ничего неизвестного в том, что страдающая от недостатка внимания рабыня, если оставлена на ночь неприкованной, может улизнуть из дома, чтобы побродить по улицам в надежде на случайное свидание, дабы притушить свои потребности. Кроме того, иногда госпожа может послать свою рабыню под покровом темноты с запиской, имеющей отношение к организации тайного рандеву.

Безусловно, в целом для рабынь оказаться ночью вне пределов дома их хозяев без сопровождения было скорее исключением, чем правилом. Но, по правде говоря, весьма немногие, не только рабыни, но и свободные люди, рискуют в одиночку гулять по улицам гореанских городов после наступления темноты, особенно в некоторых районах. Если это кому-то крайне необходимо и он достаточно богат, но испытывает недостаток в своих собственных мужчинах, то он может нанять телохранителей и носителя фонаря. В городе хватало компаний, предоставляющих такие услуги. Кроме того, подобные удобства иногда доступны бесплатно для жителей определенных мест. Одним из таких мест, кстати, были Шесть Мостов.

— Значит, ни одна из рабынь не подверглась нападению? — уточнила я.

— Насколько мне известно, — ответила Антиопа.

Мне этот факт показался интересным.

— Скоро начнётся комендантский час, — напомнила Антиопа, и мы, пожелав друг дружке всего хорошего, понесли свою ношу каждая в своём направлении.

Глава 12

Я опустила первое из двух вёдер в фонтан Аякса, в котором я обычно набирала воду. Он находится на пересечении Клайва и Изумрудной, и является ближайшим фонтаном к магазину Эпикрата.

У него, как и у большинства фонтанов, имеется две чаши, проточная вода сначала пропадает в верхнюю чашу, а затем стекала в нижнюю. Как животному, мне разрешалось пить только из нижней чаши, но при этом не возбранялось наполнить вёдра из верхней, что мы неизменно делали, поскольку он был глубже, а вода в нём свежее. Фонтан представлял собой восемь ручьёв, ориентированных по восьми основным направлениям гореанского компаса. Перед каждым ручьём, на каменном парапете миллионами рук были протёрты по две неглубоких ямки, правые чуть глубже левых. Причину этого различия понять было несложно. Правши, наклоняясь над фонтаном, чтобы напиться воды, склонны опираться на правую руку, в то время как для левши будет удобнее перенести вес на левую руку. Подобные углубления не появились на парапете нижней чаши, поскольку рабыни, слины, кайилы и другие животные, как и ожидается, пьют стоя на четвереньках. Вода в город поступала с гор Волтая или, как их ещё называют, Красных Гор, к описываемый моменту мною ещё не виденных, расположенных далеко на северо-востоке от Ара. Для этого были построены длинные, высокие акведуки длиной больше семисот пасангов. Строители, «Жёлтая Каста», одна из пяти каст, обычно расцениваемых высшими, спроектировали эти поразительные сооружения, и отвечали за наблюдение за ними, подержание в порядке и своевременный ремонт.

— Отвали, девка, — раздался женский голос за моей спиной, и я поспешно отступила в сторону и склонила голову.

Свободная женщина зачерпнула воды своим ведром и ушла.

Некоторые свободные женщины ведут себя крайне жестоко по отношению к рабыням.

Мне оставалось только радоваться, что она не стегнула меня по бёдрам своим хлыстом.

«Зато мужчины предпочитают нас», — подумала я, опуская в воду второе ведро.

— А где Лорд Грендель? — спросила Леди Бина, отмыкая кандалы, которые держали меня поперёк порога её комнаты.

— Разве он не на крыше, Госпожа? — удивилась я, потирая своё правое запястье.

Уже совсем рассвело, и к этому времени он обычно спускался с крыши на чердак или в дом.

— Нет его там, — проворчала женщина.

— Тогда не знаю, Госпожа, — сказала я.

— Это на него не похоже, — заметила Леди Бина.

— Да, Госпожа, — согласилась я.

Я испугалась, что он с наступлением темноты, то есть уже после того, как прозвучал сигнал о начале комендантского часа, спустился с крыши. Я боялась, что этой ночью на улицах могло произойти ещё одно убийство.

— Мне хотелось бы кое о чём с вами поговорить, — обратилась я Леди Бине.

— О чём? — спросила та.

— В последнее время в городе произошли серьёзные изменения, — осторожно начала я и, не дождавшись её реакции, продолжила: — Дома в разговорах о многом умалчивалось.

— Я так понимаю, — сказала моя хозяйка, — что Ты, должно быть, имеешь в виду комендантский час и убийства, происходящие в городе. Лорд Грендель был обеспокоен этим.

— В городе чувствуется напряжение, — добавила я.

— Да, — согласилась она, — это ясно ощущается на улицах и рынках.

— Что-то странное происходит по ночам, — сказала я.

— И не только по ночам, — поправила меня Леди Бина.

— Могу ли я говорить? — уточнила я.

— Конечно, — разрешила она.

— Я не понимаю Лорда Гренделя, — призналась я.

— В каком смысле? — уточнила Леди Бина.

— Раньше, — пояснила я, — он следил за своим телом, умасливал мех, намывал его, вычищал и расчесывал с особенной заботой, а в последнее время привлекал к этому делу меня. Иногда на это у него уходило по ану за раз.

— Ну да, Ты ухаживала за ним, — кивнула женщина, — Ты чистила его мех и всё такое. Тебе в его меху попадались крошечные живые существа?

— Нет, — ответила я.

— Хорошо, — сказала она. — Он чистоплотный зверь, и для своего вида, довольно разборчивый.

— Я не понимаю, — призналась я.

— Представители его вида к делу ухаживания за их мехом часто привлекают своих домашних животных. Многое делается пальцами, губами и зубами. Маленьких насекомых, пойманных пальцами или зубами, следует съедать.

Я почувствовала, что к моему горлу подступает комок тошноты.

— Я не домашнее животное, — прошептала я.

— Конечно, нет, — подтвердила она, — или, по крайней мере, не больше, чем любая другая рабыня является домашним животным.

— Кто он, Госпожа? — спросила я напрямую. — Кто Вы?

Я ожидала услышать высказывание насчёт того, что любопытство не подобает кейджере, но миниатюрная, изящная Леди Бина, несмотря на её эгоизм и тщеславие, на её почти очаровательно невинное отсутствие беспокойства к чувствам и жизням других, зачастую оказывалась женщиной приятной и общительной. К тому же, она не была гореанкой по рождению. Это, я думала, вполне возможно, многое объясняло.

— Существуют Стальные миры, большие металлические цилиндры, — сказала она, — подобно маленьким планетам, населённые кюрами, существами похожими на Лорда Гренделя, хотя он в действительности кюром не является.

— Не является? — удивилась я.

— Лорд Грендель — результат эксперимента, — пояснила Леди Бина, — эксперимента, который, очевидно, оказался не слишком удачным.

Насколько я могла об этом судить, Грендель, или Лорд Грендель, был кюром. Я помнила, что именно таковым он себя идентифицировал в тот вечер, когда нёс меня в этот дом, первый этаж которого занимали магазин Эпикрата и жилые помещения его семьи.

— Я сама первоначально, — сказала Леди Бина, — была домашним животным кюра.

— Домашним животным? — поражённо переспросила я.

— Нет ничего такого в том, чтобы быть домашним животным, — пожала плечами женщина. — Фактически, в мире, когда-то называвшемся миром Агамемнона, Одиннадцатого лика Неназванного, быть в статусе домашнего животного кюра, было большой честью, особенно если Ты — всего лишь человек, и не принадлежишь самке кюра, вырвавшей тебе зубы и ногти, держащей на цепи и постоянно наказывающей хлыстом. Лично мне повезло, у меня была привилегия быть домашним животным Лорда Арцесилы, который теперь, насколько я это понимаю, является Двенадцатым Лицом Неназванного, Теократом того Мира. Домашних животных не учат говорить, но я научилась. Механические переводчики, Лорд Грендель и некоторые другие сослужили мне хорошую службу, и после неурядиц восстания и гражданской войны, закончившихся свержением Агамемнона, Одиннадцатого Лица Неназванного, бывшего Теократа того Мира, я узнала об этом мире, красивом, зелёном, естественном, огромном, мире природы, ни в какое сравнение не идущем с тем металлическим мирком в котором я жила прежде. Также я узнала о существовании кораблей, которые курсируют между Гором и Стальными мирами, и решила переселиться сюда, добиться богатства и положения, в частности стать Убарой, правительницей или супругой правителя какого-нибудь большого города. Мне сказали, что Ар — самый большой город на этой планете.

«Как же она наивна!» — мелькнула у меня мысль. И снова я попыталась представить себе, в каком обществе она могла появиться, и в каких условиях рос её культурный уровень. Но затем до меня дошло, что, исходя из того, что она о себе только что рассказала, у неё практически не было никаких шансов на такие общепринятые блага цивилизации как общество и культура.

— Вы упоминали о каком-то эксперименте, — напомнила я.

— Да, — кивнула она.

— И он оказался неудачным? — не отставала я.

— По-видимому, да, — подтвердила женщина.

— Но мне не понятно, — сказала я, — в чём заключалась неудача.

— Об этом тебе лучше поговорить с Лордом Грендель, — пожала она плечами.

— А он меня не убьёт? — опасливо поинтересовалась я.

— Ты можешь попробовать спросить его и увидишь, — предложила Леди Бина.

— Не думаю, что это хорошая идея, — поёжилась я.

— Не думаю, что он причинит тебе вред, — отмахнулась она. — В самом худшем случае тебя ожидает хорошая порка, возможно, не одна, а несколько дней подряд и предупреждение не начинать подобных разговоров впредь.

— Вы говорили о Лорде Гренделе так, что можно заключить, — сказала я, — что в своём мире он был весьма важной персоной.

— Не всегда, но со временем он таковым стал, — подтвердила мои подозрения Леди Бина. — И даже необыкновенно важным, как в плане власти, так и в плане престижа. Если бы ему только понадобилось, если бы его интересовали подобные вопросы, то он мог бы иметь столько власти и богатства, сколько захотел.

— Почему же тогда он покинул свой мир? — спросила я. — Почему он столь от много отказался?

— Чтобы сопровождать меня, — ответила она.

— В новый мир, странный, незнакомый, возможно, враждебный? — удивилась я.

— Да, — кивнула женщина.

— Простите меня, Госпожа, но зачем ему, представителю совершенно отличающейся, чуждой нам разновидности живых существ, поступать подобным образом?

— Я никогда его об этом не спрашивала, — пожала плечами Леди Бина. — Он сам настаивал на том, чтобы так поступить.

— Здесь его боятся и даже ненавидят, — заметила я.

— Это потому, что он не настоящий кюр, — проворчала она. — Настоящий кюр — красивый, большой, проворный, гордый, с длинными руками, лоснящимся мехом, широкими ноздрями, шестью пальцами и голосом, которому мог бы позавидовать ларл. А у Гренделя уродливые лапы с пятью пальцами, глаза иной формы, а также другие горло, язык и рот. Он даже может издавать звуки близкие к человеческим.

— Мне кажется, — сказала я, — он предан Госпоже.

— Я никогда не возражала против его присутствия, даже, несмотря на его внешность, — кивнула женщина. — Его полезно иметь рядом, и я отношусь к нему с приязнью. Его уродство — это не его вина. Он с этим ничего поделать не может. К тому же, я подозреваю, что его присутствие около меня, примерно как присутствие верного слина, поощряет хищников, грабителей и прочих злоумышленников к осмотрительности.

В этом я нисколько не сомневалась.

— Я не могу понять, — призналась я, — почему в последнее время Лорд Грендель стал требовать, чтобы уходом за его мехом занималась я.

— Это и мне не понятно, — развела руками Леди Бина.

— Госпоже известно об убийствах, — сказала я.

— Конечно, — подтвердила женщина.

— Кое-кто опасается, что в это может быть замешен некий кюр, — предупредила её я.

— Никаких кюров на Горе нет, — отмахнулась моя хозяйка.

— А Лорд Грендель? — напомнила я ей.

— Он не настоящий кюр, — пожала она плечами.

Лично я не была в этом столь же уверена. Я видела, что он расценивал себя кюром и гордился текущей в его жилах их тёмной, опасной кровью. Как уже отмечалось, он решительно и однозначно идентифицировал себя как кюра.

— Полагаю, был ещё как минимум один, — заметила я, — который выступал в цирке.

— Он умер в коллекторах, разве нет? — уточнила Леди Бина.

— Большинство думает именно так, — ответила я.

— Тогда в коллекторах, скорее всего, обитает ларл, слин или какой-нибудь тарларион, — предположила моя хозяйка.

— Кюры опасны, — покачала я головой.

— Они должны питаться, — развела она руками, — и, похоже, иногда им хочется крови.

В этот момент мы услышали звуки движущегося над нами огромного тела.

— Ах, — облегчённо вздохнула Леди Бина, — вот и Лорд Грендель вернулся.

Я уже подняла оба наполненных ведра, собираясь направиться к магазину Эпикрата, когда услышала крик и, обернувшись, увидела несколько горожан, торопившихся присоединяться к группе других, собравшихся около двойного дверного проема инсулы на улице Клайва, до которого от фонтана было не больше ста шагов.

Мимо меня промчалась рабыня, спеша удалиться от инсулы.

— Что случилось? — крикнула я ей вслед.

— Труп! — ответила она на бегу. — Ещё одно убийство!

— Подожди! — позвала её я, но она уже скрылась за поворотом.

Я решила не торопиться покидать фонтан и, опустив вёдра на тротуар, затенила глаза ладошкой, всматриваясь в происходящее.

Толпа расступилась, открыв проход четырём стражникам, привлечённым, насколько я поняла, неожиданно собравшейся толпой.

Я видела, как они сдвинули часть тела на фут к центру улицы. Несколько присутствовавших в толпе свободных женщин, прижали руки к своим вуалям и шарахнулись в стороны.

Гвардейцы обратились к толпе с призывом расходиться. Труп, точнее то, что от него осталось, было уложено на циновку, которая тут же была завёрнута.

Мимо меня прошёл отделившийся от толпы тарнстер. За ним, на некотором удалении следовал человек в коричневой тунике Крестьян и с тюком листьев вангиса на плече.

— Господа, — позвала я, встав на колени.

— В городе вырвавшийся на свободу ларл, — бросил тарнстер.

— Никакой это не ларл, — не согласился с ним крестьянин.

— Тогда слин, — пожал плечами тарнстер, и они пошли дальше, а я поднялась на ноги.

— Персинна! — окликнула я красивую рабыню в короткой серой тунике с маленьким, запертым тубусом, прикованным цепью к её ошейнику.

Глаза девушки внезапно наполнились страхом.

— Тише! — прошипела она, озираясь вокруг себя. — Не произноси это имя, прошу тебя.

— Неужели Ты не помнишь меня? — спросила я. — Это же я, Аллисон. Нас обоих продали в районе Метеллан.

— Я не Персинна, — заявила рабыня.

— Но Ты — она, или была ею, — сказала я.

— Ты же видишь мою тунику! — воскликнула она. — Я — государственная рабыня. Я принадлежу Ару!

— Вижу, — кивнула я. — И это нелепо, не так ли?

— Будь милосердна, — простонала девушка, испуганно оглядываясь.

— Я думала, что Ты принадлежишь частному владельцу, — заметила я.

— Так и было, — кивнула бывшая Леди Персинна, — но он продал меня Ару, словно в насмешку, за гроши.

— Несомненно, в Аре найдутся те, — предположила я, — кто не отказался бы увидеть тебя в качестве украшения для кола.

— Только не выдавай меня, — попросила она.

— Уверена, Ты довольна той анонимностью, — усмехнулась я, — что предоставляет тебе цепь, удерживающая тебя среди государственных рабынь.

— Пожалуйста, — взмолилась она.

— Но, с другой стороны, если тебя опознают, — продолжила я, — Ты с этой цепи никуда не денешься.

— Никчёмная варварка! — прошипела рабыня.

— Думаю, что стоит выкрикнуть твоё имя, — рассердилась я.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала она и, запнувшись, добавила: — Госпожа.

— Я не Госпожа, — отмахнулась я. — Обе мы теперь не больше, чем шлюхи в ошейниках.

Мне не трудно было представить себе мужчину, в руках которого, я думала, могла бы превратиться в не больше, чем нетерпеливую, благодарную, извивающуюся шлюху в ошейнике. Как далеко теперь я, рабыня, оказалась от холодной, самодовольной, надменной Аллисон Эштон-Бейкер!

— Ты, возможно, — заявила она, — но не я.

— Подожди, — усмехнулась я, — вот отправят тебя во время какого-нибудь праздника для общественного использования вместе с сотней других.

— Позволь мне идти, — попросила она.

— Что произошло там, на улице? — спросила я.

— Любопытство…, - начала девушка.

— Говори, — оборвала её я.

— Там был обнаружен труп, — ответила она, — спрятанный в щели между домами.

— С прошлой ночи? — уточнила я.

— Предполагается, что да, — подтвердила бывшая Леди Персинна.

— Выходит, по городу бродит вырвавшийся на свободу ларл, — предположила я.

— Если только это ларл, — уточнила она.

— Кто же это ещё мог бы быть? — поинтересовалась я.

— Откуда мне знать, — пожала плечами рабыня, а потом, кивнув на тубус с сообщением, прикованный цепью к её ошейнику, попросила: — Пожалуйста, я должна вернуться в течение этого ана.

— А кем был убитый? — спросила я напоследок.

— Ты что, не видела, во что он был одет? — осведомилась девушка.

Не знаю, как так получилось, но моё сознание отказался видеть это, или, лучше сказать, видеть это так, как оно было. Кроме того, конечно, я видела тело только мельком, некоторые фрагменты, да ещё и с приличного расстояния. Меня внезапно охватил дикий страх.

— Не видела, — призналась я.

— Какой-то кузнец, — сказала она. — Эй, что это с тобой?

Слова застряли в моём горле.

— Я — Мина. Мина, — представилась бывшая Леди Персинна. — Мина может идти?

— Прости меня, Мина, — выдавила я из себя. — Желаю тебе всего хорошего.

Рабыня, прежде бывшая Леди Персинной повернулась и с благодарностью поспешила покинуть фонтан.

Конечно, в Аре проживали сотни представителей касты Кузнецов.

— Бездельничаешь, рабыня? — строго спросила свободная женщина, пришедшая за водой.

— Нет, Госпожа! — отозвалась я. — Нет, Госпожа!

Схватив вёдра за ручки, я медленно и осторожно, шаг за шагом, стараясь не расплескать ни капли воды, направилась к магазину Эпикрата. Я была напугана и несчастна.

Глава 13

Я в панике бежала по улицам.

— Вернись, Аллисон! — крикнула мне вслед Леди Бина, но я, заливаясь слезами, промчалась мимо неё, скатилась по лестнице и выскочила на Изумрудную.

День клонился к вечеру, когда я добралась до ближайшего к магазину Эпикрата крупного рынка. Это был рынок Цестия, на одном из углов которого располагался Суловый рынок. Именно на рынок Цестия мы обычно ходили за покупками. И именно здесь Леди Бина, когда ей по какой-то причине пришло в голову убедиться в моей привлекательности для мужчин, приказала мне соблазнить одного из них. Я хорошо запомнила те десять енов, за которые я должна была удовлетворить её любопытство. Я тогда очень старалась, поскольку моя хозяйка не славилась особым терпением. И это именно здесь, со связанными за спиной руками, в полуразорванной тунике, я получила приказ встать на колени от неприветливого, властного незнакомца, того самого, который позже защитил меня на пути к Шести Мостам, но счёл целесообразным получить за это награду с моих губ, а я была беспомощна как-то воспротивиться его высокомерной наглости.

Конечно, мне следовало презирать его! Но всё же, он защитил меня от девушек из дома Дафнии.

От фонтана я вернулась испуганная и разбитая, и медленно занесла вёдра на верхний этаж.

— Лорд Грендель, — сообщила мне Леди Бина, — желает воды. Отнеси одно ведро на крышу.

— Да, Госпожа, — вздохнула я.

— Ещё ему нужны полотенца, — добавила она. — Захвати их с собой.

— Да, Госпожа.

Люк ведущий на крышу был открыт и я, поднявшись по лестнице, с полотенцами на плече и ведром, удерживаемым обеими руками, вышла на кровлю.

Зверь, согнувшись, сидел в углу, скрытом от улицы стеной, ограждавшей крышу. При моём росте, я могла заглянуть через эту стену. Она мне была как раз мне по плечи.

Именно здесь Лорд Грендель обычно спал.

Он обернулся и, подняв голову, вперил в меня свои большие, мерцающие глаза.

Я выронила из рук ведро, и часть воды выплеснулась на нагретую солнцем крышу. Полотенца свалились с моего плеча. Поражённая до глубины души я отступила назад.

— Никому не говори о том, что Ты видела, — прохрипел зверь.

— Да, Господин, — пролепетала я и, повернувшись, сбежала вниз по лестнице в комнату, и затем проскочила мимо Леди Бины, миновала лестничный пролёт и оказалась на улице.

Лапы монстра были покрыты засохшей кровью, пропитавшей и склеившей мех.

И вот теперь я, затрудняюсь сказать, сколько времени рыскала по рынку Цестия и по соседним улицам. Я не видела его! Смеркалось. Где же он мог быть? Неужели я его больше не увижу? Что если это именно он встретил свой конец на улице Клайва? Кем был тот мужчина, тело которого нашли в окровавленных обрывках чёрно-серой одежды, цветов Кузнецов? Неужели это всё же был он? Кто-то, возможно, скажет, кем для тебя был этот незнакомец, и чем могла бы Ты, рабыня, быть для него, для свободного мужчины? Мы были несоизмеримы, он свободный мужчина, гражданин, несомненно, имеющий Домашний Камень, и я, непритязательная варварка, животное, привезённое с далёкой планеты для рынков моих хозяев, моих владельцев? Я пыталась напомнить себе, что я должна бы ненавидеть этого чёрствого скота, что я должна чувствовать отвращение к нему. Каким он был высокомерным и надменным, с какой небрежностью он рассматривал меня, смотрел как на пустое место, как на всего лишь никчёмную гореанскую кейджеру, пригодную только для того, чтобы валяться в ногах мужчин. Но я не забыла, как смотрела на него снизу вверх, беспомощная, со связанными за спиной запястьями, полураздетая, не имеющая никакого иного выбора, кроме как стоять перед ним на коленях как рабыня, и мне внезапно, поразив меня до глубины души, в голову пришёл вопрос, что если это мог бы быть Он, мой Господин. А ещё я не могла забыть тех ощущений, что его насильственные поцелуи вызвали во мне, когда я как рабыня не осмеливалась, да и не желала сопротивляться. Должно быть, я бессчётное множество раз проходила мимо одних и тех же ларьков, продавцов и дверей магазинов. Разумеется, я не могла не привлечь любопытных взглядов, как на соседних улицах, так и на рыночной площади. Не раз ко мне присматривались стражники. Что я там потеряла?

Я понятия не имела, где ещё можно было его искать. Да, я боялась, что это именно он был безжалостно убит, это его тело было найдено расчленённым. То, что стражники завернули в циновку на улице Клайва, уже не было целым человеческим телом. Часть, насколько я понимала, была съедена, или от неё избавились в другом месте.

А ещё я помнила кровь на лапах зверя, и как на крыше он, подняв голову, посмотрел на меня. «Не говори никому о том, что Ты видела», — сказал он мне тогда.

Именно это стало толчком к моей панике и истерике, в которых я бежала сначала с крыши, а потом и из дома.

Мне оставалось только надеяться, что не будет сочтено попыткой побега.

Я знала, что у меня нет не единого шанса уклониться от последствий ошейника, клейма, туники. Не было никакого спасения для таких как я, гореанских рабынь. Самое большее, на что я могла рассчитывать, это попасть в более тяжелую, более суровую, ещё более страшную неволю.

Но я ничего не могла с собой поделать и сбежала из дома. На самом деле, конечно, у меня не было намерения сбегать. Мне было хорошо известно, какое наказание могло ждать беглую рабыню, от плети и подрезания сухожилий, до бросания в кусты-пиявки или в клетку к голодному слину.

— Кейджера, — окликнул меня стражник.

— Господин? — отозвалась я, становясь на колени.

— Ты что, заблудилась? — спросил он.

— Нет, Господин, — поспешила заверить его я.

— Что Ты здесь делаешь? — осведомился мужчина.

— Я ищу одного человека, — призналась я. — Он — кузнец.

— Твой хозяин? — уточнил он.

— Нет, Господин, — мотнула я головой.

— Как его имя? — спросил стражник.

— Я не знаю, — пожала я плечами.

— Он позвал тебя свидание? — полюбопытствовал он.

— Нет, Господин, — вздохнула я.

Я понимала, что свободные люди далеко не всегда называют свои имена рабыням. Многие из гореан, насколько я поняла, особенно из низших каст, пользовались кличками, чтобы скрыть свои настоящие имена, чтобы лишить своих недоброжелателей возможности для колдовства и наведения порчи.

— Сегодня, — сказал стражник, — на улице Клайва нашли труп убитого кузнеца.

— Я боюсь, что это мог быть он, — прошептала я.

— Твоя туника, — заметил мужчина, — предполагает, что Ты — рабыня женщины.

— Да, Господин, — не стала я отрицать очевидного.

— Большинство ларьков и магазинов закрываются, — предупредил стражник. — Ты должна покинуть улицу до наступления комендантского часа.

— Да, Господин.

— Ты знаешь дорогу до дома? — поинтересовался он.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Тогда ступай домой, — велел мне мужчина.

— Да, Господин, — сказала я, вставая на ноги.

Глава 14

— Ухаживай за мной, — потребовал зверь.

Я принесла щётки и гребенки, разложила их у его бока, и принялась чистить его мех, начав с головы, спускаясь к плечам.

— Ты дрожишь, — констатировал он. — Твои руки трясутся.

— Простите меня, Господин, — всхлипнула я.

— Не бойся, — успокоил меня зверь.

— Простите меня, Господин, — повторила я.

— Ты вернулась домой перед самым комендантским часом, — заметила Леди Бина.

— Где Ты была? — спросил её мохнатый товарищ.

— На рынке, — ответила я, протягивая щётку вниз по меху. — На рынке Цестия.

— Это хорошо, — кивнул он. — Значит, Ты знакома с расположением рынка.

Почему он казался довольным, задала я себе вопрос. Ведь мне не давали разрешения туда ходить. Рабыня, как правило, не может покинуть дом своего хозяина, точно так же, как она не имеет права одеться без его разрешения. При этом, от неё, конечно, ожидается, что она поставит владельца или надсмотрщика в известность относительно цели своего выхода и получит распоряжение о времени возвращения. В конце концов, она не свободная женщина, она — его имущество, его животное, его рабыня. Я же, охваченная паникой и ужасом, прошмыгнула мимо остолбеневшей Леди Бины и попросту сбежала из дома. Подобный способ выхода из дома для рабынь непозволителен. К моменту моего возвращения я уже более чем хорошо осознала всю чудовищность того, что я наделала. Я раскаивалась в содеянном и боялась наказания. Такая ошибка была крайне серьёзной для той, кто находится в чьей-то собственности. На подгибающихся от страха ногах я поднялась по лестнице и, рухнув на колени и низко склонив голову перед Леди Биной и её животным, взмолилась:

— Простите меня, Госпожа. Простите меня, Господин.

Затем я прижалась губами сначала к туфлям Леди Бины, а потом к когтистым лапам зверя. Что интересно, меня не ударили и даже не отругали. Владей мною мужчина, и можно быть уверенной, что я уже была бы привязана и как следует выпорота. Рабовладельцы мужчины склонны быть требовательными к своим девушкам. Тем не менее, я сожалела, что мне не достался такой хозяин, который был бы требователен и суров по отношению ко мне, который проследил бы, чтобы я была превосходной и приятной во всех отношениях рабыней. Именно этого я хотела, всегда хотела, принадлежать по-настоящему, быть полностью покорённой. Разумеется, я вернулась до сигнала комендантского часа.

— Мы часто ходим туда за покупками, — заметила Леди Бина.

— Ты знаешь платформу претора рядом со столами менял? — спросил зверь.

— Да, Господин, — ответила я.

На рынке Цестия было два претора. Один размещался около столов менял, недалеко от Сулового Рынка, место другого находилось через площадь, недалеко от Рынков паги и ка-ла-на.

За столами менял, как нетрудно догадаться, можно было обменять монеты, поскольку, на рынке такого размера как рынок Цестия, в таком городе как Ар, можно было встретить покупателей и продавцов из самых разных мест Гора, так что ничего удивительного в том, что они прибывали сюда с монетами разнообразной чеканки. Естественно, наиболее распространенным платёжным средством на рынке были монеты, отчеканенные в Аре, золотые тарны, серебряные и медные тарски, но попадались и деньги из других городов. Иногда можно было столкнуться с монетой из далёкой Турии. Ценились некоторые серебряные монеты из Джада с отчеканенным на них тарном, а из континентальных — золотые статерии Брундизиума. Зачастую сделки заключались по весу, то есть при помощи взвешивания монет. Просто часто попадаются монеты с подрезанными краями или, как ещё их называют, побритые монеты. Мошенник, профессионально занимающийся бритьём монет, старается сохранить форму подрезанной монеты настолько близкой к круглой, насколько это возможно. Порой после такого профессионала с первого взгляда бывает трудно сказать, что монета была побрита. Но в целом подрезанные монеты довольно легко определить, но потом, конечно, придётся использовать весы. Весьма часто, кстати, в качестве платёжного средства могут предоставить сырое не чеканенное серебро или золото, возможно, расплавленные капли или куски, отрезанные от серебряных или золотых сосудов и кубков, само собой, такие вещи тоже требуют точного определения веса. Торг и переговоры с использованием весов довольно часто становятся весьма горячими. Преимущество, конечно, обычно остаётся на стороне лавочника. Жалобы могут быть переданы любому из двух преторов, которые, что интересно, являясь судьями Ара, очевидно, стремятся находить наилучшее решение вопросов в свете выгоды обеих сторон. Их усилия не только способствуют чести Ара, но и, как многие предполагают, склонны сохранять ценность и целостность рынка, что в перспективе, несомненно, идёт на благо торговли города. Безусловно, главные сделки зачастую заключаются ближе к городским стенам, а то и вне их.

— У меня будет для тебя поручение, — сообщил мне Лорд Грендель.

Его широкие ноздри немного шевелились, словно принюхиваясь к чему-то в комнате. Я задавалась вопросом, какие мысли могли рождаться в тёмном сознании зверя.

— Господин? — замерла я в ожидании.

— Я объясню это тебе позже, — сказал он.

Я продолжала чистить его мех.

— Чего Ты боишься? — поинтересовался зверь немного погодя.

Как он мог задать мне такой вопрос? Неужели он не прочитал моего ужаса при виде растерзанного тела этим утром, а позднее его покрытого спёкшейся кровью, слипшегося меха?

— На эту ночь Ты не будешь прикована цепью, — сообщил мне он, и я испугалась ещё больше чем прежде.

Разве цепи не предоставляют некоторой безопасности?

— Это ещё почему? — вскинулась Леди Бина.

Я была уверена, что ей, по большому счету было всё равно, прикована я на ночь или нет. Фактически, я почти не сомневалась, что эти цепи скорее имели отношение к рекомендациям Леди Делии, чем какой-либо заинтересованности со стороны самой Леди Бины. Леди Делия, будучи настоящей гореанской свободной женщиной, имела вполне определённые представления относительно надлежащего обращения с рабынями. Безусловно, мужчины тоже часто приковывают своих рабынь, возможно, потому что им нравятся видеть своих животных на цепи. С другой стороны, отступление от рутинной процедуры разжигало в Леди Бине любопытство, и ей, как женщине очень умной, вероятно, требовались некоторые объяснения.

— Потому, что таково моё желание, — ответил Лорд Грендель.

— Ну и ладно, — буркнула она.

Обычно зверь был озабочен, а иногда почти трогательно, тем, чтобы не вызвать недовольства Леди Бины. Он безропотно сносил её мелочность и нападки, бывшие весьма частым явлением, стремясь уделить внимание каждому её желанию, которые были частыми, и до практичной степени, потворствуя каждой её прихоти. Порой казалось, что он был не больше, чем большим, проворным, пугающе, а иногда ужасающе выглядящим, но преданным и не представляющим опасности домашним животным. Но бывали случаи, когда от него исходила непреклонность, когда обнажался пугающий стержень его животной воли, не терпящей ни компромиссов, ни отговорок, не больше, чем их могли бы терпеть морской прилив или смена времён года, воли, за которой стояли инстинкты, кровь, клыки и когти поколений кюров. В такие моменты Леди Бина предпочитала помалкивать, и покорно, изящно ретироваться. Очевидно, по жизни в металлических мирах, о которых она рассказала, ей было известно, к чему это может привести. Какой смысл выражать протест ожившей наковальне, или зиме, или голоду, или неподвижному вулкану, который в любое мгновение может вздрогнуть и разразиться огненным извержением?

Вот и в этот раз Леди Бина просто покинула комнату, предпочтя удалиться в свою спальню.

В такие моменты мне казалось, что это скорее она, а не он, была домашним животным. В любом случае я давно пришла к выводу, что в вопросах тактики, или во время кризиса, в этом доме в расчёт будет приниматься только один голос, и это будет звериный рык. Я не думала, что зверь мог бы убить меня в присутствии Леди Бины. Но как раз её-то больше не было рядом.

— Не надо бояться, Аллисон, — успокоил меня Лорд Грендель.

— Но мне страшно, — призналась я.

— Почему? — поинтересовался зверь.

— Крыша, — прошептала я, — и то, что я видела.

— Понимаю, — кивнул он.

— На улице Клайва нашли труп, — сообщила я. — Произошло новое убийство.

— Я знаю, — сказал он.

— Это случилось прошлой ночью, — добавила я, продолжая чистить его мех.

— Незадолго до рассвета, — поправил меня зверь.

— Я не никому не расскажу о том, что видела, — поспешила заверить его я.

— Я знаю, что не расскажешь, — кивнул тот, и я почувствовала холодок ужаса, пробежавший от головы к пяткам.

— Думаю, пора взяться за гребень, — заметил он.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Ты дрожишь, — констатировал он.

— Меня пугает, что Господин провёл вчерашнюю ночь не на крыше, — поделилась я с ним своими опасениями.

— По крайней мере, не на этой, — не стал отрицать Грендель. — Более того, я не ночую здесь уже несколько последних ночей. В этом городе можно передвигаться по крышам, перепрыгивая с одной на другую, лишь иногда спускаясь на улицу, чтобы затем снова подняться на следующее здание.

Я представила себе его большую, стремительную фигуру, легко, для его размеров, скользящую по крышам и улицам, тень, мелькающую среди теней.

— Господин был где-то неподалёку? — уточнила я.

— Да, — ответил он.

— В городе происходят убийства, — сказала я.

— И эти убийства надо остановить.

— Говорят, что по улицам бродит ларл, — поделилась я.

— Это не ларл.

— Кто же тогда? — не удержалась я от вопроса.

— Леди Бина уснула, — сообщил мне он вместо ответа.

Лично я ничего не слышала, но заключила, что у него не возникло никаких трудностей в определение этого факта.

— Теперь я объясню тебе, что Ты должна сделать, — сказал зверь.

— Господин? — напряглась я.

— Ты понимаешь, что Ты — рабыня? — уточнил он.

— Да, Господин, — ответила я.

На Горе у меня не осталось ни малейшего сомнения.

— И как рабыня должна повиноваться? — спросил Грендель.

— Немедленно, безропотно и без сомнений, — процитировала я, — прилагая лучшие из её способностей.

— Если твоё повиновение совершенно, — добавил он, — тебе не причинят боли. А если Ты недостаточно покорна, то тебя ждёт смерть, быстрая и не самая приятная. Ты понимаешь это?

— Да, Господин, — кивнула я.

— Косынку больше не надевай, — велел зверь. — В таком виде, с обнажённой головой, тебя не спутают со свободной женщиной.

— Не понимаю, как меня могут принять за свободную женщину, — не поняла я.

— Я знаю, что Ты тщеславна, как и любая другая девушка, носящая ошейник, — сказал он.

— Я — женщина, — развела я руками.

— Твои волосы всё ещё довольно коротки, но за прошедшие месяцы они уже достаточно отрасли. Некоторые рабовладельцы даже предпочитают, чтобы их девушки носили такие причёски, давая понять им и всем остальным, что каждый аспект их внешности находится в усмотрении хозяина.

Я предположила, что такие девушки будут просить и отчаянно стараться, чтобы их позволили отрастить волосы до «рабски длинных».

— Я не понимаю, к чему Вы ведёте, — призналась я.

— Твои волосы уже привлекательны, — заверил меня зверь.

— Откуда Господину знать это? — вздохнула я.

— Как бы то ни было, тебе больше нельзя носить косынку, если только на это не будет дано явное разрешение, — сообщил мне он.

Мне нечего было на это сказать, и я промолчала.

— Ты — привлекательная рабыня, Аллисон, — продолжил Грендель. — Если бы Ты ещё и была беспомощна на мехах, твоя цена могла бы подняться до серебряного тарска, а то и выше. Несомненно, твою беспомощность оценили бы по достоинству, причём ещё до того, как вывести тебя на торги. Покупателей очень интересуют такие особенности. Мужчины хотят, чтобы их девушка была не просто привлекательной, но ещё и горячей.

— Ох, — выдохнула я.

— Неудержимо горячей, беспомощно горячей, — добавил он.

— Не думаю, что я настолько «горяча», как Вы говорите, — покачала я головой.

— Холодность, инертность и тому подобные достоинства, приемлемы в свободной женщине, — пояснил зверь, — но не в рабыне.

— Да, Господин, — вынуждена была согласиться я.

— А теперь я тебе объясню, что Ты должна сделать, — сказал он.

— Почему меня не стали приковывать на ночь? — поинтересовалась я.

— Потому, — ответил зверь, — что тебе скоро уходить.

— Не может быть, Господин, — отшатнулась я от него.

— Тем не менее, это так, — заявил Лорд Грендель.

— Но уже ночь, — пролепетала я. — Комендантский час.

— Ты выйдешь на улицу, — продолжил он, — одна, и будешь делать всё, что я тебе сейчас скажу. В точности.

— Но там стражники, — напомнила я.

— Ты должна избежать встречи с ними, — пояснил зверь.

— Я не знаю, что прячется там, в темноте, — простонала я.

— Думаю, Ты это узнаешь, если будешь в точности исполнять мои инструкции, — сказал он, и погладил меня своей тяжёлой лапой меня по голове, по шее и плечам, а затем прижал меня к своему боку и поставил меня перед собой.

— Господин? — растерялась я.

— Если все подойдёт, как запланировано, — сказал он, — тебе больше не нужно будет ухаживать за мной.

— Как будет угодно Господину.

— Тем более, что у тебя это не слишком хорошо получается, — усмехнулся Лорд Грендель.

— Мне очень жаль, — вздохнула я.

— Возможно, тебя мучает любопытство, почему я потребовал, чтобы Ты в последнее время обслуживала меня, да ещё и так часто.

— Да, Господин, — подтвердила я.

— Твой нос не в состоянии почувствовать этого, — объяснил зверь, — но мой запах теперь наложился на твой собственный.

— Я совершенно не разбираюсь в этих вещах, Господин, — призналась я. — Будьте милосердны ко мне! Я — всего лишь бедная рабыня, девушка с отметиной на бедре, ничто, животное, имущество, одна из множества бедных, беспомощных кейджер, носящих свои ошейники.

— Радуйся, что на тебе ошейник, — проворчал Грендель. — Если всё пойдёт так, как я ожидаю, это спасет твою жизнь.

— Оставьте меня здесь до утра, — взмолилась я. — Прикуйте меня на ночь! Посадите меня на цепь.

— А теперь слушай, что Ты должна делать, — сказал он, не обращая внимания на мои мольбы.

Глава 15

Послышались тяжелые шаги, и я, скользнув в дверной проём, присела, стараясь казаться ещё меньше, чем была.

Вскоре мимо меня, подсвечивая себе дорогу фонарями, протопали стражники. После наступления комендантского часа патрулей на улицах осталось немного, это была вторая пара стражников, с которой я столкнулся по пути к рынку Цестия.

— Я никому не расскажу о том, что я видела, — пообещала я Лорду Гренделю дома.

— Я знаю, что не расскажешь, — кивнул он.

Теперь я знала, что на мне остался его запах, и была уверена, что он мог сопровождать меня в темноте, так же легко, как слин. Кроме того, у меня не было никаких сомнений, что его тонкий звериный слух улавливает каждый мой даже самый осторожный шаг.

Но меня до дрожи в коленях пугала мысль о том, что он собирался, дав мне отойти подальше от магазина Эпикрата, а потом покинуть дом самому, и уже вдали от магазина, появиться из-за угла или опуститься около меня с крыши и, прежде чем я успею крикнуть, перекусить мне шею. Мне думалось, что будь я умнее, то осталась бы в дверном проёме магазина Эпикрата, ставя его перед выбором либо убить меня внутри, либо воздержаться от исполнения этого намерения, из-за близости к его собственному логову. Ещё у меня были мысли о том, чтобы сдаться стражникам, и, неважно, каковы были бы последствия этого, ответить за нарушение комендантского часа.

— Я знаю, что Ты не расскажешь, — сказал он.

Как он мог быть уверенным в этом, если только не собирался гарантировать это, скажем, быстрым ударом когтистой лапы разорвать горло или сломать позвоночник?

При любом тончайшем звуке, будь то шорох лапок урта или трепет крыльев варта, вылетевшего из-за стены, я едва сдерживалась, чтобы не закричать от страха.

Ночью я не могла убежать из города, ворота были закрыты. Но, быть может, я могла бы спрятаться неподалёку от ворот, а затем выскользнуть за ворота, когда те будут открыты? Впрочем, успею ли я сделать хотя бы сотню шагов, прежде чем меня схватят мальчишки?

Боялась я и доносить на зверя, поскольку тот вполне мог убежать и найти меня позже. Более того, каким бы это не показалось странным, мне не хотелось доносить на него. Я сама согласилась, что не стану рассказывать о том, что я видела. Почему я сделала это?

Я знала, что должна была сделать. Во-первых, разминуться со стражниками, и, во-вторых, дойти платформы претора, расположенной около лавок менял на рынке Цестия.

Но что дальше?

Рынок в этот час пустовал, и вряд ли был освещён. Разумеется, товары и монеты, были либо унесены, либо заперты.

На улицах было пустынно, если кто-то и выходил из домов, то они не спешили показываться на виду. Я подозревала, что это имело отношение не столько к объявленному комендантскому часу, столько к страху перед тем, что могло находиться на улицах, свободно перемещаясь в темноте.

У зверя, я была уверена, в распоряжении была большая часть города. Он мог, пользуясь ночной тьмой, перемещаться с крыши на крышу, избегая, разве что, башни и мосты.

Почему я безропотно повиновалась зверю?

Почему я, прилагая к этому все возможные усилия, пробиралась к рынку Цестия? Не лучше ли было бежать в любое другое место? Почему он хотел, чтобы я оказалась там, а не в каком-либо другом месте? Что было на рынке около платформы претора, что ему понадобилось моё там присутствие?

Я продолжала делать всё ту же глупость, двигаясь вслепую к предопределенному мне месту. Но почему туда, а не в одно из сотни других мест?

Что в том месте могло быть такого особенного?

На самом деле, почему бы ему просто не убить меня прямо в доме, бескровно, задушив или сломав шею, а затем отнести моё тело в некую другую часть города, подальше от магазина Эпикрата?

Меня несколько успокаивали слова Антиопы о том, что рабыни нападениям не подвергались, по крайней мере, это так выглядело. Безусловно, скорее всего, ни одной другой рабыне не приходилось видеть лапы и мех, покрытый засохшей кровью.

Я не могла похвастаться глубокими познаниями о Леди Бине, о её звере, и их мире или мирах, из которых они происходили.

Я была уверена, что он — кюр, пусть сама Леди Бина такой уверенности не испытывала.

Почему я покорно исполняла приказы зверя?

Что если я двигалась навстречу своей смерти?

Но, если так, то зачем ему было давать мне те инструкции, которые он мне дал? Разве они не были бессмысленными и чрезмерными. А может, их целью было успокоить мои подозрения, заставить меня потерять бдительность? Он говорил, что если я буду повиноваться, то мне не причинят боль. Почему-то мне было трудно в это поверить. Разве ночные улицы сами по себе не являлись синонимом опасности? Кто мог знать, что могло скрываться за следующим поворотом? Разве здесь нельзя было быть убитым напряжённым стражником, тыкающим копьём в темноту, в сторону любого шороха, источник которой был неизвестен?

Я провела ладонью по голове, почувствовав мягкий ёршик волос. Косынки я теперь не носила. Почему-то это оказалось важным для Лорда Гренделя. Потом я опустила руку, дотронувшись по пути до своего ошейника. Похоже, что тот факт, что моя шея была окружена сталью, идентифицирующей меня как не больше чем кейджеру, также мог иметь некоторое значение.

Этот зверь пугал меня до дрожи в коленях, но, как ни странно, я совсем не была уверена в том, что он желал мне зла. Если бы ему было нужно убить меня, то он мог сделать это в любой момент, легко и безнаказанно. Обычно он относился ко мне с заботой и даже добротой. Он и наказывал-то меня лишь однажды, и тот урок не было никакой нужды повторять. Бывшая Аллисон Эштон-Бейкер — умная рабыня, она быстро учится, очень быстро. Моя неволя в их доме не была тяжёлой. Зверь во многих аспектах, несмотря на его размеры и пугающую внешность, казался мне чувствительнее, разумнее и даже человечнее Леди Бины. И конечно, я себе даже представить не могла, что он в каком-нибудь общественном месте мог бы дать мне десять енов на то, чтобы я продемонстрировала свою привлекательность для мужчин, а если бы провалила этот экзамен, продать мясникам на корм слинам. Я по сей день задаюсь вопросом, поступила бы со мной так Леди Бина или она просто меня пугала. Разумеется, у меня не было ни малейшего желания проверять это на практике. Я подозревала, что она вполне могла бы сделать это, если бы я оказалась не в состоянии удовлетворить её любопытство в этом вопросе, и не потому, что она была бессердечной или жестокой, а скорее просто потому, что ей было интересно. В конце концов, если один объект оказался не способным удовлетворить её любопытство, то от него можно отказаться и заменить другим, который может оказаться более удовлетворительным. Иногда я спрашивала себя, насколько полно она была осведомлена, кроме как интеллектуально или абстрактно, о существовании других людей с их чувствами, эмоциями, желаниями и так далее. Несомненно, она понимала такие вещи, но возможно, не рассматривала их как имеющие особое значение, если вообще имеющие таковое. Интересно также, что она внешне выглядевшая самым что ни на есть человеком, могла до некоторой степени казаться менее человеком, и наоборот, в некоторых аспектах казаться менее человечком, но быть человеком в большей степени. Впрочем, кто может сказать точно, что есть человек, и что значит быть человечным?

Я помнила его слова о том, что его запах смешался с моим. Могло ли это иметь какое-то значение, и имело ли его вообще?

Конечно, сама я его запах не ощущала, по крайней мере, на своём собственном теле.

Моя неволя у Леди Бины и её мохнатого товарища была, как уже отмечалось, довольно лёгкой, но при этом я не могла сказать, что была полностью довольна этим. В этом мире моё рабство, и его уместность, были вскрыты и доведены до моего сведения. Я видела вокруг себя сотни гореанских мужчин, таких мужчин, о существовании которых, живя на своей прежней планете, я понятия не имела, таких больших, сильных и властных, таких естественно самоуверенных, нетщеславно гордых и высокомерных, агрессивных, не сбитых с толку и не противоречащих своей природе, столь проницательных, лёгких на подъём и умелых, столь невинно и безоговорочно зрелых, на фоне которых моя собственная незначительность и мягкость проявлялась настолько ярко, что я казалось их соответствующим призом и желанным приобретением. От одного вида таких мужчин я чувствовала естественное желание встать на колени и склонить голову, надеясь на то, что меня могут заметить и счесть приемлемой, счесть приемлемой настолько, что они могли бы снизойти до того, чтобы щёлкнуть пальцами и указать мне, что я могу следовать за ними, с надеждой на то, что, в конечном итоге, получу в награду их ошейник. Как женщину, или точнее, как женщину определённого сорта, перед такими мужчинами меня охватывала слабость. Я вовсе не жаждала испытывать боль, но была готова принять её, если бы они решили подвергнуть меня этому. Именно мужское доминирование заставляло меня трепетать. Как естественно и правильно, какой цельной, счастливой и благодарной чувствовала бы я себя в таких отношениях. Предполагается, что эти чувства своими корнями уходят в далёкое прошлое, в котором опредёленные приобретённые тем или иным способом женщины, в противоположность другим, отвечали на мужское доминирование, отдаваясь шнурам и своим владельцы, и, поколение за поколением, становились предпочтительным выбором для продолжения рода. Так что, нет ничего удивительного в том, что в женщинах, или точнее во многих женщинах, можно найти готовность и надежды рабынь. И пусть каждая из нас спросит себя, кем она хочет быть, кто она в глубине души. Чествуйте свободную женщину, но держите в руках рабыню.

Наконец, я добралась до края рынка Цестия.

В памяти вплыли слова зверя о том, что мне не надо бояться. Но я боялась. А кто бы ни испугался?

Я в очередной раз коснулась своего ошейника.

Не были ли мы в некотором роде выведенными для ошейника?

На своей прежней планете я его не носила, если только в мыслях. Но здесь, в этом мире, он был на мне. Он был реален и заперт на моей шее.

Любой житель этой планеты, едва посмотрев на меня, немедленно увидит перед собой кейджеру, и будет воспринимать меня таковой, той, кто я есть.

Большая часть рынка была погружена в темноту. Лишь в одном месте, по правую руку от меня, у дальнего края стоял столб, с которого свисал единственный фонарь, мерцавший тусклым жёлтым светом и немного покачивавшийся на ветру.

Опустившись на четвереньки, я медленно и осторожно поползла к ларькам менял, естественно, закрытым. По пути я использовала любое прикрытие, какое только могла. Это, конечно, были пустые ларьки, товары в которых появятся только с рассветом. Крестьяне из окрестных деревень обычно приносят продукты своего труда с первыми лучами солнца. Также по пути мне попадались разбросанные тут и там корзины, коробки, ящики и сундуки, по-видимому, пустые, несколько поваленных стеллажей, которые обычно стояли у задней стенки ларька, или, тоже достаточно часто, позади расстеленной прямо на мостовой циновки или коврика.

Я чуть не завизжала, когда из-под моей руки выскочил крошечный урт, по-видимому, испугавшийся не меньше моего. Таких как он на моей ладони могло поместиться два или три зверька.

Внезапно одна из лун выглянула из-за облака и на мгновение осветила рынок своим безжизненно бледным светом.

Приблизительно в пятидесяти, или около того, шагах слева от себя, я увидела платформу одного из двух преторов этого рынка. На ней возвышалось одно единственное курульное кресло. На платформу вели несколько деревянных ступеней. Иногда над ней натягивали тент.

Именно рядом с этой платформой, возможно намеренно, располагались киоски менял.

Я замерла, прислушиваясь к каждому шороху, и не шевелилась до тех пор, пока луна снова не спряталась в облаках.

Сделав несколько осторожных шажков, моя рука внезапно опёрлась на железное кольцо, вмурованное в мостовую. Само собой, это было рабское кольцо. Такие кольца часто встречаются в общественных местах, на рынках, около магазинов, вдоль бульваров и так далее. Они установлены муниципалитетом для удобства граждан. Девушек вроде меня можно приковать к ним на то время, пока их владельцы посещают магазины, или решают иные свои проблемы. Как правило, невольниц к такому кольцу приковывают за левую лодыжку или за шею. Обычно их там оставляют в свободной позе, на их собственное усмотрение, но иногда рабовладельцы требуют определенного положения, чаще всего на коленях с низко опущенной головой. Иногда мальчики развлекаются тем, что издеваются над прикованной к такому кольцу рабыней, особенно если эта девушка приведена из враждебного города, в рабстве недавно и ещё не привыкла к ошейнику. Вероятно, подобная информация, тем или иным способом быстро разлетается по округе, возможно, в результате якобы случайно брошенного или небрежного замечания её хозяина, подслушанного неким малолетним хулиганом, или подглядывавшей другой рабыней, возможно, ревнующий к красоте своей новой товарки, или в результате злой шутки некой любознательной свободной женщины, взявшей на себя труд расследования таких вопросов, не исключено, вырвавшей признание ударами хлыста или чего похуже. Иногда владелец публично приковывает свою девушку из соображений хвастовства, по причине своего собственного тщеславия, чтобы показать её, чтобы ему завидовали, чтобы признали его удачу. Если день жаркий и солнечный, девушку могут приковать в тени и даже оставить ей миску воды. Кроме того, девушка может быть так прикована, чтобы выяснить, сколько за неё могут предложить. Если так, то обычно об этом оставляют некий знак, закреплённый на её шее. Однако основной причиной использования рабского кольца, конечно, является предотвращение кражи рабыни. Вдруг до меня дошло, что меня никогда не приковывали к такому кольцу. Этот факт отозвался во мне волной лёгкого раздражения. Это что же получается, ни моей хозяйке, ни её зверю ни разу не пришло в голову, что меня могут украсть, что кому-то я могу показаться достойной того, чтобы меня украсть? Моё собственное мнение в этих вопросах, конечно, больше склонялось к тому, что публичное приковывание рабынь, всё же имело отношение не столько к опасности похищения рабыни, сколько к удовольствию её хозяина. Рабовладельцам, как мне кажется, нравится приковывать своих рабынь. Помимо несомненного совершенства вовлеченного ограничения свободы, это ещё и ритуал доминирования, в котором господин демонстрирует рабыне, что она — рабыня, животное и собственность, которая может быть посажена на цепь, если на то будет его желание. Она останется там, где её оставили, беспомощная что-либо изменить. Такова его воля. И, конечно, приковывание имеет свой эффект на рабыню, которая полностью осведомлена о том, что это подразумевает. В этом акте она совершенно ясно осознаёт себя собственностью, и кто ею владеет.

Внезапно я замерла абсолютно неподвижно, обратившись в слух. Мне показалось, что справа донёсся звук шагов. Но сколько я не напрягала слух, так ничего и не услышала. Меня окружала мёртвая тишина. Должно быть, я ошиблась, решила я. Думаю малейшее касание сухого листика, несомого ветерком по камням, невесомое падение клочка бумаги, самый тонкий шёпот сквозняка, могли насторожить бы меня в такой момент. В проходе между ларьками мне была видна лампа, мерно покачивавшаяся на столбе, далеко справа от меня. Её тусклый свет не рассеивал тьму, но служил мне ориентиром. Немного успокоившись, я снова двинулась к платформе претора и пустым киоскам менял.

Мне вспомнилось, как несколько дней назад какие-то бродяги, появились на рынке, выскочив из коллектора прямо около платформы претора. Их тут же скрутили стражники. Решётку, разумеется, заменили на новую.

Я надеялась, что она оставалась надежно закреплённой на своём месте.

Наконец, облегчённо вздохнув, я миновала последний киоск менял, ближайший к платформе претора. Насколько я понимала, теперь мне оставалось только ждать, здесь или где-то поблизости.

Но чего или кого я должна была ждать?

Может быть, сюда должен был прийти сам Лорда Грендель, чтобы мимоходом убить меня?

Не вставая с четверенек, я приоткрыла калитку киоска и проскользну внутрь.

Закрыв и заперев калитку на щеколду, я легла на пол и свернулась калачиком.

Деревянные стенки киоска дарили ощущение некоторого спокойствия. Вряд ли они смогли бы хоть как-то защитить меня, но, по крайней мере, послужили бы своего рода сигнализацией, ведь чтобы добраться до меня, их сначала пришлось бы сломать.

По-прежнему было очень тихо. Я ничего не смогла услышать, сколько ни прислушивалась.

По мере того как шло время, у меня начали зарождаться подозрения, что произошла некая ошибка или недоразумение.

Издалека прилетел звон. Колокол отбил наступление первого ана.

Ничего не происходило. Позже я услышала двойной звон. Второй ан.

Я что, должна просидеть здесь всю ночь? Вдруг меня охватил испуг. Да, сейчас шла середина ночи, но что я буду делать утром? Ведь на рассвете по сигналу претора рынок откроется, сюда придут торговцы, продавцы, покупатели и стражники. Меня могут поймать и арестовать.

Вряд ли это станет для меня приятным времяпрепровождением.

Оставалось только надеяться, что пока люди собираются, мне удастся смешаться с толпой, и незамеченной добраться до магазина Эпикрата.

Снова издалека донёсся звон. Колокол пробил три раза.

«Может быть, — подумала я, — мне стоит вернуться домой?». Здесь, в ночной холодной тьме я чувствовала себя страшно одинокой. Мне уже было совершенно ясно, что, если бы что-то должно было произойти, то это уже произошло бы к настоящему времени. Такие мысли не могли не воодушевить. Теперь, я была уверена, на мой взгляд, вполне обосновано, что ничего не произойдёт.

«Возвращайся домой, Аллисон», — сказала я сама себе.

«Нет, — ответила я себе. — Пожалуй, я ещё немного побуду здесь».

В облаках снова появилась прореха, в которую тут же выглянула одна из лун. Немного приподнявшись, я выглянула через прилавок киоска. Площадь опять залил холодныё свет, но спустя несколько мгновений, облака снова сомкнулись, закрыв собой луну, и рынок в очередной раз превратился в сумятицу теней, странный ландшафт ночи, пугающую пустыню мрака, совершенно не похожую на то, что здесь будет при ярком свете дня, с его суматохой, шумом и гамом толпы. Единственным светлым пятном остался фонарь на столбе по ту сторону площади.

«Пожалуй, пора возвращаться домой», — подумала я, но не успела даже пошевелиться в сторону калитки, как услышала тяжёлый, скребущий звук, скрежет, раздавшийся не более чем в нескольких ярдах.

Кто-то тянул, раскачивал, встряхивал что-то тяжёлое, металлическое, напрягаясь, чтобы откуда-то вытащить. Судя по всему, у него получилось, и что-то вырванное из своего места стукнулось о мостовую. Мгновением спустя я услышала новый скрежет, и догадалась, что предмет был втиснут на место.

Я поняла, что мне следует оставаться здесь и ждать.

Впрочем, в тот момент я всё равно не смогла бы убежать, даже если бы захотела.

«Беги, — пыталась заставить себя я, — беги!» Но не могла даже пошевелиться. Снаружи не доносилось ни звука, но я чувствовала, что там всё ещё кто-то был. А затем я услышала шаги, приближающиеся ко мне, и замерла, стараясь не издавать ни звука. Кто-то двигался в мою сторону.

А затем что-то ударилось в стену киоска. «Он что, не видел препятствия? — подумала я. — Кто может быть таким неуклюжим?»

Я осторожно выглянула через прилавок и увидела пятно мрака на фоне ночной тьмы. Это была широкая, косматая, массивная голова.

«Лорд Грендель, — осенило меня. — Он пришёл, чтобы убить меня».

Послышался сопящий звук. Он с шумом втягивал ноздрями воздух, словно принюхиваясь, пробуя запах на вкус. Тёмный язык высунулся из-за клыков. Широкие уши появились из мохнатой головы, встав торчком, словно поднятые руки. Они повернулись в мою сторону, а потом чуть склонились вниз. Точно так же человек мог бы направлять глаза на заинтересовавший его объект.

Я знала, что не должна кричать, и что не должна сопротивляться. Лорд Грендель ясно дал мне это понять. Впрочем, я не думала, что смогла бы хотя бы прошептать или сказать хоть слово, ни говоря уже о том, чтобы закричать или пошевелиться.

Сказать, что я был испугана, это ничего не сказать.

Внезапно передняя стенка киоска исчезла, оторванная огромными лапами и отброшенная в сторону. Теперь между мною и крупной, склонившейся вперёд, напряжённой фигурой не осталось никакого препятствия. Затем он сделал шаг ко мне, вытянув руки перед собой и неуверенно двигая ими из стороны в сторону, словно не мог видеть в темноте, хотя даже мои глаза адаптировались настолько, что я неплохо различала стоявшего передо мною зверя.

Я непроизвольно вскрикнула. Он сделал ещё шаг и схватил меня своими лапами.

Он крепко стиснул меня, плотно прижимая к себе, так что и я почувствовала грязь и слизь коллекторов. Я чуть не потеряла сознание от запаха, исходившего от кюра. Вероятно, по пути сюда ему приходилось брести в воде, его мех был влажным и свалявшимся. Я ощутила могучее сердцебиение в его обширной, глубокой груди, и снова услышала тот же сопящий звук, почувствовав широкие, раздувающиеся ноздри зверя, тыкающиеся в мою шею и плечи. Затем тяжёлая лапа легла мне на голову, и я почувствовала, как она ощупывает ершик моих волос, не прикрытых косынкой. Потом лапа спустилась ниже, и я почувствовала её под своим подбородком. Вот тут меня охватил настоящий ужас, что он сейчас меня задушит или сломает мне шею. К этому моменту я уже окончательно осознала, что существо, прижимавшее меня к себе, не было Лордом Гренделем. Для него он был слишком неуклюжим. Мохнатый товарищ Леди Бины, при всех его размерах и силе, был на удивление изящен. Его движения можно было бы сравнить с уверенными движениями слина, преследующего добычу. К тому же, он был необыкновенно ловким. Та же самая лапа, которая запросто могла оторвать железную ручку от ворот, легко могла поднять булавку с пола, или взять из шкатулки для драгоценностей леди выбранный ею камень. Но эта лапа не раздавила моего горла, а лишь прижалась, на мгновение охватив ошейник, после чего почти немедленно была убрана.

Затем он оттолкнул меня от себя. Отлетев к задней стенке киоска и больно ударившись плечом, я рухнула на деревянный пол. Я была наполовину парализована ужасом. Но я не закричала и не сопротивлялась.

И тогда монстр, стоявший передо мною снаружи киоска, издал серию рыков. Точно таких же звуков можно было бы ожидать от ларла или слина. В них не было ничего человеческого, но поток звука был ясным и чётко сформулированным, и я сообразила, что он говорит со мной. Правда, я ничего не поняла. Неужели, он надеялся, что я могла бы понять его речь? Или решил, что у меня мог бы быть переводчик?

Я знала, что от меня исходил запах Лорда Гренделя. По крайней мере, он сам мне об этом сказал. Не это ли поощрило его заговорить? Монстр предположил, что кто-то, кто мог бы понять его, был поблизости, возможно, даже прямо в киоске? Он что не видел, что здесь кроме нас с ним никого не было?

— Я не понимаю вас, — прошептала я, хотя была абсолютно уверена, что он не мог меня понять, не больше, чем я сама могла понять его.

Лорд Грендель, это я знала точно, превосходно видел в темноте. Я подозревала, что кюры, как и слины, были существами ночными. Что же тогда, спрашивала я себя, случилось с этим ужасным монстром, сгорбившимся в паре ярдов от меня? Почему он выглядит таким осторожным, таким неуверенным?

Но затем, как это уже происходило время от времени, одна из лун, бледная, холодная и одинокая, появилась в прорехе, открывшейся в сплошной облачности. Она осветила рынок всего на мгновение, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы я успела рассмотреть, что существо находившееся рядом со мной, настолько рядом, что могло коснуться меня, если бы протянуло лапу, было слепым. Те два тёмных провала в массивной, покрытой густым, свалявшимся мехом, голове, из которых на меня должны были смотреть большие, яркие, сверкающие глаза, были пусты.

Выходит, зверь, столь жестоко изуродованный, израненный многочисленными ударами копий, слепой, неспособный защищаться кроме как неловкими беспорядочными взмахами могучих лап, не умер в коллекторах, как предполагало большинство горожан, а каким-то невероятным образом выжил. Следы крови привели к входу в канализационный коллектор, решётку которого он, должно быть, нащупал ногами. Никто не захотел преследовать его в темноте, предположив, что зверь истёк кровью и умер где-то внизу.

Его слепая голова снова повернулась ко мне лицом.

Как он смог выжить? Но факт есть факт, он был жив, и сомневаться в этом не приходилось. Должно быть, подумала я, убить такое существо было задачей нетривиальной. Мне было трудно постичь, насколько стойкие, несгибаемые и упрямые огни жизни горели в столь могучем теле, насколько хорошо была защищена тёмная топка этого удивительного физиологического двигателя.

Он не шевелился. Может он ждал, когда начну двигаться я?

Чтобы жить, ему надо было питаться. Не так-то легко ловить в коллекторах уртов, настороженных и быстрых. Ему ничего не оставалось, кроме как иногда покидать коллектора, выбираясь на поверхность, чтобы охотиться на более медлительную, более лёгкую добычу.

Его лишили глаз, но не слуха и обоняния.

В памяти всплыла последняя инструкция Лорда Гренделя. Мне следовало поспешить домой.

Теперь я не сомневалась, что Лорд Грендель был почти стопроцентно уверен, что убийства в городе являлись результатом нападений кюра. Возможно, он даже обследовал тела. Скорее всего, именно этим объяснялась кровь на его руках, так встревожившая меня. Естественно, что он хорошо знал работу хищного кюра, особенности его нападения, характер его ударов, как он поедает жертву и так далее. Поскольку, было известно, что кюр, сбежавший из цирка, скрылся в коллекторе, на что указывали следы крови, Лорд Грендель во время своих ночных вылазок, занимался исследованием различных входов в канализационную систему Ара, которых было великое множество. А потом появилась информация о на вид непостижимом исходе из коллекторов бродяг, появившихся прямо посреди дня на рынке Цестия, около самой платформы претора, несмотря на множество стражников, продавцов и покупателей. Скорее всего, предположила я, он пришёл на опустевшую рыночную площадь после заката. Здесь он, возможно, к своему удовлетворению, по запаху установил наличие следов кюра, вероятно, достаточно часто появлявшегося именно из этого входа, около которого ночью вряд ли можно было бы столкнуться с каким-нибудь прохожим. В памяти всплыли слова Лорда Гренделя: «Убийства надо остановить». Также, я предположила, что среди кюров должны существовать некие взаимоотношения. Разве человек или группа людей не могли бы помочь другому человеку, попавшему в затруднительное положение? Возможно, Грендель и этот кюр происходили из одного мира, были представителями одного вида, своего рода существами одной крови. Разве они оба не были кюрами, что бы там по этому поводу не думала Леди Бина?

Я понимала, что должна поспешить домой. Но что если он прыгнет вперёд и схватит меня, стоит мне сделать шаг со своего места?

Я осторожно сдвинула щеколду калитки киоска. Само собой, у меня не было ни малейшего желания выходить из киоска через выломанную стену, поскольку позади этого пролома возвышался кюр, мимо которого я должна была бы пройти. Но как бы тихо я не отодвигала щеколду, даже этого крошечного шороха оказалось достаточно, чтобы уши зверя настороженно повернулись вперёд и встали торчком.

Я встала и, не отводя взгляда от огромной, присевшей напротив меня тёмной фигуры, открыла калитку и выскользнула из киоска. Я успела отойти на несколько шагов, когда услышала, как массивное тело впечаталось в деревянную стену, а затем, нащупав проход, сорвало калитку с петель. Широкая лапа пробежала по проёму и убедила кюра, что его размер для него явно недостаточен. Дерево разлетелось щепками, и проход наружу оказался отрыт.

Когда он оторвал переднюю стенку киоска, тишина рынка взорвалась треском, показавшимся мне оглушительным, но которого, я полагаю, никто не услышал. Теперь же, когда он оторвал ворота и расширил дверной проём, звук был значительно тише. Кюры, как я позже узнала, склонны избегать замкнутых пространств, и стараются избегать входить в помещения, которые имеют только один вход. В тесном пространстве трудно защищаться, а в помещении с одним единственным входом легко можно оказаться загнанным в угол или пойманным в ловушку.

Мы снова стояли лицом к лицу. Нас разделяло несколько футов.

И в этот мгновение за моей спиной раздался голос, не узнать который я не могла.

— Встань за мной, — произнёс он.

— Господин! — выдохнула я. — Вы живы!

— Он опасен, — сказал он. — Быстро прячься за мою спину.

— Я боялась, что вас убили, — прошептала я.

Со стороны зверя донёсся низкий, рычащий звук. Очевидно, что он не понимал происходящего.

Я не оглядывалась, боясь отрывать взгляд от кюра.

— Пожалуйста, уходите, Господин, — шепнула я. — Я уверена, что для вас он гораздо опаснее, чем для меня.

— Ой! — растерянно пискнула я, почувствовав петлю поводка накинутую и затянувшуюся на моей шее.

Я была взята на поводок!

— Я вижу, варварка, — проворчал он, — тебе нужно ещё нужно учиться покорности.

Как меня напугали бы эти слова, услышь я их при других обстоятельствах! Но меня не нужно было учить покорности, бывшая Аллисон Эштон-Бейкер, оказавшись на Горе, хорошо научилась тому, как надо повиноваться!

— Бегите, Господин, — отчаянно зашептала я. — Он не сможет вас поймать. Не думаю, что мне самой грозит какая-то опасность. Боюсь, что для вас он представляет куда большую опасность.

Сильная рука сомкнулась на моём правом плече и дёрнула меня назад и вбок. Запнувшись о его выставленную ногу и перевернувшись в воздухе, я растянулась на мостовой рынка. Это был простой, эффективный, неприятный, грубый способ уложить рабыню на живот. Ремень поводка, теперь оказавшийся позади меня, петлями свисал с его руки. Перекатившись на бок и посмотрев на него, я простонала:

— Бегите, Господин! Вы всё равно не сможете его понять. Бегите, бегите, Господин!

Но он встал между мной и зверем и отбросил поводок, упавший на мои ноги.

— Бегите, Господин! — взмолилась я.

Но он непоколебимо стоял между мной и животным.

Он был безоружен!

Трудно было не распознать угрозы в том звуке, который теперь исходил из горла зверя. Он не знал, что происходило рядом с ним. Он терял терпение, становясь всё более сердитым. Он явно злился.

— Прочь! — бросил ему мужчина, раздражённо махнув рукой. — Убирайся отсюда, тварь! Быстро!

— Бегите, Господин! — простонала я. — Пожалуйста, бегите, Господин!

Но он остался там, где стоял, явно не собираясь бросать меня здесь.

Очевидно, что слепой монстр должен был знать, что я не двигалась, и что некто с иным запахом и другим голосом, агрессивно настроенный и упрямый, теперь стоял между нами.

Дорого бы я дала в тот момент за переводчик.

— Убирайся! — крикнул ему мужчина, и в тот же миг его противник с невероятной, ошеломляющей стремительностью бросил себя вперёд.

А мгновением спустя я увидела как тот, кого я целый день искала, тот, кого я так боялась потерять, о ком так беспокоилась, опасаясь, что это его расчленённое тело было найдено на улице Клайва отлетел в сторону от размашистого, широкого взмаха могучей лапы, не исключено, что случайно попавшей в цель. Такой удар запросто мог бы развалить дощатую стену или переломить деревянный брус. Кузнец отлетел на дюжину шагов, рухнув в кучу ящиков и коробок, сложенных у стены одного из киосков. Я видела, как он попытался подняться на ноги, покачнулся и завалился на бок среди обломков тары.

К счастью я не услышала хруста шеи или позвоночника. Думаю, что он просто потерял сознание или был близок к этому.

Но уже в следующий момент я испугалась, что монстр может пойти к телу и начать пожирать его, пока мужчина ещё жив. Однако тот снова повернулся лицом ко мне.

Я была вне себя от радости, даже несмотря на страх за его жизнь, что увидела кузнеца живым. Значит это не он, а кто-то другой, один из членов его касты, погиб на улице Клайва, или где-то поблизости от неё.

Но затем я напомнила себе, что он для меня был ничем, всего лишь ещё одним высокомерным гореанским мужланом с полным отсутствием уважения к женщинам, прирождённым рабовладельцем, который смотрит на женщин оценивающе, прикидывая, сколько она может стоить в ошейнике, и будет ли вообще чего-то стоить. На мне был поводок. Я потянула его. Это был его поводок! И я боялась, что он был заперт моей шее. Я дёрнула его несколько раз, но всё было бесполезно!

Я была рада, что он жив, хотя бы ради того, чтобы было кого презирать ещё больше, ненавидеть ещё глубже.

Как он посмел надеть на меня поводок? Впрочем, не будем забывать, что я была рабыней. Так что, меня и таких как я было совершенно подходяще брать на поводок, связывать, заковывать в наручники, сажать на цепь, затыкать рот, завязывать глаза, если того пожелают рабовладельцы.

Зверь стоял лицом ко мне.

У меня было понимание его силы. Я видела, что он сделал с киоском, с лёгкостью превратив его в руины. Я представляла себе силу Лорда Гренделя, другого представителя его вида. Я слышала об убийствах на улицах Ара. Я видела невероятный удар, который зверь нанёс вслепую, отбросив взрослого, крупного мужчину на целые ярды.

Боюсь, что в следующий момент я окончательно потеряла те крохи выдержки или самообладания, которые ещё во мне оставались, потому что я повернулась и в панике бросилась к границе рынка. У меня осталась единственное желание — бежать. Я понимала, что у меня не получится опередить зверя, но я могла видеть, а он нет, так что, у меня был шанс увернуться от него!

Сначала я слышала топот тяжёлых лап за моей спиной, а затем звук поравнялся со мной.

Вот тут до меня и дошла вся тщетность моего глупого бегства.

Пусть его лишили зрения, но его чуткий слух по-прежнему оставался при нём, как и обоняние. Он отлично чувствовал мой запах, и, что ещё важнее, запах Лорда Гренделя. И ведь действительно, по какой ещё причине, помимо голода и желания съесть меня, он мог преследовать меня? Просто кюр почуял исходящий от меня запах своего собрата, и последовал за мной, чтобы вступить в контакт с ним, или с другими представителями его вида.

Нетрудно представить себе с какой радостью он должен был встретить послание, доставленное мною, послание, которое я носила, сама о том даже не догадываясь, послание переданное через меня Лордом Гренделем.

Знал ли он, что я попытаюсь убежать? Если и знал, то, казалось, не возражал, возможно, потому что знал также и то, что убежать у меня шансов не было.

Я испугалась, что он может убить меня за эту глупую попытку побега, но зверь только невозмутимо присел около меня, словно чего-то ожидая. Исходя из своего опыта общения с Лордом Гренделем, я заключила, что зверь не был рассержен. И тогда я поняла, что смерть мне не грозит, по крайней мере, не в данный момент, поскольку я была связующим звеном между ним и кем-то из его народа, ключом к его воссоединению с представителями его вида.

Последние силы оставили меня, и я, больше не в силах сопротивляться слабости, опустилась на колени.

Но тут я в изумлении увидела, что монстр поднял мой поводок. И ещё больше я была поражена, когда он дважды дёрнул этот поводок. Я отреагировала немедленно, словно дрессированное животное, которым я собственно и была. Не знаю, оттуда у меня взялись силы, но я встала и выпрямилась, отвела плечи назад и втянула живот, в общем, приняла ту позу, которую и должна принять рабыня, взятая на поводок. А потом последовал одиночный рывок — сигнал к началу движения. Так обычно поступают, когда во время прогулки рабыня идёт перед своим владельцем. Если же рабыня следует за хозяином, то никакого сигнала не требуется. Давление на кольцо ошейника ясно даёт ей понять, что она должна двигаться как любое другое находящееся в собственности, взятое на поводок животное. Мне ничего иного не оставалось, кроме как начать двигаться впереди монстра на его поводоке, ведя его к магазину Эпикрата. Теперь я не сомневалась, что он, как и Лорд Грендель, был не только разумен, но и о многом информирован. Например, он знал, как поступать с рабынями, как обращаться с ними, как ими управлять и что с ними делать. Возможно, в том или ином мире, ему даже принадлежали рабыни. Кроме того, теперь я куда больше доверяла заявлению Антиопы, что рабыням нападения зверя не угрожали. Рабыня, в конце концов, в отличие от свободной женщины, может быть использована множеством способов. В чём ценность женщины, за исключением её претензий и тщеславия, пока на неё не наденут ошейник, после чего она узнает о том, насколько широкий спектр таких способов использования существует? Свободную женщину могут посадить на кол или отрубить ей голову. Рабыня — животное, и её будут хранить и защищать, чтобы использовать или продать.

Как вышло, спрашивала я себя, что кузнец этой ночью оказался на рынке Цестия? Выходит, он преследует меня. Получается, я ему интересна. Он хочет меня. Впрочем, нет ничего необычного в том, что мужчина хочет рабыню. Какой мужчина не хотел бы владеть одной или даже несколькими рабынями?

Ну что ж, подумалось мне, я никогда не достанусь ему, этому высокомерному животному!

Он знает, как меня зовут. Мне это запомнилось по нашей предыдущей встрече неподалёку от Шести Мостов. Это говорит о том, что он, скорее всего, собирал информацию. Да, не без удовлетворения подумала я, формы одной стройной варварки не на шутку заинтриговали могущественного рабовладельца.

Ну что ж, пусть теперь помучается в тоске и напрасных надеждах!

В памяти всплыло, как на Суловом Рынке он потребовал, чтобы я, полураздетая и связанная, встала перед ним на колени, и как он прижал меня к себе около Шести Мостов, воспользовавшись тем, что я не могла сопротивляться.

А вот я даже имени его не знала. Я даже не была уверена, что он действительно был из Кузнецов.

Как же я его презирала!

Зато он никогда не будет владеть мною. Если бы до этого дошло, я просто убежала бы. Безусловно, трудно убежать дальше, чем на длину цепи, прикованной к твоей лодыжке.

При этом меня очень волновал вопрос, каково это было бы, оказаться в его руках.

Счёл бы он меня удовлетворительной и приемлемой как рабыню? Я знала, что, будучи рабыней, просто вынуждена буду приложить максимум усилий, чтобы он остался мною доволен, причём всеми возможными способами, ожидаемыми от рабыни. Невольнице не оставлено какого бы то ни было выбора в этих вещах, и при этом она сама не хочет ничего другого. Она быстро учится просить, и даже делать это очень трогательно, чтобы ей разрешили так служить.

Как она будет пресмыкаться у ног господина, с какой надеждой будет заглядывать в его глаза!

Лишь однажды мы повстречали патруль, пару стражников, один из которых подсвечивал дорогу фонарём. Монстр за моей спиной не мог знать, что это были стражники, но он, должно быть, услышал их шаги и голоса, два мужских голоса, задолго до того, как наши пути пересеклись. Он втолкнул меня в узкий переулок, немногим больше чем щель между домами, из которого мы только что вышли. Дело в том, что я вела его к магазину Эпикрата самым окольным, редко используемым маршрутом. Зверь плотно придавил меня к себе и зажал мне рот своей широкой лапой. Нечего было даже пытаться издать звук.

Наконец, стражники миновали вход в переулок.

Я подумала, что им очень повезло, что они нас не заметили. У меня не было ни малейшего сомнения, что даже слепой этот зверь представлял огромную опасность. По малейшему звука, шарканью подошвы ботинка по мостовой, шороху клинка, покидающего ножны, по звуку дыхания он смог бы определить местонахождение врага. В случае их стычки, мне оставалось только бежать или упасть на живот и прикрыть голову руками. После такой драки на улице могло остаться три тела, и вряд ли среди них нашли бы тушу странного мохнатого животного.

До магазина Эпикрата мы добрались задолго до того как пробил колокол, извещавший об окончании комендантского часа. Спустя ан или около того открылись некоторые из малых ворот и множество Крестьян со своими корзинами и мешками, наполненными свежими продуктами их труда, появятся в городе и разбредутся по различным рынкам.

Трудно описать охватившее меня облегчение, когда я, а следом за мной державший меня на поводке монстр, проскользнули в дверной проём слева от закрытого ставнями фасада магазина. Мы поднялись по лестнице в квартиру, занимаемую Леди Биной и Лордом Гренделем.

Женщина по-прежнему спала, но её мохнатый товарищ ждал нас.

Я буквально рухнула без сил на пол комнаты. До меня доносилось низкое рычание двух зверей, разговаривавших на кюрском.

Приближался рассвет. Вскоре должны были погасить фонарь на столбе, установленном на краю рынка Цестия, а чуть позднее на этом же столбе поднимут рыночный флаг, после чего по сигналу претора стражники откроют рынок.

Несомненно, будет трудно избежать пересудов и сплетен по поводу разгрома, которому подвергся один из киосков менял.

Но к тому времени я уже спала беспробудным сном.

Глава 16

— Тебе удобно? — спросил он.

— Вы! — воскликнула я.

Он просунул голову между занавесками, закрывавшими фургон спереди. Его лицо расплылось в улыбке, и это была улыбка рабовладельца, смотрящего на рабыню.

Я отпрянула, проскрежетав цепью по днищу фургона, цепью, закреплённой на центральном стержне. В фургоне, запряжённом тарларионом, я была единственной девушкой. Тент над моей головой был обычным белым, в отличие от сине-жёлтого, иногда шёлкового, обычно украшенного орнаментом покрытия фургонов работорговцев. Центральный стержень шёл вдоль продольной оси фургона. Он был шарнирно закреплён у переднего борта и вставлен в вилку у заднего, в которой был застопорен шкворнем, запертым на замок. На ногах я носила кандалы, сквозь цепь которых и проходил центральный стержень. Если девушку нужно выпустить из такого фургона, то с неё либо снимают кандалы, либо, что более распространено, она остается закованной, например, в лагере, просто откидывают задний борт и отпирают замок, высвобождая из зацепления и приподнимая центральный стержень, тем самым позволяя девушке покинуть фургон.

Я отползла в заднюю часть фургона и, насколько это было возможно, прикрылась руками.

— Не беспокойся Ты так, — усмехнулся мужчина. — Голой Ты мне нравишься ничуть не меньше.

— Скотина, животное, монстр! — выкрикнула я.

— Только не говори мне, что маленькие варварки такие скромницы, — продолжил издеваться он.

— Я раздета, у меня забрали тунику, — пожаловалась я. — Не смотрите на меня!

— Ты, правда, думаешь, что туника, рабская туника, чем-то тебе поможет? — поинтересовался мужчина.

— Оставьте меня в покое, — потребовала я.

— Между прочим, видеть тебя рабски голой довольно приятно, — сообщил он.

— Пожалуйста, уйдите, — попросила я.

В рабских фургонах, кстати, девушек практически всегда перевозят голыми.

Он не потребовал, чтобы я прекратила прикрываться. Этот факт меня несколько рассердил, поскольку я считала, что ему этого хотелось. Он что, действительно не жаждал увидеть меня обнажённой как рабыня, которой я была?

— Видел я тебя на привале, — хмыкнул он. — Твоя новая туника очень даже ничего, намного лучше той, в которой Ты ходила в Аре.

— Уйдите, — простонала я. — Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Пять дней назад, по какой-то причине, у меня забрали тунику, к которой я привыкла за время, проведённое в Аре, тунику, подходящую для рабыни служащей женщине.

— Надень это, Аллисон, — приказала Леди Бина и вручила мне то, что выглядело как немногим больше, чем обрывком реповой ткани.

— Нет, — отпрянула я, — уверена, Госпожа шутит.

— Да, да, — заверила меня она. — Пришло время переодеться во что-то более откровенное, более подходящее для соблазнительной рабыни.

— Но, Госпожа, — пролепетала я, — это — предмет одежды, в котором, сильный мужчина мог бы выставить напоказ свою рабыню, приди ему в голову похвастать удовольствием, которое он может получить, имея в своём распоряжении такую красотку.

— У нас появилось одно дело, — пожала плечами Леди Бина, — и нам нужно нанять несколько человек, способных помочь нам в этом. Мы ожидаем, что дело пойдёт быстрее, если Ты, одно из наших животных, будешь на виду, особенно в такой одежде.

— Госпожа? — растерялась я.

— Надеюсь, Ты помнишь, — сказала женщина, — что я, ещё когда тебя покупала, интересовалась твоей привлекательностью для мужчин.

— Да, Госпожа, — кивнула я.

А ещё я не забыла её проверку на рынке, как и то, каким пугающим опытом стала для меня та проверка!

— Это могло бы сослужить неплохую службу моим целям, — заявила она.

— Да, Госпожа, — вздохнула я.

Я не стала спрашивать о том, какие цели она имела в виду. Услуги рабыни, её использование, конечно, могут быть дарованы как хозяину или хозяйке будет угодно. Одно из преимуществ нахождения в собственности частного владельца в том и состоит, что мужчина обычно весьма щепетилен, если не сказать, ревнив, в вопросах касающихся его собственности, особенно если эта собственность — его рабыня. Это общепринятая любезность во время банкета или дружеского визита, предложить гостю воспользоваться рабыней, но при этом, подразумевается, что воспитанный гость любезно воздержится от такого подарка. Разумеется, это не касается девушек на постоялых дворах, гостиницах и тому подобных заведений, которых держат именно для таких целей. Кроме того, банкетных рабынь можно недорого арендовать на ночь или дольше. Леди Бина, естественно, владельцем-мужчиной не была, не говоря уже о ревности или щепетильности в отношении использования её собственности, и я боялась, что в таких вопросах она могла быть весьма щедрой, возможно, даже чрезмерно щедрой. Кстати говоря, с того момента, как я покинула игорный дом, меня ни разу не использовали как рабыню, а с тех пор прошло довольно много времени. Я чувствовала неловкость, вспоминая о руках мужчин на своём теле, хотя сама втайне этого страстно желала. Но, конечно, я ещё не познала тех острых мучений, тех пожарищ, в которые периодически погружали многих несчастных девушек их рабские огни.

Так у меня появилась новая туника.

Я полагала, что теперь большинство, мимоходом взглянув на меня, скорее всего, увидит во мне рабыню мужчины. Это им нравится наряжать нас в такие вещи. Это был предмет одежды того вида, за который в Аре можно было познакомиться с хлыстом какой-нибудь свободной женщины.

— Впрочем, — пожала плечами Леди Бина, — мы вполне можем купить двух или трёх других девок, глупых варварок вроде тебя.

— Я вовсе не глупая, Госпожа, — вспыхнула я.

— Тогда невежественных и несведущих, — отмахнулась она, — таких, как Ты.

— Значит, варварки? — уточнила я.

— Конечно, — кивнула она.

— А я могу поинтересоваться, — спросила я, — каков характер дела Госпожи?

— Нет, — отрезала женщина. — А теперь надевай это, и мы выставим тебя перед мужчинами, чтобы посмотреть, не стоит ли её немного укоротить, или несколько изменить, например, добавить разрезы на подоле, углубить декольте или что-то в этом роде.

— Да, Госпожа, — вздохнула я, подумав про себя, что, по крайней мере, мне не выдали камиск.

Разумеется, вслух я этого не сказала, вполне обоснованно опасаясь, что меня тут же решат нарядить в камиск.

— Пожалуйста, не смотрите на меня так, — простонала я, ещё плотнее сжимая ноги и думая только о том, чтобы он не потребовал, чтобы я убрала руки.

— Да, — хмыкнул он, — рабски голой Ты мне нравишься ещё больше.

— Что Вы здесь делаете? — не удержалась я от вопроса.

— Любуюсь на голую рабыню, — усмехнулся мужчина.

— Господин! — всхлипнула я.

— Я в вашей команде, — заявил он. — Возможно, если Ты будешь хорошо себя вести, я позволю тебе готовить для меня.

— Тогда я посолю вашу еду так, что Вы не сможете поднести её ко рту, — пообещала я.

— Тогда, — расплылся в улыбке мужчина, — это придётся съесть тебе, после чего у меня будет возможность насладиться твоей поркой.

— Понятно, — буркнула я.

— Твои лодыжки неплохо смотрятся в кандалах, — заметил он.

— Куда мы направляемся? — полюбопытствовала я.

— Ты могла бы меня поблагодарить за комплимент, — намекнул наглец.

— Спасибо, Господин, — буркнула я, ещё немного подтягивая к себе лодыжки и лязгая цепью.

— Мы к северу от Ара, на дороге в Венну, — снизошёл он до ответа на мой вопрос.

— Так мы едем в Венну? — заинтересовалась я.

— Несомненно, на тарларионовые бега, — сказал мужчина. — Сейчас самый сезон.

— Ясно, — кивнула я.

— Но если честно, — добавил он, — я не знаю.

— Понятно.

— Если бы Ты подглядывала между досками борта и тентом, то увидела бы иногда попадающиеся тарларионовые фермы.

— О-о? — протянула я.

— Но, подозреваю, что Ты боишься это делать, — предположил он.

— Возможно, — уклончиво ответила я.

Я понятия не имела, сколько он уже был с нами. Он вполне мог заметить, что я несколько раз чуть-чуть приподнимала ткань тента. Если бы этот фургон принадлежал работорговцам, я предположила бы, что девушек за подобные вольности могло ожидать наказание. Работорговцы предпочитают держать своих подопечных неосведомленными относительно их окружения, места назначения и прочих нюансов. Фактически, даже в пеших караванах место назначения редко доводится до сведения, если можно так выразиться, «бусинок ожерелья работорговца». Девушкам, рождённым на Горе, конечно, трудно обуздать их любопытство, и предположения сыплются как из рога изобилия. Однако в данной ситуации, на такие вольности, казалось, смотрели сквозь пальцы. Но даже в этом случае я не горела желанием быть пойманной за руку, в то время как проявляла любопытство.

— Подозреваю, что Ты никогда не видела тарларионовых гонок, — предположил мужчина.

— Не видела, — подтвердила я.

— Возможно, их не проводят в вашем варварском мире, — заметил он.

— Скорее всего, не проводят, — согласилась я.

— Некоторые забеги, — решил пояснить мой собеседник, — проводятся среди четвероногих, другие среди двуногих ящеров.

— Я даже не знаю вашего имени, — пожаловалась я.

— А зачем тебе это? — поинтересовался он. — Хочешь, чтобы оно было написано на твоём ошейнике?

— Нет! — воскликнула я.

— Возможно, я подумаю о твоей покупке, — пообещал мужчина.

— Не надо! — отпрянула я.

— Так тебе удобно? — осведомился он, возвращаясь к своему первому вопросу.

— Нет, — буркнула я. — Я голая, доски твердые, дорога длинная.

— Радуйся, — усмехнулся мужчина, — что дорога ровная. Возможно, позже она такой уже не будет.

— Господин? — не поняла я его намёка.

— Подозреваю, что в Венне мы не остановимся, — сказал он.

— Тогда, куда же мы направляемся? — спросила я.

— Куда-то в Волтай, — предположил он.

— А что там может находиться? — полюбопытствовала я.

— Понятия не имею, — пожал он плечами.

— Ну, пожалуйста, Господин, — заканючила я.

— Ничего, кроме гор, — ответил мой собеседник, и у меня появились подозрения, что, пожалуй, я могу знать даже больше чем он.

В нашей маленькой группе было три фургона. В первом, самом представительном и комфортабельном, ехала Леди Бина и, возможно, Лорд Грендель. Я, пока ещё в одиночестве, занимала второй фургон, ну а в третьем, плотно затянутом брезентом, в этом я была уверена, прятался слепой кюр. Его поймали именно в горах Волтая, и я подозревала, что в намерения Лорда Гренделя входило, вернуть своего сородича в его дикое логово, если таковое у него имеется. По-видимому, у него на Волтае могли остаться товарищи, которые смогут позаботиться о нём, конечно, если кюров заботят такие вещи.

— Здесь тепло и уединённо, не правда ли? — поинтересовался мужчина.

— Господин проницателен, — съязвила я.

— Следи за языком, девка, если не хочешь получить оплеуху, — предупредил он.

— Простите меня, Господин, — моментально опомнилась я.

Похоже, его моя дерзость скорее удивила, чем рассердила. Как он с высоты своей свободы смотрел на меня, как на пустое место, как на всего лишь рабыню! Впрочем, я был рада, что он не разозлился. У меня даже сомнения не закралось, что, если бы девушка заслужила оплеуху или, в неоднозначной ситуации, ему бы показалось, что она могла бы это заслужить, у него не дрогнула бы рука, ударить её. Так что рабыне рядом с ним стоило тщательно следить за своими словами и поведением. Существуют границы, к которым кейджере опасно даже приближаться, не говоря о том, чтобы пересекать. Не стоит невольницам проверять пределы терпения своих владельцев. Вряд ли тем придутся по вкусу такие игры, тем более что плеть-то в их руках.

Он окинул меня оценивающим взглядом, и его лицо расплылось в улыбке.

Животное!

Я не желала, чтобы на меня смотрели как на бесполезную девчонку. Но кем ещё могли быть женщины перед такими мужчинами?

— Возможно, у господина есть обязанности, которым он мог бы уделить внимание, — предложила я, чувствуя волну накатывающего меня раздражения.

Я не страдала недостатком уверенности в своём собственном превосходстве, в своих собственных качествах, которые я считала значительными, конечно, для моего прежнего мира, но теперь меня не оставляло ощущение, и от этого меня охватывала ещё большая ярость, что он, это животное, как и очень многие из гореанских мужчин, превосходил меня безусловно и во множестве аспектов.

Чем ещё мы могли быть для таких мужчин, как не бесполезными девчонками?

В какую ярость приводил меня этот факт!

И всё же, именно это заставляло меня хотеть отдаваться им, служить им и ублажать их.

Насколько отличался он и, множество других ему подобных, от большинства мужчин, которых я знала по своему прежнему миру. Что сделали, спрашивала я себя, с мужчинами моей прежней планеты? Насколько выше меня, в самых разных аспектах, были эти скоты Гора! Как рабски я чувствовала себя перед ними! Так разве не было подходяще для таких как я, принадлежать таким как они? Ведь в конечном итоге самки очень многих разновидностей моего прежнего мира, фактически, принадлежали своим самцам? К моему огорчению теперь, на Горе, такие вещи, стали бесспорно очевидными для меня. Я была неспособна отказать им, как бы мне того ни хотелось. И такие отношения на Горе введены в ранг закона и института! На меня был надет ошейник! Я чувствовала, что в мире таких мужчин моё место на сцене торгов, на прилавке невольничьего рынка, откуда меня, раздетую до нага, они могли бы купить как товар, как игрушку. Кому-то покажется странным, что можно ощутить такое, тем не менее, к своему раздражению, я нисколько не сомневалась в этом. Перед такими мужчинами женщины могли быть лишь их собственностью. Место женщин было у ног таких мужчин. Их судьба быть рабынями таких мужчин.

Но если женщина — рабыня в душе, то почему ей нельзя быть рабыней открыто? Не станет ли это для неё освобождением, облегчением, настоящей свободой? Так ли предпочтительны расстройства и неудовлетворённость свободной женщины, по сравнению с радостями и удовольствиями любящей покорной рабыни? Пусть каждая из нас сама решит этот вопрос для себя.

Мужчина рывком распахнул занавески тента в передней части фургона и внутрь узкого прямоугольного, до сего момента мрачного деревянно-брезентового помещения ворвались свежий воздух и яркий свет, ослепивший меня и заставивший зажмуриться. Когда глаза привыкли настолько, что я смогла их приоткрыть, я увидела поверх переднего борта фургона, широкую, выгнутую спину тарлариона, тащившего фургон. Ящер был привязан за кольцо, вставленное в ноздри к задку переднего фургона. Поводья были накинуты на крюк слева от фургонного ящика. Кузнец, если он действительно принадлежал к этой касте, сидел на скамье возницы, одновременно являвшейся крышкой фургонного ящика. Внутри этого ящика обычно хранятся запчасти, сбруя, инвентарь и прочий инструмент. Там же, я предположила, могли храниться дополнительные наборы цепей и кандалов, на случай если понадобится добавить к нашей компании ещё девушек. Насколько я поняла, в Венне планировалось приобрести ещё двух или трёх рабынь, хотя я не понимала для чего, если мы продолжим двигаться к Волтаю. Конечно, мне было известно, что кейджера считается прекрасным подарком.

Я сжалась у заднего борта фургона, куда я отползла вдоль центрального стержня, чтобы максимально отдалиться от по-гореански оценивающего взгляда, внезапно появившегося, настырного наглеца.

Как я его ненавидела! И при этом, я задавалась вопросом, каково было бы носить его ошейник на своей шее. Для меня не было секретом, что поместить его туда будет достаточно несложно.

В памяти всплыло, как он встал между мной и монстром несколько ночей назад на рынке Цестия. Ему очень повезло, что он не погиб той ночью. Интересно, что он там делал? Я еле смогла удержать улыбку. Возможно, он следовал за мной, как мужчина мог бы следовать за рабыней. Если он попался в сети моей красоты, то это эти сети вполне можно было там закрепить, и могло статься, что уже он стал бы рабом, а я хозяйкой! Я уже знала о том, какая огромная власть могла скрываться внутри ошейника. Разве даже Убары не уступали улыбке кейджеры? Я могла бы вдоволь дразнить и мучить его, если сумею с умом распорядиться выпавшим мне шансом. Пока я ему не принадлежала, я могла насладиться своей маленькой местью этому несчастному тарску. Правда, мне то и дело приходилось напоминать себе, что я презирала и ненавидела его. Я была уверена, что у меня могло получиться заставить его страдать. И одновременно, я задавала себе вопрос, каково бы это могло быть, почувствовать его браслеты на своих запястьях. Если бы он оказался достаточно любезен, сковать мои руки спереди, то, когда никого не было бы поблизости, я могла бы поднять их к своим губам и поцеловать наручники.

Странно, думала я, что женщина сама может захотеть принадлежать, причём до полной беспомощности.

— Эй, девка, — позвал он меня.

— Господин? — откликнулась я.

— Здесь спереди светлее, воздух свежее и не так пыльно.

Вокруг раскинулась красивая местность, главным образом равнинная, поросшая разнотравьем. Дорога бежала вперёд, протянувшись блестящей линией между холмами. Спереди доносился грохот больших колёса первого фургона, в котором ехала Леди Бина и, возможно, Лорд Грендель. Дорога, как мне объяснили, была сложена из плотно подогнанных каменных блоков, уложенных в несколько слоёв на глубину нескольких футов. Как и Виктэль Ария, эта дорога была построена не на годы или десятилетия, а на столетия и даже тысячелетия.

— С разрешения Господина, — проворчала я, — я останусь здесь.

Он только пожал плечами, наклонился и, протянув руку в сторону, куда-то перед фургонным ящиком, поднял плотно свёрнутое одеяло. Мое тело затекло и саднило, так что, ничего удивительного, что я с жадностью уставилась на этот свёрток. Мужчина положил одеяло в кузов фургона, справа от центрального стержня, прямо у переднего борта, а затем отвернулся и стал смотреть вперёд.

Аккуратно свёрнутое одеяло осталось лежать там, где он его оставил.

Почему он не бросил его мне? Боюсь, что я знала ответ.

— Ой! — вскрикнула я, поскольку фургон неожиданно тряхнуло.

Веннская дорога довольно ровная, но даже на ней есть неровности, попадаются и колдобины. В действительности, за долгие годы колёса бесчисленных фургонов проточили в её поверхности неглубокие колеи. Колесо может соскользнуть в такую колею, или выехать из неё. Также, размягчение почвы после дождей, движение слоёв земли вследствие наклона, выветривания, изменений температуры и тому подобных явлений, могут привести к смещению одного камня относительно другого.

Я оставила задок и осторожно поползла вперёд, скобля цепью по деревянному полу и металлическому стержню.

Наконец, я схватила одеяло и расселила его под собой. Это было всего лишь одно одеяло, но как я была ему рада! Я не забрала его к заднему борту фургона, поскольку казалось ясным, что оно предназначалось для того, чтобы заманить меня к передку фургона, если я захочу получить комфорт этого одеяла. Теперь я оказалась близко к нему настолько, что он мог, повернувшись, дотронуться до меня. Но он этого не сделал.

Это что же, я была не достаточно приятной и привлекательной для него? Почему он не протянул руку и потрогал меня? Что ему стоило? Он что, забыл, что я рабыня?

— Рабыня благодарна за одеяло, — сказала я.

— Только что прошёл дождь, — сообщил кузнец.

Это я знала и без него. Об этом мне рассказала лёгкая скороговорка капель то брезенту тента. Материя потемнела, но, плотно сотканная, не протекла.

— Думаю, позже дождь пойдёт снова, — предположил он.

— Возможно, — поддержала разговор я.

— Ночью тоже был дождь, — добавил мужчина.

— Да, — кивнула я.

— А утром, — продолжил он, — у края лагеря я видел странные следы. Ты что-нибудь об этом знаешь?

— Нет, — ответила я.

Откуда мне знать, какие животные могли бродить вокруг лагеря? Я подозревала, конечно, что это могли быть отпечатки лап Лорда Гренделя или его товарища, слепого кюра.

— Возможно, у тебя есть предположения? — предположил мой собеседник.

— Любопытство, — решила напомнить я, — не подобает кейджере.

Разумеется, он видел слепого кюра на рынке Цестия, хотя я сомневалась, что кузнец понял, что зверь был слепым. Раз уж он присоединился к отряду, то он вполне мог знать о присутствии в фургонах одного или обоих кюров, но, по-видимому, как и остальные, он считал их своего рода домашними животными, дрессированными для охраны. Я сомневалась, что он готов был признать их разумными существами, пусть ужасной, но разумной формой жизни.

Честно говоря, у меня возник вопрос, не проверял ли он меня? Само собой, он знал, что мне было известно о существовании этих существ, как минимум с той памятной ночи на рынке Цестия.

Я предположила, что по неосторожности сообщила ему то, что он хотел знать, что фургоны, задействованные в этом таинственном путешествии, могли скрывать в своём чреве секретных жителей, о которых я и другие, не должны были говорить, жителей, которых, вследствие их необычной природы, лучше всего было скрывать от внимания окружающих.

— Завтра, мы должны добраться до Венны, — сообщил мне мужчина. — Ты когда-нибудь бывала в Венне?

— Нет, — мотнула я головой.

— Вот и я тоже, — сказал он. — Ты готовить умеешь?

— Я же не кухонная рабыня, — возмутилась я.

— А какая Ты рабыня? — уточнил он.

— Я — рабыня женщины, — ответила я.

— А должны бы быть рабыней мужчины, — хмыкнул кузнец.

— Какой рабыней мужчины? — полюбопытствовала я.

— У тебя формы рабыни для удовольствий, — пояснил он.

— О-о, — протянула я.

— Ты горячая? — вдруг спросил мужчина.

— Возможно, Господин не забыл о Шести Мостах.

— О да, я помню, как Ты, словно жалкий маленький кусок рабского мяса, просила купить тебя.

Я промолчала. Как он унизил меня! Как я ненавидела это животное!

Но также я знала и то, что была рабыней, нуждающейся в господине. Каково было бы, задавала я сама себе вопрос, быть его рабыней? Можно было не сомневаться, что я была бы ему превосходной рабыней. Уж он бы проследил за этим.

— Держу пари, — усмехнулся он, — после ена в моих руках, Ты будешь дрыгать ногами, извиваться и стенать, прося и большем.

— Я теперь сильнее, — заявила я.

— Как раз наоборот, — отмахнулся мужчина, — Ты теперь стала слабее, а вот потребности твои выросли, и чем дольше Ты будешь в неволе, тем глубже будет этот процесс.

Я боялась, что в его словах было зерно истины, не случайно ведь рабыни нуждаются в своих рабовладельцах.

— Я — свободная женщина, — попыталась настаивать я, — которой просто не повезло оказаться в ошейнике.

— Э нет, — протянул он, — Ты точно рабыня.

— Ох, — только и смогла вздохнуть я.

— И Ты никогда не была свободной женщиной, — заверил меня он. — Ты всегда была рабыней, хотя, возможно, не всегда в ошейнике.

— Я поняла, — буркнула я, про себя признавая его правоту и вспоминая, как часто ощущала это, даже в те времена, когда я была маленькой девочкой.

— У Шести Мостов я проверил твои губы, — сказал мой собеседник. — Это губы шлюхи, рабыни, куска никчёмного, переполненного потребностями рабского мяса.

— Я поняла.

Трудно было забыть, как бы это для меня не было оскорбительно, как он возбудил меня, и как глубоко, быстро и легко он это сделал. Но я рабыня, и я была неспособна что-либо поделать с этим, даже если бы я очень захотела сопротивляться этому.

— Тебе повезло, — сказал кузнец, — что тебя нашли в твоём варварском мире, поймали и доставили на рынки Гора. В противном случае Ты, скорее всего, никогда бы не осуществила своё неотъемлемое право, наследие и судьбу женщины, быть рабыней, принадлежать и подчиняться.

— Вероятно, Вы уверены, что все женщины — рабыни, — проворчала я.

— Само собой, — кивнул мужчина.

— Но я не ваша рабыня, — напомнила я.

— Была бы моей, если бы я тебя купил, — пожал он плечами.

Некоторое время мы ехали молча, а потом он протянул руку влево, указывая на обочину, и пояснил:

— Пасанговый камень.

— Я не умею читать, — вздохнула я.

— Пятьдесят, — сообщил мне собеседник.

Вдоль Веннской дороги, соединяющей Ар с Венной, выкопаны колодцы, обычно расположенные через каждые десять или двадцать пасангов. Иногда попадаются постоялые дворы или оборудованные площадки, на которых удобно встать лагерем.

— Пятьдесят пасангов это до Венны? — уточнила я.

— Да, — кивнул мужчина.

— Значит, на эту ночь мы встанем лагерем, — заключила я.

— Верно, — подтвердил мой собеседник, — через ан или около того.

— Насколько я понимаю, меня поручили под вашу ответственность, — заметила я.

— Правильно понимаешь, — кивнул он.

— А Вы позволите мне покинуть фургон? — поинтересовалась я.

— Конечно, — ответил кузнец.

— А когда я буду вне фургона, Вы снимете с меня кандалы? — спросила я.

— Нет, конечно, — мотнул он головой.

— Нет? — задохнулась я

— Нет, — отрезал мужчина. — И не стоит так напрягаться. Там будет много фургонов, и в них, несомненно, найдутся другие кейджеры, некоторые из которых будут закованы в куда более короткие цепи, чем те, которые носишь Ты.

— Короче, чем у меня? — переспросила я.

— Да, — подтвердил он.

— Почему? — полюбопытствовала я.

— По-видимому, потому что их расценивают как более ценный товар, — развёл руками кузнец.

— Понятно, — буркнула я.

— Одной цепью, пропущенной между их ногами и закреплённой к деревьям, можно приковать сразу всех. Тебя, кстати, тоже можно прикрепить к такой цепи.

— Моя Госпожа в таких лагерях обычно делает покупки, — поспешила я сменить тему.

— Я в курсе, — кивнул мужчина. — Я с фургонами с самого Ара.

— А для чего, — не удержалась я от любопытства.

— Меня наняли, и я взял деньги, — пожал он плечами.

— Но почему Вы решили взять деньги? — не отставала я.

— Решил, что было бы неплохо увидеть Венну, — ответил кузнец.

Мне с трудом удалось сдержать растягивающиеся в улыбке губы. Я подумала, что у меня могло бы получиться управлять им. Но тут же, я напомнила себя, что трудно будет управлять мужчиной, будучи закованной в цепи у его ног.

— Так Ты умеешь готовить или нет? — вернулся мой собеседник к своему прежнему вопросу.

— В моём прежнем мире я такими вещами не занималась, — заявила я.

— Но здесь, — усмехнулся мужчина, — тебе пришлось заниматься самыми непритязательными, самыми тривиальными и рабскими работами, причём выполнять их без сомнений и оговорок, послушно и отлично.

— Это точно, — вынуждена была согласиться я.

— Итак? — выжидающе уставился на меня он.

— Да, Господин, — ответила я. — Я могу готовить, но совсем немного. Меня кое-чему научили в работорговом доме Теналиона из Ара.

— Знаю я этот дом, — хмыкнул кузнец.

— В таком случае, Господин знает и о том, что там работают с самыми красивыми и ценными рабынями в Аре, — сказала я.

— Все дома этим занимаются, — пожал он плечами. — Но дом Теналиона также известен тем, что рассовывает самых дешёвых тарскоматок по мелким рынкам, чтобы быстро и дёшево сбыть их с рук. Некоторых даже в районе Метеллан.

— Знаю, — проворчала я, вспомнив тесную клетушку с решёткой, выходившей на рыночную площадь, сквозь прутья которой меня, вместе с другими девушками, словно товар, выставленный на продажу, публично демонстрировали прохожим, и как затем меня продавали с маленькой цементной платформы.

— Я вот подумываю о том, чтобы сегодня вечером поручить тебе приготовить для меня ужин, — сообщил он. — Как Ты думаешь, у тебя получится сделать что-то удобоваримое?

— Рабыня должна приложить силы, чтобы господин остался доволен, — сказал я.

— Ну, если я не останусь довольным, — усмехнулся мужчина, — тебя ждёт суровое наказание.

— Рабыня будет стараться изо всех сил, — поспешила заверить его я.

— А ясли я буду доволен, — добавил он, — я разрешу поесть тебе самой.

— Рабыня благодарна, — буркнула я.

— Что бы Ты предпочла, — поинтересовался кузнец, — чтобы я бросил тебе еду на землю, или взять пищу с моей руки, стоя на коленях или на четвереньках?

— С руки Господина, — ответила я, раздражённо подумав, что он хорошо знает, как продемонстрировать женщине, что она — рабыня.

Мне вспомнился урок в доме Теналиона, на котором меня обучали таким вещам. Я тогда стояла на коленях, наклонялась вперёд, чтобы взять кусочек еды с ладони охранника, своей правой рукой сжимая левое запястье за спиной. Такими действиями легко можно распалить живот женщины.

— Господин? — окликнула я мужчину.

— Что? — отозвался тот.

— Я думаю, что моя туника лежит в фургонном ящике.

— И что? — осведомился он.

— Можно мне надеть её на то время, что я буду вне фургона? — спросила я.

— Ты просишь об этом? — уточнил кузнец.

— Да, Господин, — ответила я, — я прошу об этом.

— Ну вот и ладненько, — кивнул он.

Глава 17

Было трудно не поддаться азарту толпы, не присоединиться к её взволнованному рёву. Я вскочила на ноги вместе с тысячами других.

— Быстрее! — подбадривали люди.

«Быстрее!» — думала я, болея за наездника в синем костюме. Возможно, думала я, по причине моей ненависти к нему, тому, под чью ответственность меня передали, мне следовало бы выбрать другой цвет, скажем, жёлтый или красный, хотя бы для того, чтобы болеть против него, чтобы досадить ему, хотя, конечно, вряд ли было бы разумно заострять его внимание на подобном несоответствии. Это могло бы быть моим личным делом. Тем не менее, я так не поступила. Мужчина, на попечении которого, я находилась, сделал ставку на синий, таким образом, как бы мне не хотелось выбрать другой цвет, чего, конечно, мне разрешено не было, синий был его цветом. Как странно! Его желание стало моим желанием, его ставка словно стала моей ставкой. Странно, думала я. Я ведь его ненавидела, так какое мне было дело до его удачи, до его благосостояния? Безусловно, пришло мне в голову, если он проиграет, то может рассердиться и сорвать зло на мне, например, избить. «Давай, синий, быстрее!» — думала я, поднимаясь на цыпочки. Беговую дорожку заволокло пылью, и я с трудом различала происходящее. Кое у кого были с собой подзорные трубы, хотя более короткие по сравнению с обычными инструментами строителей. Шум стоял неимоверный. Я чувствовала себя погруженной в волну крика, воя, рёва болельщиков. Правда сама я не присоединялась к всеобщему крику. Мне не дали разрешение говорить. Наша группа из пяти человек, если считать вместе со мною, заняла места в верхних рядах. Я немного потянула руки в стороны. На моих запястьях были надеты наручники, удерживавшие их за спиной. Только в таком виде мне и таким как я было разрешено появляться на стадионе. Безусловно, если у рабовладельца не найдётся браслетов, не возбраняется связать запястья девушки шнуром, шарфом или просто полосой ткани, лишь бы они надёжно удерживались на месте. Венна была гораздо более толерантным городом, по сравнению с Аром, где рабынь, если только они не были подобающим образом скрыты не допускали на стадионы, уже не говоря о театрах. Например, их почти никогда нельзя было бы увидеть на театрализованных представлениях, играх, концертах, музыкальных драмах, эпических спектаклях, крупных турнирах каиссы и тому подобных публичных мероприятиях. Предположительно, это делалось из уважения к свободным женщинам, чувства которых могли бы быть оскорблены присутствием поблизости от них, полуодетых, красивых, принадлежащих мужчинам животных. Правда, рабыни одного сорта, вероятно, будут очень даже видимыми на стадионе, точнее на определённом виде стадиона, на «стадионе клинков», для которого характерна более вульгарная, более брутальная обстановка, в которую прекрасно вписывается голая рабыня, беспомощно прикованная к столбу с кошельком золота, привязанным к её шее. Победителю достанется всё, и она, и этот кошелёк.

— Давай, красный! — выкрикнула какая-то рабыня, стоявшая двумя рядами ниже меня.

Значит, ей было дано разрешение говорить и поддерживать фаворита её хозяина! Меня охватило дикое желание схватить её за волосы и бросить на землю, но, разумеется, я не посмела бы так поступить. Уж я-то понимала, что именно я очень быстро буду рыдать и умолять о пощаде! Это именно мне, а не какой-то другой невольнице, и я это прекрасно знала, предстоит раболепствовать и унижаться. Это мне было ясно ещё в моём прежнем мире. Я окончательно осознала это на той памятной вечеринке, когда я в позорном камиске и собачьем кожаном ошейнике была вынуждена прислуживать за столами, подгоняемая ударами хлыстов, и унижающаяся перед властной Норой. Пожалуй, стоило пережить такой опыт, хотя бы для того, чтобы понять, что ты — рабыня. И вот, даже по прошествии всех этих месяцев, я по-прежнему боялась Норы, боялась до ужаса, до слабости в коленях. Она была Госпожой, а я — рабыней. Она смогла мне это преподать.

Думаю, вам известно, что как в случае с тарновыми гонками, здесь тоже существуют свои сообщества болельщиков, синие, жёлтые, оранжевые, красные и так далее.

Многие гореане с большой серьезностью относятся к преданности тому или иному сообществу. Членство в нём может передаваться в семье из поколения в поколение. Иногда случаются стычки между сторонниками таких сообществ.

Гонку выиграл всадник в оранжевом.

Я села на лавку, а многие из окружающих направились к кассам, чтобы сделать новые ставки. Большинство сжимало в руках программки, в которых перечислялись животные и их наездники.

В только что закончившемся забеге участвовали четвероногие тарларионы. Этих ящеров выводили ради выносливости и скорости, но даже при этом они — животные тяжёлые и совсем не соперники более типичным для гонок, быстрым, двуногим тарларионам. К тому же, последние плотоядные и более агрессивные, из-за чего на время гонки челюсти им обычно связывают. Бывали случаи, когда перед гонкой, в стойлах или на тренировках такие животные напали на своих конкурентов и даже на персонал. Иногда их применяют в армии для разведывательных рейдов или для курьерской службы. Некоторых также могут использовать для охоты с седла на диких тарсков.

— Оранжевый пришёл первым, — раздосадовано сказал тот, на попечении которого я была.

— Да, Господин, — вздохнула я.

На стадионе нас было пятеро: Леди Бина, Астринакс, бывший у нас посредником, мужчина по имени Лик, нанятый, как мне кажется, за его меч, кузнец, тот самый, под чьей опекой я находилась, ну и я сама. С Астринаксом я уже встречалась в Аре, это именно он организовал мою продажу игорному дому. Леди Бина наняла его, чтобы переложить на него организацию нашей поездки, покупку тарларионов и фургонов, наём возниц, а также приобретение продовольствия и улаживание прочих нюансов. Понятно, что такие вопросы были вне компетенции Леди Бины, Лорда Гренделя, не говоря уже обо мне.

Сказать, что я была рада тому, что меня взяли с собой на стадион, это ничего не сказать. А ведь им ничего не стоило просто оставить меня в фургоне прикованной к центральному стержню.

Я осмотрелась. Как и я сама, другие рабыни, которых я заметила на трибуне, были одеты в туники, причём некоторые в гораздо более откровенные, по сравнению с моей. А одна девушка, чей оценивающий взгляд я поймала на себе, была в камиске. Она ещё и гордо вскинула голову, презрительно скривила губы и отвернулась. Насколько горд, должно быть, был её хозяин, насколько высокомерен, что выставлял её напоказ в таком виде. И какой самодовольной и тщеславной была она, с какой гордостью она демонстрировала свою красоту, скорее подчёркнутую, чем прикрытую камиском.

— Я вниз, — сказал кузнец, — сделаю ещё одну савку.

— Да, Господин, — отозвалась я, почувствовав тяжесть на левой лодыжке.

Мужчина накинул на мою щиколотку браслет и мгновением спустя пристегнул цепь к железному кольцу, вмурованному в цементный пол под моим местом, после чего направился к столам, расставленным ниже рядов скамей. Леди Бина, Астринакс и Лик отправились следом за ним.

Оставшись в одиночестве сидеть на скамье, я первым делом немного пошевелила ногой, а потом потянула руки в стороны. Если бы они были свободны, или хотя бы цепочка наручников была подлиннее, я смогла бы поправить тунику, сползшую с моего левого плеча.

Я была рабыней, которую оставили без присмотра, и это заставило меня опасливо озираться. Я вдруг поняла, что это могло бы означать. К такой рабыне мог безнаказанно приставать и даже ласкать её кто угодно. Впрочем, вокруг меня было много народа.

В Венну мы прибыли этим утром.

Очевидно, скромный ужин, который я подготовила кузнецу вчера вечером, оказался вполне съедобным. В любом случае, после того, как мужчина немного перекусил, он жестом дал понять мне, стоявшей на коленях неподалёку, что я должна опуститься на четвереньки и ползти к небольшому костру. Когда я приблизилась, он стал между делом, не отрываясь от ужина, протягивать мне маленькие кусочки пищи, которые я брала с его руки губами, и даже стараясь делать это, насколько возможно, изящно. Позже он разрешил мне лечь рядом с ним на бок, связав «желанием господина», то есть приказав держать руки за спиной, обхватив левое запястье правой ладонью, и скрестить и без того скованные лодыжки.

— Говори, — бросил мне мужчина.

— Уверена, Господина не интересуют рассказы рабыни, — отозвалась я.

— Говори, — повторил он.

— Но о чём таком я должна говорить? — спросила я.

И тогда он потребовал рассказать ему о моём прежнем мире, моей жизни там, о моём захвате и последующем обучении, о продажах и бывших владельцах, и даже о моих мыслях и чувствах.

Я очень боюсь, что было ужасной глупостью, рассказывать всё это, но целый ан слова лились из меня неудержимым потоком, порой перемежаясь благодарными слезами.

— Что Вы со мной сделали? — всхлипнула я, наконец, лежа на земле около мужчины, связанная его желанием и глядя на него, освещённого тлеющими угольками костра.

— А разве не ясно? — спросил он.

— Господин? — не поняла я.

— Я раздел тебя, — пояснил мужчина.

— Я понимаю, — вздохнула я.

— Ну что ж, пожалуй, пора тебе на общую цепь, — сказал он мне. — Ты развязана.

Я поднялась на ноги, и он, взяв меня правой рукой за левое плечо, отвёл к общей цепи, к которой уже были пристёгнуты несколько девушек. Усадив меня рядом с ними, мужчина отомкнул браслет кандалов с моей правой лодыжки, прокинул его под цепью и снова защёлкнул на прежнем месте, тем самым присоединяя меня к общей цепи. В этом лагере цепь была натянута не между деревьями, а между двумя тяжёлыми столбами, вкопанными приблизительно в двадцати шагах один от другого.

— Итак, Господин, — вздохнула я, — рабыня раздета.

— Есть много способов раздеть рабыню, — пожал плечами мужчина.

— Это я уже поняла, — сказала я.

— Приказать ей снять одежду, или самому сорвать с неё тунику, это всего лишь два самых простых, — сказал он.

— Я понимаю, — кивнула я.

— Безусловно, — улыбнулся мой сопровождающий, — это приятно.

— Несомненно, — буркнула я.

После того, как я раскрыла перед ним столь многое о себе, практически выставив напоказ внутренний мир той, кто носила мой ошейник, я почти надеялась, что услышу приказ раздеться, или почувствую его руки на моём декольте, срывающие с меня тунику.

Но он просто отвёл меня к цепи, к другим девушкам.

— Рабыня принадлежит целиком и полностью, вся, без остатка, — развёл он руками.

— Рабыни это понимают, — прошептала я.

— Каждая мысль рабыни, — добавил кузнец, — даже самое тонкое, самое малейшее её чувство принадлежит господину.

— Да, Господин, — согласилась я.

Он выпрямился, и я поспешила встать на колени.

— Господин, — позвала я, глядя на него снизу вверх.

— Держи колени вместе, — бросил мужчина, причём в его голосе явно слышалось раздражение.

Я быстро сжала их, еле сдерживая улыбку, и думая, что у меня действительно есть власть.

— Кажется, что эта рабыня отдана под присмотр Господина, — заметила я.

— Верно, — подтвердил он.

— Это ведь у вас ключ от её кандалов.

— В данный момент, — кивнул мой надсмотрщик.

— И Вы ещё в Аре узнали, что рабыню зовут Аллисон, — продолжила я.

— И что с того? — осведомился он.

— Но рабыня, — сказала я, — по-прежнему не знает имени Господина.

— Десмонд, — наконец-то представился кузнец.

— Это не гореанское имя, — сказала я.

— Вполне гореанское, — несколько удивлённо ответил он.

— Я в этом уверена, — настаивала я.

— Оно, из окрестностей Харфакса, — заявил Десмонд.

— Ох, — теперь настала моя очередь удивляться я.

— Мой Домашний Камень, — сообщил мне он, — это камень Харфакса.

— А что делал Господин в Аре? — не удержалась от вопроса я.

— Любопытство, — хмыкнул он, — не подобает кейджере.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Я слышал, — сказал он, — завтра в Венне пройдут забеги тарларионов. Оно и понятно, сейчас самый сезон. Хочешь посмотреть?

— Да! — воскликнула я. — Да, Господин!

— Впрочем, — пожал он плечами, — если хочешь, то можешь остаться в закрытом фургоне, прикованной к стержню.

— Я прошу позволить мне сопровождать Господина, — поспешила попросить я.

— Если Ты пойдёшь, — усмехнулся он, — то Ты должна будешь сделать это так, как положено кейджере.

— Что это означает? — поинтересовалась я.

— Увидишь, — пообещал Десмонд.

— Да, Господин, — вздохнула я.

* * * *

На трибунах ипподрома суетились люди, одни спускались вниз, другие поднимались им навстречу.

Гореанская толпа представляет собой довольно красочное зрелище, особенно по праздникам, или во время публичных мероприятий, вроде соревнований, бегов и тому подобных. Несомненно, вам это всё знакомо, но, возможно, оно для вас знакомо настолько, что Вы просто перестали это замечать.

Некоторые рабыни, как и я сама, сидели на скамьях короткими цепями прикованные к кольцам. Однако большинство были свободны и спокойно бродили между рядами, хотя и со скованными за спиной руками. Я предположила, что с такими украшениями на запястьях для них было бы трудно стянуть что-нибудь мелкое, посмей они это сделать. С другой стороны у меня были веские основания подозревать, что имелись более тонкие причины, лежащие в основе таких прекрасных ограничений свободы. Разве это не напоминает девушке о том, что она рабыня и только это? Соответственно, на неё вполне подобающе наложить подобные ограничения. Впрочем, мужчины это те ещё монстры, которым, похоже, нравится видеть женщин беспомощными перед ними, полностью зависимыми от их милосердия. И для какой женщины, оказавшейся в столь беспомощном положении, не станет понятно, что она — женщина. Кроме того, это, конечно, помогает нам ещё острее осознать различие между нами и свободными женщинами, как будто нам недостаточно скудности наших туник и очевидности прекрасных, тонких, запертых на наших шеях ошейников на фоне богатства их одежд и вуалей!

На глаза мне попалась длинноволосая девушка с превосходными ногами, одетая в короткую синюю тунику. То ли её хозяин был из касты писцов, то ли он просто предпочитал синий цвет.

Мимо, по проходу парой рядов ниже прошёл продавец сладостей, предлагавший тасты.

Мне очень хотелось, чтобы тот, под чьим надзором я находилась, мужчина в одежде чёрно-серого цвета кузнецов по имени Десмонд, возвратился как можно скорее. Пусть я его ненавидела, но я жаждала почувствовать свою беспомощность в его присутствии. Я желала быть такой, чтобы он мог эксплуатировать меня так, как ему нравилось.

Далеко внизу, на широкой площадке, обнесённой поручнями, я заметила двух девушек в туниках цветов работорговцев, то есть в жёлто-синих. Как и у других рабынь на ипподроме их руки были скованы наручниками за спиной, но, что интересно, эти две невольницы были соединены за шеи ярдом цепи. Я встала, чтобы рассмотреть получше. Казалось, что-то в этой паре зацепило моё внимание, чем-то они меня заинтересовали. Было в них что-то знакомое, что-то, чего я никак не могла взять в толк. Может быть, думала я, мне случалось видеть ту или другую из них, а возможно и обеих сразу, где-нибудь в Аре, скажем, у прачечных ванн или на рынке. Возможно, они были в некотором роде подобранной парой, и их собирались продать в такой ипостаси. С другой стороны казалось маловероятным, что они могли быть близнецами, поскольку одна была блондинкой, волосы другой были почти такими тёмными, как и мои. В таком случае, возможно, их подбирали исходя из неких других критериев, или, даже не подбирали, если не считать того, что каждая из них, несомненно, представляла немалый интерес как рабыня.

После спасения, если это словом можно использовать в данном случае, слепого кюра, я узнала гораздо больше о прошлом Лорда Гренделя. Кое-что мне стало известно от Леди Бины, но куда больше, что интересно, благодаря переводчику. Поскольку появившийся в нашем доме новый постоялец оказался совершенно неспособен произносить звуки человеческой речи в целом и гореанского языка в частности, Лорд Грендель научил меня пользоваться переводчиком, чтобы у меня было средство понимания вновь прибывшего и коммуникации с ним. Леди Бина в подобном обучении не нуждалась, ей это устройство уже было хорошо знакомо. Но что интересно, моя хозяйка, казалось, относилась к вновь прибывшему с неподдельным уважением, и даже испытывала перед ним страх, если не благоговение.

— Он — настоящий кюр, — прошептала она мне как-то.

Разумеется, Леди Бина проявляла к нему гораздо больше уважения или почтения, чем она обычно адресовала своему собственному коллеге, или другу, или телохранителю Лорду Гренделю, над которым она, казалось, зачастую откровенно потешалась, при всей его преданности ей и при всей её зависимости от него, демонстрируя терпеливое, терпимое, жалостливое презрение. Она расценивала его как неполноценного, как урода, как будто он мог бы быть чудовищем или калекой. Возможно, в некотором смысле, он таким и был. Я не знала. Безусловно, она понимала его полезность. Иногда, пока мы ещё не покинули снимаемое жильё, я задерживалась поблизости от Лорда Гренделя и слепого кюра, имя которого я слышала много раз, но была не в состоянии даже начать его выговаривать. Никаких гореанских фонем, эквивалентных этим звукам в переводчике не нашлось, похоже, он просто не был запрограммирован на это. Когда его имя произносилось на кюрском, прибор просто делал паузу в гореанском переводе. Иногда, когда эти два монстра разговаривали по-кюрски, я старалась держаться неподалёку, прижав к уху включенный переводчик, звук которого был понижен до предела слышимости. У меня не было сомнений, что они могли расслышать гореанские слова, издаваемые устройством, причём из любого конца комнаты, и, не исключено, даже более ясно чем я сама, прижимавшая его к уху, но их это, похоже, совсем не интересовало, по крайней мере, они не обращали на это особого внимания, если вообще обращали. Казалось, спустя какое-то время, они вообще перестали замечать этот факт. Разве что в самом начале слепой кюр проявил интерес к тому, что прибор включён, но Лорд Грендель поспешил заверить его в безопасности подобных вольностей, назвав меня «любопытным маленьким животным», с чем вновь прибывший согласился, добавив, что мол «все они такие». Его реакция только подтвердила мои подозрения о том, что о человеческих рабынях он кое-что знал. Он был слеп и не мог меня видеть, и, конечно, никогда не видел меня раньше, но я нисколько не сомневалась, что он легко мог найти меня по запаху, даже если бы я спряталась среди сотни рабынь. Само собой, у меня не было сомнений и в том, что он мог повторить тот же трюк и с Леди Биной, скажем, вычислив её среди сотни свободных женщин. Точно так же, и даже более пугающе, могло бы быть в случае со слином, которому дали бы запомнить наш запах. Несмотря на обилие разрозненной информации, полученной от Леди Бины и от слепого кюра благодаря переводчику, я так и не пришла к пониманию того, что имело отношение к далёким мирам, экзотическим технологиям, необычному оружию, странным традициям и праздникам, разнообразным расам и культурам, пугающим фактам истории и таинственными планам, фракциям и войне, похоже, имеющей место в данный момент, но некоторые вещи я для себя уяснила. Например, я поняла, что они были остатками развитой цивилизации, народы которой, разрушив свой собственный мир, переселились в искусственно созданные сферы, чистые и незагрязнённые радиацией и отходами производства, и теперь жаждали получить себе новые и лучшие миры. Мимоходом я собрала больше информации и о Лорде Гренделе. Оказывается, в планы некоторых кюров входило заключить союз между ними и людьми Гора, чтобы поделить поверхность планеты и жить в мире, по крайней мере, какое-то время. Предположительно, это могло бы быть приемлемым для тех, кто был хранителями двух миров, моего прежнего, на моём родном языке называемого Земля, и теперешнего, именуемого Гор. Я имею в виду Царствующих Жрецов Гора, таинственных существ, к которым относятся с большим страхом, как люди, так и кюры. Предположительно, Царствующие Жрецы, кем бы они ни были, или независимо от того, кем они могли бы быть, заинтересованные в том, чтобы защищать обе планеты системы Тор-ту-Гора, и Землю, и их собственный неповреждённый мир, не будут против такого союза, при условии, что их законы относительно оружия и технологий будут уважаться. Насколько я поняла, эти законы, были разработаны, чтобы не дать опасную силу в руки излишне агрессивных существ, по своей глупости, не способных использовать эту силу с умом. Лорд Грендель предполагал, что кюры действительно начнут с мирного сосуществования, но затем, постепенно, устранят людей Гора, за исключением, возможно, той их части, которая могли бы быть полезной в качестве домашнего скота, для работы и пищи, и заберут себе всю поверхность планеты. Следующей фазой было бы постепенное заселение всего Гора кюрами, увеличение их численности и занятие ими стратегически важных мест. Кульминацией стало бы нападение и устранение Царствующих Жрецов посредством завезённого контрабандой оружия и помощи технологиями из металлических миров, после чего весь мир окончательно будет принадлежать кюрам, вечно соперничающие группы которых, смогут оспаривать и делить его по своему усмотрению и привычными для себя методами. Согласно плану, в первой фазе следовало найти подход к людям, и чтобы облегчить эту задачу, был проведён ряд экспериментов с целью создания гибрида, частично кюра, частично человека, который, как предполагалось, смог бы взаимодействовать с людьми Гора. Впрочем, с этими планами пришлось распрощаться уже после первого такого эксперимента, в результате которого на свет и появился Грендель, монстр, как с точки зрения людей, так и кюров, позднее ставший Лордом Гренделем. Интересно, но можно считать, что у него было несколько отцов, поскольку генетический материал, которым была оплодотворена человеческая яйцеклетка, был взят у нескольких кюрских мужчин. В конечном итоге получившийся зародыш был пересажен той же человеческой женщине, из которой первоначально была взята яйцеклетка. После того, как ей показали младенца, она убила себя. Таким образом, Лорд Грендель являлся отчасти кюром, отчасти человеком, но, очевидно, люди не приняли его за своего, так что, программа была свёрнута. Что интересно, его не приняли и кюры, и в результате в своём родном стальном мире он фактически стал изгоем. Следующий план кюров заключался в том, чтобы переманить на свою сторону кого-нибудь из людей, соблазнив или подкупив, а затем поддерживать его своей силой и средствами, чтобы тот продвигал их проекты. Была предпринята попытка завербовать некого человека, чьего имени они не называли. Насколько я поняла, это был воин, настроенный против Царствующих Жрецов, отвергнутый и преследуемый ими. Очевидно этот воин, не только отказался от предложенной ему миссии, но и каким-то образом оказался вовлечённым в политику стального мира, приняв участие в восстании, приведшем к смене власти в рассматриваемом стальном мире.

Лично я, особых отличий между Лордом Гренделем и другим кюром не заметила. С другой стороны, самим кюрам определённые различия были очевидны и, вероятно, вызывали отвращение. Например, пальцев на руках и ногах Лорда Гренделя было только по пять, а не по шесть, как на конечностях нормальных кюров. Очевидно, хватало и других, более тонких нюансов, но они, по крайней мере, большинство из них, для меня казались незначительными. Возможно, самым интересным было то, что Лорд Грендель мог воспроизводить человеческие фонемы. Можно, конечно, предположить, что были и другие отличия, внутренние, которые не так легко обнаружить, отличия в физиологии, возможно, в чувствительности, в характере, сознании и так далее. Лорд Грендель, как я уже упоминала, утверждал, что являлся кюром. Вновь прибывший, кстати, воспринимал его как кюра, но он был слеп и не мог видеть особенностей своего товарища.

Я окинула взглядом стадион.

Для следующего забега на старт выводили двуногих тарларионов, животных быстрых и агрессивных, так что соревнования с их участием всегда представляют опасность для участников. В таких забегах довольно сложно спрогнозировать победителя, они с трудом поддаются анализу, всё из-за непредсказуемости животных, порой становящихся упрямыми, своенравными и опасными. Иногда фаворит может заартачиться, и первым к финишу придёт совершенно неизвестный ящер. Далеко не все зрители рискуют играть на тотализаторе на таких гонках.

Толпа заслонила от меня двух закованных в наручники и скованных цепью за шеи кейджер. Тот факт, что они были в сине-жёлтых туниках, цветах Работорговцев, намекал на то, что их могли привести на бега, чтобы предложить как товар. Я предположила, что в таком месте мужчины вполне могли предложить за них хорошую цену. Впрочем, я подозревала, что если бы меня саму выставили на продажу сейчас, то мужчины не поскупились бы на предложения. Разве я теперь не отличалась от той, кем я была раньше, в то время, когда на меня только надели ошейник? Разве кузнец не ходил за мной по пятам? Разве он не встал между мною и монстром? Безусловно, в нашу первую встречу на рынке Цестия он обошёлся со мной довольно грубо, а около Шести Мостов властно воспользовался моими губами в тот момент, когда я была не в том положении, чтобы сопротивляться. А в фургоне он дал мне одеяло, правда вынудил меня за это готовить ему ужин, да ещё и потребовал, чтобы я встала на четвереньки, словно я была какой-нибудь тарскоматкой, и кормил меня с руки. Безусловно, за еду я ему была благодарна, но потом он приказал мне лечь около него как простую рабыню, которой я, впрочем, и была, «связал меня своим желанием», и заставил говорить и рассказывать. И я рассказала ему всё, раскрылась перед ним, поведала о своём прошлом, о своих мыслях, надеждах, страхах и чувствах, обнажилась перед ним полностью, как только рабыня могла бы обнажиться перед господином. А затем, когда я практически исповедалась перед ним, выставила себя напоказ, была настолько открыта, настолько уязвима, настолько беспомощно обнажена, он сообщил мне, что он всего лишь «раздел меня». И я действительно чувствовала себя раздетой, точнее раздевшейся перед этим мужчиной! Как хорошо он теперь знал меня! Что осталось у меня в запасе, что осталось скрыто от него? Но не зря ведь говорят, что кейджера принадлежит вся, целиком. Затем он пристегнул меня к общей цепи вместе с остальными девушками. Но поскольку той ночью, лежа на голой земле, прикованная к общей цепи, я была счастлива, несказанно счастлива, что мне дали выговориться. Но при этом меня мучил вопрос, как получилось, что ему, господину, могли быть интересны мысли и чувства кейджеры, если только он не делал вид. Ведь фактически, мы, кейджеры, были всего лишь животными, нужными для работы и интимного использования, которых можно наказать, если вызовут недовольство. Впрочем, подумала я, он мог принадлежать к тому типу рабовладельцев, которые не будут удовлетворены чем-то меньшим, чем владением всей кейджерой. Конечно, любая кейджера знает, что она принадлежит вся, целиком и полностью. Закон в этом плане не имеет двусмысленного толкования. Но как порой пугает её понимание того, что это правда, что она принадлежит целиком и полностью.

Я рискнула предположить, что наездники готовили своих животных к заключительным забегам, которым предстояло стать кульминацией этого дня.

Тор-ту-Гор всё ещё слепил глаза яркими лучами, но тени от тентов, растянутых над трибунами, уже удлинились настолько, что накрыли ближайший трек. На той стороне стадиона я заметила рабов-мужчин, поливавших водой беговую дорожку.

Зрители потянулись обратно на трибуны.

А мне, всё также сидевшей на скамье, сжимая ноги, одна из которых была прикована к кольцу ряда, только и оставалось, что глазеть на толпу, выхватывая взглядом рабынь, одетых в разноцветные туники. Среди них я заметила одну девушку в короткой тунике, белой с широкими диагональными чёрными полосами. По-видимому, подумала я, её хозяин был мужчиной старомодным, традиционалистом, если так можно выразиться. Такие туники, как мне объяснили, в недалёком прошлом были настолько распространены, что их фактически можно было считать своеобразной универсальной униформой кейджер, однако позднее, к счастью, стали популярными рабские туники самых разнообразных расцветок и фасонов, с разными разрезами, декольте и так далее. В распоряжении рабовладельцев появилось великое множество вариантов одежды для своей собственности, если, конечно, они захотят её одеть. Мы девушки, впрочем, как и все женщины, крайне заинтересованы в том, чтобы всеми способами усилить впечатление от нашей внешности, с тем, чтобы быть привлекательными, и даже красивыми, так что мы не могли не одобрить такое положение дел. Конечно, последнее слово в любом случае останется за господином, но редкий рабовладелец останется неуязвимым к удовольствию, которое прекрасная рабыня может представить к его рассмотрению. И, разумеется, ему вряд ли захочется, чтобы его девушка появлялась на улице в вышедшей из моды одежде, ведь это могло бы заставить окружающих усомниться в его вкусе или кошельке, или в том и другом одновременно. Теперь у нас появилась возможность конкурировать друг с дружкой сотней новых способов, почти как у свободных женщин, соперничающих посредством множества вариантов собственных роскошных, ярких, красочных, красиво декорированных предметов одежды. Безусловно, нет ни единого шанса, что кто-то может перепутать короткую, лёгкую, мало что скрывающую тунику рабыни с одеждами сокрытия и вуалями свободной женщины. На глаза мне снова попалась рабыня в белой с чёрными полосами тунике. Не без зависти я отметила, что она была девушкой весьма привлекательной, и у неё были прекрасные ноги.

Я немного покрутила запястьями, заключёнными в браслеты, державшие мои руки за спиной. Насколько отличалось всё это от моего прежнего мира, подумалось мне. Здесь никто не придавал особого значения мелькающим в толпе хорошеньким девушкам в ошейниках, коротких туниках и с закованными в наручники за спиной раками, за исключением чисто утилитарного интереса. Какой поразительный контраст они представляли на общем фоне, как выделялись в толпе хорошо одетых мужчин и женщин! Но, несмотря на это, насколько само собой разумеющимися считались здесь такие красотки! Они были не больше, чем культурной банальностью. А вот на моей прежней планете подобнее зрелище, скажем, появление в толпе прекрасной молодой женщины, босой или в лёгких сандалиях, практически полуголой в своей короткой тунике, с ошейником, запертым на горле, с руками, беспомощно закованными за спиной в наручники, возможно даже ведомую на поводке, немедленно привлекло бы к себе большое внимание.

— Ой! — пискнула я, поскольку полоса ткани, внезапно накинутая сзади, закрыла мне обзор.

Ткань дважды обернули вокруг моей головы и завязали узлом на затылке. Я ничего не видела!

— Господин? — осторожно спросила я, но ответом мне стал только смех.

Я почувствовала, как чья-то рука собрала в кулак мои волосы и потянула их назад и вниз, вынуждая меня запрокинуть голову, поворачивая лицо вверх, к трепыхавшемуся на ветру, полосатому тенту, видеть который я не могла.

В следующее мгновение грубые мужские губы накрыли мой рот и сокрушили мои губы. Из-за руки, сжимавшей мои волосы я не могла не то отвернуться, но даже пошевелиться. Говорить я тоже не могла, да мне на это не было дано разрешение.

Всё что я могла, это стонать, ёрзать, напрягаться всем телом и, боюсь, непроизвольно дрожать, поскольку я ощущала, что моё тело могло предать меня, уступив его напору.

Чем я могла помочь себе?

Я была рабыней!

Я боялась, что ещё мгновение, и я к потехе окружающих, могла начать жалобно прижиматься к нему. Если бы он дотронулся до меня, как можно было бы трогать рабыню, уверенно, бескомпромиссно и собственнически, думаю, что моё тело само судорожно прыгнуло бы навстречу его прикосновению.

А потом губы исчезли так же внезапно, как появились, и я услышала ещё более громкий смеха вокруг себя.

Я вскочила на ноги, в испуге и страдании крутя головой, но неспособная что-либо увидеть, беспомощно дергая руками, пытаясь вытащить ладони из браслетов.

— На колени, шлюха, — раздался неприятный мужской голос, и я, напуганная происходящим, немедленно упала на колени перед ним и поспешно прижалась лбом к цементному полу.

— Она и вправду, шлюха, — послышался другой голос.

Неужели они заметили начало моей реакции?

— Хуже, — усмехнулся другой мужчина, — она — рабыня.

— Насколько они беспомощны, — заметил ещё один.

— Она — горячее маленькое животное, — прокомментировал первый.

— Десять бит-тарсков за неё, — заявил второй, и собравшиеся подержали его новым взрывом смеха.

И в этом смехе я различила и весёлые женские голоса. Вот если бы вас самих, сердито подумала я, нарядили в туники, завязали вам глаза и подвергли такому вниманию, посмотрела бы я, так ли уж сильно вы отличаетесь от меня!

Чуть позже я почувствовал сильные руки, сомкнувшиеся на моих плечах. Меня рывком поставили на колени, а потом сняли повязку с глаз.

— Господин! — воскликнула я. — Что они сделали со мной!

Быстрая злая пощёчина жёстко оборвала меня на полуслове. Щека вспыхнула болью. Слёзы брызнули из глаз.

— Что-то я не помню, — прорычал тот, в чьём попечении я находилась, — чтобы тебе давали разрешение говорить.

Я умоляюще уставилась на него.

— Можешь говорить, — бросил он.

За ним стояла Леди Бина, державшая программку в руке, и чуть позади держались Астринакс и Лик, выполнявший обязанности телохранителя.

— Что они сделали со мной! — снова сквозь слёзы, воскликнула я.

— Изнасиловали твои губы, — проворчал Десмонд, и уточнил: — Тебя ведь не использовали под лавкой, не так ли?

— Нет, Господин, — ответила я.

— Впрочем, это в любом случае не имело бы никакого значения, — пожал он плечами, — насколько я понимаю, рабское вино тебе уже давали.

— Да, Господин, — подтвердила я.

Он поднял со скамьи передо мной бит-тарск и, продемонстрировав его мне, передал монетку Леди Бине, тут же спрятавшей её в свой кошелёк.

— Я не видела, кто сделал это со мной, — сказала я.

— Какая разница, — отмахнулся кузнец. — Главное, что бит-тарск был заплачен.

— Бит-тарск? — удивлённо переспросила я.

— Взгляни туда, — указал он, — и туда. И вон туда.

Я проследила за его пальцем и увидела рядом ниже и значительно правее рабыню, и ещё одну слева от меня с правой стороны от меня четырьмя рядами ниже. Лица обеих были закрыты повязками. Потом я, переведя взгляд ещё ниже, туда, где ходил продавец сладостей, я заметила другую рабыню, внезапно напрягшуюся и задёргавшуюся, потому что ей на глаза накинули полосу ткани. Крупный мужчина запрокинул ей голову, и в своё удовольствие поцеловал её в губы. Девушка пыталась сопротивляться, но была совершенно беспомощна. Был ли это тот же самый мужчина, спросила я себя, который только что прижимался к моим губам?

— Это — игра, одно из развлечений Веннского ипподрома, — пояснил Десмонд, — собирать поцелуи с губ оставленных без присмотра кейджер.

— В таком случае, почему меня оставили без присмотра? — поинтересовалась я.

— Не понял, — удивлённо уставился на меня он.

— Меня передали под вашу ответственность, — сказала я. — Почему же Вы оставили меня одну? Почему не остались и не защитили меня?

— Но бит-тарск же заплатили, — пожал плечами мужчина.

— Это я видела, — буркнула я.

— Ты ведь не свободная женщина, — напомнил он. — Ты — кейджера. Уверен, на улице, на рынке, или в любом другом месте, когда Ты шла одна, тебя частенько шлёпали по заднице, даже притом, что на тебе была туника рабыни женщины?

— Да, — вынуждена была признать я, что не добавило мне благодушия.

— Не исключено также, — предположил Десмонд, — с твоих губ срывали мимолётный поцелуй.

— Возможно, — не подтвердила, но и не опровергла я.

Мне казалось, что ни ему, ни Леди Бине, ни её мохнатому товарищу не было нужды знать о таких вещах. Иногда какой-нибудь прохожий мог внезапно облапить меня, прижать к себе и поцеловать. Такие вольности здесь делались почти с той же непринуждённостью, с какой можно было бы поглядеть на закат, взъерошить мех любимого слина, или потрепать по холке кайилу. В конце концов, я была товаром, имуществом, девкой в ошейнике, вещью, которую можно было купить и продать, домашним животным, возможно, красивым и желанным, но животным с отмеченным клеймом бедром, самкой, рабыней, простой кейджерой. Как-то раз бездельник, подпиравший стену, махнул мне, шедшей мимо него на рынок, рукой, давая понять, что я должна подойти к нему. Поскольку это был свободный человек, у меня, конечно, не было никакого иного выбора, кроме как повиноваться. Он поставил меня перед собой и потребовал, чтобы я сжала руки за спиной. Само собой, я сделала, как он велел. С рабыней, отправленной на улицу без сопровождения, много чего может быть сделано. Что она может противопоставить свободному человеку, как она может не подчиниться ему? Затем парень взял меня рукой за подбородок, приподнял немного и скомандовал: «Губы рабыни». Он был очень близко ко мне. Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться и, закрыв глаза, ждать. А он взял мою голову, и прижал меня губами к стене. «Целуй это, шлюха, в течение трёх енов, — приказал он, — а потом можешь вернуться к своим делам». Так я и простояла все три ена, прижавшись губами к стене и держа руки за спиной и отсчитывая про себя ины, опасаясь, что он мог стоять сзади и контролировать меня. Некоторые прохожие посмеивались надо мной. Несомненно, я была не первой рабыней, которую они видели в подобной ситуации. Наконец, досчитав до конца, я, со слезами на глазах, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев, оторвалась от стены, ещё лучше осознавая своё рабство. Я была в смятении. Да, жестоко он обошёлся со мной, но, неужели он не нашёл меня желанной? Неужели я была настолько ничтожной, как рабыня, настолько непривлекательной? Разве мои губы по его команде не сложились в губы рабыни, готовые для его внимания? Разве этого я ждала, закрыв глаза, что меня проигнорируют или отвергнут, что мои сложенные для поцелуя губы прижмут к каменной стене, у которой мне придётся стоять как дурочке, на потеху проходившим мимо незнакомцам, некоторые из которых будут смеяться надо мной? Какой беспомощной, слабой и никчёмной чувствовала я себя все эти три ена! Мною пренебрегли, меня проигнорировали, меня презирали, причём презирали не так как презирают любую рабыню за то, что она — рабыня, но презирали даже в том, что касается основного предназначения рабыни! Разве ошейник на женщину надевают только для того, чтобы она его носила? Разве его наличие бессмысленно? Это что, всё, для чего он нужен? Надеть и оставить на её шее, чтобы она не могла его снять? Так неужели и на меня ошейник надели для того, чтобы отвергнуть и забыть? Может он был сигналом о моей неинтересности? Чего мне могло недоставать? Я оказалась настолько никчёмной рабыней? Неужели, я не была привлекательной, и даже красивой, хотя бы немного? Моему отношению к собственной ценности, как женщины и как рабыни, был нанесён сокрушительный удар. Чего мне недоставало? Молодые люди, те, которых я знала на своей прежней планете, на многое бы пошли ради моего поцелуя. Они были готовы даже заплатить за это, интересуй меня такие вещи! Но если я действительно была неинтересна для мужчин, тогда зачем было меня и моих сестёр по сообществу, которые все однозначно были красавицами, привозить на эту планету, раздевать, обучать, держать в клетках, показывать и продавать на невольничьих рынках? Мне вспомнилась пага-рабыня, которую я видела неподалёку от таверны. Она занималась тем, что завлекала мужчин в заведение своего владельца. Меня потрясла её глубокая, полная потребностей и жизненной энергии чувственность. Я чувствовала потребность убедиться в своей привлекательности, возможно, потому что я была рабыней женщины, а не мужчины. В чём ценность рабыни, если она, в своём ошейнике, не представляет интереса для рабовладельцев? Я на какое-то время задержалась на той улице, выжидая подходящего случая, и наконец, остановила свой выбор на красивом молодом Тарнстере. Такой, я была уверена, должен интересоваться губами рабыни. Отчаянно надеясь, что он не ударит меня и не прогонит, я поспешила заступить ему дорогу, встать перед ним на колени и, вцепившись в его левую ногу, прижать голову его ноге, как это делала виденная мною паговая девушка. А затем я подняла голову и, встретив его глаза, повторила слова той кейджеры: «Господин не откажется поцеловать рабыню?». «Конечно, не откажется», — ответил он и, подняв меня, потратил несколько инов на то, чтобы попробовать мои губы. «Господин доволен?» — поинтересовалась я, затаив дыхание. «Более чем, — улыбнулся тарнстер, — Ты из какой таверной?». «Увы, Господин, — радостно воскликнула я, спеша поскорее уйти, — У меня есть только таверна моей красоты». Признаюсь честно, что я была обрадована, но, одновременно с этим, я была обеспокоена, поскольку его прикосновение растревожило меня. Конечно, меня не мучили рабские огни, но я была рабыней и хорошо знала о том, что мой ошейник не простое украшение, и у него имеется множество глубинных значений. Моим самым незабываемым опытом в этом отношении, конечно, была встреча с кузнецом неподалёку от Шести Мостов. После того, как он спас меня от девушек из дома Дафнии, у него появилась возможность пообщаться со мной так, как ему нравилось, благо мои руки были заняты удерживанием белья, водружённого на мою голову, и не могли ему как-то помешать. Когда он перешёл от своих вопросов к делу, мне только и оставалось, что стискивать пальцами большую, мягкую кипу сверкающих простыней и полотенец, чтобы они не рассыпалась по мостовой и не испачкались. Ему удалось возбудить меня и, боюсь, он хорошо показал мне, к своему удовлетворению, как очевидно и планировал, мою рабскую сущность.

— Вас совсем не волнует, — спросила я, — то, что со мной сделали?

— Но бит-тарск ведь был уплачен, — пожал он плечами.

— Вы всё видели? — спросила я.

— Конечно, — кивнул Десмонд.

— Вы все? — ужаснулась я.

— Да, — подтвердил он.

— Понятно, — сникла я.

— Леди Бина, кстати, была вполне довольна, — сообщил мне кузнец.

— Ох? — выдохнула я, озадаченно посмотрев на свою хозяйку.

— Да, Аллисон, — сказала Леди Бина. — Мне было любопытно посмотреть, отберут ли тебя для игры.

— Госпожа? — ещё больше удивилась я.

— Да, — кивнула она. — Кажется очевидным, что Ты представляешь интерес для мужчин, или, по крайней мере, для некоторых из них.

— Думаю, — вступил в разговор Астринакс, — нам не помешала бы ещё пара — тройка, таких как она.

Его слова наводили на мысль, что я могла быть не единственной рабыней, для которой у Леди Бины имелись планы для использования. Я заключила также, что интерес мой для мужчин мог иметь не последнее значение в этих планах. Впрочем, разве есть что-то новое в том, что кейджеры представляют интерес для сильного пола? С чего бы ещё мужчинам клеймить их и надевать на них свои ошейники?

— А Вы отметили реакцию нашей маленькой варварки? — поинтересовался Десмонд, обращаясь к Леди Бине.

— О чём Вы? — уточнила та.

— О том, что она начала ёрзать, — за него ответил Астринакс, — ещё немного и она отдалась бы ему как шлюха в ошейнике, коей она, впрочем, и является.

— Госпожа! — попыталась протестовать я.

— Затяни он поцелуй на мгновение дольше, — усмехнулся Десмонд, — и она начала бы тянуться к нему всем своим маленьким соблазнительным телом, голым под этой насмешкой на одежду из реповой ткани.

— Господин! — вспыхнула я.

— Да ладно тебе, смазливая шлюха, — усмехнулся Астринакс, — это было очевидно. Этого не заметил только тот, кто не смотрел в твою сторону.

— А что думаете Вы, благородный Лик? — полюбопытствовала Леди Бина.

— У неё неплохие бёдра, — отметил тот. — На хорошем рынке за неё могли бы отвалить почти серебряный тарск, при благоприятных условиях, конечно. Она — горячая маленькая штучка. А это немаловажно. Думаю, что на цепи алькова она показала бы себя с самой лучшей стороны.

— Тавернеры ищут таких девок, — добавил Десмонд.

— Как у тебя с рабскими огнями? — осведомился Астринакс. — Горят?

— Нет! — отпрянула я.

Лицо Десмонда, уставившегося на меня, расплылось в усмешке.

— Нет! — повторила я.

Разумеется, я знала, что пожелай мужчины сделать такое со мной, я буду не более неуязвима перед ними, чем любая другая рабыня, быстро и непоправимо превратившись в переполненную потребностями, умоляющую о ласке рабыню, их рабыню.

— Это приятно, — сказал Десмонд, не сводя с меня взгляда, — разжигать и раздувать такие огни в животе рабыни.

Не выдержав его взгляд, я отвела глаза. Как же я его ненавидела!

Он смотрел на меня как на ту, кем я была, как на рабыню.

Никогда ещё мне не приходилось встречать такого мужчину, такого, перед которым я чувствовала бы себя более слабой, более беспомощной, более рабыней.

— Кроме того, нам понадобятся ещё и несколько мужчин, — заметил Астринакс.

— Зачем это? — удивилась Леди Бина.

— Из-за фургонов, — объяснил мужчина.

Я не поняла смысла его замечания, поскольку мне казалось, что одного возницы вполне достаточно для управления фургоном, особенно, учитывая тот факт, что фургоны были небольшими. На данный момент, у нас было как раз три фургона. Астринакс правил первым, Лик последним, а Десмонд сидел на передке второго фургона, того самого, в котором везли меня. Тарларион второго фургона, был привязан за кольцо вставленное в прокол в носу, к задку первого фургона, точно также тарларион третьего фургона был привязан ко второму. Соответственно, мне казалось, что трёх возниц было бы вполне достаточно. Безусловно, я слабо разбиралась в таких вопросах, к тому же, не исключено, что Астринакс собирался вернуться в Ар, вместо того, чтобы сопровождать нас до Волтая.

— Забег вот-вот начнётся, — заметил Астринакс.

— Ты на кого поставил, Десмонд? — поинтересовалась Леди Бина.

— На синего, Леди, — ответил кузнец, — я всё-таки из Харфакса.

— А я решила на сей раз рискнуть и поставить на жёлтого, — сообщила она.

— Отличное решение, — похвалил Астринакс.

— Преданность — замечательная вещь, Десмонд, — заявила женщина, — но далеко не всегда это благоразумно.

— Кому-то удобно считать так, — пожал он плечами.

— И это всё? — спросила я. — Меня взяли, завязали глаза и поцеловали, и это — всё?

— Бит-тарск же был заплачен, — пожал плечами тот, на чьём попечении я находилась.

— И всё? — не отставала я.

— Да, — кивнул он.

— А я бы, — заявила я, — предпочла бы поставить на красного.

— Почему? — полюбопытствовал Десмонд.

— Потому, что он не синий, — буркнула я.

— Ясно, — нахмурился он, беря меня за плечи.

— Что Вы делаете, Господин? — только и успела пискнуть я, как была повёрнута на сто восемьдесят градусов, и к моим глазам прижалась повязка, вытащенная им из-за пояса, куда он убрал её незадолго до этого. Полоса ткани снова была дважды обёрнута вокруг моей головы, и завязана на узел на затылке. Я опять, как и прежде, оказалась лишена способности видеть то, что происходило вокруг меня. В расстройстве я задёргала руками, но браслеты надёжно удерживали их за спиной.

— Значит, я не смогу посмотреть соревнования, — заключила я.

— Возможно, — сказал Десмонд.

— Это всё равно не имеет для меня особого значения, Господин, — заявила я.

— И что же в таком случае, имеет для тебя значение? — осведомился он и, не дожидаясь ответа, бросил: — Твоё разрешение говорить отменено.

Я почувствовала слёзы, навернувшиеся на глаза, быстро намочившие и охладившие ткань их темницы.

Мне запретили говорить!

Я опустилась на скамью, терзаясь от ярости и беспомощности, а затем прозвучал гонг, возвестивший о начале забега, посмотреть который мне было не суждено. Толпа вокруг меня пришла в движение, оглушив меня криками, топотом и аплодисментами. Я кожей ощущала её возбуждение людей, их азарт и волнение, но ничего не могла видеть!

«Мне всё равно», — говорила я себе, пытаясь заверить саму себя в отсутствии интереса к таким вещам.

Иногда в гомоне толпы слышались крики протеста и даже гнева, но почему, по каким причинам, я не понимала. Дважды над трибуной пролетал вздох тревоги или страха, возможно, животное упало или было выбито с беговой дорожки.

Конечно, всё это не имело для меня никакого значения.

Я никогда не видела гонки двуногих тарларионов, впрочем, фактически, я точно так же не могла похвастаться, что видела состязания малых, более быстрых четвероногих тарларионов. Такие животные поделены на классы, и то, что мне повезло наблюдать ранее, были забеги четвероногих тарларионов более тяжёлого класса, крупных, массивных животных, у которых маневрирование, смена направления или положения, зачастую приводили к шатанию, столкновениям, ударам, рёву и давке. Ниже, ближе к ограждению, можно было ощутить, как дрожит земля от их топота. Эти животные были родственны военным тарларионам, удар которых может смести фаланги, разметать насыпи, частоколы и полевые укрепления.

Вы должны понимать, что меня нисколько не заботил тот факт, что мне завязали глаза. Ну кому могли быть интересны такие вещи?

Я чувствовала, как вокруг меня то и дело вскакивают люди, слышала их оглушительные крики.

Насколько беспомощной и удручённой я себя чувствовала! Как я ненавидела это животное, заботам которого меня перепоручили. Он обращался со мною не так, как я могла бы желать, не так, как мне было бы приятно, а именно так, как хотелось ему, как он считал нужным.

На мне был ошейник!

Как волновалась вокруг меня толпа!

Часто ли кейджерам выпадает шанс посмотреть такие зрелища? Может, я предпочла бы сидеть в полумраке закрытого рабского фургона, прикованной кандалами к центральному стержню?

Здесь всё было новым, непривычным, отличающимся от всего, что я видела прежде, волнующим меня. Я ведь не была рождена гореанкой. Я была всего лишь рабыней, привезённой из другого мира. И мне так хотелось посмотреть, понять, разобраться в происходящем, побыть частью этого, пусть и в роли ничего не стоящей рабыни.

Я попыталась, запрокинув голову, выглянуть под повязку, хотя бы различить смутную линию не несущего никакой информации света, но так ничего и не смогла разглядеть. Лента, дважды обёрнутая и завязанная на узел, широко охватывала мою голову.

Мысленно простонав от осознания своей беспомощности, я решила, что не должна сдаваться, не должна давать ему поводов для удовольствия. Впрочем, уже в следующее мгновение я поняла, что мои проблемы, столь важные для меня самой, абсолютно несущественны для него.

Я могла продолжать сидеть с завязанными глазами, или попросить его об избавлении, как рабыня просит своего господина.

Я продержалась два забега, а потом дико, отчаянно, в страдании, сползла с лавки на колени к ногам того, в чьей ответственности я находилась, прижалась мокрой от слёз щекой к его бедру, а затем раз за разом принялась умоляюще целовать его ногу.

Через некоторое время я почувствовала, как его рука легла на мои волосы. К моему облегчению рука не отпихнула меня, а всего лишь легонько придержала мою голову у его бедра.

— Я прошу позволить мне говорить, Господин, — попросила я.

— Говори, — разрешил он.

— Я хотела бы посмотреть, — сказала я.

— Ты этого просишь? — спросил Десмонд.

— Да, Господин, — поспешила ответить я. — О да, Господин!

И тогда он развязал узел, и снял повязку с моих глаз.

— Скоро начнётся следующий забег, — сказал Астринакс, поворачиваясь к Десмонду. — Могу сходить, сделать ставку за тебя.

— На синего, — кивнул тот, у чьего бедра я стояла на коленях, передал монету Астринаксу, и положил руку на своё колено прямо перед моим лицом.

Я немедленно склонила голову и, поцеловав его руку, прошептала:

— Спасибо, Господин, — сказал я.

— Ты — хорошенькая маленькая штучка, Аллисон, — хмыкнул мужчина.

— Рабыня рада, если Господин ею доволен, — отозвалась я, и жалобно посмотрев на него снизу вверх, позвала: — Господин.

— Что? — спросил он.

— На мне наручники, — сказала я, — я беспомощна. Быть может, Господин мог бы поправить мою тунику на левом плече.

Этот момент беспокоил меня в течение уже довольно долгого времени.

— Нет, — отмахнулся Десмонд.

— Нет? — удивилась я.

— Нет, — повторил он. — Меня совершенно устраивает то, как она лежит сейчас.

— Я поняла, — вздохнула я.

— Возможно, это могло бы поднять твою цену, скажем, на бит-тарск или два.

— Как Господину будет угодно, — проворчала я.

Он, конечно, был тем ещё животным, но с другой стороны, почему бы девушке возражать против того, что может немного улучшить её цену?

— Уверен, — усмехнулся кузнец, — тот парень, что прижал к себе оставленную без присмотра кейджеру, не возражал.

— Можно не сомневаться, что не возражал, — согласилась я. — Возможно, именно благодаря этой крошечной небрежности в одежде на меня и обратили внимание.

— Вовсе нет, — сказал он. — Даже в тунике рабыни-служанки Ты была более чем соблазнительным маленьким животным, достойным того, чтобы стать добычей охотника.

— Добычей?

— Вот именно, — кивнул Десмонд. — Интересная маленькая добыча.

— Понимаю, — прошептала я.

— Уверен, Ты знаешь, как мужчины смотрят на женщин, — усмехнулся он.

Я замолчала, переваривая сказанное им. Я чувствовала страх, но, одновременно с этим странное волнение. Нас ищут, нас преследуют, на нас охотятся, нас хватают, надевают на нас ошейники, нами владеют наши владельцы, делающие с нами всё, что им понравится. Они делают нас своими, де-юре и де-факто.

— Тёплый сегодня выдался денёк, — констатировал мужчина.

— Да, Господин, — поддакнула я.

— На кого бы Ты поставила в следующем забеге? — поинтересовался Десмонд.

— На синего, — ответила я. — Конечно, на синего, Господин.

Такой ответ показался мне наиболее подходящим, так как именно этому цвету отдавал свои предпочтения тот, под чьим присмотром я находилась.

— Отличный выбор, — похвалил мужчина.

— Спасибо, Господин, — отозвалась я.

— Аллисон, — позвал меня он.

— Да, Господин?

— Твоё разрешение говорить отменено, — сообщил Десмонд.

— Да, Господин, — разочарованно вздохнула я.

С этого момента я не имела права говорить. Он не хотел, чтобы я разговаривала. Всё вернулось на круги своя. Я снова была вынуждена молчать.

Было проведено ещё четыре забега, в некоторых из которых принимали участие до двадцати, а то и тридцати тарларионов. Каждый забег состоял из пяти кругов вокруг длинного стадиона. Время от времени состязания выходили из-под контроля, превращаясь в толчею, и порой доходило даже до несчастных случаев, но никто из наездников или животных не погиб. Соревнования, конечно, проводятся на различных дистанциях, и каких-то животных предпочтительнее использовать в более коротких забегах, а каких-то в более длинных. Тут всё зависит от быстроты и выносливости каждого конкретного ящера. То же самое касается кайил и рабынь-бегуний, выведенных для этой стези или найденных. Кто-то лучше вступает на коротких дистанциях, а кому-то больше подходит бег на дальние расстояния.

Остаток дня меня, к моему облегчению, меня больше не оставляли без присмотра. Кто-то из мужчин Астринакс, Лик или Десмонд оставался рядом со мной. А когда Леди Бина спускалась с трибуны к столам или киоскам, ей всегда составлял компанию кто-нибудь из них. Я заключила, что её тоже нежелательно было оставлять без сопровождения. Я подозревала, что здесь не обошлось без пожеланий Лорда Гренделя.

По окончании соревнований мы, смешавшись с толпой, спустились с трибуны и вышли на широкую открытую площадку между ограждениями и уходящими вверх рядами скамей. Отсюда уже можно было выйти на фургонно-тележный двор, по периметру которого располагались постоялые двора, а чуть дальше начинались биваки путешественников и возниц. Фактически, во время скачек, эта область зачастую так запружена людьми, что не протолкнуться. Просто очень многие предпочитают наблюдать за состояниями отсюда, возможно, чтобы иметь лучшее представление о животных, или по причине близости к столам приёма ставок.

Земля под ногами была усыпана мусором, бесполезными купонами ставок, выброшенными программками, палочками от таст, обертками от продуктов и так далее. Убирать всё это, скорее всего, будет поручено рабам-мужчинам. Я видела одного такого мужика, мускулистого, с тяжелым ошейником на шее. Такие как я были не для таких как он. Безусловно, любую из нас запросто могли бросить к одному или к нескольким, таким как он, в наказание нам или для поощрения им, скажем, за хорошую работу или за успешный бой, если речь идёт о рабе-гладиаторе. Что интересно, у нас имелось понимание того, что такие как они, даже несмотря на их ошейники, для нас являлись господами. На Горе у меня появилось понимание того, что мы все, в некотором естественном смысле, возможно, по законам природы, принадлежали мужчинам. Конечно, не все мы принадлежали фактически и носили ошейники.

Я внезапно замерла как вкопанная, пораженная увиденным, чуть не закричав, но вовремя спохватилась, вспомнив, что не имею права открывать рот, не получив на то разрешения.

— Что с тобой? — спросил озадаченный Десмонд.

А я чуть не плакала от переполнявших меня чувств. Я задёргалась в браслетах, державших мои руки за спиной.

Те две тоже смотрели на меня, не веря своим глазам.

И тогда, как бы это ни было неразумно, но будучи не в состоянии ничего с собой поделать, мы бросились друг к другу, я и они, скованные за шеи, одетые в короткие сине-жёлтые туники цветов касты Работорговцев.

Их миниатюрные запястья также были связаны за спиной, как того требовали от рабынь правила Веннского ипподрома.

Плача, рыдая от радости, мы прижимались друг к дружке, и целовались снова и снова.

Внезапно до меня дошло, что у них, так же как и у меня, не было разрешения говорить. Несомненно, они, так же как и я, прошли обучение и изучили страх наказания. Забыв обо всём от радости, переполненная эмоциями, чтобы приблизиться к ним, я неосторожно покинула предписанную мне позицию следования, позади и слева от того, в чьём подчинении я находилась, но он не спешил наказывать меня за это. Думаю, что удивлены были все, и Леди Бина, и Десмонд, и Астринакс, и Лик, и даже надсмотрщик, сопровождавший эту пару, коренастый мужчина со стрекалом в руке и праздничных регалиях касты Работорговцев. Зачастую они носят тёмные одежды или туники, лишь с парой маленьких, но хорошо заметных шевронов, один — синего цвета, другой жёлтого, на левом рукаве около запястья, чтобы идентифицировать свою касту. Но иногда они не афишируют свой род занятий, скажем, когда приближаются свободные женщины.

Мы бесполезно тянули запястья из браслетов, и если бы не эти неумолимые аксессуары, надетые на нас владельцами, несомненно, мы бы радостно обнялись друг с дружкой.

Слезы ручьями текли по нашим щекам.

— Вниз! — рявкнул работорговец, вероятно, первым пришедший в себя и посчитавший целесообразным прервать столь необычную сцену.

Обе его босоногих подопечных, немедленно упали на колени и опустили головы до земли.

Как волнующе это было, видеть их рабынями!

И как хорошо их выдрессировали!

И, несомненно, они тоже впервые увидели меня как ту, кем я теперь была, босой рабыней, в тунике и ошейнике.

— Можно мы посмотрим на них, — предложила Леди Бина.

— Поднимите головы, — приказал работорговец, и его подопечные тут же подчинились.

— Смазливые, — прокомментировал Астринакс, оценивающим взглядом окидывая двух, стоящих на коленях девушек.

Я отметила, что они держали колени плотно сжатыми, и задумалась над тем, как долго им ещё это будет разрешено.

На мгновение маши глаза, мои и этих двух рабынь, встретились. Шею каждой охватывала тонкая, плоская полоса металла группа. Их ошейники были заперты и повёрнуты замками назад.

Обе они теперь были кейджерами, причём превосходными. Я подумала, что к этому моменту они стали ещё привлекательнее, чем они были прежде, в общежитии нашего женского сообщества на Земле.

— Можете говорить, — разрешил работорговец своим подопечным.

— Аллисон! — хором воскликнули они.

Я бросила дикий, полный мольбы взгляд на того, кому я в данный момент подчинялась.

— Можешь говорить, — кивнул тот.

— Джейн! — крикнула я. — Ева!

— Только на колени встать не забудь, — добавил он, усмехнувшись.

— Джейн, Джейн! — всхлипнула я, опустившись на колени. — Ева! Ева!

— Аллисон! — радостно вторили мне они.

Глава 18

Фургон трясло. Дорога, по которой мы двигались, была узкой и грубой.

Я смотрела вверх, разглядывая каменный канал акведука, тянувшийся приблизительно в сотне футов над нашими головами.

Сомневаюсь, что у этой дороги есть какое-то официальное название, но если оно и есть, то мне оно не известно. Однако обычно о ней упоминают, как и о других подобных дорогах, как об «Акведукской дороге», поскольку она идёт вдоль линии акведука. Собственно эти дороги для того и проложили, чтобы обслуживающим командам и их фургонам, регулярно инспектирующим массивные трубопроводы, доставляющие в Ар пресную воду с ледников и ручьёв Волтая, добираться до акведуков. Это был Веннский акведук, один из пяти снабжавших водой мегаполис. Господин Десмонд сообщил мне, что Веннский акведук занимает среди них третье место по длине. Он протянулся на восемьсот десять пасангов.

Мы с Евой и Джейн были одеты в одинаковые короткие туники из белой реповой ткани. Кроме того, мы теперь носили одинаковые ошейники. По причине грубости ландшафта, нам выдали сандалии, за что мы были несказанно благодарны.

Мы покинули Венну четыре дня назад.

— Я не могу прочитать надпись на моём новом ошейнике, Господин, — пожаловалась я господину Десмонду.

— Само собой, — кивнул тот, — Ты же неграмотная. Ты мне такой нравишься ещё больше. Это делает тебя ещё беспомощнее.

— Девушка, — вздохнула я, — хотела бы знать, что написано на её ошейнике.

— Подойди поближе, — велел мужчина, и я поспешила встать радом с ним и подняла подбородок, чтобы ему было легче прочитать надпись на моём ошейнике.

— Ты кажешься напряжённой, — заметил он.

— Господин слишком близко, — объяснила я.

— Это Ты слишком близко, — хмыкнул кузнец.

— Да, Господин, — не стала спорить я.

— Значит, Ты хотела бы знать, что написано на твоём ошейнике?

— Да, Господин, — подтвердила я.

— Тогда Ты могла бы, — сказал мужчина, — попросить меня об этом должным образом. Например, встать на колени, поцеловать мне ноги, а уже после этого обращаться ко мне со своей просьбой.

Я опустилась на колени и, прижав губы к его ногам, принялась осыпать их поцелуями. Тот факт, что я делаю это перед этим мужчиной, необыкновенно взволновал меня. Каким правильным казалось мне то, что я должна была делать это перед ним. Но чем он был для меня? Мог ли он быть, задавала я себе вопрос, моим господином? Снова и снова я целовала его ноги. Теперь я была всего лишь рабыней, а он, огромный и сильный гореанский мужчина был непередаваемо выше меня. Как далеко меня занесло от моего прежнего мира, от прежней Аллисон Эштон-Бейкер.

— Я хотела бы узнать, что написано на моём ошейнике, Господин, — сказала я.

— Ты просишь об этом? — уточнил он.

— Да, Господин, — кивнула я, и он жестом показал, что я должна встать.

Когда я выпрямилась, мужчина взял обеими руками мой ошейник и немного приподнял его.

— Господин? — замерла я.

— Очень просто, — пожал он плечами. — Здесь написано только: «Я принадлежу Леди Бине».

— И там нет ничего о доме Эпикрата или Изумрудной улице? — спросила я.

— Нет, — ответил мужчина, — но тебя это не должно беспокоить. Большинство ошейников столь же просты.

— А если бы это был ваш ошейник? — поинтересовалась я.

— А Ты — смелая рабыня, — усмехнулся Десмонд. — По-видимому, там было бы что-то вроде: «Я — собственность Десмонда из Харфакса».

— Там даже не было бы моего имени? — удивилась я.

— Твоё имя можно менять так часто, как захочется, — сказал он, — не менять же при этом ещё и ошейник.

— Как мне повезло, что я не ношу ваш ошейник, — буркнула я.

— Возможно, тебе повезло даже больше, чем Ты думаешь, — невозмутимо сказал мужчина.

— Я ненавижу Вас, — процедила я.

— Это только добавит мне удовольствия иметь тебя у моих ног, — усмехнулся он.

* * * *

Все забеги того дня закончились и наша группа, Леди Бина, Астринакс, Лик, Десмонд и я сама, спустились с трибуны и уже собирались покинуть территорию ипподрома, когда мы столкнулись с парой скованных за шеи рабынь-варварок.

— Исходя из каких свойств подобрана эта пара? — осведомилась Леди Бина.

— Они обе варварки, — ответил работорговец, — и, очевидно, говорят на одном том же варварском языке. Ваша девка, похоже, знает их.

— Ты можешь говорить с ними, Аллисон? — спросила Леди Бина. — На их варварском языке?

— Да, Госпожа, — кивнула я. — Его называют английским.

— Существует несколько варварских языков, Леди, — пояснил работорговец.

— Поговори с ними немного на этом английском языке, — приказала Леди Бина.

Мы тут же взорвались бурным потоком нетерпеливых, благодарных слов.

— Мы все в ошейниках, мы все рабыни! — воскликнула я.

— Да, да, — закричали в ответ Джейн и Ева.

Оказалось, что моё отдельное от остальных пленение, было простым следствием моего местонахождения в доме. Остальных согнали в холл, раздели, связали по рукам и ногам, заткнули рты и, словно дрова, погрузив в грузовик, увезли к пункту сбора и отправки. Очевидно, мисс Роулинсон получила немалое удовольствие, наблюдая, как её бывших подопечных понижают до статуса пленниц, предназначенных для гореанских рынков. Джейн и Ева оказались в Венне. Меня и, возможно, некоторых других доставили в Ар, скорее всего, распределив по разным работорговым домам.

— Достаточно, — бросила Леди Бина, и мы, напуганные её резким тоном, тут же замолчали.

Такие как мы приучены повиноваться свободным людям немедленно и безоговорочно. Нам остаётся только надеяться, что они останутся нами довольны. Никому ведь не хочется быть наказанной.

— Интересно, — сказала Леди Бина.

— Не то слово, — пробормотал Лик, не отрывавший оценивающего взгляда от Евы.

Землянка, а точнее хорошенькая гореанская рабыня смущённо опустила голову.

— Точно, — сказал Астринакс, исследуя Джейн так тщательно, как тщательно исследоваться может только рабыня.

От меня не укрылось, что Джейн прекрасно осознавала себя тщательно исследуемым объектом. Она отвела взгляд в сторону, её губы заметно дрожали.

И тогда я посмотрела на своих подруг, на Джейн и Еву, которых я, казалась бы, прекрасно знала по нашему прежнему миру, с которыми встречалась там тысячи раз, по-новому, как на тех, кем они были теперь, как на простых рабынь, как на красивых, изящных, деликатных животных, полуголых, выставленных на продажу, робких, смущённых оценивающими их взглядами мужчин. А с другой стороны, почему бы и нет, подумала я. Они молоды, они красивы, они желанны. И они теперь, как и я сама, находились на Горе.

Насколько отличались реалии этого мира от всего, к чему мы привыкли на нашей прежней планете! Как далеко нас всех забросило от банальностей, скуки, соперничества и мелочности женского сообщества! Насколько мы теперь были бессмысленны, насколько никчёмны!

Зато у нас теперь была определённая ценность, некая цена, выраженная в монетах, которые за нас могли бы заплатить. И мы должны стремиться, чтобы мужчины были довольны нами!

Теперь мы были такими, какими хотели нас видеть мужчины. Мы были рабынями.

Разве не заметила я в глазах Евы нечто, мелькнувшее там за мгновение до того, как она под взглядом Лика испуганно опустила голову, а разве я не увидела того же в глазах Джейн, прежде чем она поспешила отвести глаза под пристальным взглядом Астринакса?

Может ли стоящая на коленях рабыня, глядя снизу вверх на мужчину, не задаваться вопросом, не является ли тот, кто смотрит на неё сверху вниз, её господином?

Разумеется, она знает, что у неё есть цена. И, возможно, тот, перед кем она стоит на коленях, заплатит эту цену. Откуда ей это знать. Но если заплатит, то тогда она будет его. Она будет его, приобретённой им собственностью.

— Вы можете понимать их? — спросила Леди Бина, обращаясь к сопровождающим её мужчинам.

— Нет, — ответили они.

— Нет, — покачал головой работорговец.

— Как и я, — кивнула женщина.

— Уверяю вас, они вполне хорошо освоили гореанский, — заявил работорговец.

— Очень на это надеюсь, — сказала Леди Бина.

— Это удостоверено в их бумагах, — заверил её работорговец.

Не было ничего необычного в том, что, после того как мимолётная снисходительность предоставленная нам, вследствие любопытства Леди Бины, которую, очевидно, заинтересовал характер нашей родной речи, мы были резко оборваны и заставлены молчать.

Само собой, ожидается, что в присутствии владельцев рабыня будет говорить на их языке. Поступить иначе, означает напроситься на плеть. Независимо от того, что она говорит, это должно быть понятно её хозяину. Рабыня должна быть открытой для своего господина всеми способами, хоть словесными, хоть любыми иными. Это ей подобает, всё-таки она рабыня.

— Я так понимаю, вы продаёте их, — сказала Леди Бина.

— Конечно, — подтвердил работорговец.

— Но продать их у вас не получилось, — заключила женщина, — а скачки уже закончились.

— За этот день, не получилось, — вынужден был признать мужчина.

— Сомневаюсь, что вам хотелось бы возвращаться, по-прежнему ведя их на своей цепи, — заметила Леди Бина.

— Конечно, я предпочёл бы избежать это, — согласился работорговец.

— Интересно, — продолжила моя хозяйка, — могли бы эти две рабыни представлять интерес для мужчин.

— Само собой, они представляют немалый интерес для мужчин, — заявил её собеседник. — Они прекрасны. Они станут украшением любого аукциона.

— Астринакс, — позвала она, — как Вы думаете, эти две рабыни могут представлять интерес для мужчин?

— Несомненно, — ответил мужчина.

— Можете оценить их? — поинтересовалась Леди Бина.

— Запросто, — кивнул Астринакс, — только надо избавиться от наручников и цепи с шей.

Как только это было сделано, мужчина скомандовал:

— Туники прочь.

На то время пока он производил оценку, я предпочла отвернуться.

— Ой! — пискнула Джейн, а парой мгновений спустя я услышала стон Евы.

— На колени, — бросил Астринакс.

Обеих моих подруг, насколько я поняла, нашли подходящим рабским мясом.

— Каких-то десять серебряных тарсков и они ваши, — заявил работорговец.

— Один за обеих, — парировала Леди Бина.

— Не может быть и речи, — возмутился работорговец.

— Можно снять наручники с Аллисон, — сообщила женщина Десмонду. — Мы покидаем ипподром.

Я потерла запястья, освобождённые от браслетов.

— Пяти серебряных тарсков за обеих, — немедленно снизил цену работорговец.

— Они — варварки, — напомнила Леди Бина.

— Хорошо, тогда четыре, — уступил ещё немного работорговец, — за обеих.

— Мы направляемся на Волтай, — сказала женщина, так что нам не нужны дорогие девки.

— Нет, пожалуйста, Госпожа! — воскликнула Джейн, но тут же испуганно зажала себе рот рукой и простонала: — Простите меня, Госпожа!

Было заметно, что Ева тоже испугалась не меньше своей подруги.

— Можете говорить, — разрешила Леди Бина.

— Не ходите на Волтай! — взмолилась Джейн, стоявшая на коленях вместе с Евой. — Там хищные звери и разбойники!

— Вам нечего бояться, — успокоила её Леди Бина, — очевидно ведь, что вас не собираются продавать за разумную цену.

— Но Вы же не собираетесь брать товар такого качества в горы? — удивился работорговец.

— Серебряный тарск за обеих, — повторила Леди Бина, — если добавите туники. Пока мы не найдём чего-то более подходящего, эти вполне подойдут.

— Более подходящего? — усмехнулся работорговец, демонстративно разглядывая меня.

Я отстранилась. На мне была такая туника, что меня легко можно было принять за рабыню мужчины.

— Возвращаемся к фургонам, — скомандовала Леди Бина.

— Три, — предложил работорговец. — Что, опять нет? Ну хорошо, тогда по одному за каждую!

Меня вряд ли можно было бы назвать хорошей судьёй в таких вопросах. Зачастую девушка сама не знает, сколько за неё дадут, пока её не заберут со сцены торгов. Разумеется, я знала, что за меня ещё ни разу не дали так много, как целый серебряный тарск.

Я перевела взгляд на Джейн и Еву. Рабыни нередко ходят голыми, и окружающие не стесняются рассматривать их, да они и сами обычно не особенно смущаются, поймав на себе заинтересованный оценивающий взгляд. Однако я знала их по моему прежнему миру. Наши глаза встретились, и девушки опустили руки. Трудно было не увидеть, что они уже окончательно осознали, что были рабынями.

— Туники должны быть включены в цену, — повторила Леди Бина, отворачиваясь.

Мы уже почти дошли до ворот ипподрома, когда услышали раздражённый крик работорговца:

— Постойте! Договорились!

Обернувшись, мы увидели, что он торопится вслед за нами, держа Джейн и Еву за плечи. Каждая девушка сжимала тунику в зубах.

Леди Бина вытащила серебряный тарск из своего кошелька и отдала монету работорговцу.

— Они могут заартачиться перед входом в Волтай, — предупредил Леди Бину работорговец.

— Мы будем держать их на цепи, пока не углубимся в горы, — сказала Леди Бина. — Раскуём их позже, и тогда они могут бежать, если захотят быть съеденными дикими животными.

Джейн и Ева опустились на колени перед Леди Биной, хныкая и умоляюще глядя на неё поверх туник, свисавших из их ртов.

— Конечно, — кивнула Леди Бина. — Вы можете одеться.

Обе рабыни торопливо, с благодарностью нырнули в свои туники, накинув их через голову и закрепив их на левом плече раздевающим узлом. Их предметы одежды, отметила я, были не намного обильнее моего. Когда кто-то предлагает женщину, разумеется, он хочет, чтобы каждому было ясно, что она стоит того, чтобы её купить. Безусловно, нам уже случалось быть одетыми ещё более постыдно, давно, когда на той памятной вечеринке нас всех троих нарядили в камиски.

Десмонд, по кивку Леди Бины, накинул снятые с меня наручники на левое запястье Джейн и на правое Евы, соединив девушек между собой.

Астринакс снял свой ремень и, сложив его пополам, дважды резко шлёпнул Джейн по ягодицам, а затем сделал то же самое с Евой. Оде девушки негромко вскрикнули, ещё лучше поняв себя рабынями. Астринакс же вернул ремень на место, и мы продолжили наш путь.

Я заняла место рядом со своими подругами.

— Мы — рабыни, — всхлипнула Ева, — рабыни!

— Мы — все рабыни, — развела я руками.

— Нам страшно идти в Волтай, — прошептала Ева.

— Владельцы поступят с нами так, как им захочется, — вздохнула я.

— Да, — согласилась Джейн, — с нами будет сделано всё, что пожелают владельцы.

Лик — худощавый брюнет, знакомый с опасным клинком, называемым гладий, был нанят Астринаксом в одном из лагерей между Аром и Венной. Насколько я знала, он был наёмником, возможно, в прошлом имевшем отношение к Алой Касте. Это было хорошо, что среди нас был, по крайней мере, один такой мужчина, всё же два зверя Лорд Грендель и слепой кюр, обычно скрывались в закрытых фургонах и едва ли могли сопровождать Леди Бину, например, на скачках. Я понятия не имела, из какой касты был Астринакс, но мне казалось, что, скорее всего, если у него вообще была каста, то, это была каста Торговцев, причём не самая значительная её часть. Господин Десмонд, насколько мне было известно в то время, был из Кузнецов. Он никогда не носил оружие на виду, но я предполагала, что оно у него имелось, возможно, в его мешке, как минимум, нож. Вероятно, среди гореан найдётся немного тех, у кого не было бы оружия того или иного вида. Рабам, разумеется, крайне редко разрешают касаться оружия. За это они могут лишиться руки, если не быть брошенными в заросли кустов-пиявок или в клетку к голодным слинам. Это настолько настойчиво вбивалось мне в голову во время моего обучения, что я боялся даже посмотреть в сторону оружия, лежащего около стула или висящего на стене.

Мне вспомнилось, что Астринакс хотел нанять ещё двоих или троих мужчин, однако я сильно сомневалась, что его будет ждать успех в этом начинании. Очень немногие, даже из представителей Алой Касты, горели желанием углубляться в Волтай, особенно, если речь шла на некой миссии с неясными целями, которая, к тому же могла затянуться на неопределенный срок.

Тем не менее, он попытался это сделать в последнюю ночь нашего пребывания в Венне, перед тем как направиться на Волтай. Для этого Астринакс посетил «Коленопреклонённую Рабыню», одну из самых больших и наиболее популярных пага-таверн Венны. Десмонд и Лик вызвались его сопровождать. Леди Бина осталась около фургонов, во «дворце свободных женщин», небольшой, тщательно охраняемой области лагеря. Едва ли это стоило называть дворцом, скорее это был небольшой комфортабельный домик с определёнными бытовыми удобствами, да киоском с пирогами, ка-ла-на и прочими вкусностями. Пожалуй, самым важным было то, что он находился в пределах слышимости от наших фургонов, в одном из которых прятался Лорд Грендель. Леди Бина наслаждалась компанией свободных женщин, беседу с которыми она сочла поучительной, и потому, по-своему, полезной. Я хорошо запомнила Леди Делию, компаньонку Эпикрата, торговца глиняной посудой. Как рабыне, мне оставалось только надеяться, что Леди Бина, которая, несомненно, во многих аспектах была способной ученицей, не станет слишком многое перенимать из характера и поведения гореанских свободных женщин, или, хотя бы, не станет стремиться подражать этому. В доме Теналиона мне часто приходилось слышать как некоторые из рабынь, подготавливаемые к продаже, молились Царствующим Жрецам, что не попасть в руки свободной женщины. Я не раз ловила себя на мысли, что мне повезло с хозяйкой. Леди Бина, пусть часто требовательная, мелочная и тщеславная, не питала ко мне, насколько я знала, ни малейшей неприязни, либо враждебности. Моя ситуация очень отличалось от положения рабыни типичной гореанской свободной женщины, особенно если эта рабыня окажется привлекательной. Похоже, что такими невольницами вечно недовольны, их часто ругают, оскорбляют и избивают, а если их поймают на том, что они заглядываются на мужчину, то жестокая порка будет неминуема.

Итак, я ещё днём узнала, что Астринакс собирается в одну из таверн Венны, наиболее посещаемую из всех, называемую «Коленопреклонённая Рабыня», чтобы ещё раз попытаться найти двух — трёх крепких парней, готовых присоединиться к нашему немногочисленному каравану. Сопровождать его вызвался Лик, мнение которого, по причине его навыков с клинком, кажется, было бы нелишним, а возможно, даже решающим. Честно говоря, судя по тому, что я слышала о Волтайских горах, вывод напрашивался только один, навыки владения оружием там были столь же важны, как и умение управлять фургоном. Чуть позже мне стало известно, что Господин Десмонд тоже решил сопровождать их.

— Мне нужно промочить горло, — сказал он мне, — было бы неплохо пропустить кубок — другой паги.

— А что насчёт меня, Господин? — спросила я. — Меня опять пристегнут к общей цепи в лагере, привяжут к рабскому столбу ближе к фургонам вместе с Джейн и Евой, или я буду просто оставлена в кузове, прикованная к центральному стержню, или что-то ещё?

— Ты когда-нибудь была в пага-таверне? — осведомился он.

— Конечно, нет, — ответила я.

— А Ты хотела бы посмотреть, что там внутри? — поинтересовался мужчина.

— А если скажу «Да», — решила уточнить я, — Вы не решите, что меня следует приковать в фургоне?

— Может ещё задёрнуть и зашнуровать шторы? — спросил он.

— Точно, — кивнула я.

— Совсем не обязательно, — заверил меня Десмонд.

— Тогда, — сказала я, — да, Господин, я очень хотела бы пойти туда.

— Ты уверена, что сможешь выдержать это? — осведомился он.

— Я рискнула бы предположить, что да, — ответила я.

— Мне тоже так кажется, — кивнул Десмонд, — тем более что «Коленопреклонённая Рабыня», насколько я понимаю, заведение большое, чистое, дорогое, элитное и с хорошей репутацией, предназначенное для изысканной, привередливой публики. Девушки могут носить колокольчики, но они даже не закованы в цепи и они будут одеты.

— Понятно, — кивнула я.

— Эта таверна совсем не похожа на те мрачные дыры, в которых такие как Ты могли бы служить паговыми девками, нагими и в цепях.

— Ох, — выдохнула я.

— Насколько я понимаю, это одно из тех заведений, в некоторых из лучших альковов которого можно даже выпрямиться во весь рост.

— Ясно.

— Пожалуй, я возьму тебя с собой, — решил он, — хотя бы затем, чтобы Ты смогла увидеть некоторых из действительно красивых рабынь.

— И во сколько, — спросила я, — Господин собирается позвать девушку.

— Кандалы с тебя будут сняты сразу после ужина, — сообщил Десмонд.

— А Леди Бина составит нам компанию? — полюбопытствовала я.

— Конечно, нет, — ответил мужчина. — Свободным женщинам не разрешают входить в пага-таверны.

— Ох? — удивлённо вздохнула я.

— Радуйся, — усмехнулся он, — это единственное места, где кейджерам не нужно бояться свободных женщин.

— Я и не боюсь свободных женщин, — пожала я плечами.

— Это потому, что Ты никогда не принадлежала одной из них, — сказал кузнец, — то есть, типичной свободной женщине.

— Я это понимаю, — заверила его я.

— Свободной женщине опасно входить в такое место, — продолжил он. — Их могут взять на заметку работорговцы. Считается, что свободная женщина, которая заходит в такое место, ищет ошейника, и хочет почувствовать босыми ногами опилки, которыми посыпана сцена невольничьего аукциона. Иногда свободная женщина, ищущая острых ощущений, переодевается в рабыню, и даже надевает ошейник, чтобы войти в такое заведение.

— Насколько же надо быть смелой, — заметила я.

— Иногда, — хмыкнул мужчина, — это для них заканчивается другим ошейником, тем, от которого у них нет ключа.

— Я поняла, — понимающе улыбнулась я.

— Нет ничего сложного, — усмехнулся он, — вывезти женщину из города, раздетую, связанную, с кляпом во рту и в рабском мешке.

— Несомненно, — согласилась я.

Было уже темно, когда я подошла к рабскому столбу.

— Кто здесь? — услышала я шёпот Джейн.

— Это — я, Аллисон, — прошептала я в ответ. — Я принесла вам немного поесть.

Разглядеть рабынь в темноте я не могла, но девушки двигались, звенья цепей лязгали, и я могла ориентироваться на этот звук. Каждая из них была прикована к столбу за ошейник и за левую лодыжку. Можно сказать, что к ним применили двойные меры предосторожности, и даже тройные, поскольку на них надели ещё и кандалы с наручниками. Похоже, Леди Бина отнеслась к предупреждению работорговца со всей серьезностью.

— Мы уже съели ту кашу, которую нам положили в миски, — с горечью в голосе сказала Ева. — Мы ели на четвереньках, не пользуясь руками.

— Я принесла вам несколько маленьких медовых кексов, — шёпотом сообщила я, — из продуктовой телеги хозяев.

— Тебя же изобьют, — простонала Джейн.

— Не волнуйся, — успокоила её я. — Я взяла их с разрешения Леди Бины.

— Госпожи? — уточнила Джейн.

Как легко, подумала я, теперь это слово срывается с наших губ!

— Да, — подтвердила я. — Не берите в голову. Они остались от ужина. Никто не захотел их.

— Их что, выкинули? — спросила Джейн.

— Можно сказать и так, — пожала я плечами, — в некотором смысле.

— Но ведь, если в наших ртах найдут крошки, нас ждёт порка! — прошептала Джейн.

— Тогда я заберу их, — сказала я.

— Нет! — чуть не закричала Джейн. — Пожалуйста, не уноси!

— Нам не перепадало конфет уже несколько недель, — пожаловалась Ева.

— Думаю, вы не забыли, — вздохнула я, — как на Земле мы без усилий могли удовлетворить любое наше желание, стоило только захотеть.

Маленькие, скованные наручниками руки потянулись ко мне.

— Пожалуйста, Аллисон, — попросила Джейн.

— Пожалуйста, пожалуйста, Аллисон, — вторила ей Ева.

Я принесла им четыре маленьких медовых кекса, так что каждой досталось по два.

Девушки тут же, с негромкими стонами благодарности и удовольствия затолкали лакомства в свои рты.

— Спасибо, ох спасибо, Аллисон! — с придыханием благодарили меня они.

Как много могут значить для рабыни самые простые вещи, такие как конфета, доброе слово, расчёска, обрывок ткани.

Вдруг они испуганно отпрянули назад. Звякнули цепи. Мы внезапно оказались посреди пятна света направленного на нас фонаря.

— Что здесь происходит? — послышался голос охранника лагеря, по-видимому, совершавшего свой обход.

— Я принесла рабыням еду, Господин, — ответила я мужчине державшему фонарь в высоко поднятой руке и разглядывавшему нас.

— Еда включена в плату за использование столба, — сказал он.

— Это дополнительно, Господин, — объяснила я. — Завтра их должны повезти в Волтай.

— И что же там в Волтае есть такого, для чего могли понадобиться симпатичные рабыни? — поинтересовался охранник.

— Не знаю, Господин, — развела я руками.

Ева и Джейн стояли на коленях у столба, к которому были прикованы, склонив головы до земли. Я тоже, как и положено рабыне в присутствии свободного мужчины, опустилась на колени на том же самом месте, где меня застало появление охранника. Разве что я не опустила голову и была повёрнута лицом к фонарю, из-за которого я не могла видеть лица мужчины.

Фонарь он не отпускал.

— Поднимите головы, — приказал охранник прикованным рабыням, и те немедленно подчинились.

К столбу невольниц обычно приковывают раздетыми. Нагая рабыня сразу бросается в глаза. Это дополнительная мера, призванная ещё больше затруднить побег.

Я помнила Еву и Джейн по нашей жизни на Земле, по колледжу, по сообществу. Но здесь они были только гореанскими рабынями, голыми, прикованными цепями к столбу.

— Волтай, — вздохнул охранник. — Плохо. Ну что ж, очень жаль.

Он развернулся и ушёл.

— Завтра, вы получите новые туники и ошейники, — сообщила я рабыням. — Мы должны быть в одинаковых туниках и ошейниках.

— Ты в этом хорошо выставлена напоказ, — заметила Джейн.

— Вы будете выставлены точно так же, — заверила её я.

— Мисс Роулинсон замечательно всё устроила, не так ли? — всхлипнула Джейн, встряхивая свои цепи.

— Что верно, то верно, — не могла не признать я.

— Не позволяй им уводить нас в горы, — попросила Ева.

— Насколько я понимаю, — сказала я, — нам собираются заковать руки в наручники за спиной и приковать за шеи к задку фургона. Ночью нас, вероятно, будут держать в рабском фургоне, прикованными к центральному стержню. Спустя пару дней вас освободят от цепей, чтобы сопровождать фургоны.

— Может, тогда мы сможем убежать, — прошептала Ева.

— Чтобы попасть в лапы разбойников или в пасть хищников? — поинтересовалась Джейн.

— Лучше оставайтесь около фургонов, — посоветовала я.

— У нас нет ни единого шанса на спасение, — простонала Джейн.

— Всё верно, — подтвердила я, — мы же кейджеры.

Я уже повернулась, готовая уйти, когда услышала голос Джейн:

— Спасибо за кексы, Аллисон.

— Да, спасибо, — поддержала Ева, — большое спасибо!

— Вы могли бы вспомнить, — сказала я, — как на вечеринке нам отказали в разрешении есть, да ещё и запретили в тот день обедать.

— Мы тогда были такими голодными, — вздохнула Ева. — А Нора бросала на пол объедки, которые Ты должна была подбирать и съедать как рабыня.

— Верно, — подтвердила я.

— Да, а потом она поставила на пол миску с водой, из которой тебе пришлось пить на четвереньках, не пользуясь руками, — добавила Джейн, — фактически как животное.

— Я помню, — кивнула я.

— А ещё она наказала тебя за ту воду, которую сама же пролила, — сказала Ева.

Я задрожала и обхватила себя руками. Во мне всколыхнулись воспоминания о том наказании, о том, как меня беспощадном и обильно избили хлыстом! Именно тогда, пресмыкаясь и рыдая под её ударами, я впервые ощутила, что была рабыней, и должна быть рабыней. Я по-прежнему до слабости в животе боялась Норы, ужасно боялась. Я всё ещё думала о ней как о Госпоже, а о себе самой, как о рабыне.

— Сегодня ночью, — сообщила я, — меня должны взять в пага-таверну.

— Чтобы продать там? — спросила Джейн.

— Я так не думаю, — отозвалась я.

Разумеется, это могло быть сделано со мной. Но на это должно быть решение Леди Бины, моей госпожи.

— Теперь я должна оставить вас, — сказала я. — Отдыхайте.

— Здесь на голой земле, голыми и в цепях? — горько поинтересовалась Джейн.

— Разве вы не чувствуете, — прошептала я, — что на вас по праву?

На некоторое время в темноте повисло напряжённое молчание.

— Да, — выдохнула Джейн.

— Да, — шёпотом вторила ей Ева.

И я ушла, оставив их у столба.

— Теперь, взгляни на тех рабынь, — указал Господин Десмонд, экспансивным жестом обводя зал.

— Да, Господин, — отозвалась я.

Я стояла на коленях подле низкого стола, вокруг которого, скрестив ноги, сидели господа Десмонд, Лик и Астринакс.

О да, это была высококлассная таверна.

— Среди них нет ни одной, которая ушла бы с торгов меньше чем за два серебряных тарска, — заявил мужчина.

— Возможно, — буркнула я.

Я предположила, что мужчинам пришлось бы очень потеть на торгах, предлагая за них цену. Я видела, как один из посетителей схватил девушку за запястье, заломил ей руку за спину и потащил её к алькову.

Мне вспомнилось, что тот, под чью ответственность меня передали, говорил, что в некоторых из здешних альковов мужчина мог стоять во весь. В альковах, как я поняла, имелось множество аксессуаров вроде браслетов, цепей, шнуров, верёвок, шарфов, капюшонов, хлыстов, плетей и так далее, посредством которых девушку можно было поощрить наилучшим образом исполнить свои обязанности, приложить все усилия к тому, чтобы ни один из клиентов её хозяина не ушёл недовольным.

Я с интересом глазела по сторонам. Девушки действительно были одеты, хотя прозрачный шёлк, который они носили, назвать одеждой можно было с большой натяжкой. Я, стоявшая на коленях у стола, в своей короткой тунике из реповой ткани, чувствовала себя менее выставленной напоказ, чем они в их мягких, разноцветных, струящихся шелках. На левой лодыжке у каждой были повязаны колокольчики.

Можно было понять, как вышло, что мужчины так любят посещать пага-таверны.

Тем не менее, в стороне, причём за несколькими столами, сидели мужчины, увлечённые игрой в каиссу.

Как такое могло быть? Неужели рабыни недостаточно красивы для них?

Я знала, что во время таких партий, рабыням часто приходится тосковать, лёжа на боку в стороне, и в цепях ждать результата игры.

Музыка разливалась по таверне. Небольшой оркестр из цехариста, барабанщика, отбивавшего ритм на маленьком тамбурине, двух флейтистов и двух игроков на каликах старался вовсю. Лидером среди них был цехарист. Как мне объяснили, это было обычным делом.

Воздух таверны был наполнен запахами паги и жареного боска.

Внезапно передо мной мелькнула струя шёлка. Я едва успела отдёрнуть голову, чтобы ткань не коснулась моего лица.

Тот, чьим решением я оказалась здесь, весело рассмеялся.

— Господин? — посмотрела я на него, всем своим видом показывая, что меня это нисколько не волнует.

— Ты была оскорблена, — улыбнулся он.

— Какие бёдра! — восхищённо воскликнул Астринакс.

— Почему Ты не догнала её и сорвала с неё шёлк? — полюбопытствовал Лик.

— Скорее это она вырвала бы мне волосы и избила бы меня, — рассудительно ответила я.

Господин Астринакс всё ещё не смог найти никого, кто согласился бы составить нам компанию, хотя обошёл уже несколько столов.

Господин Десмонд, как я заметила, откровенно пялился на пага-рабынь. Мне, конечно, было всё равно. Только вот почему меня распирало от злости?

— Я привёл Аллисон сюда, — объяснил господин Десмонд, — чтобы она могла посмотреть, на что похожи истинные рабыни.

— Я ношу на своей шее ошейник точно так же, как они носят свои, — сердито ответила я.

— Тогда, — заключил тот, на чьём попечении я находилась, — Ты тоже истинная рабыня, не так ли?

— На моём бедре клеймо, — сказала я. — На шее — ошейник. Я принадлежу.

— Значит, Ты — истинная рабыня? — уточнил кузнец.

— Да, Господин, — признала я, отведя от него взгляд. — Аллисон — истинная рабыня.

— Смотри на меня и скажи это ещё раз, — потребовал он.

— Я — истинная рабыня, — повторила я. — Аллисон — истинная рабыня.

— Мне это известно, — кивнул Десмонд.

— Я ненавижу вас, — процедила я, глотая слёзы.

— Положи на неё свою руку, — посоветовал Лик.

— Нет! — дёрнулась я как от удара.

— А разве Ты не хотела бы, чтобы тебя отвели в альков? — поинтересовался Десмонд.

Как я мечтала о том, чтобы оказать в его власти, как рабыня находится во власти своего господина!

— Нет, — мотнула я головой. — Конечно, нет!

— Почему нет? — не отставал от меня он.

— Я вам не принадлежу! — напомнила я.

— Верно, — согласился Господин Десмонд.

— Я видел много таких, — усмехнулся Лик. — Надо только надеть на неё свои цепи, и она упадёт к твоим ногам, умоляя о прикосновении.

— Нет, ни за что! — заявила я.

— С ней у рабовладельца не проблем, — добавил Лик, — лёгкое сопротивление, и она ваша.

— Нет, Господин! — попыталась не согласиться я.

— Присмотрись вон к той! — предложил Десмонд, указывая на чан паги.

Стоявшая там девушка действительно была красива.

— Он имеет в виду её тёмно-рыжие волосы, — пояснил Астринакс.

— Волосы этого оттенка очень ценятся на рынках, — сказал кузнец, а потом посмотрев на меня, добавил: — Они не так распространены как каштановые.

— Каштановые волосы тоже очень красиво смотрятся, — заметил Лик.

Я бросила на него взгляд полный благодарности.

— Зато их как грязи, — пожал плечами Десмонд.

Как же зла я была на него.

— У Леди Бины, кстати, — сказал Лик, — волосы, насколько я успел рассмотреть, очень красивые.

Тут он не ошибся. Мне часто приходилось видеть Леди Бину без вуали и капюшона, и её волосы были удивительно светлыми, прекрасно гармонировавшими с её глазами, мягкими, иногда искрившимися синим. Её фигура и черты лица были необыкновенно изящны. Я предполагала, хотя такое предположение было совершенно неподобающим, поскольку она была свободной женщиной, что она могла бы уйти с торгов по самой высокой цене. Иногда я даже задумывалась над тем, как она выглядела бы с клеймом на бедре и ошейником на горле.

Тёмно-рыжая пага-рабыня опустила свой кубок в чан, а затем, держа сосуд обеими руками, повернулась и передала его на стол.

— А вон там другая красотка, — кивком головы указал Астринакс ещё на одну рабыню с водопадом длинных светлых волос.

— Оттенок её волос напоминает волосы Леди Бины, не так ли? — уточнил Лик.

— Возможно, Господин, — осторожно ответила я, поскольку мне не казалось подобающим говорить о таких вещах, говорить о своей госпоже. Безусловно, около прачечных ванн, и на Суровом Рынке, я не раз слышала, как рабыни многих женщин крайне нелицеприятно высказывались о своих хозяйках, причём в самых резких и ярких выражениях.

Я не могла не отметить, что Господин Десмонд, которого я считала представителем касты Кузнецов, и под опеку которого меня, к моему немалому раздражению, передали, по-прежнему не сводил взгляда с пага-рабынь, разглядывая их так, как только рабовладельцы рассматривают таких женщин.

— Господин пялится на рабынь, — заметила я.

— Посмотри вон на ту, — указал он.

— Возможно, Господину стоило бы присмотреться к рабыне находящейся поближе, практически под рукой? — осведомилась я.

— Где? — спросил Десмонд, озираясь.

— Здесь, — кивнула я.

— К тебе? — удивился он.

— Возможно, — сказал я.

— Надеюсь, что Ты не думаешь, что можешь мериться красотой с паговыми девушками из «Коленопреклонённой Рабыни»? — спросил мужчина.

— В моём прежнем мире я считалась очень даже красивой девушкой, — заявила я.

— Возможно, для такого мира, — отмахнулся кузнец.

— Если бы мы были таким бедным материалом, — заметила я, — нас не стали привозить сюда, и надевать на нас ошейники мужланов вроде вас.

— Некоторые варварки всё же представляют кое-какой интерес, — пожал он плечами.

— Вам стоило бы поучиться у мужчин моего мира, — сказала я.

— Чему же это? — поинтересовался Десмонд.

— Они милые и приятные, добрые и нежные, чувствительные и заботливые, сговорчивые и замечательные, — объяснила я. — И они делают то, что мы хотим.

— Вот именно поэтому из женщин вашего мира получаются такие превосходные рабыни, именно поэтому они так страстно облизывают и целуют наши плети и ноги, поэтому они просят подчинять их, заковывать в цепи, владеть и доминировать, поэтому они корчатся в благодарном экстазе в шнурах и верёвках, которые делают их беспомощными.

— Ого! — воскликнул Астринакс. — Взгляните вон на ту!

— О да! — согласился Десмонд.

— Вы познакомились со мной в Аре, — напомнила я. — И Вы не отказались от того, чтобы присматривать и управлять мною.

— Просто мне приятно иметь тебя своей поварихой, — усмехнулся мужчина, — и мне нравится надевать на тебя цепи и всё такое.

— Я поняла, — буркнула я. — Я слышала, что некоторые мужчины по каким-то причинам, смотрят на женщину как на свою рабыню, как на восхитительное, ни с чем не сравнимое рабское мясо, пригодное только для ошейника и предназначенное только для них, и они не будут знать покоя, пока она не окажется на цепи у их ног.

— А я слышал, — парировал он, — что некоторые женщины, по каким-то причинам, стоя на коленях и глядя на мужчину снизу вверх, сразу распознаёт в нём своего господина.

— Вон ещё одна красотка, — указал на другую паговую девку Астринакс.

— У неё, кстати, каштановые волосы, — отметила я.

— По крайней мере, — хмыкнул Десмонд, — у неё они длиннее пары хортов.

— Мои волосы отрастут, — проворчала я.

— Думаю, — пожал он плечами, — стоит попросить Леди Бину сбрить их ещё раз.

— Пожалуйста, не надо, Господин! — испугалась я.

— И Ты будешь почтительной, послушной, покорной, скромной, усердной, стремящейся услужить и всё такое, не так ли? — осведомился кузнец.

— Да, Господин! — поспешила заверить его я.

— Отличные тут девки, — вздохнул Астринакс.

— Превосходные, — согласился с ним тот, на чьём попечении я находилась.

— Правда мы так и не нашли никого, кто согласился бы присоединиться к нам, ни одного нового меча, — напомнил Лик.

— А таверны все такие как эта, Господин? — полюбопытствовала я у Астринакса, подозревая, что это далеко не так, и очевидно, не только по качеству девушек.

— Нет, — подтвердил он мои подозрения. — Здесь такие цены, что это место следовало бы сжечь дотла. В обычной таверне порция паги стоит бит-тарск, и девка, если Ты её захочешь, идёт в нагрузку к напитку. А здесь выпивка стоит целых пять бит-тарсков. Пять! И я подозреваю, что за девку надо платить отдельно.

— Нет, — сказал Лик. — Она входит в стоимость напитка.

— Но пять бит-тарсков! — возмущённо воскликнул Астринакс.

— Это через чур, — согласился Лик, по-видимому, решив не спорить.

В тот момент музыка резко стала громче и быстрее, звякнули колокольчики, вспыхнули лучи света, и под треск бус и восторженные крики посетителей в зале появилась танцовщица. Выйдя на подиум, она замерла в начальной позе танца, и я почувствовала, как в воздухе повисло напряжённое ожидание, услышала, как изменилось дыхание мужчин. А потом полилась мягкая, медленная музыка, и, обведя взглядом зал таверны, танцовщица, послушная мелодии владельцев, начала двигаться.

— Она точно рабыня? — полюбопытствовала я.

— Конечно, — ответил мне тот, кому было поручено присматривать за мной. — Возможно, ошейник трудно разглядеть под всеми этими бусами, но он там есть, стальной, запертый на замок и надёжный.

— Совсем как мой, — сказала я.

— Совершенно верно, — подтвердил он.

— Она такая красивая, — вздохнула я. — Такая нежная, женственная, просто экстремально женственная, такая уязвимая, настолько желанная для мужчин.

— Рабыня, — подытожил Лик.

— Это необыкновенно красиво, — не могла не признать я. — Как называется этот танец?

— Этот вид танца очень подходит для рабынь, не так ли? — спросил он.

— Да, — выдохнула я, увлечённо и с благоговением наблюдая за танцовщицей.

— Это рабский танец, — ответил Десмонд.

— Рабский танец, — шёпотом повторила я.

— Точно, — улыбнулся мужчина.

— Я видела что-то подобное, — сказала я, — на моей прежней планете, но я едва осмеливалась смотреть на такое.

— Этот танец говорил с тобой о том, что будоражило тебя, о том, чего Ты боялась, но чего жаждала. Он говорил с тобой о далёком или забытом мире, который, я подозреваю, был в тысячу раз реальнее того, который Ты знала. Он рассказывал тебе о том, что женщины для мужчин могли быть рабынями, и что мужчины могли смотреть на женщин как их владельцы.

— Да, — прошептала я, — но здесь всё это выглядит совершенно по-другому.

— Да, здесь многое выглядит иначе, — согласился мужчина, — но таков уж этот мир.

— Думаю, что знаю о каком танце или виде танца идёт речь, — сказал Астринакс. — В нём тоже есть свои нюансы, свои взлёты и падения, эмоции и дерзость, гордость и вызов, предчувствия и признания, страх и борьба, поражение и капитуляция, а в конце подчинение.

Внезапно, заставив меня вздрогнуть и испуганно сжаться, раздался резкий хлопок плети. Танцовщица дёрнулась, словно получив удар, хотя ремни плети не коснулись её. Хлопки то и дело звучали снова, танцовщица каждый раз дёргалась и в конце исполнения, как это часто бывает в таком танце, обессилено упала на колени, не оставляя у зрителей ни малейшего сомнения в своей покорности и подчинённости. Мужчина встал за её спиной и прижал плеть, ремни которой теперь были намотаны на рукоять, к её затылку, вынуждая девушку склонить голову. Зрители громкими криками выразили своё одобрение, а некоторые хлопнули ладонями правой рукой по левому плечу. Кто-то изливал своё восхищение свистом, другие стучали кулаками по столам. Танцовщица вскочила на ноги и поспешила со сцены, сопровождаемая человеком с плетью.

— Пага, Господин? — проворковала девушка.

Её никто не звал к нашему столу!

Чаще всего посетитель подзывает к своему столу ту девушку, которая привлекла его внимание. У мужчин всегда есть выбор, даже если они интересуются только пагой. Полагаю, что для них совершенно естественно хотеть, чтобы их обслуживала именно эта девушка, а не какая-то другая. С другой стороны, тут может быть вовлечено много больше, чем просто порция паги. Девушка, спеша к клиенту, прекрасно знает, что тот, подозвав её, может решать в уме, не стоит ли отвести её в альков.

Рабыня обратилась к тому, под чью ответственность меня передали! Безусловно, девушке не возбранялось приближаться к столу без вызова. Но как она посмела? Конечно, я осталась стоять на коленях. Мне ведь никто не давал разрешения подняться.

Она бросила на меня снисходительный взгляд и улыбнулась с видом дорогой девушки, свысока взирающей на ту, которая стоит гораздо меньше, возможно, как на ту, кому можно было бы считать большой удачей тот факт, что мужчины вообще соизволили надеть на неё ошейник.

Я узнала её мягкий, лёгкий, блестящий водопад прозрачного жёлтого шёлка. Это именно он, незадолго до танца, был нахально брошен передо мной, хлестнув меня по лицу. Несомненно, таким образом она демонстрировала своё презрение ко мне, более низкой, с её точки зрения, девушке, и пыталась привлечь внимание Господина Десмонда к разнице между двумя рабынями. Он был мужчиной красивым, так почему бы не заинтересовать его своими прелестями? Вдруг он задумается над её покупкой?

— Давай, — кивнул Десмонд, — пагу.

Кейджера отступила, слащаво улыбнулась, а затем повернулась и направилась к чану паги.

— Каллигона — отличный выбор, — похвалил служащий таверны, подошедший к нашему столу и получивший причитающиеся пять бит-тарсков.

Прежде чем он уйти, мужчина положил на стол короткий тонкий шёлковый шнур, смотанный в кольцо. Не было никаких сомнений в том, для чего мог понадобиться такой шнур. Большинство посетителей, кстати говоря, пришли со своими собственными шнурами, наручниками или верёвками.

— Господин! — протестующе воскликнула, не в силах сдержать слёз, навернувшихся на глаза.

— Что не так? — осведомился тот.

— Ничего, — сразу сникла я.

Вскоре рабыня, которую, как я поняла, звали Каллигоной, вернулась, держа кубок обеими руками, и опустилась на колени перед Господином Десмондом. Её колени, едва прикрытые блестящим шёлком, были призывно расставлены. Конечно, сердито подумала я, она ведь рабыня для удовольствий! Но, с другой стороны, разве не все паговые девки являлись рабынями для удовольствий? Разве не за удовольствие здесь платили мужчины? Разве не ради удовольствий, экстраординарных удовольствий, мужчины надевают на таких женщин ошейники?

Каллигона не забыла бросить взгляд на шнур, и призывно улыбнулась.

— Давай сюда, — сказал Десмонд, протягивая его руку.

— Господин? — поражённо уставилась на него рабыня.

— Сюда, я сказал, — буркнул он и, забрав кубок, поставил его на стол.

— Господин? — повторила ошарашенная девушка.

— Свободна, — отмахнулся кузнец, — но оставайся в зале. Я могу захотеть тебя позже. Подъём, живо вставай и на свои соблазнительные ножки и звени колокольчиками отсюда.

— Вы отвергаете Каллигону? — пробормотала она, похоже, не веря своим ушам.

— Иди уже, — сказал ей Десмонд, — пока я разрешаю тебе носить свои шелка.

— Да, Господин, — испуганно отшатнулась Каллигона и поспешила уйти, звеня колокольчиками.

— На них нацепили колокольчики как на животных, — заявила я.

— Помалкивай, — проворчал мужчина, — не то Ты, маленькое животное, тоже будешь звенеть колокольчиками.

— Я благодарна господину, — сказала я, глядя вслед удаляющейся Каллигоне.

— Полагаю, — усмехнулся он, — что теперь Ты отмщена.

— Хорошо отмщена! — рассмеялась я. — Аллисон благодарна господину.

Мог ли мужчина отказаться от такого подарка таверны как Каллигона? Вполне возможно, подумала я, что мог, если есть другая рабыня, которая, неважно по какой причине, тысячекратно ему желаннее, по крайней мере, для него?

— И кто же теперь, — поинтересовался Десмонд, — подаст мне пагу?

— Аллисон, конечно, — счастливо улыбнулась я, хватая кубок со стола и протягивая ему.

— Поставь на место, — велел он.

Я вернула кубок на стол, озадаченно глядя на мужчину. Астринакс и Лик посмеивались, но меня не заботил звук их смеха. Некоторые посетители, сидевшие за соседними столами, с интересом наблюдали за мной.

— Господин? — встревожено спросила я.

— Сними свою тунику, — приказал он.

— Здесь, — не поверила я своим ушам, — Господин?

— Живо, — прикрикнул Десмонд, и я немедленно обнажилась.

Вокруг нас собралась небольшая толпа, среди которой я заметила девушку по имени Каллигона.

— Как тебя звали раньше? — спросил он.

— Аллисон, — ответила я. — Аллисон Эштон-Бейкер.

— Ты — варварка, не так ли? — уточнил мужчина.

— Да, Господин, — подтвердила я.

— Кем Ты была в своём прежнем мире? — поинтересовался он.

Разумеется, он это отлично знал, поскольку я сама рассказала ему об этом, и о многом другом, когда лежала около него той памятной ночью в лагере, «связанная его желанием», когда он, если можно так выразиться, лишил меня самой меня, и я лежала перед ним открытая множеством способов.

— Я была студенткой, — ответила я, — в небольшом учебном заведении, называемом у нас колледжем. Это был дорогой, эксклюзивный колледж. Ещё я была членом организации, в которую могли входить только женщины. Это называется женским сообществом. И это было самое дорогое и элитное из женских обществ колледжа.

— То есть, в своём мире Ты занимала весьма высокое положение, — заключил мужчина.

— Да, — кивнула я.

— У тебя были положение, статус, средства, — добавил он.

— Да, — подтвердила я. — Я принадлежала, как к нас говорят, к высшему сословию.

— И в этом сословии Ты занимала весьма высокое место, — сказал Десмонд.

— Да, Господин, — вздохнула я. — Довольно высокое.

— Очень высокое? — уточнил он.

— Да, Господин.

— И кем же Ты стала здесь? — спросил кузнец.

— Кейджерой, Господин, — ответила я, коснувшись своего ошейника.

В собравшейся вокруг нас толпе послышались смешки.

— Превосходно, — констатировал Десмонд.

— Да, Господин, — не стала оспаривать я его мнение.

— А теперь Ты будешь подавать мужчине пагу, — сообщил мне он.

— Но я ничего в этом не смыслю, — всхлипнула я.

— Возьми кубок обеими руками, — подсказал мужчина.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Теперь немного отступи, — велел он, — и расставь колени.

— Но я же не рабыня для удовольствий! — возмутилась я.

— Может, Ты ещё и белый шелк? — ухмыльнувшись, спросил Десмонд.

— Нет, Господин, — вздохнула я.

— Расставляй колени, — потребовал он.

— Да, Господин.

— Неплохо, — прокомментировал Астринакс.

— Отлично, — поддержал его Лик.

— Теперь, — усмехнулся тот, кому я непосредственно должна была подчиняться, — даже я не смог бы сказать, что Ты не рабыня удовольствий.

— Гляньте-ка, она покраснела! — засмеялась одна из паговых девушек.

— А теперь возьми кубок, — продолжил Десмонд, — и плотно прижми его к низу своего живота, вдави глубже.

Кубок был металлический, твёрдый и холодный, а внутри него плескалась пага.

— Смотри не пролей, а то быть тебе битой, — пригрозил он. — Теперь подними кубок и легонько коснись им левой груди, и потом и правой. Молодец. Теперь подними его и, глядя на меня поверх края, лизни и поцелуй кубок, медленно, мягко, нежно, томно, а затем, выдержав паузу, предложи кубок мне, протянув руки вперёд и склонив голову между ними.

— Как подчинённая женщина! — вспыхнула я.

— Нет, как нечто намного большее, — сказал он, — как та, кто Ты есть, как всего лишь рабыня.

Я почувствовала, что он забрал кубок из моих рук, и снова выпрямилась, стоя на коленях.

— Теперь, — продолжил Десмонд, — закрой глаза, повернись, опусти голову на пол и скрести запястья за спиной.

Бросив полный страха взгляд на моток шнура, лежавший на столе, я повиновалась.

— В альков её, — предложил кто-то.

Некоторое время я оставалась в такой позе, с закрытыми глазами ожидая худшего, но так я не почувствовала петель шнура стягивающих мои запястья.

— Можешь открыть глаза, Аллисон, — сообщил мне Астринакс, — становись на колени у стола, где хочешь. Можешь, свести колени, если тебе так удобнее.

Я встала на колени, моргая, заново привыкая к свету, и как раз вовремя, чтобы поймать испуганный взгляд Каллигоны, брошенный на меня через левое плечо. Её раздетую, спотыкающуюся, со связанными за спиной руками, впихнули в альков. Я не думала, что Господин Десмонд будет мягок с нею. Ничего удивительного, он ведь заплатил свои пять бит-тарсков, а она, если её захотят, входила в цену напитка.

— Господа! — выдохнула я.

— Не бери в голову, — махнул рукой Астринакс.

— Ты ведь принадлежишь не ему, — напомнил мне Лик.

— Я боялся, что он поведёт в альков тебя, — сказал Астринакс. — Всё же Ты весьма соблазнительная маленькая шлюха.

— Я ненавижу его, Господа! — заявила я. — Я ненавижу его.

— Надень тунику, — бросил Астринакс.

Я немедленно, чувствуя себя оскорблённой и разозлённой, нырнула в тунику. Боюсь, что в спешке я немного порвала её. Типичная гореанская свободная женщина, принадлежи я ей, я была уверена, избила бы меня за такую неуклюжесть. С другой стороны, Леди Бина просто выдала бы мне нитки и иголку и отправила бы штопать прореху.

— Пожалуй, пойду, попробую ещё раз кого-нибудь уговорить, — сказал Астринакс.

— Удачи тебе, — пожелал ему Лик, но я не заметила, чтобы его голос был полон надежд.

Было уже далеко за полночь.

— Дорогие друзья, — объявил служащий таверны, — через десять енов мы должны будем погасить лампы.

К этому моменту я уже в полудрёме лежала около стола.

Я не удостоила Господина Десмонда, в подчинении которого я была и которого считала простым кузнецом, больше чем взглядом. Он вышел из алькова спустя примерно ан, пребывая в превосходном настроении. Разумеется, я от всей души ненавидела его, того, на чьё попечение меня передали. Ну почему меня не поручили кому-нибудь другому? Вот только кому? Джейн, насколько я поняла, будет передана Астринаксу, а за Евой будет присматривать Лик. Впрочем, обе они, как и я сама, оставались собственностью Леди Бины. За время пребывания в Венне я ни разу не видела, ни Лорда Гренделя, ни слепого кюра. Само собой, я их и не искала. Несколькими енами после того, как кузнец появился из алькова, один из работников таверны зашёл внутрь и выпустил Каллигону, которая, возможно, по требования Господина Десмонда, выползла на четвереньках, сжимая шёлковую ткань в зубах. Несомненно, тунику у неё заберут перед тем, как закрыть за ней дверь клетки. Такие клетки обычно совсем крошечные, насколько я понимаю, это дополнительно поощряет девушек к тому, чтобы они стремились заполучить для себя частного господина и были рьяными в альковах. Конечно, Каллигона подошла к Господину Десмонду без его вызова. Я предположила, что должна была бы почувствовать к ней жалость. Однако я скорее была рада тому, что она вернулась в свою клетку. Я только надеялась, что эта клетка была как можно меньше. В большинстве таких конур, насколько я понимала, девушка может только стоять на коленях, сидеть или лежать, поджав ноги. В таком узилище у девушки вряд ли возникнут сомнения в том, что она — рабыня. Безусловно, такая клетка просто роскошь, по сравнению с «рабским ящиком», обычно используемым для наказания. Даже самые гордые и наиболее упорные из рабынь, обычно в недавнем прошлом свободные женщины высших каст, быстро ломаются в таком устройстве и выходят из него готовыми, униженными рабынями, дрожащими от страха от одной только мысли, что ими хотя бы в малейшей степени могут быть недовольны. На кухне в столовой Менона у нас были матрасы и цепи. Можно сказать, что Менон был добрым мужчиной. Его даже часто критиковали за то, что он был излишне снисходителен к своим девушкам. Само собой, это не отменяло того, что на кухне имелась плеть.

— Вероятно, нам пора возвращаться к фургонам, — заметил Десмонд.

— У меня ничего не вышло, — устало проговорил Астринакс. — Я предлагал хорошие деньги, но даже у тех, кто казался заинтересованным, при упоминании Волтая пропадал всякий энтузиазм. Похоже, здесь больше нечего ловить, по крайней мере, на данный момент.

— Возможно, сейчас не тот сезон, — пожал плечами Лик.

— Просыпайся, Аллисон, — бросил Господин Десмонд.

— А я и не сплю, — откликнулась я максимально едким тоном, поднимаясь на колени.

Я тут же зареклась когда-либо ещё говорить с ним подобным образом, если только, конечно, мне не прикажут так поступить. У меня не было ни малейшего желания проверять выдержку раздосадованного свободного человека. Они склонны быть быстрыми в том, что касается инструментов исправления, обычно плетеной кожи.

— Что не так? — нахмурился он.

— О, ничего, — поспешила заверить его я.

— Ну вот и хорошо, — кивнул мужчина.

— Мне не понравился тон её голоса, — сказал Лик. — Избей её.

— Пожалуйста, нет, Господин! — тут же испуганно вскрикнула я.

Ещё в доме Теналиона мне было ясно, куда уж яснее, дано понять, что рабыня должна говорить со свободными людьми как рабыня, коей она и является. Не стоит её забывать об этом. Она же не свободная женщина, которая могла бы говорить так, как пожелает в любой ситуации. Она — рабыня, и только это. Едкое или неприятное слово может стать причиной оплеухи. Её голос, точно так же как и её поведение в целом, должен демонстрировать то, что она — рабыня и сознаёт себя таковой. Она должна говорить кротко, негромко, вежливо, уважительно и чётко, с превосходной дикцией. Ей не позволено неразборчивое бормотание, непонятная тарабарщина, двусмысленность, неудачные начала фраз и паузы, неряшливость, позволенная свободной женщине. Она всегда должна обращаться к свободным людям ясно понимая, что это на её шее ошейник, что это она в случае чего подвергнется наказанию, и что это ей будет причинена боль, если её найдут хоть в чём-то вызывающей недовольство.

— Пожалуйста, не бейте меня, — попросила я.

— Так всё же, что-то было не так? — уточнил тот, под чью опеку я была передана.

Я отвела взгляд.

— Избей её, — снова посоветовал Лик.

— Пожалуйста, не надо! — взмолилась я.

— Разве она не пытается избежать ответа на вопрос? — поинтересовался Лик.

Насколько я знала, Ева должна была попасть в подчинение Лика, и я ей не завидовала.

— Итак, что случилось? — спросил Господин Десмонд.

— А как Вы думаете, что я могла почувствовать, — поинтересовалась я, — когда была оставлена после того как стояла на коленях с закрытыми глазами, уткнувшись головой в пол и держа руки за спиной.

— А в альков увели другую девку, Каллигону, — засмеялся Астринакс.

— Ты не была оставлена, — заметил Десмонд. — Здесь были Астринакс и Лик.

— И никого не заботит, что Ты чувствуешь, девка, — сказал Лик, и я снова не позавидовала Еве.

— Неужели моё тело не вызывает у вас никакого интереса? — спросила я у того, на чьё попечение я была передана.

— Разумеется, твоё тело представляет некоторый интерес, — признал Десмонд. — Например, твои лодыжки приятно заковывать в кандалы. Но наибольший интерес Ты представляешь целиком, и я думаю, что могло бы быть интересно владеть тобой.

— Господин, — неуверенно пробормотала я.

— Владеть всей тобой, — сказал он, — целиком, как владеют рабыней.

— То есть полностью? — не поверила я своим ушам.

— Конечно, — кивнул мужчина.

— Это выходит далеко за рамки закона, — попыталась протестовать я.

— Ни в коей мере, — заверил меня он. — Это полностью в рамках закона, в котором сказано, что рабыня принадлежит целиком и полностью.

— Я понимаю, — прошептала я.

— Ей не повредит хорошая порка, — настаивал Лик.

— Вполне возможно, — не стал спорить с ним тот, под чьей опекой я находилась.

— Нет! — простонала я.

— Она — смазливая маленькая штучка, — усмехнулся Лик, — и я подозреваю, что не потребуется больших усилий, чтобы превратить её в извивающуюся беспомощную шлюху.

— Конечно же, нет! — заявила я.

Впрочем, что я тогда знала о таких вещах? Но, признаюсь честно, даже тогда я чувствовала, что, если бы он, тот, под чьё подчинение меня передали, дотронулся бы до меня, я бы закричала беспомощно и благодарно, и как бесстыдная рабыня жалобно прижалась бы к нему.

Но я ненавидела его!

Он поставил меня на колени, заставил закрыть глаза, опустить голову на пол и скрестить запястья за спиной, тем самым вынудив меня ожидать, что сейчас они будут связаны, а затем, когда я получила позволение выпрямиться, то увидела, что он тащил в альков другую, раздетую, испуганную, связанную Каллигону!

Да, я была рассержена, если не сказать больше.

Как можно было так со мной обойтись?!

Я решила для себя, что впредь буду избегать общения с Господином Десмондом настолько, насколько это будет возможно. Конечно, мне следовало быть предельно осторожной и не переходить определённых границ. Плеть — штука крайне неприятная. Пусть тогда, в ближайшие дни, он поломает голову над моей холодностью, моей отстранённостью, моей отчужденностью. Уверена, свободная женщина может заставить мужчину пострадать таким способом. Так почему бы этого не сделать рабыне? Вот и пусть теперь попытается разгадать тайну моей отдаленности, моего безразличия, беспокойства, необъяснимого отчуждения. Возможно, тогда он, в конечном счете, пожалеет о том, как обошёлся со мной!

— Аллисон, сказал Десмонд, — я не в восторге от твоего недавнего поведения.

— Пожалуйста, не бейте меня, — попросила я.

— За это, — продолжил он, — Ты будешь наказана модальностью немой рабыни. Тебе отказано в разрешении говорить. Ты приговорена к полному молчанию и не можешь использовать речь для того, чтобы попросить разрешения говорить. Как и в случае, когда тебе заткнули рот кляпом, одно мычание будет означать «да», а два — «нет». Всё понятно?

Я в страдании уставилась на него.

Теперь я не имела права разговаривать даже с Джейн или Евой, даже с Леди Биной или Лордом Гренделем, если мне на это не был бы дан ясный приказ, что крайне маловероятно, поскольку свободные люди склонны быть последовательными, когда дело касается наказания рабынь. Честно говоря, у меня не было особых сомнений в том, что, если бы я попыталась обойти наказание Господина Десмонда, обратившись к Лорду Гренделю, тот просто нещадно выпорол бы меня, а если бы я с той же просьбой обратилась к Леди Бине, то она, я в этом была уверена, сначала навела бы справки относительно того за что я наказана, и при каких обстоятельствах допустила свой проступок, а затем дело всё равно закончилось бы плетью.

— Тебе всё понятно? — повторил он свой вопрос.

Я простонала один раз.

Дорога здесь была узкой и неровной.

Я подняла голову, разглядывая каменный канал акведука, тянувшийся примерно в сотне футов над моей головой.

Мы покинули Венну четыре дня назад.

Первые два дня мы с Джейн и Евой шли прикованные цепями к задку фургона, шедшего последним. Цепи были индивидуальные, соединявшие наши, закованные спереди в наручники руки с кольцами в заднем борту фургона, так что мы могли идти в ряд.

В первый момент Джейн и Ева были озадачены и испуганы тем, что я отказалась разговаривать с ними.

— Поговори с нами! — попросила Джейн. — Мы же твои подруги!

Но я только и могла, что покачать головой, да посмотреть на неё полными слёз глазами.

— Я не понимаю, — растерялась Джейн. — Что с тобой?

Ева попыталась даже общаться на нашем родном языке, который у вас считается варварским. Простите меня, дамы и господам, конечно же, это и есть варварский язык! Но девушка успела сказать едва ли несколько слов, как к ней подскочил Трачин и отвесил ей жестокую оплеуху, сбив её с ног.

— По-гореански! — прорычал он. — Говори по-гореански, рабская шлюха!

— Простите меня, Господин! — всхлипнула Ева и, встав на колени, принялась осыпать поцелуями его ноги.

Это было обычное для рабыни умиротворяющее поведение. От рабыни ожидается, что она будет говорить на языке своего хозяина. Это один из тех моментов, которые помогают ей помнить, что он — рабыня. И, конечно, рабовладельцы хотят понимать, что говорят их рабыни, вне зависимости от того, что они могли бы сказать. Это — дополнительная форма контроля и надзора. Трачин, успокоившись, пристегнул наручники Евы цепи, свисавшей с кольца, и отвернулся.

— Пожалуйста, простите меня, Господин! — всхлипнула моя подруга.

— Итак, — вздохнула Джейн, — даже оставаясь наедине, мы должны говорить на гореанском!

Кивком головы я подтвердила её вывод. Я была рада, что она сказала это по-гореански. Мы хорошо изучили, что были рабынями!

— Нежели Ты не можешь сказать нам хоть что-нибудь? — спросила Джейн.

Я отрицательно покачала головой, и слезы побежали по моим щекам.

— Что же Ты теперь будешь делать? — поинтересовалась Джейн, тоже уже пристёгнутая к задку фургона.

Я только и могла, что пожать плечами.

— Но Ты же можешь пользоваться речью, чтобы попросить о разрешении говорить? — спросила Джейн.

Я снова покачала головой, и она ошеломлённо уставилась на меня. Само собой, обычно у рабыни есть постоянное разрешение говорить, которое, как нетрудно понять, может быть в любой момент забрано у неё стоит только её хозяину или хозяйке пожелать. Таким образом, в самом прямом смысле этого слова, рабыне требуется разрешение на то, чтобы что-то сказать. Точно так же и с одеждой. Обычно у рабыни есть постоянное разрешение носить одежду, если, конечно, тот предмет, что ей выделен, можно назвать одеждой. С другой стороны некоторые рабовладельцы требуют, чтобы рабыня каждый день спрашивала разрешение одеться. Это имеет тенденцию ещё глубже давать девушке понять её подневольное положение. Разумеется, если она не получит разрешения, то и одеться она не может. Её одежда, как и её речь, зависит от желания господина. Есть рабовладельцы, которые ожидают от своих рабынь, что те каждое утро, как и в случае с одеждой, будут просить разрешения говорить в течение этого дня. Понятно, что если она не получит этого разрешения, то и говорить она не сможет. «Могу ли я одеться, Господин?» — спрашивает рабыня. «Можешь», — слышит она ответ. «Могу ли я говорить, Господин?». «Можешь», — разрешают ей. Джейн, конечно, имела в виду обычные формулы, посредством которых рабыня, которой запретили речь, может попросить разрешения говорить. Например, такие типичные формулы как: «Я прошу разрешения говорить», «Я хотела бы говорить» и «Могу ли я говорить, Господин?». Здесь обычно подразумевается, что рабыне требуется разрешение господина на то, чтобы одеться и заговорить. В конце концов, она — рабыня. Фактически, разрешение рабовладельца всегда, пусть и не всегда явно, вовлечено во многие аспекты жизни рабыни. Безусловно, в большинстве случаев эти разрешения являются постоянными. Тут многое зависит от каждого конкретного случая отношений господина и рабыни. Например, почти универсально, что рабыня не может покинуть дом её владельца, не спросив на это разрешения, и зачастую требуется, чтобы она ясно объяснила цель своего выхода и ясно дала понять ожидаемое время возвращения. Хозяин будет первым, кто приступит к еде, а вот рабыне, прежде чем она прикоснётся к пище, может требоваться разрешение. Рабыня обычно встаёт на колени, когда в комнату входит свободный человек, и, если она стоит на коленях, то обычно должна ждать разрешения на то, чтобы подняться на ноги. Если рабыне прикажут раздеться и ждать на мехах, то она останется там до тех пор, пока её господин не сочтет целесообразным присоединиться к ней, или же не отправит, если на то будет его желание, заниматься различными домашними работами. Иногда рабыне, нагой и связанной, приходится подолгу ждать внимания господина, и это может здорово её разогреть.

Спереди, от первого фургона донёсся зычный голос Трачина. Фургоны вот-вот должны были начать движение. Джейн и Ева, одетые в короткие туники и плотно облегающие шеи ошейники, уже были прикреплены цепями к кольцу на задке последнего в караване фургона. Лишь мои запястья, хотя и закованные в наручники, всё ещё не были на цепи.

Я услышала приближающиеся шаги.

Я узнала эти шаги сразу. Это были шаги того, под чью опеку меня передали! Немедленно опустившись на колени, я подняла закованные в наручники запястья и, подняв на него полные слёз глаза, умоляюще протянула руки к нему. Скованными руками указав на рот, я просительно проскулила. С той ночи в пага-таверне, когда на меня была наложена модальность немой рабыни, не прошло и суток, а мои страдания уже стали невыносимыми. Впрочем, страдать я начала практически с самого первого момента, вчера ночью в таверне. По пути к фургонам молчание для меня стало уже настолько невыносимым, что когда на мои ноги возвращали кандалы, я снова и снова ясно попыталась дать понять своё истинное раскаяние, и решимость в дальнейшем быть более приятной. Мне отчаянно хотелось поговорить с ним, вернуть себе его расположение, выразить мой позор и горе от моего прежнего зазнайства, неподобающей мне гордости и дерзости. Мне дико хотелось склониться перед ним, лечь перед ним на живот, покрыть его ноги поцелуями, вымолить у него прощения. Я носила ошейник! И я подвела его! Я что, решила, что я свободная женщина? Я больше не была свободной женщиной, если я вообще когда-либо была таковой. Я была рабыней и сознавала себя рабыней. И при этом я оказалась плохой рабыней. Я посмела вызвать недовольство! Как я могла забыть о том, что я принадлежала своему ошейнику? Да, я знала, что принадлежала ему. На Горе я изучила это более чем хорошо. Разве я не знала, как следует вести себя той, кто носит ошейник? Да, отлично знала! Тогда, как я могла повести себя столь неосмотрительно, столь по-дурацки, глупо, ужасно? Я умоляла его, насколько можно было умолять без слов. Но мои мольбы были оставлены без внимания. Господин Десмонд наотрез отказался смягчаться. Полагаю, что довольно трудно будет объяснить тому, кто никогда не бывал в такой модальности, кому никогда не затыкали рот «желанием владельца», насколько мучительным это наказание может стать для женщины, особенно для рабыни, самой беспомощной и уязвимой из женщин. Мы же не мужчины, природа не наделила нас ни их большими телами, нам далеко до их силы и свирепости, выносливости и стремительности. Мы другие, кардинально другие! На что мы в своих ошейниках можем рассчитывать, какие средства у нас остались, с помощью которых мы могли бы достигать наших целей? У нас есть наша незначительность, наша мягкость, остроумие, красота и наша речь. Разве наша речь не восхитительна? Разве она не дарит удовольствие и радость? Разве она не является нашей отдушиной и подарком, нашим оружием и инструментом? Ведь это то, посредством чего мы можем выразить свои чувства, поведать о своих надеждах, поделиться страхами. Посредством речи мы можем излить душу, рассказать о проблемах, сообщить о желаниях и потребностях, умолять, подлизываться, влиять. Благодаря языку мы можем попросить о милосердии, надеясь быть услышанными и понятыми, надеясь умиротворить этих больших и опасных животных, которым мы принадлежим. Лишившись речи, мы становимся крайне беспомощными, мы даже не может толком объявить о своей готовности сдаться и подчиниться. Как вообще без этого можно выражать признательность и наилучшим образом служить нашим владельцам? Можно ли без этого выразить нашу любовь?

Я опустилась на колени перед ним, жалобно глядя на него сквозь слёзы, переполнявшие глаза и стекавшие по щекам. Указав на свой рот, скованными наручниками руками, я умоляюще проскулила.

Мужчина отстранился, и тогда я упала перед ним на живот и протянула руки, чтобы схватить его лодыжку, чтобы удержать её и прижаться губами к его ноге и целовать её снова и снова. Разве мужчинам не нравится видеть женщин перед собой вот так, беспомощными, сломленными рабынями? Но он, схватив цепочку между браслетами, рывком поднял меня на колени, а затем и на ноги, и пристегнул мои руки к цепи, свисавшей с кольца на задке фургона. Я снова умоляюще заскулила, но он лишь отвернулся.

Опять у меня не получилось понравиться ему, свободному мужчине.

Запрокинув голову, я рассматривала каменный канал акведука, тянувшийся примерно в сотне футов над землёй.

Сооружение было поистине грандиозным, величественным, почти непостижимым для меня подвигом его архитекторов и строителей, и мне отчаянно хотелось выразить своё удивление и благоговение перед ними и перед продуктом их труда, восхищение его размером и массивностью, его эффективностью, его красотой и очарованием на фоне неба и гор, но мне так и не разрешили говорить.

Какой беспомощной и одинокой, какой несчастной начинаешь чувствовать себя, будучи в ипостаси немой рабыни!

Мужчина, заботе которого меня поручили, и другие свободные люди просто игнорировали меня. Я даже стала думать, что было бы куда более милосердно, если бы они просто выпороли меня. Ни меня, ни Джейн с Евой больше не приковывали к фургону. По крайней мере, хоть девушки были добры ко мне и разговаривали со мной, пусть я не и могла поддержать беседу. Они больше даже не заикались о побеге. Местность, окружавшая нас, была пустынна. Маленькие деревеньки остались далеко позади. Чем дальше мы забирались в горы, тем круче и огромней они становились. Прошедшей ночью, лёжа в рабском фургоне, прикованными к центральному стержню мы дважды слышали рёв ларла, охотившегося где-то высоко в горах. В течение дня мы старались держаться как можно ближе к фургонам.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как мы покинули Венну.

Последнюю ночь перед походом мы провели в пага-таверне с многообещающим названием «Коленопреклонённая Рабыня». Все попытки господина Астринакса найти хоть кого-нибудь, кто согласился бы за немалую плату составить нам компанию, оказались тщетными. Да ещё и я своим поведением вызвала недовольство того, кому обязана была подчиняться беспрекословно, за что и была наказана модальностью немой рабыни. Служащие таверны уже гасили лампы, а мужчины поднимались, чтобы разойтись по домам, как вдруг плоская, прямая полоса стали, сверкнув в воздухе, с грохотом упала на стол. В воздухе повис металлический звон.

— Это — меч Трачина из Турии, — хриплым, напугавшим меня голосом сообщил нам крупный бородатый товарищ, одетого в коричневую тунику, характерную для касты Крестьян.

Правда, что-то пугающее в его облике сразу заставило меня усомниться в том, что он имел какое-то отношение к Крестьянам. И дело было даже не в том, что при нём не было ни посоха, ни большого лука, ни колчана длинных стрел на левом бедре.

На столе лежал гладий.

— Этот клинок, — заявил бородач, указывая на меч, — свободен для найма.

— Мы как раз нанимаем, — кивнул Астринакс.

— Далеко же Ты забрался от Турии, — заметил Лик.

Турия, насколько я знала, находилась далеко на юге, и даже по ту сторону экватора.

— И что могло привести тебя так далеко на север? — осведомился Лик.

— Удовольствие меча, — ответил незнакомец, и я заключила, что он был солдатом удачи, наёмником или, не исключено, беглецом.

— Твой акцент, — сказал Астринакс, — не похож на Турианский.

— Хотите поспорить со мной? — поинтересовался мужчина.

— Нисколько, — поспешил заверить его Астринакс.

— А я мог бы, — заявил Лик.

— Снаружи? — уточнил незнакомец.

— Если Ты не против, — пожал плечами Лик.

— Чья это девка? — полюбопытствовал Трачин.

— Она принадлежит женщине, Леди Бине, предположительно из Ара, — ответил Астринакс.

— В такой тунике? — хмыкнул Трачин.

— Её хозяйка не против того, чтобы предоставить её мужчинам для использования, — пояснил Астринакс. — Для обычного рабского исследования.

— Хорошая новость, — прокомментировал Трачин.

От его замечания меня бросило в дрожь, и я опустила голову, уставившись в пол. Я боялась встречаться с ним взглядом. Мне было известно, что некоторые рабовладельцы не разрешают своим девушкам поднимать на них глаза, если только им не приказано обратное.

— Она не может говорить, — предупредил гостя тот, в чьём подчинении я была.

— Ей что, язык отрезали? — поинтересовался Трачин.

— Нет, — ответил Десмонд. — Она просто наказана модальностью немой рабыни.

— Эй, девка, это правда? — спросил Трачин.

Конечно, это была проверка. Я, не поднимая головы, промычала один раз. Я чувствовала облегчение Астринакса. Десмонд оставался невозмутим, а Лик чуть сдвинул одежду, из-под которой показалась рукоять его гладия.

— Аппетитная, — прокомментировал Трачин.

Его мнение обо мне не могло не доставить мне удовольствия. Не так часто я получала подобные комплементы. Безусловно, я и сама знала о своей привлекательности. В противном случае ошейник никогда не оказался бы на моей шее. Впрочем, это не означало, что у меня появилось желание целовать и облизывать плеть Трачина, хотя я, разумеется, сделала бы это покорно и страстно, если бы он поднёс этот атрибут к моим губам.

— Фургоном управлять можешь? — осведомился Астринакс.

— Жаль только, что у неё такие короткие волосы, — добавил Трачин, словно не заметив заданного ему вопроса.

— У нас в лагере есть ещё парочка таких же, прикованных к рабскому столбу, — сообщил ему Астринакс.

— Я в курсе, — кивнул бородач.

— Ты видел их? — спросил Астринакс.

— Да, — признался Трачин. — Они тоже не лишены привлекательности.

— Похоже, что тебе о нас кое-что известно, — заключил Лик.

— Мне сказали, что вы идёте в горы Волтая, — сказал Трачин.

— Так и есть, — подтвердил Астринакс.

— Именно поэтому никто не хочет иметь с вами дело, — усмехнулся Трачин.

— Мы предлагаем хорошие деньги, — сообщил Астринакс.

— С какой целью вы идёте в Волтай? — поинтересовался Трачин.

— Этого мы пока сами не знаем, — развёл руками Астринакс.

— Какая разница, если тебе хорошо платят? — спросил Лик.

— Ни какой, — согласился с ним незнакомец.

— Кажется, Ты принёс меч к нашему столу, — напомнил Лик.

— Но вы же собираетесь идти в Волтай, — усмехался Трачин.

— Нам нужны парни, умеющие управляться с фургоном, — проворчал Астринакс.

— Не вижу ничего сложного в том, чтобы править фургоном, — заявил Трачин, — то же самое касается и моего товарища. Его зовут Акезин.

Бородач указал на парня, чья фигура терялась в тени больших двойных дверей таверны.

— Сорок медных тарсков в неделю каждому, — сообщил Астринакс.

— Достойная плата, — признал Трачин.

— Может, Ты думаешь, что мы богатеи? — хмыкнул Лик.

— Скромному извозчику не с руки интересоваться такими вещами, — пожал плечами Трачин.

— Ты в курсе, что Волтай — опасное место? — осведомился Лик.

— Меня это не пугает, — заверил его Трачин.

— Наш человек! — воскликнул Астринакс.

Лик встал, откинул плащ за спину, а затем, указав на клинок, лежавший на столе, спросил:

— Ты умеешь пользоваться этим?

— Давай выйдем и проясним этот вопрос, — предложил Трачин.

— В этом не необходимости, — поспешил вмешаться Астринакс.

— Осталась последняя лампа, джентльмены, — объявил служащий таверны. — Таверна закрывается.

Трачин, не отрывая взгляда от Лика, наклонился и забрал своё оружие. Клинок казалось совсем маленьким в его руке. Да, он был очень крупным мужчиной.

— До крови? — уточнил Трачин.

— Конечно, нет! — сказал Астринакс.

— На твоё усмотрение, — ответил Лик.

— Только снаружи, снаружи, благородные джентльмены, — поспешил вмещаться работник таверны.

— Подожди гасить лампу, — бросил тот из них, кто запретил мне говорить.

— Пожалуйста, Господа! — попытался протестовать работник таверны.

— Чей удар первый? — уточнил Трачин.

— Мой, — сказал Лик.

Я, не вставая с колен, отползла в сторону.

Я была не в состоянии уследить за движениями их клинков, столь внезапными, непредсказуемыми и стремительными они были, лишь мгновением спустя по звуку я поняла, что они скрестились шесть раз.

— Ну как? — усмехнулся Трачин.

— Нанимай его, — сказал Лик.

— За своего товарища Акезина я ручаюсь, — заявил Трачин. — Он отправил на тот свет уже четверых.

Лик вложил меч в ножны и понимающе кивнул.

— Мы выходим завтра на рассвете, — предупредил Астринакс.

— Чей это караван? — спросил Трачин. — Кто главный, кто будет платить?

— Вы будете иметь дело с этим мужчиной, — ответил Лик. — Его зовут Астринакс.

— Отлично, — кивнул Трачин.

К этому моменту ко мне вернулось моё самообладание, нарушенное близостью сверкающих клинков, и я снова подползла к столу на своё прежнее место.

Хотя я не поднимала головы, но я кожей ощущала на себе взгляд незнакомца, в пределах досягаемости которого я стояла на коленях.

Внезапно я почувствовала, что его ботинок упёрся мне в правое плечо. Толчок, и я завалилась на бок.

— А что насчёт этой маленькой вуло? — поинтересовался Трачин. — Она с фургонами?

Он не причинил мне боль, да и не собирался этого делать. Его действие было не больше, чем способом привлечь ко мне внимание, вполне приемлемым в отношении рабыни.

Никто из мужчин, сидевших за столом, не возразил.

Я, конечно, более чем хорошо знала, во-первых, о своей неволе, и, во-вторых, о власти мужчин, которые могли бы делать с женщинами вроде меня, всё, что им хотелось и нравились.

— Да, — ответил Астринакс.

— Значит, и её Госпожа тоже? — уточнил Трачин.

— Да, — подтвердил Астринакс. — Её зовут Леди Бина.

— Подозреваю, она редкостная тарскоматка, я прав? — осведомился Трачин.

— Вовсе нет, — не согласился с ним Астринакс. — Предполагают, что она удивительно, чрезвычайно красивая женщина.

Леди Бина, возможно, по причине своего тщеславия, или потому что она не была гореанкой по рождению, часто бывала небрежна со своей вуалью. Я запомнила это ещё по Тарсковому Рынку. Также, я подозреваю, что ей, как и многим другим красивым свободным женщинам, доставляло удовольствие видеть какой эффект она оказывает на мужчин. Конечно, на своей прежней планете, прежде чем оказаться в ошейнике, я тоже была не чужда наслаждению этим, своего рода забавной игрой, возбуждать мальчиков и мужчин, вводить их в заблуждение, а затем, полностью убедившись в своей привлекательности, симулируя тревогу или раздражение, прогонять их от себя, отвергая их ухаживания. Разумеется, тогда на моей шее ещё не было рабского ошейника. Честно говоря, я очень сильно подозреваю, что свободные женщины, как моего прежнего мира, так и гореанки, да простят меня последние, являются почти такими же. Разве вы не получаете удовольствия от таких игр? И разве вы, ровно настолько же, насколько и мы, не готовы при случае воспользоваться своей красотой, обменяв её на положение и богатство? Просто у вас, это всего лишь моё предположение, может быть так, что на рынках, на бульварах или в других общественных местах, можно запросто повстречать привлекательного мужчину, который может оказаться работорговцем, переодетым в одежды богатых Торговцев, готовым помочь вам разрешить трудности, с которыми вы могли бы столкнуться в теории. Простите меня, если я задела чьи-то чувства.

— Замечательно, — хмыкнул Трачин, развернулся и вместе со своим товарищем покинул таверну.

Спустя несколько енов мы последовали за ними. Последняя лампа была погашена и большие двойные двери закрылись за нами. Сзади проскрежетал засов.

— Теперь я чувствую себя в большей безопасности, — заявил Астринакс.

— С чего бы это? — спросил Лик.

— Конечно, было бы лучше, — добавил Астринакс, — если бы мы смогли нанять ещё двоих или троих парней.

— Я бы не стал доверять Трачину, — предупредил его Лик.

— Если быть совершенно откровенным, мой дорогой Лик, — усмехнулся Астринакс, — я и тебе не слишком доверяю.

— О-о-о? — с улыбкой протянул Лик.

— Нет, правда, — развёл руками Астринакс, — что я знаю о тебе?

— Вероятно, не намного больше, чем я о тебе, — парировал Лик.

— Трудно найти мужчин готовых пойти в Волтайские горы, — вздохнул Астринакс.

— Возможно, сейчас не лучший сезон для этого, — пожал плечами Лик.

— Нет, — покачал головой Астринакс, — просто это — Волтай.

Мы покинули Венну четыре дня назад.

С фургонами шли три рабыни, Джейн, Ева и Аллисон, последней было запрещено говорить, и даже просить о разрешении говорить. Ещё в караване была одна свободная женщина, Леди Бина и пятеро свободных мужчин, Астринакс, выступавший в роли главного в караване, Десмонд, предположительно кузнец из Харфакса, под чью опеку я была передана, Лик, которого я приняла за наёмника, жестокий, бородач Трачин, явно имевший немалый опыт с гладием, о чьём прошлом я не могла даже строить предположений, и его товарищ, стройный, немногословный товарищ Акезин, редко открывавший рот, но очень внимательно ко всему присматривавшийся. И ещё где-то были два зверя, хотя, насколько я могла сказать, они теперь находились не в фургонах.

Время шло к десятому ану, когда фургоны остановились.

— Вот и шестисотый пасанговый камень, — сказал Астринакс, указывая на знак, стоявший на другой стороне дороги, напротив одной из арочных опор, поддерживающих акведук. — Здесь мы должны ждать проводника.

Мне было интересно узнать, что пасанговые камни установлены на многих гореанских дорогах. Обычно на них выбиты цифры, указатель направления и конечный пункт. Например, на Веннской дороге, как её называют в Аре, связывающей Ар с Венной, посередине установлен камень с указанием расстояния и направлений в оба города. Если от этого камня пойти в Ар, то цифры на камнях будут означать количество пасангов оставшихся до Ара, а стрелка будет указывать в сторону этого города. Если пойти в другую сторону, то камни будут указывать направление и оставшееся расстояние до Венны. Безусловно, существует множество вариантов пасанговых камней, и на некоторых выбито только расстояние до одного конкретного пункта, как если бы дорога вела только в одну сторону. А многие дороги, особенно маленькие, вообще не имеют никаких пасанговых камней. Они либо слишком коротки, либо слишком незначительны, либо предполагается, что в таких камнях нет нужды, учитывая близкое знакомство с окружающим ландшафтом любого, кто мог бы пользоваться этой дорогой. Здесь, под Веннским акведуком, на камнях имелись только цифры и никаких иных символов. Дело в том, что здешние пасанговые камни отмеряли длину акведука от Ара, и установлены эти камни были в значительной степени для удобства касты Строителей, озабоченных обслуживанием акведука.

У меня не было никаких идей, относительно того, откуда Астринакс узнал, что нам следовало именно остановиться здесь, и что проводник должен появиться.

Единственное, что я знала наверняка, это то, что, когда мы вставали на ночёвку, именно он обычно нёс последнее ночное дежурство.

Благодаря тому, что в Аре я делила дом с Леди Биной и Лордом Гренделем, у меня имелось лучшее понимание целей этого путешествия, чем у остальных, в том числе и у свободных мужчин. Само собой, это имело отношение к возвращению слепого кюра к его соплеменникам. Но я могла только гадать, были ли у них ещё какие-нибудь планы помимо этой, лежащей на поверхности, задачи. Ещё мне было известно, что иногда, когда Лорд Грендель отсутствовал, Леди Бина подолгу беседовала со слепым кюром, разумеется, при помощи переводчика. В такие моменты меня отсылали с тем или иным поручением. Леди Бина, как я ранее уже указывала, испытывала большое уважение и даже восхищение, к тем, кого она расценивала как истинных кюров, в каковую категорию она включала слепого кюра, но из которой исключила Лорда Гренделя. Очевидно, это имело отношение к событиям в далёком, стальном мире. Соответственно она одобрила намерение Лорда Гренделя оказать помощь слепому кюру в возвращении того в его логово, расположенное где-то в горах. С другой стороны, сама она наотрез отказывалась поменять удовольствия и удобства Ара на трудности длительного, и, возможно, опасного путешествия в удалённые от цивилизации места. У неё было слабое понимание тех опасностей, которые могли бы ожидать в Аре её, беззащитную женщину, варварку, не имеющую защиты Домашнего Камня. Однако Лорд Грендель, несмотря на свою обычную уступчивость и обходительность, поставил её перед фактом, что она будет сопровождать его, и в случае необходимости в цепях.

— Ясно, — буркнула она, не в силах скрыть своего раздражения.

Признаться, меня заинтриговала мысль о Леди Бине в цепях. Иногда мне казалось, что она не осознавала той степени, до которой она фактически была во власти Лорда Гренделя. Несомненно, если бы она почувствовала его цепи на своих симпатичных конечностях, то это стало бы ей гораздо яснее. Я думала, что в цепях она будет выглядеть превосходно. Но разве этого нельзя сказать о любой женщине? В любом случае, позже она сняла все возражения относительно своего участия в путешествии, и даже, казалось, стремилась поскорее отправиться в путь. Думаю, столь резкая смена мнения, была следствием вышеупомянутых бесед со слепым кюром, большим, зверского вида, гостем её дома. Это именно Леди Бина, возможно, через столовую Менона, о чьём заведении она узнала от меня, связалась с Астринаксом, и наняла его для помощи в организации предприятия, покупки тарларионов, фургонов, продовольствия и так далее.

Лик встал на скамью первого фургона и, приложив к глазу трубу Строителей, обвёл взглядом горизонт.

— Видишь что-нибудь? — осведомился Астринакс.

— Ничего, — ответил Лик, складывая трубу.

— Сколько нам здесь ждать? — спросил Десмонд.

— Понятия не имею, — пожал плечами Астринакс.

— Но Ты уверен, что мы должны ждать, — сказал Десмонд.

— Да, — кивнул Астринакс.

Мы с Джейн и Евой, едва фургоны остановились, вышли вперёд.

Господин Десмонд только успел обернуться, как я уже стояла перед ним на коленях. На это мне потребовалась собрать всю свою храбрость, причём с каждым днём делать это становилось всё сложнее. Меня трясло от страха. Я понимала, что имела неосторожность вызвать его недовольство, и теперь я боялась, что меня могут счесть навязчивой и наказать. Но, у меня было естественное безрассудство рабыни перед свободным человеком. Если рабыне недостаёт такого безрассудства, то ей предстоит вскорости этому научиться. Рабыня может желать своего господина, жаждать его, хотеть отдаться ему полностью и без колебаний, хотеть этого больше чем чего бы то ни было, стремиться к нему со всем огнём любви, на которую она способна, жаждать подчиниться ему как не больше, чем никчёмное, бессмысленное, беспомощное, любящее животное, быть готовой умереть ради него, но также она может вполне обоснованно бояться его, поскольку он — Господин, и в его руках плеть.

Но я была в отчаянии.

«Пожалуйста, Господин, — безмолвно умоляла я, — будьте добры, посмотрите на Аллисон! Она здесь перед Вами. Взгляните на неё!»

Я смотрела на него снизу вверх, едва способная дышать перед ним. Если бы у меня было разрешение говорить, я вряд ли была бы в состоянии выдавить из себя хоть слово. Не уверена, что я была способна издавать членораздельные звуки. Боюсь, мои губы дрожали.

Насколько отличался он от мужчин Земли!

Насколько беспомощной, насколько рабыней, я чувствовала себя, стоя перед ним на коленях.

Я жаждала, чтобы он обратил на меня внимание. Я хотела, чтобы он снова, как он делал это прежде, счёл меня приемлемой, пусть как всего лишь животное, которым я фактически была, как рабыню, но, возможно, не лишённую некоторого интереса. «Пожалуйста, Господин, — думала я, — позвольте мне говорить, позвольте мне говорить! У меня накопилось так много того, что я хочу высказать, так много того, за что можно было бы попросить прощения!». Да, я жаждала получить разрешение говорить, и всё же теперь, спустя несколько дней с момента оглашения приговора, я боялась даже начинать безмолвно просить о восстановлении столь желанной привилегии, чтобы, не дай бог, не вызвать у него недовольства. Отменить приговор мог только он, только его желание имело значение, мои чаяния не стоили ничего. Но как бы я не хотела получить разрешение говорить, каких бы мучений, лишений, беспомощности и страданий это мне не стоило, но больше всего боли мне причиняло его пренебрежение, его игнорирование меня. Я думаю, что даже обрадовалась бы, если бы он ударил меня или пнул, или привязал к кольцу и избил плетью, по крайней мере, в этом случае мне дали бы понять мою реальность, пусть незначительную и презренную в его мире. Ведь даже девушке, носящей ошейник, хочется, чтобы её замечали, признавали интересной и достойной внимания, даже оставаясь не более чем объектом насмешек, оскорблений и презрения.

Джейн и Ева, вместе со мной подошедшие к первому фургону, держались рядом со мной.

Мужчина отвернулся.

— Пожалуйста, Господин! — воскликнула Джейн, падая на колени.

— Господин! — вторила ей Ева.

Господин Десмонд обернулся и окинул их взглядом.

— Пожалуйста, Господин, — повторила Джейн. — Пожалуйста, разрешите Аллисон говорить! Я не знаю, что она натворила, но я уверена, что она очень, очень сожалеет. Аллисон очень мучается. Пожалуйста, позвольте ей говорить!

— Да, Господин, — поддержала подругу Ева. — Мы просим за неё, поскольку сама она ничего сказать не может! Пожалуйста, разрешите Аллисон говорить.

— Она всего лишь рабыня, такая же девушка в ошейнике, как и мы! — продолжила Джейн. — Пожалуйста, будьте милосердны, Господин!

— Простите её, Господин, — попросила Ева. — Она несчастна! Она раскаивается! Пожалуйста, Господин!

— Мне кажется, — хмыкнул Десмонд, — что вы обе тоже хотите испытать на себе модальность немой рабыни.

— Нет, Господин! — отпрянула Джейн.

— Нет, нет, Господин! — всхлипнула Ева.

— Здесь удобное место, достаточно широкое, чтобы разместить фургоны, — сказал Десмонд. — Мы не первые, кто разбивает здесь лагерь, и вряд ли будем последними. Вероятно, в этом месте останавливаются бригады строителей, охотничьи партии или кто-то ещё. Где-то поблизости должен быть родник. Найдите его, наберите воды, напоите тарларионов и оботрите их.

— Да, Господин, — почти хором сказали Джейн и Ева, вскакивая на ноги.

Лишь когда они удалились, он повернулся ко мне и, посмотрев сверху вниз, усмехнулся и сказал:

— Какие у тебя глупые подруги.

Я издала тихий благодарный звук, проскулив один раз. В моих глазах стояли слезы.

Они что, решили, что смогут поколебать гореанского мужчину? Неужели они не понимали смысла наказания, под которое попала их сестра по цепи? Какими смелыми им надо было быть, чтобы решиться на вмешательство? Понимали ли они, на какой риск пошли? Я предположила, что нет. Не исключено, что они ещё не до конца осознали тот факт, что были рабынями. Возможно, они всё ещё не поняли значения ошейников на своих шеях, и того, что для них означало носить ошейник? Уверена, большинство рабовладельцев связали бы их и выпороли за подобное безрассудство. Воля господина это не то, что можно подвергать сомнению. Рабыня должна склонить голову перед волей хозяина.

— Вот уж никогда бы не подумал, — хмыкнул мужчина, — что у такой рабыни как Ты могут быть подруги.

Я не могла понять посыла его слов. С какой стати он стал думать обо мне так? Как жаль, что я не могла говорить!

И тогда мне вспомнилось, как в своё время Астринакс от имени игорного дома устраивал мою покупку у Менона. Насколько я поняла, что, и Астринакс, и Менон, сочли, что я буду хорошим приобретением для такого места. Там самое место для девушки, готовой подлизываться и улыбаться, притворяться взволнованной, демонстрировать энтузиазм, той, которая смогла бы ловко сыграть тревогу и сочувствие, вовремя подать клиенту напиток, убедить его остаться за столом, спровоцировать их на безрассудство в игре, несмотря на то, что это может привести к потере состояния и чести, к позору, бродяжничеству и нищете.

Но, конечно, они должны были понимать, что на мне ошейник, что в таких вопросах мне не оставили никакого выбора! Или они хотели, чтобы я делала такие вещи плохо? Такие обязанности были лёгкими и приятными. А разве в противном случае я не рисковала бы попасть в поля, прачечные, общественные кухни, тарларионовые стойла или мануфактуры?

И я помнила, как меня проверили вопросом о леденце.

Конечно, я украла бы конфету, если бы мне представилась возможность сделать это безнаказанно. Какая умная девушка в подобной ситуации смогла бы удержаться и не воспользоваться такой возможностью? Неужели разумная девушка, при указанных обстоятельствах, поступила бы как-то иначе?

Несомненно, Астринакс не стал скрывать это, от того в чьём подчинении я находилась!

— Склони голову до земли, — приказал мне Господин Десмонд, — оставайся в такой позе десять енов, а затем можешь подняться и делать, что хочешь.

Он даже не счёл нужным поручить мне какое-нибудь дело!

Пока я стояла на коленях, мимо меня ходили люди. Джейн и Ева принесли вёдра. Свободные мужчины занимались своими делами.

Когда я поднялась, я рыдала.

Я прошла вдоль фургонов и зашла за последний. Здесь был самый солнцепёк, и, как правило, здесь никто не появлялся. Обычно это было самым лучшим местом, чтобы побыть в одиночестве. Внезапно я замерла как вкопанная. Я увидела, как на отдалённом холме под высоким каналом акведука на мгновение вспыхнул свет, который, судя по всему, можно было заметить только с того места, где я стояла.

— Хо, рабыня, — раздался голос за моей спиной. Это был голос жестокого, бородатого Трачина.

Я резко обернулась.

Рабыня быстро привыкает к тому, что её рассматривают как рабыню, откровенно оценивая черты её лица и линии фигуры, раздевая взглядом и так далее.

А потом я оказалась в его объятиях. Он, согласно привилегиям свободного мужчины, воспользовался губами беспомощной рабыни. Я тихонько заскулила, слабо пытаясь показать свой протест. Меня пугал живой отклик моего тела. Насколько же становишься слабой, насколько переполненной потребностями, как только твою шею окружает ошейник! Думаете, с вами, благородная Госпожа было бы иначе, окажись каждый ошейник на вашей шее? Конечно, нет, Вы же не рабыня! Однажды, ночью в лагере, на второй день после отъезда из Венны, он облапил меня и, подтолкнув, прижал спиной к одной из могучих колон или опор, поддерживавших акведук. Но тогда его окликнул Астринакс и подозвал к фургонам, так что ему пришлось бросить меня, лишь попробовав вкус рабыни.

— Да, — усмехался он в этот раз, чуть ослабляя объятия, — из тебя выйдет горячая маленькая таста.

Я попыталась вывернуться, но была беспомощна в его руках. Как он мог сказать такое? Конечно, он не получил от меня удовлетворения, ну, если только самую малость. Я была женщиной в ошейнике. Что я могла поделать со всем этим? Разве мы не принадлежим мужчинам, таким мужчинам?

Моя туника, и без того от влажная пота из-за жары, под его руками мгновенно промокла насквозь.

— Что Ты видела? — шёпотом спросил мужчина.

Я испуганно покачала головой. Разумеется, он знал, что я была наказана и не могла ему ответить.

Он толкнул меня к широкому, высокому колесу фургона, и я увидела кончик ножа перед моими губами.

— Ах, да, — хмыкнул Трачин. — Тебе же запрещено говорить. Трудно ответить, когда тебе приказали молчать. А если язык разрезать в длину, то говорить будет ещё труднее. А если вообще отрезать, то говорить станет невозможно. Ты меня поняла?

Я проскулила один раз.

— И, — продолжил он, криво усмехаясь, и я почувствовала, что остриё ножа коснулось моего горла под ошейником, — совершенно невозможно будет это делать, когда у тебя перерезано горло. Тебе всё понятно?

Я снова проскулила один раз, отчаянно и жалобно, после чего он отвернулся и оставил меня в одиночестве.

Я оглянулась и посмотрела сквозь арку величественного акведука на отдалённые холмы. Больше никаких вспышек света я не заметила.

— Хо, Астринакс, — услышала я голос Лика, донёсшийся откуда-то от первого фургона.

Однако на его призыв отреагировали все, включая меня, Джейн и Еву, и поспешили к первому фургону, где Лик снова стоял на скамье фургона, держа трубу Строителей в руках.

— Что там? — спросил Астринакс.

— Не уверен, — ответил Лик. — Забирайся ко мне, взгляни и скажи, что Ты думаешь по этому поводу.

— Ничего не вижу, — наконец сказал Астринакс, отрываясь от подзорной трубы.

— Значит, всё кончилось, — заключил Лик, забирая у него трубу.

— А что было-то? — осведомился Астринакс.

— Что-то живое, больше чем одно, вероятно несколько, — ответил Лик.

— Ларлы? — предположил Астринакс.

— Не думаю, — покачал головой Лик.

Я обратила внимание, что Акезин, товарищ Трачина, присоединился к группе. Правда, я не заметила, когда он появился, и не знала сколько он здесь был. Впрочем, Акезин был из тех людей, которые могли находиться рядом и оставаться не замеченными.

— Это Волтай, здесь тени могут быть обманчивыми, — сказал Акезин.

— Несомненно, это была игра света и теней, — согласился Лик.

— Зато позади и слева к нам приближается совсем не игра света, — сообщил Господин Десмонд.

— Пыль, — констатировал Астринакс, глядя в указанном направлении из-под руки.

— Фургоны, — уточнил Лик, вручая Астринаксу трубу Строителей.

Вскоре и без трубы стало видно, что слева к нам приближалась небольшая группа из пяти всадников на двуногих тарларионах. Все всадники были вооружены длинными пиками.

— Тал! — крикнул Господин Десмонд лидеру пятёрки.

Фургоны, появившиеся позади нас на дороге, приближались со стороны Венны и вряд ли могли бы добраться до шестисотого пасангового камня до наступления темноты.

— Тал! — бодрым голосом откликнулся лидер всадников.

— Это — охотники, — заключил Астринакс. — Отправились поохотиться на диких волтайских тарсков.

Волтайские тарски, как и некоторые виды их лесных собратьев, намного крупнее обычных тарсков. Они часто достигают десяти — двенадцати ладоней в холке. Эти животные склонно быть территориальным и агрессивным, и особенно опасны, если их ранить.

— Гоночные тарларионы, — заметил Астринакс, разглядывая двуногих ящеров вновь прибывших.

— Нет, — не согласился с ним Лик. — У гоночного тарлариона ноги длиннее и кости тоньше.

— Верно, — согласился Астринакс.

— И эти явно выносливые и сильные животные, — добавил Лик.

— Тогда, охотничьи, — заключил Астринакс.

— Обрати внимание на их сёдла, — указал Десмонд, — видишь сбоку пять тубусов. Это для дротиков.

— Итак? — вопросительно посмотрел на него Астринакс.

— Очень вероятно, — сказал Десмонд, — это кавалерийские тарларионы, военные.

— Ну что, отметим встречу, — предложил лидер вновь прибывших. — Уверен, у вас найдётся мясо и пага, а у нас есть монеты, хотя, вероятно, ваше гостеприимство может зависеть от подхода фургонов, несомненно, хорошо снабжённых.

— Добро пожаловать, — откликнулся Астринакс.

— Сегодня вечером воздадим должное выпивке, — заявил лидер охотников. — А завтра приступим к охоте.

— И кто его знает, что будет завтра вечером, — добавил один из его товарищей.

Я почувствовала холодок, пробежавший между лопаток, несмотря на полуденную жару и веселье вновь прибывших. Я заподозрила, что результат преследования дикого тарска мог оказаться трудно предсказуемым. Сомнительно, чтобы такие животные держались поблизости от дороги, по которой ездят фургоны.

— Шестисотый пасанговый камень — довольно странное место для пирушки, не находите? — поинтересовался Трачин.

— Похоже на то, — не стал отрицать Десмонд.

Трачин же отвернулся и ушёл.

Вновь прибывшие, которых я приняла за охотников, спешились и вступили в беседу с Астринаксом и Ликом.

Далеко позади нас, если присмотреться, можно было разобрать тёмное облако пыли, поднимающееся над дорогой.

Господин Десмонд, затенив глаза ладонью, какое-то время наблюдал за ним, а потом повернулся ко мне. Поймав на себе его взгляд, я немедленно опустилась на колени и склонила голову, как и подобает рабыне, на которую смотрит свободный человек.

— Подними голову, — велел он.

Я покорно сделала это, но избегала, поскольку до ужаса боялась, встречаться с ним взглядом.

— Можешь говорить, — неожиданно услышала я, и только после этих слов решилась поднять на него свои расширившиеся от удивления и недоверия глаза. — Я видел тебя в руках Трачина.

— Простите меня, Господин, — прошептала я.

В первый момент мне показалось, что я едва могу членораздельно формировать слова, однако уже через мгновение у меня появилась уверенность, что это пройдет. Как странно это, казалось, после нескольких дней услышать свой собственный голос.

— Я думаю, что Ты прекрасно подойдёшь для того, что я имею в виду, — сказал он.

— Я выдела вспышку света на холмах, — сообщила я.

— Я знаю, — кивнул Десмонд.

— Я пыталась сопротивляться, — объяснила я.

— Но у тебя это не слишком хорошо получилось, — заметил мужчина.

— Я — рабыня, — вздохнула я.

— Интересные вещи делает ошейник с женщиной, — усмехнулся он.

— Да, Господин.

Конечно, прежде всего, он сообщает нам, что мы — женщины и собственность, имущество мужчин.

— Возможно, Трачин не прочь купить тебя, — предположил Десмонд.

— Я бы предпочла быть купленной другим, — прошептала я.

— Ты ведь когда-то служила в игорном доме, не так ли? — уточнил он.

— Да, — подтвердила я, на улице Шансов в Аре.

— Хорошо, — кивнул он.

— Спасибо за то, что разрешили мне говорить, — поблагодарила я.

— Ты можешь мне потребоваться этим вечером, — предупредил Десмонд.

Глава 19

— Поцелуй, варварская шлюха, — пробормотал возница, пытаясь дотянуться до меня.

— Вы уже получили свой поцелуй, Господин, — рассмеялась я. — Теперь я должна обслужить другого.

— Тебя следует запороть до полусмерти, — пробулькал он, а потом завалился на бок и захрапел.

— Пагу! — крикнул другой возница.

— Бегу, Господин! — откликнулась я, передавая ему влажный, выпуклый бурдюк.

— И мне! — потребовал другой, а когда я подбежала к нему, он поинтересовался: — Сколько стоит твоё использование?

— Этот вопрос следует обсудить с моей Госпожой, — посоветовала я ему.

— С госпожой? — удивился мужчина, пьяными глазами уставившись на меня.

— Да, Господин, — подтвердила я. — Я — рабыня женщины.

— Твоя туника, — заметил он, — является туникой рабыни, принадлежащей мужчине.

— Я должна носить то, что пожелает моя Госпожа, — сказала я.

— Значит, она сдаёт тебя в аренду, чтобы заработать монеты, — заключил мужчина. — И какова её цена на твоё использование?

Я поспешно попыталась ускользнуть от него, но его окрик заставил меня замереть на месте.

— Отдай бурдюк! — потребовал возница, выдёргивая бурдюк из моих рук.

— Господин! — пискнула я, пытаясь протестовать.

— Сюда, к огню! — указал он. — На спину! Подними правое колено. Перекатись на бок! Теперь снова на спину, подмахивай, на бок, колени к груди. На спину! Выгни спину!

Я боялась даже представить себе, на что я могла быть похожа наполовину освещенная пляшущими языками костра, наполовину спрятанная в тени.

Мужчины любят командовать кейджерами.

— Встать! — приказал мужчина. — Поза для осмотра.

— Пожалуйста, нет, Господа! — простонала я.

Какой беспомощной чувствуешь себя в такой позе!

— Хорошо, — прокомментировал возница.

— Ой! — вскрикнула я.

— Серебряный тарск! — заключил он, до глубины души поразив меня этим.

— Она — варварка, — заметил другой.

— Тогда меньше, — пожал плечами первый.

«Конечно, — раздражённо подумала я, — раз варварка, так сразу меньше!»

— Пустить её по кругу, — предложил кто-то.

— Нет, Господа! — испугалась я.

Но меня уже схватили двое мужчин и опрокинули на спину около костра. Я почувствовала крепкие руки на своих лодыжках.

Но в следующий момент сначала одного, а затем и другого насильников оторвали от меня.

— Хо, парни, — сказал тот, в чьей ответственности я находилась. — Уже поздно. Пришло время приковать её на ночь.

— Нет! — чуть ли не хором закричали несколько мужчин, но Десмонд схватил меня за волосы и рывком поставил на ноги.

— Это что же получается, — возмутился один из собравшихся у костра, — она, после того как два ана обслуживала нас, в ошейнике и такой тунике, просто уйдёт, словно какая-нибудь рабыня башни?

— Она — рабыня женщины, — напомнил им Господин Десмонд.

— Да Ты присмотрись к её лицу и фигуре, — воскликнул другой мужчина, — оцени эти ноги и лодыжки.

— Тем не менее, — стоял на своём Господин Десмонд, держа мою голову за волосы у своего правого бедра.

— Уж больно она худощава, — заявил один из сидевших вокруг костра.

— Это очевидно, — согласился Десмонд.

Многие гореане, как я уже знала, предпочитали женщин несколько более полных, чем я.

Однако я нисколько не сомневалась, что немногие из них отказались бы от такой рабыни.

При вновь прибывших фургонах имелось четыре кейджеры, в недавнем прошлом бывших государственными рабынями, судя по всему, перекупленными задёшево в Аре. Но они весь вечер оставались прикованными цепью к дереву. Причём их постоянно кто-то охранял. Очевидно, по неким причинам, возницам пользоваться ими было запрещено. Я не могла взять в толк, для чего этих рабынь привезли в горы Волтая. Честно говоря, мне были непонятны причины, появления здесь прибывшего каравана. Это явно не было бригадой Строителей, по крайней мере, я не заметила у них никаких инструментов.

— Оставь её здесь, — потребовал какой-то парень, с трудом поднявшийся на ноги.

Стоял он с трудом, но рука его сжимала рукоять ножа, наполовину вытянутого из ножен.

К счастью, его товарищи быстро усадили буяна на место. Ни один из них не был наделён правом на моё использование. Ни один из них не владел мною, впрочем, как и тот, на чьём попечении я находилась.

Парень, схватившийся за нож, был не одинок в своем возмущении. Как правило, девушка, прислуживающая на пирушке в полевом лагеря или на праздничном банкете, спустя некоторое время идёт по рукам веселящихся мужчин.

— Становитесь в очередь! — сказал Десмонд. — Последний поцелуй.

Вскоре после заката на эту площадку вкатились десять фургонов, которые обслуживали полтора — два десятка возниц.

Десмонд поставил меня прямо и, скрестив мои запястья, связал мне руки за спиной. После этого каждый из присутствующих обнял меня, беспомощно связанную кейджеру. Один за другим, кто-то мягко, кто-то грубо, прижимали меня к себе, одни плотно, другие ещё плотнее.

— Целуйся как следует, Аллисон, — велел мне тот, под ответственность которого меня передали.

В этот момент мне, полностью беспомощной, было хорошо напомнено о моей ненависти к этому мужлану, которому ничего не стоило запретить мне говорить, который запросто мог наказать меня, который мог сделать со мною многое, стоило ему только этого пожелать, и которому, меня мучили подозрения, я могла принадлежать.

— Оцените её губы, — комментировал Десмонд, — разве они не беспомощно влажные и открытые, мягкие и сладкие, готовые и нетерпеливые? Именно такие, какие должны быть у шлюхи, годной только для ошейника.

— Ух! — довольно выдохнул мужчина.

— Гляньте туда, — указал он. — Можно ли не заметить движений её маленького тела, едва прикрытого этой туникой?

Ответом ему стал понимающий смех собравшихся.

— Кто как, а лично я уверен, что видел, как двигались её бедра, — заявил тот, в чьём подчинении я была.

— Нет, нет, — попыталась отрицать я, но мой протест вышел бесполезным и неразборчивым бормотанием, задавленным губами, прижатыми к моему рту.

— Всё, достаточно, — объявил Господин Десмонд и, приятно улыбнувшись, оттянул меня за волосы назад и снова согнул в ведомое положение так, что мою голова оказалась у его правого бедра, и повёл прочь от костра.

Позади нас мужчины затянули песню.

— Эти фургоны, — сказал Господин Десмонд, — принадлежат гражданину Ара. Его зовут Паузаний. Охотников, или предполагаемых охотников, возглавляет некто Клеомен. Они провели вечер за игрой в карты.

Его рука по-прежнему сжимала мои волосы, но уже как-то почти рассеянно.

— Интересно было бы взглянуть на их карты, — хмыкнул он.

Признаться, мне его интерес был не понятен.

— Ты ведь была в игорном доме, так что с картами знакома, не так ли? — спросил Десмонд.

— Нет, — ответила я. — Мне ничего не известно о тех играх. Знаю только, что игра шла за столами в дальнем углу зала.

В ходу несколько разных колод, различающиеся количеством карт, маркировкой, рубашками, рисунками и так далее. Наиболее распространена колода, содержащая сто карт. В целом на Горе дела со стандартизацией обстоят туго, и много чего отличается от города к городу. Правда, есть одна игра, которую можно назвать стандартизированной или, скорее, относительно стандартизированной. Я имею в виду каиссу. Например, правила каиссы Турии практически идентичны тем, которые приняты в Ара, или Порт-Каре, Ко-ро-ба, Ананго, Таборе, островных убаратах и так далее. Вероятно, это имеет отношение к Сардарским Ярмаркам. Как вам известно, На Горе существует каста Игроков, людей, по большей части странствующих, зарабатывающих на жизнь игрой, в буквальном смысле этого слова. Ставка в игре может колебаться от бит-тарска, что обычно, до золотого Тарна двойного веса. Гроссмейстеры каиссы — люди знаменитые, которых с распростёртыми объятиями встречают в сотне городов, для которых распахнуты двери дворцов Убаров. Их статус сопоставим со статусом триумфаторов и поэтов.

— Как по-твоему, карточная игра в игорном доме велась честно? — поинтересовался Десмонд.

— Я так не думаю, — призналась я.

— Не больше, чем другие игры, — усмехнулся мужчина.

— Скорее всего, — согласилась я.

— Похоже, Ты мало что знаешь об этом, — заключил он.

— Я — рабыня, — сказала я.

Такими делами заправляли владельцы заведения, а они крайне редко посвящали рабынь в свои планы. В наши обязанности входило удерживать мужчин за столами.

— Ну вот мы и у фургона, — сообщил он и отпустил мои волосы, позволив мне выпрямить затёкшую спину. — Сходи туда, к краю площадки, чтобы я мог тебя видеть, и облегчись, а затем возвращайся сюда, пора надеть на тебя кандалы.

Немного погодя, он поднял меня, чтобы посадить в фургон.

В его руках чувствовала себя совсем маленькой. Господин Десмонд был очень сильным мужчиной. Я подняла голову к нему и спросила:

— Возможно, Господин хотел бы, как и другие, пробовать губы рабыни?

— Нет, — ответил мужчина.

— Но в Аре Вы это сделали, — напомнила я.

— Только за тем, чтобы установить, что Ты тщеславная, мелочная, никчёмная и, конечно, истинная рабская шлюха, — заявил он.

— Но, возможно, эта тщеславная, мелочная, никчёмная рабская шлюха представляет интерес для Господина, — предположила я.

— Возможно, — не стал отрицать Десмонд.

— Ну так поцелуйте меня! — предложила я.

— Нет.

— На мне туника, — заметила я.

— И что? — уточнил он.

— Мне кажется, Господин смущён, — улыбнулась я. — Возможно, это потому что он держит рабыню в своих руках.

— О-о? — протянул Десмонд, даже не пытаясь скрыть раздражения.

— В рабских фургонах кейджер обычно держат голыми, — напомнила я.

— Снимай свою тунику, — приказал он, ставя меня на ноги.

— Довольно трудно раздеться, — заметила я, — со связанными за спиной руками.

Десмонд развязал мои запястья, и я, выскользнув из туники, замерла перед ним, одетая только лунным светом.

— Возможно, Господину нравится гибкое тело тощей рабыни, — улыбнулась я, нисколько не сомневаясь в положительном ответе на своё предположение, ибо его подтверждали та диета и те упражнения, которые он мне назначил.

Астринакс, пару дней назад приказал мне, Джейн и Еве встать перед ним, и окинул оценивающим взглядом.

— Превосходно, — констатировал он, — три смазливых маленьких вуло полностью готовые к сцене торгов.

Что до нас, ты мы сильно сомневались, что где-то на Волтае найдётся какая-нибудь сцена для проведения аукциона.

— Все ли женщины вашего мира — рабские шлюхи? — поинтересовался Десмонд.

— Не уверена, что знаю ответ на этот вопрос, — сказала я.

— Но Ты точно, — усмехнулся он.

— На мне ошейник, — пожала я плечами.

— Ошейник не делает рабыню шлюхой, — заявил мужчина. — Он всего лишь высвобождает в ней шлюху.

— Я знаю, — буркнула я.

— Всё именно так, — заверил меня он.

— Мы же не хотим, чтобы нас избили плетью, — сказала я.

— Это — всего лишь оправдание, — отмахнулся Десмонд.

Как бы то ни было, но я не могла отрицать, что в ошейнике я чувствовала себя необычно свободной, удивительно освобождённой. А ещё я чувствовала, что он оказался на мне совершенно правильно! Это был словно знак, символ чего-то, что было внутри меня, помещённый снаружи, чтобы любой мог видеть нечто, что теперь было очевидно, нечто, что больше невозможно было отрицать.

— Ну вот, теперь я готова к кандалам, — сообщила я.

— Не совсем.

— Господин? — спросила я с вновь вспыхнувшей надеждой и шагнула к нему, встав близко, рабски близко. Мне казалось, что моё тело было охвачено огнём. Перед ним я чувствовала себя слабой, я чувствовала себя рабыней. Он мог доминировать надо мной взглядом, словом, жестом. Я чувствовала, что принадлежу ему. А в следующее мгновение, он резко повернул меня спиной к себе и, к моему испугу и разочарованию, опять связал мои запястья.

А затем я снова взлетела в воздух, легко поднятая его руками.

— Вы связали меня, — с укором сказала я.

— Поцелуй меня, — велел мужчина.

— О да, Господин! — почти простонала я.

— У тебя это хорошо получается, — похвалил он спустя некоторое время.

— Меня этому учили, — улыбнулась я, и наши губы снова встретились. — Купите меня, купите меня, Господин! Пожалуйста, купите меня!

— Только рабыни просят, чтобы их купили, — напомнил он.

— Да, Господин, — прошептала я. — Купите меня! Пожалуйста, купите меня!

Спустя некоторое время я снова была прикована к центральному стержню. Джейн и Ева, судя по мерному посапыванию, уже давно спали.

— Неужели Господин не развяжет меня? — спросила я.

— Нет, — шёпотом ответил Десмонд, и отвернулся, готовясь спрыгнуть с фургона.

Я отчаянно дёрнула связанными в запястьях руками. Каким он, оказывается, был монстром! А кто ещё оставил бы меня в таком положении, не просто голой и прикованной, но ещё и беспомощно связанной!

Но он был гореанином, а он знают, что можно делать с женщинами, с рабынями.

— А чем Господин занимался весь вечер? — решила я полюбопытствовать напоследок.

— Проверял, чем загружены вновь прибывшие фургоны, — неожиданно снизошёл он до ответа. — Вряд ли это можно назвать стандартным грузом, характерным для обычных перевозок. Там различные металлы, необычные металлы, какие-то сплавы, судя по всему, и я не могу похвастаться, что мне они известны, мотки проволоки, детали странных механизмов, незнакомые инструменты, ящики с трубками, вёдра с разнообразными порошками и много других вещей, упакованных и запечатанных так, что у меня не получилось их обследовать. Подозреваю, что Паузаний и его парни сами не представляют, что за груз их наняли перевозить.

— А у вас есть какие-нибудь идеи относительно этого? — поинтересовалась я.

— Нет, — покачал головой мужчина, — но у меня есть подозрения относительно его природы.

— Сомневаюсь, что Вы имеете какое-то отношение к касте Кузнецов, — сказала я.

— Не имею, — не стал разубеждать меня он.

— А чем вас так заинтересовал тот факт, что Паузаний и Клеомен играют в карты? — полюбопытствовала я.

— Я уверен, что в их игре был подтекст, имеющий мало общего с играми людей, — ответил мужчина.

— Если не людей, — прошептала я, — то кого?

— Других существ, отличающихся от людей, — пожал он плечами.

— И что же это игры? — спросила я.

— Тёмные игры, — ответил Десмонд.

— Ещё в Аре я поняла, что Вы знаете о кюрах, — сказала я, вспомнив о случае у Шести Мостов.

— Конечно, — подтвердил он.

— И, несомненно, Вы знаете о звере, жившим вместе с Леди Биной.

— Конечно, — кивнул мужчина. — Многие знали.

— Зверь-телохранитель, — сказала я.

— Всё может быть, — хмыкнул он.

— Теперь-то я понимаю, — горько вздохнула я, — что, то для чего Вы здесь, фактически имеет мало отношения к рабыне. Теперь-то я понимаю, в чём причина того интереса, на самом деле притворного, ко мне, понимаю, почему Вы так неотступно следили за мной, словно были заинтригованы и возбуждены рабыней, настолько, что могли планировать купить или даже украсть её. Теперь мне ясно, почему Вы пытались защитить меня, почему присоединились к этому каравану и попросили отдать меня под ваш присмотр! Это не для того, чтобы быть рядом со мной! Это для того, чтобы добиться некой другой цели, вашей собственной!

— Не стоит недооценивать свой интерес как рабыни, варварка, — проворчал мужчина. — Впрочем, не буду отрицать, что здесь произошло удачное сочетание полезного с приятным.

— А разве не то же самое произошло бы с любой другой девушкой? — спросила я.

— Да, — не стал отрицать он, — но не совсем. Признаться, мне самому трудно понять мой интерес к тебе, учитывая мелочность и заурядность твоего характера.

— Уверена, мою красоту было бы непросто игнорировать, — сказал я.

— Не в этом дело, — усмехнулся Десмонд.

— Я видела себя в зеркале, — заметила я.

— Есть много более красивых женщин, — отмахнулся он.

— Что же тогда? — осведомилась я.

— Понятия не имею, — пожал он плечами. — Конечно, твои лодыжки хорошо выглядят в кандалах.

— Вы не испытываете ко мне никаких чувств, — обиженно сказала я.

— К рабыне нельзя испытывать чувств. Её можно купить, и она будет принадлежать, работать и ублажать. Её можно связывать и подчинять, превращать в униженный и восторженный кусок стонущего рабского мяса, беспомощно корчащегося в цепях, кричащего и умоляющего о ещё одном прикосновении.

— И всё же, — решила настоять на своём я, — есть мужчины, которые любят своих рабынь.

— Возможно, — не стал спорить Десмонд.

— Полагаю, — вздохнула я, — что для меня это недостижимо.

— Скорее, — хмыкнул он, — Ты будешь в страхе съёживаться у моего рабского кольца в Харфаксе.

— Я понимаю.

— И Ты, невежественная варварка, нашла бы себя подчинённой настолько глубоко, насколько Ты никогда не мечтала в своём старом мире.

Я прекрасно знала, что подчинить можно любую женщину. По крайней мере, меня саму уже подчинили, причём полностью, сначала в доме Теналиона, потом в столовой Менона, в игорном доме на улице Шансов. Скажу больше, теперь я уже поняла, что фактически была подчинена уже тогда, когда лежала голой и связанной в микроавтобусе, увозившем меня из общежития на моей прежней планете к некой точке сбора, из которой меня вместе с другими захваченными животными переправили на рынки Гора.

— И Вы поставили бы меня на колени и поднесли свою плеть к моим губам? — спросила я.

— И Ты лизала бы и целовала её, медленно, преданно, превосходно, — заявил он.

— А если нет?

— Тогда она поцеловала бы твою спину.

— Тогда мне ничего иного не осталось бы кроме как искренне стараться сделать так, чтобы мой Господин был мною доволен, — заверила его я.

— А я, со своей стороны, проследил бы, чтобы Ты была в этом максимально успешна, — не остался он в долгу.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Ты — никчёмная варварская шлюха, — усмехнулся Десмонд.

— Да, Господин.

— А теперь спи, — бросил он.

— Я люблю вас, Господин, — прошептала я.

— Любовь рабыни ничего не стоит, — проворчал мужчина.

— Но я, правда, люблю вас!

— Берегись, в следующий раз такое заявление для тебя может закончиться поркой, — предупредил Десмонд.

— Да, Господин.

— Спи, — повторил он.

— Неужели Господин не развяжет мои запястья? — спросила я.

— Нет.

— Да, Господин, — вздохнула я.

Глава 20

Я, стоя на коленях на циновке около переднего правого колеса первого из наших трех фургонов, которым обычно правил Астринакс, и смазывала маслом его сбрую, смягчая кожу ремней. Его стреноженный тарларион пасся поблизости.

Теперь, когда мне разрешили речь, меня, как и Джейн с Евой, начали использовать для обслуживания фургонов. Этим утром мы сделали несколько ходок к местному роднику с вёдрами и наполнила наши бочки. Также нам поручили собрать фураж для тарларионов и хворост. Это намекало на то, что вскоре нам предстояло покинуть шестисотый пасанговый камень, да и Акведукскую дорогу в целом. Я тешила себя надеждой, что после стольких дней в пути, мы, наконец-то, вернёмся в Ар. Правда, тот факт, что мы набрали сена и топлива для костра скорее указывал на то, что мы могли бы отправиться дальше в высокие кручи Волтая. Чем выше в горы, тем беднее растительность. Вероятно, через некоторое время путешественник, если и встретит какую-нибудь живность, то это будут дикие верры и крошечные снежные урты, шныряющие среди скал. С другой стороны, с водой высоко в горах проблем возникнуть не должно. Её можно достаточно легко получить из снега, который на вершинах многих пиков обычно лежит круглый год. Я понятия не имела, куда подевались Лорд Грендель и слепой кюр. Не исключено, конечно, раз уж мы так далеко забрались в Волтай, что они уже вступили в контакт со своими соплеменниками. Однако если бы это на самом деле произошло, то, казалось бы, нам можно было бы возвращаться в Ар, так что, очевидно, этого не случилось. Пятеро охотников на рассвете покинули лагерь, по-видимому, чтобы выслеживать тарсков. Исходя из того, что мне было известно о волтайских тарсках, я не завидовала им в их предприятии. Порой я задавалась вопросом, почему мужчины так поступают. Понятно, что они во многом отличаются от нас очень. Более значимым, возможно, было то, что десять фургонов каравана Паузания также отбыли где-то за ан до полудня.

Астринакс, Леди Бина и Господин Десмонд, в подчинении которого меня временно передали, беседовали по другую сторону фургона.

Я тщательно, небольшими порциями, втирала масло в ремни сбруи. Такая процедура смягчает кожу, делает её более гибкой и продлевает жизнь сбруи. Это также помогает сохранить кожу во время длительного нахождения под солнечными лучами, особенно это касается высокогорья. С другой стороны это спасает и от влаги, так как кожа, намокнув, например, во время дождя, при высыхании может садиться и коробиться. И в том и в другом случаях, очень вероятно, что это приведёт к ослаблению и растрескиванию, и как следствие к разрыву от напряжения в процессе перевозки.

Прошлой ночью, неожиданно и необъяснимо для меня самой, у меня вырвались слова. Аллисон, рабыня, призналась в своей любви к Десмонду из Харфакса, к свободному мужчине. Какая наглость, какое высокомерие! Она что, решила, что была свободной женщиной, любовь которой имела неоценимую ценность, бесценный подарок, любовь, которую стремились заслужить? Так нет же, она была рабыней, а рабыня — меньше чем грязь под сандалиями свободного человека. Чем может быть её любовь? Всего лишь глупостью, шуткой, поводом для веселья, нелепостью, оскорблением, источником смущения. Как ей повезло, что её не избили. Будь Десмонд её хозяином, каковым он не являлся, она, скорее всего, уже на следующее утро оказалась бы на невольничьем рынке. Разве рабыня не должна держать свои мысли при себе? Разве она не должна скрывать свою любовь к своему господину? Тем не менее, сотни рабынь, в доме Теналиона, на улицах и рынках Ара, в походных лагерях и в других местах, говорили мне, что широко распространено, практически универсально, что девушка влюбляется в мужчину, у ног которого она стоит на коленях, в того, чей ошейник закреплён на её шее. Несомненно, причин для этого существует великое множество, но можно предположить, что главная связана с природой, с всепроникающей природой, институционализированной и усиленной цивилизацией. Кто-то владеет, а кто-то принадлежит. Кто-то — господин, а кто-то — рабыня.

Женщина хочет подтверждения своей ценности, и на сцене аукциона, слыша, как мужчины предлагают за неё цену, у неё пропадают любые сомнения относительно этого вопроса. Конечно, она чего-то стоит, раз уж мужчины сочли целесообразным покупать и продавать её как товар. Женщина хочет быть привлекательной, и теперь она уверена, что привлекательна, поскольку её отметили клеймом и заключили в ошейник. Женщина хочет быть желанной, и она находит, что желанна, поскольку мужчины больше всего хотят ту женщину, которая им принадлежит, свою собственность. Женщина сама жаждет принадлежать, и именно в неволе она находит себя принадлежащей, бесправной собственностью. Трудно носить ошейник и цепи мужчины, его шнуры и наручники, и не быть его, не принадлежать ему полностью и беспомощно, самыми разными способами. Трудно выдержать деспотичное насилие, наложенное на неё в течение длительного времени, эксплуатацию, которую она должна часто и безропотно выносить, и не закричать о своём подчинении, завоевании и покорении, чего она сама отчаянно хочет, и не запросить о большем, о ещё одной близости, ещё одной ласке, ещё одном экстазе.

Как беспомощно, с какой надеждой, мы ползём к ногам наших владельцев!

Хорошо используемая господином рабыня является самой довольной и счастливой из женщин, самой сексуальной и женственной, самой женщиной из женщин.

И как трагично, учитывая всё вышесказанное, что так часто она не смеет признаться в своей любви к своему господину, и страдать, вынужденная скрывать свои чувства в глубинах своего сердца.

Мы жаждем встретить своего любимого господина, так неужели и он, в некотором смысле, не мог бы жаждать найти свою возлюбленную рабыню?

Безусловно, при этом он ни в коем случае не должен проявлять слабость в отношениях с нею!

Пусть он обращается с ней как с ещё большей рабыней, чем когда-либо раньше. Это то, чем мы хотим быть, его рабыней, потому что мы — женщины.

Прежде, чем присоединиться к Астринаксу и Леди Бине, Десмонд из Харфакса прошёл мимо меня.

— Тал, Господин, — поприветствовала я его, не поднимая головы и не отрываясь от своей работы.

— Тал, кейджера, — бросил он мне, не замеляя шаг.

Он не стал игнорировать меня, как делал это раньше, когда я находилась под наказанием модальностью немой рабыни, чем причинял мне жуткую боль, но при этом он уделил внимания мне не больше, чем он уделил бы Джейн или Еве. Слезинка мокрой дорожкой перечеркнула мою щёку. Конечно, я не должна была позволять себе произносить те роковые слова: «Я люблю вас, Господин». Но мне казалось, что это не столько я сказала их, сколько они сами сказали себя. Разумеется, я знала, что любовь рабыни ничего не стоит. А что, кто-то этого не знал? И как мне повезло, что моя смелость, моя оплошность, не была вознаграждена плетью!

Я продолжила круговыми движениями втирать масло в широкий ремень сбруи.

Да, размышляла я, всё выглядело так, словно это не я сама произнесла те слова, это они сами произнесли себя. В действительности, я не должна была отвечать за них. В некотором смысле они были бессмысленны. Можно было считать, что их вообще не было. И тем не менее, верно было то, что они были произнесены. Таким образом, думала я, на самом деле я его не люблю. Этого просто не могло быть! Это — недоразумение. Ну правда, как я могла его любить? Не он ли, причём много раз, обращался со мной как с той, кем я была, как с рабыней? Не он ли был со мною резким, жестоким, не заботящимся о том, что я о нём подумаю? Разве он не ударил меня? Как можно забыть о том, что это он без какой-либо серьёзной причины, наказал меня ужасной модальностью немой рабыни, и множество раз смотрел на меня с непередаваемым презрением? Разве у меня было мало причин презирать его? Я должна ненавидеть его, уговаривала себя я. Он должен быть мне отвратителен. Особенно после того, как он облил меня презрением вчерашней ночью. Ведь это он оставил меня связанной. Насколько смущена я была, когда Джейн и Ева, проснувшись, нашли меня не только прикованной к стержню, так же как и они сами, но ещё и со связанными за спиной запястьями.

— Что Ты опять натворила? — поинтересовалась Джейн.

— Ничего, — пожала я плечами.

— Тогда почему он тебя связал? — спросила Ева.

— Ему захотелось так поступить, — сказала я.

— Ага! — воскликнула Ева, расплываясь в счастливой улыбке. — Он хорошо тебе напомнил, что Ты — рабыня.

— Да уж, — буркнула я, — о чём, о чём, а о том, что я — рабыня, он мне хорошо напомнил. А теперь развяжите меня.

— Тебе следовало бы гордиться, — усмехнулась Ева.

— Гордиться? — удивилась я. — Чем?

— Если мужчина связывает женщину, — ответила Ева, — то это, несомненно, означает, что он показывает, что она ему интересна, как рабыня. Разве это не является своеобразным способом застолбить её для себя?

— Развяжите меня, — снова попросила я.

— Это может сделать только Господин Десмонда, — заметила Джейн.

— То есть, вы хотите, чтобы он нашёл меня по-прежнему связанной? — осведомилась я, сердито шевеля руками, бесполезно пытаясь выкрутить запястья из верёвочных петель, и в расстройстве, снова и снова, дёргая ногами, натягивая цепь кандалов, закрепленную на центральном стержне.

— Конечно, — кивнула Джейн.

— Дай-ка я взгляну на узлы, — попросила Ева.

Я повернулась к ней спиной и протянула запястья.

— Видишь, — сказала Джейн.

— Вижу, — подтвердила Ева.

— Не думаю, что у нас получится развязать эти узлы, — заявила Джейн.

— В любом случае, — подытожила Ева, — мы не имеем права это делать. Скоро, чтобы выпустить нас из фургона, придёт господин Десмонд. Вот он и проявит внимание к этому вопросу.

— Или, если ему захочется, — добавила Джейн, — он может оставить всё как есть, и тогда тебе придётся есть из миски, стоя на коленях.

Десмонд из Харфакса развязал меня, но, это ведь именно он оставил меня связанной! Я не сомневалась, что он нашёл меня интересной как рабыню, но, с другой стороны, то же самое делали многие другие мужчины, например, возницы каравана Паузания. Так что я не видела в том, что он меня связал, никакого намёка на то, что у него имелись какие-то планы на меня. В конце концов, мой случай ничего общего не имел с ситуацией свободной женщиной, вместе с другими, захваченной в городе, и которой её похититель связал запястья за спиной собственными разноцветными шнурами, отличающимися от верёвок его товарищей, чтобы его добычу было легче отсортировать во временных рабских загонах за стенами города. Думаю, что, если в моём связывании и было какое-либо значение, то просто ещё раз преподать мне, как будто я нуждалась в таком уроке, что я была рабыней. Разумеется, у него не было никаких планов потребовать меня себе, тем более что я принадлежала другому человеку, Леди Бине. Безусловно, я не сомневалась и в том, что ему нравилось связывать меня. Но гореанам, похоже, нравится делать женщин беспомощными.

Какие же они животные!

Как они доминируют над нами!

Насколько беспомощны мы, находясь в их руках, в руках наших владельцев!

Как я теперь сожалела о тех глупых словах: «Я люблю вас, Господин». Конечно, я не могла их произнести. Они сами выскочили. Конечно, я не могла иметь в виду ничего такого! Однако я часто ловила себя на мысли, что представляю себя в ногах его кровати, голой, прикованной к его рабскому кольцу.

Какие необъяснимые фантазии!

Я задавалась вопросом, были ли я способна любить?

Могла ли я любить?

Я помнила, какой я была на Земле, и мне казалось сомнительным, что та Аллисон Эштон-Бейкер была способна на любовь. Она была слишком эгоистичной, слишком эгоцентричной, слишком самовлюблённой. Она была слишком честолюбивой и авантюристичной, а еще расчётливой и рациональной. Ее отношения с противоположным полом, если не были связаны с её развлечением, неизменно были проницательными, благоразумными и потребительскими.

С тех пор изменилось очень многое.

Теперь она была на Горе, причём была рабыней, девкой с клеймом на бедре и ошейником на горле.

Теперь она стала мягче, беспомощнее, уязвимее. Теперь она целиком и полностью зависела от воли других. Теперь у неё не было никакого статуса, и даже одеться, если это можно назвать одеждой, она могла только с разрешения других.

Да, очень многое стало иным.

Я чувствовала, что прежняя Аллисон Эштон-Бейкер, теперь носящая ошейник, могла любить. У меня было понимание того, что любой девушке, на чьей шее заперт ошейник, влюбиться ничего не стоит. Она надеется на любовь, она хочет любви, она должна любить.

Но сколь ужасно было то, что это нельзя было бы выразить словами, без того, чтобы не быть избитой или проданной!

Десмонд из Харфакса, я была уверена, считал меня неспособной любить. Он думал, что я для этого слишком тщеславна, слишком мелочна, слишком меркантильна.

Возможно, в своём суждении он был не так уж и неправ.

Но, при этом, он, как минимум, находил меня интересной как рабыню. Например, ему было приятно связывать мне руки за спиной.

У него, насколько я поняла, были предубеждения, имевшие отношение и к некоторым другим аспектам моего характера. Но почему кто-то должен жертвовать собой, или действовать вразрез со своими собственными интересами? Разве это не глупо, не иррационально?

Что человек может поделать со своим характером?

Уверена, девушка имеет право блюсти свои интересы.

Что такого, скажем, в воровстве леденца, если это можно сделать совершенно безнаказанно?

Конечно, никто не хочет быть пойманной за руку. Это могло означать стрекало или плеть, строгие кандалы, неудобное связывание, сокращение порции, рабский ящик и тому подобные вещи.

Рабыня ведь не свободная женщина.

Не странно ли, думала я, что от рабыни ожидается, что у неё должен быть лучший характер, чем у свободной женщины?

Рабовладельцы, само собой, уделяют внимание нашему характеру, и, я полагаю, обеспокоены им в период нашего обучения, примерно так же, как они беспокоились бы характером любого животного, скажем, слина или кайилы.

А вскоре мы сами начинаем хотеть улучшить себя.

Мы хотим оправдать доверие наших владельцев. Мы хотим быть достойными наших владельцев.

Внезапно я насторожилась, прекратив втирать масло в кожу ремня. Что-то, чего я сама не до конца понимала, с другой стороны фургона привлекло моё внимание.

— Сколько времени, как Вы думаете, нам здесь придётся провести в ожидании нашего проводника? — спросил Десмонд из Харфакса.

Разумеется, я знала, что любопытство не подобает кейджере, тем не менее, сдержаться не смогла, подползла немного поближе и прислушалась.

— Мы его уже дождались, — хмыкнул Астринакс, и я вспомнила, что обычно он дежурил в предрассветные часы.

— И где же он? — осведомился Десмонд.

— Ушёл, — ответил Астринакс.

— Тогда каким образом он сможет вести нас? — спросил Десмонд.

— Легко, — заявил Астринакс, и я услышала смешок Леди Бины.

— Не понял, — буркнул Десмонд.

— Наш проводник — это Паузаний, недавно выехавший со своим караваном, — объяснил Астринакс,

— Паузаний? — в голосе Десмонда из Харфакса послышалось удивление.

— Он, конечно, сам об этом не знает, — добавил Астринакс. — Он — проводник поневоле.

— А откуда сам Паузаний знает дорогу? — поинтересовался Господин Десмонд.

— От Клеомена, лидера охотников, — ответил Астринакс.

— Значит, дорога известна ещё как минимум Клеомену, — заключил Десмонд.

— Нет, — сказал Астринакс, — как раз он-то этого не знает. Он просто передал информацию о дороге.

— Что-то я запутался, — не понял его Десмонд из Харфакса.

— У Паузания, привёдшего караван, — пояснил Астринакс, — если можно так выразиться, был ключ без замка, тогда как Клеомен владел замком, от которого у него не было ключа.

— Слушай, а Ты не можешь говорить яснее? — проворчал Десмонд.

— Думаю, что Ты подозреваешь гораздо больше, чем хочешь показать, — хмыкнул Астринакс.

— Должно быть, это было сделано, — предположил Господин Десмонд, — с помощью колоды карт?

— Точно, — подтвердил Астринакс.

— А как Ты сам дошёл до этого? — поинтересовался Десмонд из Харфакса.

— Мне рассказали, — ответил Астринакс.

— Ого? — хмыкнул Десмонд. — И кто же?

— Тот, кто многое видит, но мало знает, — сказал Астринакс.

— А кто ему самому мог рассказать?

— Тот, кто мало видит, но много знает.

Должно быть, подумала я, он имел в виду Лорда Гренделя и его товарища, слепого кюра, которого он довёл от Ара до Волтая.

— Их не было с нами в течение многих дней, — заметил Десмонд.

Конечно, он должен был знать об этих двух животных, но вот откуда он мог знать, что один из них был слепым.

— Они всё время держались поблизости, — объяснил Астринакс.

— А с тобой они связывались во время твоих ночных дежурств? — уточнил Десмонд.

— Точнее, во время некоторых ночных дежурств, — поправил его Астринакс.

— Думаю, что этой ночью мне самому стоит заступить на дежурство, — заявил Десмонд.

— На твоём месте я бы этого не делал, — сказал Астринакс.

— Это почему же? — осведомился Десмонд.

— Можно не дожить до утра, — ответил Астринакс. — Сейчас не самое спокойное время, да и местность здесь небезопасная. Слишком серьёзное затевается дело.

— Ну, как знаешь, — не стал настаивать Десмонд.

— Хочу сообщить тебе ещё кое-что, переданное мне, и что будет небезынтересно для тебя, — добавил Астринакс. — Трачин и его товарищ Акезин — изгои. Не так давно они вступили в контакт со своей шайкой, прибывшей из Венны. Судя по всему, их рандеву должно было состояться именно около шестисотого пасангового камня.

Мне сразу вспомнился замеченный мною мигающий свет, который, как выяснилось, не укрылся от внимания и Господина Десмонда.

— Они готовят засаду, — подытожил Астринакс.

— Шайка большая? — уточнил Десмонд.

— Девять человек, не считая Трачина и Акезина, — ответил Астринакс.

— Я смотрю, информация у тебя детальная, — заметил Десмонд.

— Ничего удивительного, — пожал плечами Астринакс, — какие могут быть проблемы со сбором информации у того, кто превосходно видит ночью и обладает необычайно острым слухом. Тем более что разбойники не скрывались, спокойно готовили пищу и поддерживали огонь, чтобы отпугивать животных.

— Вряд ли мы сможем выстоять, если на нас навалятся одиннадцать отчаянных мужиков, — покачал головой Десмонд.

— Не думаю, что мы с ними вообще встретимся, — отмахнулся Астринакс.

— Опять Ты говоришь загадками, — проворчал Десмонд.

— Жизням разбойников ничто не угрожает, пока они не угрожают нам, — заявил Астринакс. — Так что, это скорее в их интересах, забыть о своих планах. Подозреваю, решение напасть на нас, станет последним в их судьбе. Потом изменить что-либо будет для них слишком поздно.

— Что же они так долго выжидали? — поинтересовался Десмонд.

— Это не они, это Трачин выжидал, — объяснил Астринакс. — Он вбил себе в голову, что у нас запланирована встреча с кем-то, возможно, столь же богатым как мы, или, что мы можем привести их к тайнику, в котором скрыты несметные богатства. Цели нашего предприятия, как тебе самому хорошо известно, кажутся весьма таинственными, даже нам с тобой. С какой стати кому-то приспичило идти на такой риск, как путешествие в Волтай, если не ради сокровищ какой-нибудь древней орды, или тайных копей, или чего-то подобного?

— Понятно, — протянул Десмонд.

— В общем, они решили подождать, — заключил Астринакс.

— Похоже на занесённый топор, готовый упасть в любой момент, — хмыкнул Десмонд.

— Только этому топору, — усмехнулся Астринакс, — может грозить куда большая опасность, чем нам.

— Как это? — не понял Десмонд.

— Ну, мы же не единственные на Волтае, — пожал плечами Астринакс.

— Интересно, наблюдают ли сейчас за нами? — пробормотал Десмонд.

— Не исключено, — сказал Астринакс.

— А что насчёт каравана Паузания? — спросил Десмонд.

— Я нисколько не сомневаюсь, что за ним присматривают даже тщательнее, чем за нами, — ответил Астринакс.

— Почему? — осведомился Десмонд.

— Очевидно потому, что для кого-то он намного важнее наших скромных персон, — предположил Астринакс.

— Почему? — повторил своё вопрос Десмонд.

— Откуда мне знать, — развёл руками Астринакс. — Но рискну предположить, что груз этого каравана для кого-то очень важен.

— Или для чего-то, — вставил Десмонд.

— Что Ты имеешь ввиду? — уточнил Астринакс.

— Да так, ничего особенного, — уклонился от ответа Десмонд.

— У меня, — вступила в разговор до сего момента молчавшая Леди Бина, — тоже есть кое-какая информация, возможно, представляющая для вас интерес, но я должна попросить, чтобы вы держали это в секрете какое-то время.

— Леди? — проявил вежливый интерес Астринакс.

— Я должна стать Убарой ста городов, и затем, позднее, когда планета будет должным образом объединена и организована, Убарой всего Гора.

Ответом ей стало молчание мужчин.

— Именно это мне дали понять, — добавила она.

— Кто дал понять, Леди? — спросил Астринакс.

Я боялась, что они с Десмондом могли подумать, что Леди Бина пошутила, или что она была безумной. Но ещё больше меня пугало то, что она могла сказать это совершенно серьёзно, находясь в твёрдом уме.

Я чувствовала, что при всей наивности или неправдоподобности её заявления, под угрозой мог, так или иначе, оказаться весь мир.

— Да так, кое-кто, — тоже уклонилась женщина от ответа, — но кое-кто очень важный.

У меня не было никаких сомнений, что эти иллюзии или фантазии, были внедрены в её сознание слепым кюром, гостившим вместе с нами в доме Эпикрата.

То, что здесь было вовлечено, и я была в этом уверена, имело отношение не столько к самой Леди Бине, сколько к тому, что кто-то счёл, что она могла бы иметь большое влияние.

— А когда я займу приличествующее мне место, — продолжила она, — не забуду своих друзей.

— Мы надеемся быть причисленными к их когорте, — невозмутимо сказал Астринакс.

«Бедный Астринакс, — подумала я. — Похоже, он думает, что она безумна».

— Итак, мы должны следовать за караваном Паузания, — поспешил сменить тему Господин Десмонд.

— Да, — подтвердил Астринакс, — но, очевидно, на некотором расстоянии.

— Это не должно представлять трудностей, — заметил Десмонд, — десять тяжелогружёных фургонов оставляют хорошо заметный след.

— Я тоже так думаю, — согласился Астринакс.

Я ещё тешила себя надеждой, что мы могли бы вернуться в Ар, быстро и благополучно, как только слепой кюр окажется среди своих товарищей. С другой стороны теперь мне казалось ясным, что практичность и целесообразность этого, столь очевидные и разумные для меня, могли не казаться таковыми, ни для Леди Бины, ни того, под чей присмотр меня передали. У них могли иметься более тонкие, более глубокие интересы в этой дикой местности.

— Караван Паузания сошёл с Акведукской дороги, — заметил Десмонд.

— В Волтайских горах сотни других дорог, — напомнил ему Астринакс.

— И тысячи мест, где нет даже троп, — добавил Десмонд.

— Позови Лика, Трачина и Акезина, — велел Астринакс. — Пора запрягать тарларионов и отправляться в путь.

На то, чтобы запрячь ящеров и повернуть фургоны вслед ушедшему каравану, требовалось время. Как же мне не хотелось покидать дорогу. Я встала рядом с циновкой, на которой остались лежать сбруя, фляжка с маслом и тряпки, и обвела взглядом окрестности.

У Гор Волтая есть и другое название — Красные Горы. Причиной тому их цвет, уныло красноватый, несомненно, следствие оттенка местной почвы. Волтай, насколько я знаю, является самой обширной из горных цепей Гора. Кроме того, они могут считаться самыми высокими и самыми труднопроходимыми. Тем не менее, даже в Волтае имеются деревни, разбросанные тут и там, обычно населённые пастухами, занимающимися разведением одомашненных верров. Как правило, хотя и не всегда, они располагаются в предгорьях. Лично мне известно только об одном городе, словно гнездо одинокого тарна, спрятанном в горах Волтая. Это Трев — город бандитов и разбойников.

Горы красивы, но своей, грозной красотой, от которой становится не по себе. В них за каждым камнем может скрываться ларл или слин, а в лесах более низких ярусов обитают дикие тарски. Как уже было отмечено, чем выше, тем беднее живность, и на более высоких уровнях, можно встретить разве что диких верров, да крошечных снежных уртов.

Солнце стояло высоко. Его свет, отражавшийся от снега, лежавшего на далёких пиках, резал глаза.

Разумеется, мне не хотелось покидать дорогу, терять из виду акведук. Мне было страшно, очень страшно. Но если бы я знала об этом мире больше, я боялась бы даже приближаться к Волтаю. И конечно, многие гореане именно так и делали. Даже Джейн и Ева, будучи, как и я сама, необученными и неграмотными варварками, знали достаточно, чтобы бояться Волтая. Не случайно ведь их двойными цепями приковали к рабскому столбу, едва приведя в лагере около Венны. Как неслучайно и то, что Астринакса ждала неудача в найме дополнительных возниц и охранников для нашего немногочисленного каравана.

Мне казалось, что мы уже достаточно углубились в Волтай, и мысль о том, что придётся идти дальше, пугала до дрожи в коленях.

Возможно, некоторые из вас предположат, что при таких обстоятельствах, настолько пугающих и неопределённых, у меня должны были возникнуть мысли о побеге, но это не так. Я предпочитала оставаться рядом с фургонами. Точно так же думали Джейн и Ева. Не думаю, что это было связано с тем, что с фургонами мы просто чувствовали себя в большей безопасности, хотя это, конечно, было верно. Конечно, никому из нас не хотелось попасть в зубы диких животных. Даже сбор хвороста был достаточно пугающим испытанием. Кроме того, мы, конечно, понимали, что у гореанской рабской девки не было ни малейшего шанса на удачный побег. Клеймо, ошейник, отличительная одежда рабыни, местные культурные особенности — всё против неё, и лучшее, на что беглянка может надеяться, если её, связанную по рукам и ногам, не вернут прежнему владельцу, это попасть в более суровую и тяжкую неволю. Мужчинам нравится владеть нами, и видеть на нас свои ошейники. А ведь за попытку побега могут подрезать подколенные сухожилия, скормить слинам или бросить в заросли кустов-пиявок. Разумеется, всё это нам было прекрасно известно. Также, по непонятным мне самой причинам, я хотела оставаться поблизости от этого мужлана, которого я так ненавидела, от Десмонда из Харфакса, который так ужасно со мной обращался, держал меня в таком презрении, так оскорбительно относился ко мне. Возможно, мои губы были созданы для того, чтобы быть прижатыми к коже его плети? Не могло ли быть так, что мои запястья принадлежали его рабским наручникам? Не могло ли быть так, что он был моим истинным владельцем? Но помимо всего выше сказанного, и даже, я думаю, скорее, в первую очередь, была и более глубокая причина того, что мы не убежали бы ни в коем случае, и причина эта была довольно проста. К этому моменту мы уже лучше чем когда-либо осознали, чем мы стали, да и были. Мы теперь окончательно поняли, каждой клеточкой наших тел, глубиной наших животов и сердец, что мы больше не были теми культурными конструктами, которые называют свободными женщинами. Теперь мы были чем-то другим, совершенно отличающимся, чем-то более естественным, более древним, более биологическим. Мы теперь были имуществом и собственностью, Мы теперь были рабынями. Следствием этого понимания становится радикальное преобразование женщины. Она больше не то же самое, чем была прежде. Она не мыслит для себя иной жизни. Мы не помышляли о побеге. Мы не могли убежать. Мы принадлежали.

Внезапно у меня перехватило дыхание, и я, пригнувшись, отступила назад, наполовину скрывшись под днищем фургона.

— Ты что, уже закончила со сбруей? — осведомился Десмонд из Харфакса, неожиданно появившийся из-за повозки, настолько неожиданно, что я не осознала его присутствия, пока он не заговорил.

— Почти, — пролепетала я и поспешила выбраться из-под фургона и вернуться на циновку, где немедленно опустилась на колени, что и неудивительно, ведь я была в присутствии свободного человека.

— Ну и кто тебе дал разрешение оставить работу? — поинтересовался он.

— Никто, Господин, — ответила я.

— Тогда почему Ты прекратила работу, не закончив её? — спросил мужчина.

Мне оставалось только промолчать, понурив голову.

— Ты подслушивала, — подытожил Десмонд.

— Да, Господин, — призналась я. — Простите меня, Господин.

— Любопытство не подобает кейджере, — напомнил он.

Я не решалась поднять голову.

— Я вот думаю, не стоит ли привязать тебя к колесу телеги и как следует выпороть, — сказал мужчина.

— Господин может сделать со мной всё, что пожелает, — выдавила я.

— Смотри, не проговорись о том, что услышала Джейн и Еве, — предупредил он.

— Нет, Господин, — облегчённо выдохнула я.

— В их поведении не должно возникнуть никаких изменений, которые могли бы пробудить подозрения у некоторых наших товарищей.

— Я всё поняла, — поспешила заверить его я.

— Ты ничего не слышала, — сказал он. — И ни о чём не подозреваешь.

— Я поняла, — повторила я.

— Соответственно, — продолжил Десмонд, — тебе не следует избегать Трачина.

— Господин? — не поняла я.

— Трачин находит тебя интересной, как рабыню, — пояснил мужчина, — так что весьма вероятно, что он может схватить тебя, может прижать тебя, потискать, приласкать и всё такое. Ты не должна сопротивляться его поползновениям.

— Рабыня не смеет сопротивляться вниманию свободного мужчины, — вздохнула я. — Она ведь рабыня.

— Более того, Ты должна ответить на его действия, — добавил Десмонд.

— Господин?

— Не волнуйся, — успокоил меня он. — Ты всё равно будешь не в состоянии что-либо поделать с собой.

— Понимаю, — прошептала я, небезосновательно опасаясь, что в его словах была немалая доля правды, в конце концов, я была рабыней.

— Ты — аппетитная шлюха, — заметил мужчина.

— Неужели другие не могли бы найти меня интересной как рабыню? — полюбопытствовала я.

— Конечно, могли бы, — сказал он. — Многие мужчины нашли бы тебя представляющей интерес.

— Почему? — спросила я.

— Потому, что Ты представляешь рабский интерес, — пожал он плечами.

Стоя на коленях, я обеими руками вцепилась в свой ошейник, словно собиралась сорвать его со своего горла.

— Радуйся, — усмехнулся Десмонд, — далеко не каждая женщина может похвастать тем, что она рабски интересна.

— Я ненавижу вас! — процедила я.

— Сколько у тебя займёт, закончить со сбруей? — поинтересовался Десмонд.

— Я уже почти доделала, — ответила я. — Осталось на пару — тройку енов.

— Заканчивай, — кивнул мужчина, — и сразу отнеси сбрую Господину Астринаксу.

— Да, Господин, — отозвалась я.

— Не позднее чем через ан мы выступаем, — сообщил он, отвернулся и ушёл.

— Да, Господин, — пробормотала я, глядя вслед удаляющемуся мужчине.

Признаюсь, я и сама была несказанно рада тому, что я оказалась в числе тех, кто мог бы представлять рабский интерес. А что, какая-то женщина не хочет представлять интерес для мужчин? Конечно, я знала, что была таковой, ошейник на моём горле недвусмысленно указывал на это. Именно для таких женщин как я мужчины возводят сцены рабских аукционов, чтобы нас могли увидеть и купить.

Я снова склонилась над своей работой. Вскоре я поймала себя на мысли, что мурлыкаю какой-то незамысловатый мотивчик. И только позже до меня дошло, что это была мелодия песни рабыни, слышанной мною давно, ещё в доме Теналиона.

Глава 21

— Пожалуйста, — простонала я, отворачивая голову в сторону, и тут же почувствовала его жадные губы сбоку на своей шее прямо над ошейником, а затем на скуле под ухом.

Стояла полуденная жара, и мы на пару анов остановились на отдых.

Это был четвертый день с того момента, как мы вышли вслед за караваном Паузания.

Я был прижата к ободу колеса фургона. По крайней мере, он не привязал меня к нему.

— Нет! — пискнула я, почувствовав, как его рука легла на моё левое бедро. — Пожалуйста, не надо, Господин!

Мне уже случалось видеть и Джейн, и Еву, прикреплёнными к колесу, но в их случаях это было сделано для наказания. Еву поставили к колесу спиной, привязав за широко разведённые запястья и щиколотки к спицам. Она, переданная под опеку господина Лика, посмела заговорить, не спросив разрешения, притом, что постоянного разрешения говорить ей не давали. Возможно, моя подруга решила, что называется, проверить, сколько звеньев цепи было в её распоряжении, что является предприятием крайне неблагоразумным, когда имеешь дело с гореанским мужчиной. Само собой, она выяснила, что, доставшаяся ей цепь оказалась, если можно так выразиться, короче некуда. Впоследствии Ева не отходила от него практически ни на шаг. Порой ему даже приходилось шикать на неё, приказывая ей не надоедать ему своим присутствием.

— Я хочу, чтобы он выкупил меня, — чуть позже шёпотом призналась мне Ева в темноте фургона, когда Джейн уже мирно посапывала во сне. — Я думаю, что я — его рабыня.

Джейн, находившаяся на попечении Астринакса, так же как и Ева, была привязана к спицам за широко разведённые руки и ноги, но в отличие от своей подруги, голой и лицом к колесу. Её били плетью за то, что она повязала на голову узкую, скрученную полоску ткани, чтобы защитить глаза от пота и падающих волос. Такую повязку можно было принять за талмит, обычно являющийся символом первой девки, то есть девушки, отвечающей за других рабынь и, как правило, отчитывающейся непосредственно перед владельцем. Первые девки обычно назначаются, когда в группе или домашнем хозяйстве присутствует много рабынь. Они поддерживают порядок среди других девушек, распределяют работы, улаживают споры и так далее. Многие рабовладельцы, если у них имеются несколько девушек, предпочитают не загружать себя такими мелочами. Для него вполне достаточно, проинструктировать, обычно поутру, первую девку, стоящую перед ним на коленях, а уже она, в соответствии с её собственными понятиями и склонностями, предпочтениями и пожеланиями следит за исполнением полученных указаний. Есть дома, в которых численность кейджер может достигать сотни и более, и в таких случаях первая девка может быть не одна, а несколько, отвечающие каждая за свою группу рабынь, и эти старшие рабыни, в свою очередь, подчиняются, так сказать, первой девке первых девок, которая уже отчитывается перед рабовладельцем или его представителем. В описанном случае первые девки низких рангов носят талмит одного цвета, а их начальница, кейджера-сана, та с которой имеет дело хозяин или его представитель, носит повязку другого цвета. Цвета эти зависят от традиций городов, прихотей рабовладельцев и так далее. Как бы то ни было, Джейн первой девушкой не являлась, да среди нас троих таковой вообще не было, безо всякого разрешения присвоила себе право носить талмит, обычно понимаемый как символ власти. Я не сомневалась, что это было без всякой задней мысли, более того, я уверена, что и Астринакс не видел в её поступке злого умысла, тем не менее, проступок был, и его сочли поставившим под сомнение престиж талмита. Конечно, Джейн, а также нам с Евой, к нашему страданию вынужденным присутствовать при наказании, хорошо внушали значимость талмита. Такие как мы, живут в ужасе перед этим. Та, кто носит талмит, для других рабынь всё равно что госпожа, и они обращаются к ней как к госпоже. Кейджеры зачастую живут в страхе перед своей первой девкой, говорят с нею почтительно, встают перед нею на колени, проявляют прочие знаки уважения. Как это часто бывает в случаях со свободными женщинами, нам остаётся только надеяться на защиту мужчин, принявших во внимание нашу красоту и пол. Мне показалось, что у Джейн, как и у Евы, появилось лучшее понимание этого. Нет ничего сложного в том, чтобы повязать лоскут ткани на шее и использовать его, чтобы вытирать пот со лба, и кажется мужчины, по каким-то своим причинам, находят распущенные, влажные от пота волосы, упавшие на лицо кейджеры, крайне привлекательным зрелищем. Разве они не прекрасны, даже такие, вспотевшие от полуденной жары и работы?

— Пожалуйста, остановитесь, Господин, — простонала я, пытаясь отстраниться от Трачина, когда услышала треск разрываемой ткани. — Пожалуйста, не раздевайте меня, Господин, не здесь, не под фургоном.

— А где же ещё? — удивился мужчина.

— Пожалуйста, остановитесь, Господин!

— Я заплачу за твоё использование, — пробормотал он, и его слова перешли в поцелуй, на этот раз доставшийся моему обнажённому плечу.

— Ох! — перехватило у меня дыхание.

— Ага! — торжествующе выдохнул насильник.

— Пожалуйста, не надо, Господин! — взмолилась я.

— Ты же сама хочешь этого, шлюха, — констатировал он.

— Пожалуйста, отпустите меня, Господин, — простонала я.

— Ты что, хочешь посопротивляться? — уточнил мужчина.

— Я не могу, — всхлипнула я. — Я — рабыня.

— Может, Ты сомневаешься, что я смогу заставить тебя начать подмахивать от моих прикосновений? — проворчал Трачин.

— Нет, нет, — поспешила заверить его я.

Я уже хорошо знала, что любой мужчина мог сделать это со мною. Я была кейджерой. Насколько же беззащитны мы в наших ошейниках!

— Я вам не принадлежу! — сделала я ещё одну попытку.

— И кто же оспорит моё право использовать тебя? — усмехнулся он. — Может, женщина, или кузнец?

— Честь, честь! — напомнила я.

— Честь, — хмыкнул Трачин, — это для дураков.

Я чувствовала себя несчастной в его сильных руках. И я была кейджерой!

— Аллисон, — к своему облегчению услышала я знакомый голос. — Ты порвала тунику.

Я вырвалась из лап Трачина и скользнула в сторону, придерживая, насколько это было возможно, разорванную на груди тунику.

Взбешённый Трачин обернулся и оказался лицом к лицу с Десмондом из Харфакса.

— Проваливая отсюда, — прорычал Трачин, — кузнец.

У Десмонда из Харфакса оружия при себе не было, а вот у Трачина, заявлявшего, что он из Турии, имелся меч, висевший на левом бедре.

— Как по-твоему, она стоит того, чтобы потискать её? — поинтересовался Десмонд. — Я всегда думал, что стоит.

— Убирайся, — бросил Трачин.

— Не забывай, что тебе придётся иметь дело не только со мной, — предупредил Десмонд, — но ещё и с Ликом, и Астринаксом, и, не исключено, что с другими.

— Другими? — переспросил Трачин, явно встревоженный его словами.

— Думаю, да, — вполне учтиво сказал Десмонд.

Я заметила, что позади Десмонда, словно ниоткуда материализовался смуглый молчун Акезин. Впрочем, его тень падала на фургон, так что, я была уверена, что Господин Десмонд знал о его присутствии.

— И сколько же Ты хочешь за её использование? — раздражённо спросил Трачин.

Я подозревала, что он не горел желанием преждевременно завершить своё предприятие из-за такой мелочи, как рабыня, тем самым, возможно, лишиться доступа к ещё большей добыче, которая могла бы достаться более терпеливому человеку.

— Вообще-то, это дело следовало бы обсудить с Леди Биной, — спокойно ответил Десмонд, — но я думаю, что могу говорить от её имени, и что она одобрила бы мои рекомендации в данном вопросе.

— Итак? — нетерпеливо произнёс Трачин.

— Самое большее, — сказал Десмонд, — на мой взгляд, что можно было бы запросить за её использование — это бит-тарск. К сожалению, монет меньшего достоинства просто не существует. Если только бит-тарск пополам разрезать.

Я отпрянула, прижавшись спиной к шершавым, горячим доскам борта фургона, до побелевших пальцев стиснув разорванную тунику на груди.

Сказать, что я была сердита, это ничего не сказать! Я была в бешенстве!

Мне трудно описать, до какой степени я ненавидела Десмонда из Харфакса! Как могла я, прежняя Аллисон Эштон-Бейкер, стоить так мало?

Безусловно, теперь я была всего лишь кейджерой.

Бит-тарск, конечно, не является из ряда вон выходящей платой за использование, особенно если имеется в виду быстрое одноразовое использование, как, скажем, в случае монетной девки, используемой прямо на камнях улицы. Если же Вы собираетесь развлекаться с девушкой в течение вечера, это могло бы обойтись в два или три бит-тарска. Безусловно, рабыню можно арендовать и не целый день, и на два, и на три, тут цена уже будет зависеть от способностей девушки и умения её владельца и арендатора торговаться. Иногда так поступают, чтобы испытать приглянувшуюся рабыню, проверить, стоит ли она того, чтобы её покупать. Если она хочет, чтобы её купили, то приложит все силы, чтобы понравиться арендовавшему её мужчине. А если её купят, и она станет полностью принадлежащей покупателю собственностью, то ей предстоит быстро убедиться, что её бывший арендатор, а ныне её хозяин, проследит, чтобы она придерживалась таких стандартов, которые она едва осмеливалась себе представить, которые едва ли могли бы существовать, когда она была просто арендованной девкой. Впрочем, этого следует ожидать, ведь теперь она ему принадлежит. Арендная плата, кстати, часто входит к цену покупки. Очевидно, это поощряет продажи.

— Значит, бит-тарск, — кивнул Трачин.

— Это самое большее, — сказал Десмонд из Харфакса, — но для тебя цена будет золотой Тарн двойного веса.

Трачин криво улыбнулся.

— Конечно дело не в том, что я считаю её стоящей этого, — добавил Десмонд. — Я бы даже предположил, что цена её использования должна колебаться где-то между четвертью или даже восьмушкой бит-тарска, если вообще чего-то стоить. Честно говоря, мне было бы даже неудобно, взимать что-либо за использование такой рабыни, настолько низкой как она, скорее, дело в том, что сегодня я не чувствую себя склонным, иметь дело с выходцами из Турии.

— Я не из Турии, — заявил Трачин.

— Но, если мне не изменяет память, Ты утверждал, что прибыл именно оттуда, — напомнил ему Десмонд.

— Я из Телетуса, — сказал он.

— Я вижу, — хмыкнул Десмонд.

— Итак? — выжидающе уставился на него Трачин.

— Я ещё меньше расположен иметь дело с лжецами, — развёл руками Десмонд из Харфакса.

Клинок Трачина вылетел из ножен.

Я испуганно вскрикнула.

Но именно в это мгновение, откуда-то из-за фургонов, послышался крик Джейн, а затем голос Астринакса:

— Тарски, тарски!

Озадаченный Трачин обернулся.

Ещё не успел затихнуть крик Астринакса, как с той стороны фургона донёсся тяжёлый топот, быстро приближающийся со склона, яростное хрюканье и пронзительные визги.

— В фургон! — только успел рявкнуть Десмонд, как с другой стороны что-то массивное протаранило борт повозки.

Фургон сильно накренился в нашу сторону, чуть не перевернувшись и не накрыв нас. Вновь по ушам ударил злобный, пронзительный визг, и из-под днища выскочила огромная, лохматая, горбатая четвероногая фигура, по пути практически оторвавшая телегу от земли. К моему облегчению косматое чудовище пронеслось мимо. Фургон проскрежетал, упал на все четыре колеса и выправился. Перед моими глазами мелькнули красноватые зрачки, казавшиеся крошечными на огромной голове, блеснули четырех кривых, белых клыка, два сверху и два снизу, подобные скрещенным ножам, торчавшим с каждой стороны широкой, блестевшей от влаги челюсти.

Трачин метнулся налево, а Акезин, отскочив к первому фургону, схватился обеими руками за борт, подпрыгнул и перевалился внутрь.

— В фургон! — снова проорал Десмонд.

Пыль мгновенно заволокла всё вокруг. Я закашлялась. Стало трудно что-либо разглядеть. Заревел распряжённый тарларион.

Господин Десмонд схватил меня за правое плечо и правую лодыжку, и буквально забросил в фургон. Всё произошло в одно мгновение, вот я стояла на земле, парализованная страхом, и вот я уже под тентом, на четвереньках над центральным стержнем. Через мгновение рядом со мной упал Десмонд.

Фургон снова тряхнуло, да так, что я еле устояла на четвереньках. В него опять врезался кто-то тяжёлый.

Снаружи донёсся крик Евы, вжавшейся в борт первого фургона.

Фургоны делили бегущее стадо тарсков, словно скалы, делят реку на отдельные потоки.

Это были первые волтайские тарски, которых мне случилось увидеть. Они походили на небольших босков, правда были короче и более приземистыми. Некоторые, возможно, в холке были мне по плечо. Фургон снова вздрогнул от удара массивной туши, опасно накренился, но, сопровождаемый моим испуганным воплем, рухнул на прежнее место. Потом последовал новый удар, наполовину развернувший повозку. Внутрь ворвалось облако пыли. С оглушительным треском лопнуло дерево. Это одна из оглобель фургона была переломлена пополам.

Десмонд из Харфакса приподнял тент и выглянул наружу.

Кое-что мне удалось разглядеть из-под его руки.

Внезапно в поле моего зрения попала новая фигура, мчащаяся вниз по склону, виляя вежду скалами. Я невольно вжала голову в плечи, когда двуногий тарларион, на спине которого восседал наездник в яркой шапке и длинной пикой в руке, буквально перед самым фургоном подпрыгнул вверх и приземлился с другой стороны.

— Охотники, — прокомментировал Десмонд.

Он был совсем рядом со мной. И я сама хотела быть рядом с ним.

Следом за первым по склону спустились ещё четыре всадника, лихо управлявших своими ящерами.

Один из тарсков, могучий секач, прервал свой бег, фыркнул, повернулся к охотникам и угрожающе опустил голову вниз. Зверя тут же окружили, и в его спину вонзилась пика. Я видела, как кровь брызнула из его горба и побежала по запылённой шкуре. Подранок с визгом ярости бросился на ближайшего к нему охотника. Тарларион, челюсти которого не были связаны, в последний момент успел отскочить в сторону, так что клыки тарска промелькнули в каких-то дюймах от его голени. Зато всадник вылетел из седла и покатился по земле. Промахнувшийся тарск развернулся с явным намерением атаковать снова, но тарларион, очевидно обученный, своим телом прикрыл спешенного всадника. Ящер опустил голову почти до земли, и из его распахнутых челюстей вылетело зловещее шипение. Раненому животному не дали шанса повторить атаку. Он так и не добрался ни до тарлариона, ни до всадника. В его тело вонзились ещё три пики, буквально пригвоздив его к месту. Пришедший в себя после падения всадник бросился к зверю, запрыгнул на него сзади и, вцепившись в длинную гриву его горба, воткнул кинжал ему в бок. Пики имели гладкие наконечники, так что охотникам не составило труда выдернуть их из тела умирающего животного. Спешенный всадник, не теряя времени, запрыгнул в седло и, сделав вместе со своими товарищами круг вокруг фургона, поднимая пыль, поскакали вслед за первым охотником и бегущими тарсками. Смертельно раненый зверь ещё некоторое время, истекая кровью, дёргался на земле. Кровь толчками вытекала изо рта, по-видимому, сердце ещё билось. Кривые клыки стали красными. Скоро агония кончилась, и тело неподвижно вытянулось около фургона.

— Тарски, как правило, не собираются в группы и не бегают подобным образом, — покачал головой Десмонд.

— Господин? — не поняла я, к чему он клонит.

— Их гнали, — пояснил он. — Наши друзья, охотники, намекают, чтобы нам лучше прекратить наше путешествие.

— Я надеюсь, что с нами всё будет хорошо, — пробормотала я.

— Будем надеяться на это, — проворчал мужчина.

— Даже с Трачином и Акезином? — уточнила я.

— Конечно, — кивнул Десмонд. — Они нам ещё могут пригодиться.

— Мне страшно, — призналась я.

— В этот раз нас спасли фургоны, — сказал он, — но в другой раз кому-то может не повезти, если они окажутся вдали от повозок.

— Спасибо за то, что спасли меня от Трачина, — поблагодарила я.

— Мне кажется, я говорил тебе быть с ним поласковее, — проворчал Десмонд.

Мне оставалось только промолчать.

— Некоторые мужчины, — продолжил он, — перестают следить за языком, когда держат рабыню в своих руках.

— Я ненавижу вас, — отпрянула от него я.

— Но при этом Ты хотела, чтобы тебя спасли, не так ли? — уточнил мужчина.

— Конечно! — ответила я.

— Отпусти свою тунику, точнее то, что от неё осталось, шлюха, — приказал он.

— Да, Господин.

— Я видел тебя в его руках, — сказал Десмонд. — Я видел, что Ты была готова. Я слышал твой тихий, просительный крик. Ещё пара инов усилий с его стороны, и Ты растаяла бы перед ним, скуля и умоляя, как шлюха из пага-таверны.

— А я ничего не могу с этим поделать, Господин, — развела я руками. — Может Вы не заметили, что на мне рабский ошейник?

— Остерегайся, — предупредил он.

— И это всё ещё тот же самый ошейник, — напомнила я.

— Ошейник не делает рабыню рабыней, — пожал он плечами. — Он просто идентифицирует её таковой.

— Да, Господин, — не стала спорить я, и после недолгого молчания окликнула его: — Господин.

— Что? — сказал он.

— Я не могу не отметить, — сказала я, — что, фактически, Вы вмешались в происходящее. Что, фактически, Вы встали между ним мною.

— Верно, — не стал отрицать Десмонд.

— Возможно, — предположила я, — Господин не желает видеть меня в руках Трачина.

— Я подумал, что было бы забавно посмотреть на разочарованного Трачина, — проворчал он.

— Возможно, есть и другая причина, — не отставала я.

— И что же это может быть за причина? — поинтересовался он.

— Возможно, Господин может сам догадаться.

— Ну и?

— Помниться, Вы спрашивали Господина Трачина, стою ли я того, чтобы держать меня в руках, и, если мне не изменяет память, Вы сказали, что всегда думали, что стою.

— Конечно, — признал Господин Десмонд. — Если бы это было не так, на тебя никогда бы не надели ошейник.

— Я думаю, что Господин находит меня интересной, как рабыню, — заявила я.

— Да, нахожу, — не стал отрицать он, — хотя это не мешает мне считать тебя совершенно никчёмной и ничего не стоящей.

— Я здесь, — сказала я, — на расстоянии вытянутой руки, одетая как рабыня, если это можно назвать одеждой. Неужели господину не хочется взять меня в свои руки?

— Возможно.

— Я не могу сопротивляться, — прошептала я, медленно придвигаясь ещё ближе к нему. — Ведь я — рабыня.

Но мужчина грубо оттолкнул меня назад, прочь от себя.

— Господин! — опешила я.

— Ты мне не принадлежишь, — объяснил он.

— Какое это имеет значение? — спросила я.

— Ты действительно никчёмна, — презрительно бросил Десмонд, — только Ты не просто никчёмна, как никчёмной является любая рабыня, бестолковая принадлежащая девка, кусок рабского мяса в ошейнике, простое домашнее животное, твоя никчёмность выходит далеко на рамки этого.

— Я не понимаю, — пролепетала я, ошарашенная его напором.

— Астринакс был прав, говоря о тебе, — усмехнулся Десмонд, — он раскусил тебя ещё в Аре.

— Господин?

— Честь, — сказал он.

— Разве честь не для дураков? — спросила я.

— Среди мужчин хватает таких дураков, — пожал он плечами.

— Возможно Господин один из них! — прошептала я.

— Я очень на это надеюсь, — заявил Десмонд.

— Но в Аре Вы меня поцеловали, — напомнила я. — Более того, Вы даже заставили меня ответить на ваш поцелуй, ответить как рабыня!

— Причём Ты тогда не только мне не принадлежала, но даже не была на моём попечении, — усмехнулся мужчина.

— А я хочу принадлежать вам! — воскликнула я. — Что Вы делаете?

— Собираюсь заковать тебя, — буркнул он. — Думаю, охотники вернутся, чтобы устроить вечеринку с жареным тарском. Позже Ты вместе с другими девками понадобишься, чтобы готовить и прислуживать за ужином.

— Неужели Вы не можете понять, Господин? — всхлипнула я. — Я, правда, хочу принадлежать вам. Я хотела это с самого начала, даже с того самого момента, как увидела вас на Суловом Рынке! Я хочу быть у ваших ног. Я хочу быть вашей, беспомощно вашей, быть такой, какой Вы захотите меня видеть. Я хочу носить ваш ошейник, чувствовать удар вашей плети, если вам доставит удовольствие бить меня ею! Избейте меня, если Вы желаете, но я хочу быть вашей! Я прошу вас купить меня!

— Только рабыня может просить, чтобы её купили, — заявил Десмонд.

— А я и есть рабыня, и я хочу быть вашей! Пожалуйста, Господин, купите меня! Купите меня!

Два щелчка, и на моих щиколотках сомкнулись браслеты кандалов, цепь которых проходила под центральным стержнем. А потом он ушёл, оставив меня одну. В первые мгновения я принялась дергать и тянуть ноги из кандалов, но добилась лишь того, что натёрла лодыжки. Затем, заплакав от боли и обиды, прекратила это бесполезное и опасное занятие. Опасное, потому что рабыне не позволено уменьшать свою ценность, даже таким, казалось бы незначительным образом. Мне оставалось только надеяться, что я не буду наказана.

Глава 22

— Вы должны простить нас, — сказал Клеомен, лидер охотников, обращаясь к Астринаксу. — Мы понятия не имели, что ваши фургоны окажутся на пути нашей загонной охоты.

— Ничего страшного, — отмахнулся Астринакс, под чьей туникой, кстати сказать, на правом бедре, была спрятана перевязанная рана, оставленная клыком одного из, в беспорядке бегущих мимо фургонов, тарсков.

Конечно, охотники казались обеспокоенными, и даже раскаивающимися. Они не стали разбивать свой собственный лагерь, а притащили на веревках туши двух убитых тарсков к нашим фургонам. Также они оказали помощь с ремонтом оглобли фургона.

Жир тарска каплями падал в огонь, шипел и вспыхивал. Мы с Евой крутили вертел, на который была насажена туша.

Джейн носила бурдюк с пагой, торопясь к тому из мужчин, которые её подзывал.

Как же далеко занесло нас от нашего прежнего мира, от эксклюзивного колледжа, от изысканного престижного женского сообщества. Мне подумалось, что парни, знавшие нас прежде, вряд ли были бы рассержены, если бы увидели нас такими, в ошейниках, босых и полуголых. Я думаю, что они были бы даже рады видеть нас такими, особенно, если бы им дали понять, что ошейники были на нас по-настоящему. Но разве мужчины не хотят видеть нас именно такими? Но если это так, то почему они не держали нас такими? Уверена, у них было достаточно власти, чтобы сделать это. Как бы то ни было, на Горе с нами именно так и поступили, здесь мужчины делают всё, что им понравится, поступают сообразно своим желаниям, по крайней мере, с таким как мы.

Фургоны были хорошо освещены светом костра, тени на их бортах исполняли загадочный танец. Со стороны могло показаться, что компания старых знакомых выбралась на пикник, и приятно проводит вечер в невинном веселье. Мужчины чинно сидели со скрещенными ногами, а для Леди Бины соорудили некое подобие стула, сплетённое из веток. Будь она гореанкой по рождению, она, скорее всего, степенно стояла бы на коленях, тем способом, который принят среди свободных женщин, а в данной ситуации, здесь, в таком месте, несомненно, на какой-нибудь циновке или одеяле. Она непринуждённо болтала с мужчинами, причём её вуаль была надета крайне небрежно. Лорд Грендель, в то время, когда они проживали в Аре, неоднократно пенял ей за её безответственное отношение к вуали, но Леди Бина, как и многие свободные женщины, считала, что имеет право поступать так, как ей понравится. Они, в конце концов, свободны. Порой казалось, Лорд Грендель относился к ней с почти частнособственническим вниманием. Если бы он не был животным, по определению неспособным к таким эмоциям, то можно было бы предположить, что он любил её. Она периодически немного приподнимала вуаль, чтобы пригубить из кубка. Это могло бы выглядеть скромно, если бы не взгляд её голубых глаз, сверкавших поверх ткани. Некоторые женщины из низких каст пьют прямо через вуаль, отчего на ткани напротив рта появляются разноцветные разводы. Лично мне это казалось вульгарным и некультурным. Впрочем, моё мнение никого здесь не интересовало, да и мне самой не было никакого смысла беспокоиться о таких вещах, поскольку мы должны ходить с раздетым лицом, как животные, коими мы и являемся. Один из наиболее смущающих и шокирующих моментов, которые могут произойти со свободной женщиной, состоит в том, что с неё могут сорвать вуаль, выставив её лицо на всеобщее обозрение, открыв его пристальным взглядам окружающих. Работорговцы и завоеватели, зачастую, прежде чем лишить свободную женщину вуали, связывают ей руки за спиной. Насколько беспомощной она чувствует себя тогда, будучи неспособна как-то помешать раздеванию своего лица. Бывает и так, что похитителей не радует то, что они видят, когда вуаль сорвана. Известны случаи, когда некоторых женщин оставляли раздетыми, со связанными сзади руками и привязанной к шее табличкой с надписью вроде «Никчёмный товар», «В неволе отказано», «Недостойна ошейника» или что-то в этом духе. Когда она, отвергнутая и оскорблённая, снова вернётся к своим одеждам и статусу, горе любым девушкам, которые могли бы оказаться в её собственности. Леди Бина, как нетрудно догадаться, пила не пагу, а ка-ла-на, причём делала она это с заученной деликатностью. Полагаю, что в тот момент её заботил не столько вкус напитка, сколько создаваемый ею образ гореанской свободной женщины. Леди Бина была прилежной ученицей, и со всем рвением стремилась усвоить то, что она принимала за культурные правила приличия. Само собой, во время пребывания в Аре она была предельно внимательно к наставлениям Леди Делии, компаньонки Эпикрата. Она, кстати, пила то, что вам известно под названием «лёгкое ка-ла-на». В большинстве гореанских домов, как мне удалось узнать, проявив любопытство и толику настойчивости, имеется сосуд для смешивания, в котором более крепкое или «тяжёлое» ка-ла-на разбавляют водой, в пропорциях зависящих от традиций дома, ситуации, пожеланий гостей и так далее. Фактически неразбавленное, «тяжёлое ка-ла-на» подают за ужином, если предполагается, что он должен завершиться оргией. Обычно это имеет место только на частных вечеринках разгулявшихся мужчин, беззаботных, шумных товарищей, безрассудных гуляк, склонных устраивать пирушки того вида, которые сложно себе представить без девушек-флейтисток, рабынь-танцовщиц и прочих увеселений. Иногда такие вечеринки выплёскиваются на улицы, что приводит к нарушению спокойствия, беспорядкам и актам вандализма.

По мере того, как мясо пропекалось, Лик своим обоюдоострым ножом, отрезал от туши куски и, подцепив кончиком ножа, укладывал на деревянные блюда, которые с Евой разносили пирующим. Встав на колени, и низко склонив голову, мы протягивали угощение мужчинам.

Я приложила максимум усилий, чтобы добраться и обслужить Десмонда из Харфакса первой. Думаю, что у меня неплохо получилось встать перед ним на колени, по крайней мере, я постаралась, чтобы это выглядело изящно, подобающе и покорно. Мои поза и выражение лица, всё моё поведение было соответствующим и выражало рабскую покорность. Конечно, он не мог видеть того, что было внутри меня, того, что я была покорна не только внешне, но и внутренне. Я была покорна в своём сердце. Я сама хотела быть покорной. Многие женщины моего прежнего мира облили бы меня за это презрением, порицали бы меня. Возможно, они даже потребовали бы меня наказать за то, что я была той, кем была, за то, что я не разделяла их взгляды и ценности. За несоблюдение их, продиктованных мне правил, они потребовали бы для меня самых ужасных социальных и экономических санкций, потребовали бы заставить меня подражать им, несмотря на очевидную нищету их жизни, на все их страдания и одиночество. Как бы то ни было, я сочла такие вещи пустыми. Скорее я стремилась быть покорённой. Я хотела быть завоёванной и принадлежащей. Я сама хотела, чтобы мне не было оставлено никакого иного выбора, кроме как повиноваться со всем возможным совершенством. Я хотела подвергаться наказанию. Я хотела подчиняться, я хотела владельца.

Десмонд из Харфакса взял блюдо из моих рук.

Разумеется, я не ожидала слов благодарности. О том, что рабынь не благодарят, а узнала практически сразу после того, как пришла в себя на Горе. Это она должна благодарить. А если она не будет служить кротко и хорошо, её могут наказать. На самом деле, рабыня, если услышит слова благодарности, скорее всего, испугается. Это отличается от того, к чему она привыкла. Для неё это непостижимо. Что это может означать? Не означает ли это, что её хозяин, возможно, вследствие рассеянности, больше не воспринимает её как рабыню, или не думают о ней как о своей рабыне? Не собирается ли он продать её? Что если он уже её продал?

Пусть и не ожидая слов благодарности, я всё же подняла на него взгляд, надеясь найти некоторое подтверждение того, что он заметил моё существование, поймать изменение выражения его лица, намёк на улыбку, или хотя бы хмурый взгляд, раздражённый жест, предполагающий, что он был недоволен мною, моим поведением в фургоне, указание на то, что внутри него могли бушевать потребности, что он хотел бы почувствовать меня в своих руках, причём как ту, кем я была, как рабыню.

Но я не увидела ничего.

Он просто забрал у меня блюдо. Точно так же, как если бы оно было подано ему любой другой рабыней! Словно он даже не знал ту, кто ему это принесла!

Каким же он был животным! Я снова почувствовала, как меня накрывает волна ненависти к нему. В фургоне я открылась ему, показала себя той, кем в действительности была, умоляющей рабыней, а он отверг меня!

Я была уверена, что он находил меня интересной как рабыню, находил меня рабски интересной. Тому было тысячи свидетельств, тут и там, время от времени, явных и тонких.

У меня не было сомнений, он хотел эту рабыню. Думаю, что он загорался от одного взгляда на неё.

Но тогда почему он не схватил меня, не бросил меня к своим ногам, не указал на свои сапоги, не заставил меня лечь перед ним на живот и покрыть их поцелуями, чего я, как покорённая рабыня, сама жаждала до дрожи?

Почему он не сделал этого?

Честь. Какое нелепое оправдание!

Чем была честь?

Есть кровь и сталь, есть золото и желание рабовладельцев, и есть мягкая плоть беспомощных рабынь, женщин, на которых надели ошейники! Где во всём этом было место для чести?

Что вообще такое честь?

— Честно говоря, друг Астринакс, — сказал Клеомен, возглавлявший охотников, — я не уверен, что для вас будет благоразумно продолжать углубляться далее в Волтай.

Клеомен, вполне ожидаемо, полагал, что именно Астринакс являлся лидером нашей экспедиции. Например, внешне Леди Бина подчинялась ему. Вряд ли он мог знать о том, что могло бы скрываться в ночной тьме, где-то вне света костра.

— Нам остаётся только поблагодарить вас, — отозвался Астринакс, — за ваше беспокойство.

— Сегодня, — продолжил Клеомен, — вам повезло, но Волтай полон опасностей. Здесь на каждом шагу можно встретить диких зверей, многие из которых далеко не безобидны. И не только это. Лавины, внезапные разливы рек, камнепады и сели, завалы деревьев. Дороги здесь в любой момент могут исчезнуть смытые паводком или засыпанные камнями. Я уже не говорю о возможности повстречать шайку разбойников, скрывающихся в дикой местности от гвардейцев из дюжины городов.

— Пожалуй, Ты прав, — кивнул Астринакс, — и нам стоит подумать о возвращении.

Я заметила, как озабоченно блеснули глаза Трачина. Если мы действительно собирались повернуть назад, то его шайке, прятавшейся где-то в горах, больше не было никакого смысла тянуть с нападением.

Неужели всё его предприятие оказалось бессмысленной шуткой, бесполезной авантюрой, без шансов добраться до спрятанных сокровищ, до золотой жилы, скрытой где-то в этих горах?

— Что вам понадобилось в Волтае? — поинтересовался Клеомен.

— Таковы наши инструкции, — не вдаваясь в подробности, ответил Астринакс.

— И от кого же они получены? — не отставал Клеомен.

— Как насчёт, сыграть в карты? — влез в их разговор Десмонд из Харфакса.

— Нет, — буркнул Клеомен, — я не интересуюсь азартными играми.

Признаюсь, я была напугана угрозой, прозвучавшей в его голосе.

— Да ладно, Клеомен, — усмехнулся один из его товарищей, — мы же знаем, что Ты играешь в карты.

— Бывает, время от времени, — не стал отрицать Клеомен, — но сейчас не тот случай.

Вскоре после этого Леди Бина, возможно сомлевшая от выпитого ка-ла-на, покинула компанию мужчин.

Когда я, обслуживая сидевших мужчин, проходила мимо Трачина, тот внезапно схватил меня за лодыжку, да так, что нечего было даже думать о том, чтобы вырваться.

— Хо, благородный Десмонд, — крикнул Трачин, — как по-твоему, насколько хорошо смотрелся бы на этой лодыжке красивый анклет?

— У неё аккуратные лодыжки, — спокойно отозвался Десмонд. — Они созданы для кандалов.

— Ну а Ты, кейджера, разве тебе не хотелось бы, — обратился ко мне Трачин, — носить красивый анклет? Это могло бы стать предметом зависти всех твоих сестёр по рабству.

Я уже знала о том, что такие вещи как анклеты, браслеты, талмиты и прочие украшения, очень ценятся среди кейджер.

— Я буду носить то, что пожелают господа, — ответила я, и он выпустил мою лодыжку из своего захвата.

Я поспешила максимально удалиться от Трачина, а он повернулся к Джейн и крикнул:

— Пагу мне!

— Да, Господин, — откликнулась девушка, спеша к нему.

Мужчины продолжали разговаривать. Они обсуждали многие вещи, представляющие интерес для мужчин, например методы охоты, лучшее время и место для этого. Также они затронули политику могущественного Ара, обсудили таверны Венны, скачки, породы тарларионов, кайил, а также рабынь, которыми они когда-то владели или пользовались и многое другое.

Во время их беседы я, Джейн и Ева стояли на коленях позади, достаточно близко, чтобы нас было легко подозвать, но достаточно далеко, чтобы не отвлекать мужчин от их занятия.

Весь вечер я, когда меня вызывали, старалась с одной стороны попасться на глаза Господину Десмонду, с другой стороны держаться подальше от Господина Трачина.

Чем дольше продолжались посиделки, тем чаще я ловила взгляды то одного, то другого охотника, направленные в нашу сторону. Причём после того как удалилась Леди Бина, их частота заметно возросла.

— Как у ваших девок с умением танцевать? — спросил Клеомен.

Я была в шоке. Я никогда не думал о том, что мне придётся танцевать, и уж, конечно, не так, как могла бы танцевать женщина перед гореанскими мужчинами. Мне даже стало интересно, каково бы это могло быть, получить приказ танцевать перед такими мужчинами, причём танцевать как рабыня?

— Увы, — развёл руками Астринакс, с горестным выражением на лице. — Они ничего не умеют. Это же невежественные варварки.

— Варварки? — заинтересовался Клеомен.

— Дешёвки, — кивнул Астринакс.

— Некоторые варварки стоят больших денег, — заметил Клеомен.

— Эти достались нам задёшево, — заверил его Астринакс.

— А что насчёт их использования? — осведомился предводитель охотников.

— Они принадлежат Леди, — пояснил Астринакс, — а она, боюсь, удалилась на покой.

— Ну и ладно, — не показывая разочарования, сказал Клеомен, — в Венне таких вуло пруд пруди.

— То есть, вы возвращаетесь в Венну, — предположил Астринакс.

— Да, — подтвердил Клеомен. — Выступаем завтра рано утром, вероятно, ещё до того, как вы проснётесь.

— А что насчёт мяса? — полюбопытствовал Астринакс.

— Что-то, что поместится на сёдлах, заберём с собой, — ответил Клеомен, — остальное оставим вам. Разве что вырвем клыки. Клыки волтайских тарсков в Венне пользуются хорошим спросом.

— Выходит, вы — профессиональные охотники, — заключил Астринакс.

— Нет, — отмахнулся Клеомен, — охотимся мы для развлечения. Что может лучше пощекотать нервы, как не погоня и убийство?

— Опасное это развлечение, — покачал головой Астринакс.

— Зато, — сказал Клеомен, — оно заставляет сердце биться чаще, а кровь быстрее бежать по жилам, оно делает глаз острее, и следовательно, это лучшее из всех возможных развлечений.

— К тому же на клыки имеется хороший спрос, — добавил Трачин.

— И это тоже, благородный друг, — согласился Клеомен.

— Полагаю, в этой жизни найдётся немало и более опасных развлечений, — заметил Десмонд из Харфакса.

— Возможно, — не стал спорить Клеомен.

— Боюсь, что уже поздно, — сказал Лик, — а мы, так же как и вы, планировали не затягивать с выходом.

— Значит, вы решили продолжить своё путешествие, не так ли? — уточнил Клеомен.

— Думаю, да, — ответил Астринакс.

— Тогда нам остаётся только пожелать вам удачи, — вздохнул Клеомен.

— Мы желаем вам того же, — кивнул Астринакс.

— Есть у нас, — сказал Клеомен, — редкий ликёр из Турии, который мы сохранили специально для такой ночи, чтобы отпраздновать успешное окончание охоты.

— Значит, именно для этой ночи? — переспросил Десмонд из Харфакса.

— Почему нет? — пожал плечами Клеомен.

— А что за ликёр? — полюбопытствовал Трачин.

— Фальнус, — ответил Клеомен.

— Ай-и-и! — воскликнул Трачин.

— Вам знаком этот ликёр? — поинтересовался Клеомен.

— Ну я же из Турии, — заявил Трачин.

— Насколько я понимаю, — усмехнулся Господин Десмонд, — этот ликёр известен даже в Телетусе.

— В Аре его цена начинается от золотого тарска, — сообщил Трачин.

По знаку Клеомена один из его товарищей оставил костёр и направился к их рюкзакам, сложенным поблизости. Вскоре он снова появился в круге света, держа в руке небольшую флягу, обвязанную золотистым шнуром и запечатанную сургучом.

Печать тут же была сломана, и Клеомен вручил флягу Астринаксу.

— Это ваша победа, ваше празднование удачной охоты, — сказал Господин Десмонд. — Вы должны пить первыми.

— Но мы у вас в гостях, а это — наш подарок вам, — заявил Клеомен. — Мы рады разделить эту редкость с вами.

— Тем не менее, — настаивал Десмонд Харфакса, не выходя за рамки приличий.

— Хорошо, как скажешь, — пожал плечами Клеомен и отпил из фляги.

— Дайте-ка её мне, — попросил Трачин, протягивая руку, в которую тут же вложили флягу.

— Только всё не выпей, — предупредил Астринакс.

Потом фляга пошла по кругу, переходя из рук в руки мужчин, как охотников, так и членов нашей группы.

— Ого! — не удержался от восхищённого восклицания Астринакс.

— Это же дом Фальнуса, — напомнил ему Клеомен. — Налётчики Народов Фургонов иногда нападают на Турианские караваны именно ради этого. Ну и, конечно, ради турианских женщин, чтобы нарядить их в чатку, курлу и кальмак, а заодно и проколоть нос.

Из сказанного им я понял разве что про прокалывание носа. Остальное, я заключила, имело отношение к предметам одежды, в котором могли бы ходить рабыни.

— Превосходно, — похвалил Лик.

— Довольно неплох, — сдержанно прокомментировал Десмонд из Харфакса.

Даже молчаливый Акезин, едва ли произнёсший за весь вечер больше пары слов, выглядел довольным.

— И вы, — сказал Клеомен, вставая, и немного покачиваясь, — Вы трое смазливых кейджер, а ну прижали руки к бёдрам, запрокинули головы и открыли рты!

— Господин! — воскликнули мы с благодарностью.

Насколько нам повезло, какой чести решил удостоить нас щедрый господин! Несомненно, даже многие из свободных людей никогда не пробовали турианского ликёра, уже не говоря о таком как Фальнус.

— Ну всё, достаточно, — усмехнулся Клеомен.

— Спасибо, Господин! — выдохнули мы.

Это было похоже на сладкий жидкий огонь, обжёгший язык и прокатившийся по гортани, приправленный цветущими травами, с тонкими нотками тоспита и лармы.

Потом произошёл обычный обмен любезностями, было сказано много тёплых слов, и охотники ушли в свой лагерь, где были привязаны их тарларионы.

— На эту ночь я закую тебя в кандалы, — сообщил мне Десмонд из Харфакса.

Я попыталась прижаться к нему, но он отстранил меня, отвернулся и бросил:

— Следуй за мной.

Я сделала шаг и споткнулась, чуть не упав.

— Что с тобой? — спросил мужчина, обернувшись.

— Ничего, — ответила я. — Что-то мне нехорошо.

Вдруг Десмонда повело в сторону, и он прислонился к борту фургона. Затем он ударил кулаком по доскам и крикнул:

— Астринакс! Лик! Трачин, Акезин!

Но ему так никто и не ответил.

Десмонд схватился за борт фургона, изо всех сил пытаясь держаться вертикально.

— Дураки, глупцы, идиоты! — простонал он.

Я упала на колени, а потом и на четвереньки, и помотала головой. Земля подо мной качалась, предметы перед глазами расплывались. Последнее, что я запомнила, это как я заваливаюсь на бок.

Глава 23

Было трудно что-либо разглядеть сквозь пелену дождя. Мешок, который я тащила на себе, промок насквозь и стал ещё тяжелее, чем был изначально. Вода, сбегавшая по склону горы, наполовину размыла тропу под нашими ногами. Небо снова было почернело, предвещая очередную бурю, укрыться от которой в этих горах было просто негде. Дождь не прекращался уже третий день. Все мы, и мужчины, и рабыни, несли тяжести. Налегке шла только Леди Бина. Всё же она была свободной женщиной. Что потяжелее несли мужчины, то, что полегче досталось нам с Джейн и Евой. Я уже забыла, когда моя туника была сухой. Грязь толстым слоем покрывала наши ноги по самые бёдра. Из трёх фургонов, оставленных позади, мы забрали всё, что мы могли унести на себе. В третьем фургоне имелось кое-какое оружие, несколько копий, два меча, арбалет с дюжиной болтов. Ни один из наших мужчин, насколько я поняла, не владел крестьянским луком, большим и опасным оружием, непревзойдённым по скорострельности, дальности стрельбы и убойной силе. Если бы Трачин действительно был из Крестьян, как предполагал цвет его одежды, он бы владел таким оружием, и ни в коем случае не вышел бы в поход без него. Крестьянских мальчишек с самого детства обучают пользоваться луком. Они тренируются днями напролёт. Более того, пока они не станут достаточно сильны, чтобы натянуть большой лук, они даже не считаются мужчинами, подходящими для того, чтобы вступить в отношения со свободными женщинами.

Наше оружие, конечно, несли мужчины. Для рабыни простое прикосновение к оружию может означать смертный приговор.

— Ай! — вскрикнула я, оступившись и теряя равновесие, но Десмонд из Харфакса быстро повернулся и, подхватив меня за правую руку, удержал от падения.

— Смотри куда ставишь ногу, неуклюжая шлюха, — буркнул он и отвернулся, продолжив пробираться сквозь дождь и грязь.

— Я не шлюха, Господин, — обиженно отозвалась я ему вслед.

— Самая что ни на есть, — бросил он.

— Да, Господин, — выдавила я из себя.

— И даже ниже, и ещё хуже, — поправился он, — Ты — рабыня!

— Да, Господин, — вздохнула я в страдании.

Я боялась, что стала причиной его недовольства. Ах, если бы я только могла быть свободной женщиной, достойной Десмонда из Харфакса!

Однако сделав несколько шагов вперёд, он бросил на меня хитрый взгляд через плечо и, усмехнувшись, заявил:

— Но мне нравятся шлюхи!

— Так ведь я — одна из них! — крикнула я ему, наполовину скрытому за пеленой дождя.

— И мне это известно, — заверил меня он.

— И рабыня! — добавила я.

— А они являются наихудшими и самыми наилучшими из шлюх, — подытожил Десмонд.

— А разве для вас не было бы лучше, если бы я была свободной женщиной? — поинтересовалась я у маячившей впереди фигуры.

— Конечно, нет, — ответил он, — свободные женщины непередаваемо скучны.

— Это почему же? — полюбопытствовала я.

— Их нельзя купить, — объяснил мужчина.

— Я несвободна! — не скрывая своего счастья, крикнула я.

— Вот именно, — согласился он. — Ты — рабыня, и должна быть таковой.

— Я знаю, Господин, — заверила его я. — Я знала это в течение многих лет, задолго до того, как на меня надели ошейник.

— И это правильно, — кивнул Десмонд.

— А можно мне идти поближе к Господину? — спросила я.

— Нет, — не разрешил он, — тропа слишком узкая.

Рабыня, как правило, держится слева и немного позади господина. Тут многое зависит от предпочтений владельца, местности, обстановки на дороге и так далее.

— А если бы я принадлежала вам, Вы бы водили меня на своём поводке? — смеясь, поинтересовалась я.

— Обязательно, — заявил он, — и, возможно, даже голой.

— Публично? — уточнила я.

— Если бы мне этого захотелось, — ответил Десмонд.

— Да, Господин.

В Аре, и даже в Венне, мне случалось видеть, как ту или иную девушку вели на поводке, некоторых даже голыми. В большинстве случаев их руки были связаны и скованны за спиной. Мужчины — животные, и иногда им нравится похвастать своей собственностью. Насколько гордыми выглядели некоторые из тех девушек, особенно когда проходили перед свободными женщинами. Конечно, некоторым из тех девушек, даже будучи одетыми в скромные туники, лучше было бы не встречаться с кем-нибудь из тех женщин позднее, когда их господина не будет поблизости. Рабыню могли бы поставить на колени и хорошенько отходить хлыстом. Иногда здесь наказывают за то, что ты желанна и красива.

Мне даже стало интересно, а достойна ли я такого наказания

В ликёр Фальнус, теперь в этом не было никаких сомнений, было подмешано снотворное. Наши мужчины решили попробовать его во многом из-за того, что фляга бы опечатана, и что ещё более важно, из-за той свободы, с которой сами охотники приложились к его обжигающему содержимому. Теперь казалось очевидным, что печать была сломана заранее, а потом, после того как в ликёр подмешали зелье, её восстановили, по крайней мере, она выглядела как неповреждённая. Вероятно, охотники подготовились к этому вечеру, либо в течение долгого времени развивая иммунитет к препарату, либо, что более вероятно, приняв некое противоядие незадолго до прибытия в наш лагерь. Как бы то ни было, но той ночью мы лишились своих тарларионов.

— Нам лучше вернуться, — заявил мрачный Трачин. — Тарларионов нет. Волтай полон опасностей. Мы не сможем взять с собой продовольствия на неопределенный срок. Нам стоит повернуть назад и попытаться выйти к Акведукской дороге. Даже в этом случае нет никакой гарантии, что мы не будем голодать.

— Где-то впереди фургоны Паузания, — сказал Десмонд из Харфакса. — Они должны иметь какое-то место назначения, какая-нибудь деревня или форт. Думаю, что нам будет правильнее продолжить наш путь.

— Пешком? — уточнил Лик.

— Да, — подтвердил Десмонд из Харфакса.

— Каково будет ваше решение, благородный Астринакс? — осведомилась Леди Бина.

— Мы продолжаем путь, — ответил тот.

— Хорошо, — кивнула она.

Казалось, он нисколько не сомневался в правильности этого решения. Он, кстати, по-прежнему нёс ночное дежурство.

Внезапно, сквозь дождь откуда-то сверху до нас долетел отдалённый грохот.

Я заметила испуганного горного урта, прошмыгнувшего прямо перед моими ногами. Этот был серым, выше в горах у уртов пятнистая шкурка, а если забраться ещё выше, то можно встретить совсем белых зверьков.

Десмонд Харфакса, который возглавлял нашу колонну, замер на месте и поднял руку.

— Всем стоять, замрите! — прокричал он.

Напрягая зрения, я смотрела вверх, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь серый занавес дождя.

По склону мимо нас прокатился и исчез внизу одинокий камень.

— Назад, назад! — вдруг заорал Десмонд из Харфакса, и мы, дружно повернувшись, спотыкаясь, скользя и едва не падая, побежали назад, карабкаясь вверх по тропе.

— Стойте! — скомандовал Десмонд.

Мы остановились и обернулись.

Его рука была снова поднята.

Парой мгновений спустя местность прямо перед нами превратилась широкий, шагов пятьдесят, и глубокий, не меньше пятнадцати футов, грязевой поток. Мимо нас с грохотом, сначала медленно, потом всё быстрее, а затем снова замедлившись, проплывали камни. Сель накрыла долину, раскинувшуюся ниже по склону, возможно, в четверти пасанга от того места где мы стояли.

Тропа, и так трудно проходимая, исчезла совсем.

— Нам придётся обогнуть этот распадок, — крикнул Десмонд из Харфакса, стирая капли дождя со своих глаз и пытаясь перекричать грохот камней.

— Ну всё, с меня хватит, — прокричал Трачин. — Я возвращаюсь.

— Всего хорошего! — крикнул ему Десмонд.

— Что? — не расслышал его Трачин.

— Желаю тебе всего хорошего, — повторил Десмонд из Харфакса.

Трачин сложил рупором ладони у рта и закричал:

— Мы все должны возвращаться!

— Подходите поближе, — позвал всех Десмонд.

Начал задувать холодный ветер.

Свободные люди столпились на небольшом пятачке. Тропа в этом месте расширялась. С одной стороны эта площадка ограничивалась крутыми скалами, а с другой резко обрывалась вниз. Мы с Джейн и Евой, дрожа от холода в наших промокших до нитки туниках, и с не менее промокшими мешками с поклажей, привязанными к нашим спинам, стояли в сторонке. Как животные мы должны были ждать решения свободных людей. Это им было решать в какую сторону нас вести.

— Нужно переждать непогоду, — сказал Лик.

— Это — Волтай, — напомнил Трачин, — здесь буря может затянуться не на одну неделю.

— Здесь такое скорее редкость, — отмахнулся Десмонд из Харфакса. — Мы же не на побережье Тассы.

— Дождь не прекращается уже три дня и три ночи, — сказал Трачин.

— Думаю, что непогода скоро закончится, — предположил Лик. — Должна закончиться.

— Ветер усиливается, — заметил Астринакс. — Он отгонит бурю на запад.

— А я что говорю! — обрадовался Лик.

— А вы видели, какая тьма надвигается с востока? — осведомился Трачин.

— Мы пойдём вперёд, — объявил Десмонд из Харфакса. — Склон горы здесь менее крут, но подниматься всё равно надо аккуратно, чтобы не поскользнуться. Мы обойдём распадок сверху и обогнём его.

— Ты дурак, или с ума сошёл? — спросил Трачин.

— Ты свободен делать всё, что тебе кажется правильным, — пожал плечами Десмонд из Харфакса. — Ты можешь уйти, когда тебе будет угодно.

— Один? — опешил Трачин.

— Терпение, — успокоил его Акезин. — Мы проделали длинный путь. Непогода должна прекратиться. Я уверен.

— В одиночку идти опасно, — сказал Трачин.

Десмонд из Харфакса повернулся и принялся взбираться по склону горы. У меня дыхание перехватило, когда я увидела, как камень на который он наступил, выскользнул из-под его ноги.

Через мгновение мужчина повернул назад и снова присоединился к нам.

— Веревку, — потребовал он, обращаясь к Астринаксу.

— Возвращайтесь, — сердито буркнул Трачин. — Вы всё равно потеряли дорогу, по которой пошёл караван Паузания.

— Почему Ты так думаешь? — спросил Астринакс.

— Эта тропа слишком узка, фургонам здесь не пройти, — объяснил Трачин.

— Но не тогда, когда по ней шёл Паузаний, — заметил Астринакс.

— Откуда Вы знаете? — осведомился Трачин.

Астринакс промолчал и за него ответил Десмонд:

— Тропа сузилась. Оползни, дожди.

— Они же не безумцы, чтобы рисковать пытаться пройти здесь, — настаивал Трачин.

— У них были чёткие указания, — пояснил Десмонд.

— Какие? От кого? — не отставал Трачин.

— Это было сделано с помощью колоды карт, — снизошёл до ответа Десмонд.

— Нет, он точно безумен, — заявил Трачин, обращаясь к дождю.

— Один человек мог бы быть безумным, — сказал Лик. — Но маловероятно, что таковыми окажутся приблизительно два десятка мужчин при десяти фургонах.

— А как они собирались возвращаться? — поинтересовался Трачин.

— Легко, — усмехнулся Десмонд. — Скорее всего, они не собирались возвращаться домой с фургонами, а проделать обратный путь пешком. В этом случае они могут выбрать любой маршрут, в которых здесь нет недостатка. К тому же, при том количестве мужчин, что есть в их отряде, они запросто могли валить деревья, делая мосты, или расширять проходы.

— Короче, Вы потеряли их след, — заключил Трачин.

— Вовсе нет, — не согласился с ним Астринакс. — Ты что, не видел доказательств того, что они прошли не позднее сегодняшнего утра?

— Нет, — покачал головой Трачин.

— Помнишь царапину на валуне справа? — напомнил ему Астринакс. — Она была совсем свежая. Это был след от ступицы колеса, пробороздившей по камню.

— Ерунда, — отмахнулся Трачин.

Десмонд меж тем опоясал верёвкой свою талию, а затем обвязал и мою. Я посмотрела на него, но он избегал встречаться со мной взглядом. Следующим, привязанным к верёвке, стал Астринакс, за ним Леди Бина, потом Джейн, Лик и Ева. Последним, хотя и сделав это с явной неохотой, опоясался Акезин, закинувший на плечо оставшийся неиспользованным соток верёвки. Таким образом, если бы кто-то один оступился, то остальные должны были его удержать от падения. Женщины были рассредоточены между мужчинами, то есть более сильными членами каравана. Очевидно, что это было сделано с мыслью о безопасности женщин. Подобная забота показалась мне интересной, учитывая, что три из нас были рабынями. По-видимому, женщины, даже те из них, которые носят ошейники, для мужчин являются особенными. Безусловно, свободная женщина — бесценна, а у рабыни есть фактическая цена, по которой она может быть продана и куплена.

— Я ухожу, — крикнул Трачин.

Десмонд из Харфакса махнул ему на прощание и, вздохнув полной грудью, повернулся и начал подниматься вверх по склону. Я последовала за ним, вцепившись в веревку обеими руками. За мной потянулись Астринакс и все остальные. Немного погодя, когда Десмонд на мгновение остановился, по-видимому, чтобы перевести дыхание, я, поставив правую ногу выше левой, стабилизировав себя на склоне, обернулась и бросила взгляд назад. Я потрясла головой, чтобы откинуть волосы, и провела по лицу тыльной стороной правой руки, пытаясь стереть капли дождя с глаз. Было трудно что-либо разглядеть из-за завесы дождя и теней скал, но я поняла, что у нас был новый замыкающий. За Акезином поднимался Трачин, и моток веревки теперь был переброшен через его плечо. Итак, Трачин снова был с нами. Он не ушёл, как обещал. Из-за его спины торчало копьё, привязанное поверх его рюкзака. Это было одно из двух копий, которые у нас имелись. Второе копьё тем же способом нёс Лик. Копьё это лучшее оружие против нападающего ларла, или, я предполагаю, кюра.

Глава 24

— Трачин, дружище, — позвал Десмонд из Харфакса.

Трачин, который, пройдя немного вперёд, спрятался за поворотом тропы, резко обернулся и чуть не выронил зеркало, которое держал в руке.

Дождь, шедший в течение ещё двух дней, наконец-то прекратился. Небо очистилось от туч, и погода наладилась.

— На твоём месте я прекратил бы передавать сигналы, — сказал Десмонд из Харфакса. — Ты только подвергнешь опасности своих товарищей.

— Я всего лишь заметил вспышки на противоположенном склоне, — попытался оправдаться Трачин. — Я не знаю, что они означают, но подумал, что их могли подавать те, кого вы ищете. Вот и решил ответить.

— Да ладно, — усмехнулся Десмонд. — Эти сигналы преследуют нас уже давно, как минимум, начиная с шестисотого пасангового камня Акведукской дороги. Твоя шайка идёт за нами попятам от самой Венны.

— Понятия не имею, о чём Ты говоришь, — процедил Трачин.

— А если я скажу, что твоя шайка состоит из девяти человек? — поинтересовался Десмонд.

Правая рука Трачина дёрнулась к эфесу меча, висевшего у его левого бедра.

— Как видишь, у меня хороший осведомитель, — насмешливо сказал Десмонд.

— Шпион! — сердито воскликнул Трачин.

— Вовсе нет, — отмахнулся Десмонд, — по крайней мере, не в том смысле, который Ты вкладываешь в слово шпион.

— Как давно Ты знаешь? — спросил Трачин.

— Уже в течение многих дней, — ответил Десмонд.

— Акезин! — позвал Трачин, и его товарищ, словно материализовавшись из тени, появился рядом с ним. — Нас раскрыли.

— Почему Ты именно сейчас подал сигнал своим людям? — полюбопытствовал Десмонд.

— Ты безоружен, чтобы задавать мне такие вопросы, Кузнец, — заметил Трачин.

— Кажется, Ты прав, — развёл руками Десмонд.

— Мы ждали достаточно долго, — сказал Трачин. — Мы слишком далеко забрались в Волтай. Возвращение будет трудным и опасным. Я уже не вижу никакого логичного окончания вашего путешествия. Не исключено, что вы и не собирались здесь с кем-то встречаться. Возможно так же и то, что вы заодно с караваном Паузания, и впереди вас ждёт некий форт или укрепление, а если так, то за нам придётся иметь дело со значительно превосходящим нас численно противником. Стоит ли нам в подобной ситуации продолжать надеяться добраться до некого тайника или золотой жилы? Да и существует ли он? Возможно, вы безумцы. Откуда нам знать? В любом случае мы ждали достаточно долго.

— Ты совершил ошибку, послав сигнал своим людям, — невозмутимо сказал Десмонд.

— У нас на этот счёт иное мнение, — хмыкнул Трачин.

— Пришёл ли ответ на твой сигнал? — осведомился Десмонд.

— А Ты сам посмотри! — предложил Трачин, указывая на горы.

— Вижу, — кивнул Десмонд. — К сожалению.

Я тоже успела рассмотреть пару бликов, мелькнувших там, а затем всё стало как прежде.

— У нас нет к вам какой-то неприязни, — сказал Трачин. — Мы оставим вам ваши жизни. Мы просто заберём кое-что из вашего имущества, монеты, продовольствие, оружие и женщин.

— Леди Бина — свободна, — напомнил Десмонд.

— После того, как мы заклеймим её и наденем ошейник, она перестанет быть таковой, — усмехнулся Трачин, — и её можно будет спокойно продать в Венне.

— И Ты оставил бы нас здесь, без еды, без оружия, беззащитными перед ларлами и слинами? — уточнил Десмонд.

— Ты же понимаешь, — пожал плечами Трачин, — что это не в наших интересах, позволять вам вернуться в Венну.

— Могу я узнать смысл твоего недавнего сигнала? — спросил Десмонд.

— Ну я же тебе сказал, — усмехнулся Трачин. — Мы ждали уже достаточно долго. Наши парни теряют терпение. Это ясно из их сигналов. Они хотят действовать. Это же не мужчины из Алой Касты. Понятия о дисциплине у них крайне скудные.

— Не стоит давать им сигнал о том, чтобы начинать действовать, — посоветовал Десмонд.

— Это уже сделано, — развёл руками Трачин.

— Тогда мне остаётся только пожалеть, — вздохнул Десмонд.

— Они будут здесь не позднее чем через пару анов, — сообщил Трачин.

— Лик может представлять опасность, — предупредил Акезин.

— Не думаю, что он решится нападать на нас обоих сразу, — отмахнулся Трачин.

— Он и не будет, — заверил его Десмонд. — У меня был разговор с ним на этот счёт пару дней назад.

— Сомневаюсь, что он согласится сдать оружие, — заметил Трачин.

— Он и не ожидает, что его кто-то будет разоружать, — хмыкнул Десмонд.

— Не понял, — озадаченно уставился на него Трачин.

— Давайте-ка отдадим должное обеду, — внезапно предложил Десмонд. — А после этого мы попытаемся установить судьбу вашей шайки.

— Чего? — окончательно растерялся Трачин.

Позже я сильно пожалела, что сопровождала мужчин в их походе на тот склон горы. Правда, особого выбора у меня не было. Ни у меня, ни у Джейн, ни у Евы. Нас просто связали одной верёвкой, и повели с собой. Господин Десмонд решил, что это будет разумной предосторожностью, учитывая то, что мы могли бы там найти. Не исключено, что нас от увиденного могла охватить паника, отчего мы могли броситься наутёк и свернуть себе шею, оступившись на склоне.

Когда мы перевалили через гребень и добрались до небольшой ровной площадки, с признаками временного лагеря, вроде пепла потухшего костра, я быстро отвела взгляд. Не думаю, что Джейн или Ева были обрадованы открывшимся нам зрелищем. Лицо ошеломлённого увиденным Трачина стало белым. Побледнел даже смуглый Акезин. Мужчины обследовали тела, точнее части тел девяти человек. Что интересно, Леди Бина присоединилась к ним. Казалось, что её, если увиденное и обеспокоило, то гораздо меньше, чем нас троих. Похоже, что ей подобные достопримечательности могли быть знакомы по её прежнему миру. Насколько я поняла, там произошли революция и гражданская война, так что таких инцидентов она могла насмотреться предостаточно.

— Это сделал не Грендель, — заключила Леди Бина.

— Грендель? — переспросил Лик.

— Мой телохранитель, — пояснила она, — прибывший вместе со мной из далёких мест.

— Кюр, — добавил Астринакс.

— Частично, — поправила его Леди Бина.

— Мой осведомитель, — объяснил Астринакс.

— Кто такой этот кюр? — спросил Трачин.

— Представитель более высокоразвитой формы жизни, — ответила ему Леди Бина, — по сравнению с которым мы — слишком слабые, безоружные животные.

— Не думаю, что соглашусь с последним утверждением, — проворчал Десмонд.

— Нет, — покачала головой женщина, — это не дело рук Гренделя.

— Вы уверены, Леди? — уточнил Астринакс.

— Здесь было девять мужчин, — сказала она, обведя площадку взглядом, — против одного Гренделя, причём, сейчас день. Ночью, в темноте, он запросто мог бы убить всех девятерых. Но маловероятно, что у него получилось бы справиться с ними при свете дня. Уверена, некоторые успели бы вооружиться, и сумели бы победить одного, хоть и сильного, но единственного противника, или, хотя бы закричать, разбежаться и спастись, возможно, чтобы быть выслеженными позже.

— Но он ведь тоже был не один, — напомнил Астринакс.

— Другой остался бы позади и не вмешивался, — отмахнулась женщина. — Здесь он был бы бесполезен.

Её ремарка, несомненно, касалась слепого кюра. Астринакс, я предположила, да возможно и Десмонд тоже, не знали, что другой кюр был слепым. Десмонд из Харфакса видел его только раз, в темноте на рынке Цестия.

— Это — работа ларла, — заявил начавший приходить в себя Трачин, — или скорее целого прайда ларлов.

— Ларлов, которые не съели свою добычу? — язвительно поинтересовался Десмонд.

— Это могли быть только ларлы, — настаивал Трачин, — очевидно, что головы, руки, части ног откушены.

— Ларл убивает по-другому, — заметил Лик. — Обычно он нападает со спины и перекусывает шею сзади, а если он вынужден атаковать в лоб, то старается вцепиться зубами в плечо и задними лапами выпотрошить жертве живот.

— Кюры тоже могут поступать подобным образом, — сообщила Леди Бина.

— Всё же, мне кажется, что это должен был быть тот, кого Вы называете своим телохранителем, — сказал Астринакс.

— Вы, мой дорогой Астринакс, — сказала Леди Бина, — немного невнимательны, несомненно, это результат ваших ночных бдений. Осматриваясь здесь, Вы упустили из виду кое-какие нюансы. Обратите внимание на то, что на некоторых телах имеются проникающие раны, нанесённые острым длинным предметом. Ни у ларлов, ни у кюров ничего такого нет. Кроме того, на другом краю лагеря и кое-где в других местах, если присмотритесь, Вы найдёте следы.

Десмонд и Лик сместились к краю площадки и уставились под ноги.

— Тарларион! — воскликнул Десмонд.

— Тарларионы здесь не водятся, — запротестовал Астринакс.

— А Вы проницательны, Леди Бина, — сказал Десмонд, не скрывая восхищения, и я внезапно почувствовала, что ревную к Леди Бине.

— Здесь всё дело в незашоренном взгляде, — пожала плечами женщина. — Определив, что это не могло быть делом рук Гренделя, моего телохранителя, я просто посмотрела дальше.

— Двуногие тарларионы, охотничьи тарларионы, — проговорил Лик, — и пики.

— Думаю, что теперь всё более или менее ясно, — сказал Десмонд из Харфакса. — Судя по следам, положению тел и их состоянию, это была типичная замыкающая атака. Пикинёры появились оттуда, а разбойники, поняв, что ничего хорошего им не светит, повернулись и побежали туда, где и попали в челюсти поджидавших их тарларионов.

— Никакой Ты не Кузнец, — буркнул Трачин.

— Тебе и твоему товарищу, Акезину, — сказал Астринакс, — теперь предстоит решить, что Вы будете делать.

Трачин и Акезин отступили на несколько шагов и обнажили оружие.

Астринакс и Лик тоже не замедлили выпустить своих стальных птиц из их гнёзд.

— Шансы больше не в вашу пользу, — спокойно заметил Десмонд.

— Из вас опасность представляет только Лик, — прорычал Трачин. — Но нас двое.

— Но Астринакс вполне может отвлечь на себя, задержать и даже атаковать одного из вас, — сказал Десмонд, — а тем временем Лик проверит удачливость другого в тёмной игре клинков.

— Я бы на твоём месте не полагался на удачу в такой игре, — хмыкнул Лик, смерив Трачина взглядом.

— Мы собирались оставить вам ваши жизни, — напомнил Трачин.

— Да, чтобы мы погибли в Волтае, — усмехнулся Десмонд.

— Отдайте нам свои монеты и половину продуктов, — потребовал Трачин.

— Сомневаюсь, что Ты сам веришь, что Лик согласится опустить свой меч, — заметил Десмонд.

— И женщин, — добавил Трачин.

— Ну так возьми их, если сможешь, — предложил Лик нетерпеливо.

Я отлично знала, что как женщин, нас могли забрать. Мои руки рефлекторно вцепились в верёвку на моей шее, которая связывала меня с Джейн и Евой.

— Мой меч хочет пить, — заявил Лик.

— Мой дорогой Лик, — обратился к нему Десмонд, — будет лучше, если он утолит свою жажду в другое время и из некого другого фонтана. Есть у меня подозрение, что нам может понадобиться каждый клинок, который есть в нашем распоряжении.

— Советую прислушаться к Десмонду из Харфакса, — посоветовала Леди Бина.

— С чего бы это мне прислушиваться к тому, кто не вооружен? — осведомился Трачин.

— А Ты посмотри вокруг, — предложила Леди Бина. — Эти тела, насколько я понимаю, всё, что осталось от твоей шайки. И вполне возможно, что численность их противников не уменьшилась. Те кто устроил эту бойню, походя вырезав девять неслабых мужчин, с той же непринужденностью и, вполне возможно, с минимальными потерями для себя, смогут сделать то же самое, скажем, пятью мужчинами. Так что, мне кажется, что было бы разумно относиться к ним как к врагам, по крайней мере, пока у нас не будет другой информации.

Трачин вернул свой клинок в ножны. Через мгновение то же самое сделал Акезин. Затем, бросив взгляд на Десмонда из Харфакса, также поступил и Лик.

Глава 25

— Хо, — воскликнул Трачин, указывая вперёд, — поправьте меня, если это не утёс Клейния?

Тропа, петлявшая по склонам, то спускавшаяся в распадки, то поднимавшаяся на взлобки, наконец, вывела нас на гребень хребта. Отсюда открывался вид на несколько пасангов вокруг.

— Мне доводилось слышать рассказы о нём, но каждый описывал его по-своему, — сказал Астринакс, присоединяясь к Трачину, в голове колонны.

Вскоре к ним присоединились и остальные, в том числе Леди Бина и рабыни.

— Чем ещё это может быть, как не Утёсом Клейния? — поинтересовался Трачин.

— А Ты что думаешь по этому поводу? — спросил Астринакс, обращаясь к Десмонду из Харфакса.

— Всё возможно, — пожал тот плечами. — Я не знаю Волтай.

— Я не вижу в округе более высокой горы, — заметил Лик.

Гора, как бы она ни называлась, была очень красива. Снег, покрывавший её склоны, сверкал так ослепительно, что было больно смотреть на него. Месяц Ен-Вар только начался, так что внизу, где снег стаял, склоны были тёмными, а ближе к вершине, как на многих горах Волтая, снежные шапки искрились круглый год. Во многих местах тропа была прорезана крошечными ручьями талой воды. Такие ручьи имеют тенденцию подмывать склоны, что приводит к сходу селей. Прошло уже немало дней с того момента, как нам в самый последнее мгновение посчастливилось выскользнуть из такого грязевого потока, возможно, сошедшего именно из-за того, что талые воды одного из ледников подмыли склон горного хребта.

Утёс Клейния, как я слышала, был одной из наиболее высоких вершин Волтая. Говорят также, что очень немногие, за исключением разведчиков и охотников забирались так далеко в эти горы.

— Он похож на корабль, плывущий сквозь снега, — проговорил Трачин. — Видите, вон паруса, а вон торчит бушприт.

— А я бы сказал, что это скорее похоже на голову Тарна, — сказал Лик, — с распростёртыми позади неё крыльями.

— Не вижу ничего удивительного в том, — усмехнулся Десмонд, — что выходец из Телетуса рассмотрел в этом корабль, а человек, возможно, не понаслышке знакомый с яростным, огромным, внушающим ужас тарном, увидел здесь одного из этих гигантов.

И Трачин, и Лик промолчали, по-видимому, не найдя, что сказать.

— Ну а тебе самому, что это напоминает? — поинтересовался Астринакс, обращаясь к Десмонду их Харфакса.

— Не знаю, — пожал тот плечами. — Если бы я слышал, что его описывают как корабль, полагаю, что я рассмотрел бы в нём корабль. А если бы мне сказали, что он напоминает Волтайского Тарна, вероятно, я увидел бы в нём тарна.

— По крайней мере, более или менее ясно, — сказал Астринакс, — почему его назвали Утёсом Клейния. Скорее всего, эту величественную вершину, назвали в честь некого товарища по имени Клейний, который, возможно, первым увидел и описал её, или, по крайней мере, счёл целесообразным рассказать об этом утёсе, привлечь к нему внимание или что-то в этом роде.

— Рискну предположить, — задумчиво произнёс Десмонд из Харфакса, — что наше путешествие подходит к концу.

— С чего Ты взял? — осведомился Трачин.

— Можем ли мы считать эту гору одновременно и приметной, и имеющей необычную форму? — вместо ответа поинтересовался Десмонд.

— Конечно, — кивнул Астринакс.

— По-видимому, на Волтае найдётся немного таких гор.

— Можно сказать, что такое предположение имеет право на существование, — согласился Астринакс.

— Подозреваю, что на сотни пасангов вокруг вряд ли найдётся ещё одна гора подобного облика, — предположил Десмонд.

— Вполне возможно, — не стал спорить Астринакс.

— И Волтай по большей части — местность чрезвычайно дикая, практически неисследованная и непроходимая, — добавил Десмонд.

— Верно, — признал Астринакс.

— Как по-твоему, Паузания можно назвать опытным навигатором, человеком, который может прочитать карту, проложить курс, определить положение и направление по звёздам? — спросил Десмонд.

— Я бы так не сказал, — ответил Астринакс.

— Следовательно, данные ему инструкции должны быть относительно просты, — подытожил Десмонд. — Не сложнее ряда расстояний, направлений и цели, или некого маркера, такого, пропустить который было бы трудно.

— Ну да, не заметить Утёс Клейния было бы трудно, — хмыкнул Астринакс.

— Точно, — кивнул Десмонд из Харфакса.

— Если Ты прав, — сказал Астринакс, — то недалёк тот день, когда мы сможем вернуться в Ар.

— Откуда Ты знаешь? — спросил Десмонд.

— От своего осведомителя, — не стал скрывать Астринакс. — Наше путешествие было миссией чести или милосердия. Нашей целью было вернуть потерянное животное к его товарищам. Как только мы это сделаем, наша работа будет завершена.

— У меня здесь есть свои интересы, — заявил Десмонд Харфакса.

— Зато у меня их нет, — буркнул Астринакс.

— У меня тоже здесь есть кое-какие интересы, — сообщила Леди Бина.

— Не понял, — вскинулся Астринакс.

— Это имеет отношение к политике и власти, — сказала женщина.

— Вы меня ни о чём таком не предупреждали, — возмутился Астринакс.

— Не стоит всех подряд посвящать во все свои планы, — пожала плечами Леди Бина.

— Мой осведомитель тоже ничего мне рассказывал, — добавил Астринакс.

— Ваш осведомитель сам не слишком хорошо осведомлён, — пояснила Леди Бина.

— Разве не он является главным в нашей группе? — удивился Астринакс.

— Он будет делать то, что я пожелаю, — заявила Леди Бина.

— А есть ли впереди сокровища, Леди? — поинтересовался Трачин.

— Да, — заверила его женщина. — Несметные сокровища.

— Тогда чего ж мы тут встали? — воскликнул Трачин. — Давайте двигаться дольше.

Потом он повернулся к Десмонду из Харфакса и сказал:

— Возможно, я тебя обидел. Прости. Должен признать, что Ты не дурак.

— Я могу оказаться ещё большим дураком, чем Ты думал, — усмехнулся Десмонд из Харфакса.

— Как так? — опешил Трачин.

— Меня не интересуют сокровища, — развёл руками Десмонд.

— Тогда Ты точно дурак, — заявил Трачин. — И чем же Ты тогда интересуешься?

— Судьбой мира, — ответил Десмонд, — возможно, даже двух.

— Ты был очень полезен мне, Десмонд, — сказала Леди Бина, — я подумаю о том, чтобы передать Аллисон тебе.

— Леди? — удивился Десмонд из Харфакса.

— Рабынь ведь часто дают в подарок, не так ли? — уточнила она.

— Да, Леди, это не является чем-то из ряда вон выходящим, — подтверди Десмонд. — Из них получаются прекрасные подарки.

— Лик, — обратилась Леди Бина, — а что Ты думаешь о том, чтобы владеть Евой?

У Евы перехватило дыхание, и она подняла руки ко рту.

— Я бы сказал, что нахожу её вполне приемлемым имуществом, — улыбнулся Лик.

Ева тут же опустилась на колени и прижалась щекой к его бедру.

— Теперь Ты, мой дорогой Астринакс, — сказала Леди Бина, — мне кажется, что Джейн станет для тебя неплохим подарком. Думаю, что Ты не откажешься от неё.

— Я тоже так думаю, — ответил мужчина.

— Разумеется, Ты можешь её просто продать, — добавила Леди Бина.

— Конечно, — кивнул Астринакс.

— Сейчас не самое лучшее время, чтобы отвлекаться на рабынь, — проворчал Десмонд из Харфакса.

— Верно, — согласилась Леди Бина. — Они того не стоят.

— А что насчёт Трачина и Акезина? — поинтересовался Трачин.

— Получив приличное вознаграждение, — сказала Леди Бина, — вы сможете купить себе таких женщин сколько угодно.

— Вот это правильно, — расплылся в улыбке Трачин.

— Насколько я понял, мы должны продолжить путь, — заключил Астринакс.

— Само собой, — подтвердила Леди Бина.

— К Утёсу Клейния? — уточнил Астринакс.

— Да, — кивнула Леди Бина.

Глава 26

— Замрите. Не шевелится. Тихо, — шёпотом скомандовал Десмонд из Харфакса. — Не думаю, что она нас заметила.

С того момента, как мы впервые увидели Утёс Клейния, прошло четыре дня, и мы значительно приблизились к нему. Мужчины прикидывали, что мы могли добраться до его подножия завтра к полудню.

— Отсюда он смотрится очень даже ничего, — заметил Трачин, глядя из-под ладони. — В камисках мне они особенно нравятся.

Я тоже во все глаза смотрела на появившуюся вдалеке, спотыкающуюся, пытающуюся бежать женскую фигуру. Она часто оборачивалась и бросала назад настороженные взгляды.

— Похоже, что она ослабла, — прошептал Господин Десмонд. — Думаю, что она валится с ног то усталости и голода. Не удивлюсь, если она последний раз ела дня два или три тому назад. Вероятно, она пыталась спрятаться.

— Её нужно схватить и примерно наказать, — заявил Трачин. — Наказать так, чтобы у остальных поджилки тряслись от ужаса.

— Возможно, какое-то время её исчезновения не замечали, — предположил Астринакс.

— Но, кажется, теперь она опасается преследования, — заметил Десмонд.

— Похоже, её спугнули, — сказал Лик.

— Я тоже так думаю, — согласился с ним Астринакс.

— Если по её следу идёт слин, — прошептал Лик, — ей конец.

— Не вижу никакого слина, — проворчал Трачин.

— Есть другие, — сказала Леди Бина, вместе со всеми наблюдавшая за приближающейся спотыкающейся фигурой, казавшейся маленькой из-за разделявшего нас расстояния, — кто может идти по следу почти так же как слин.

— Она движется в этом направлении, — констатировал Лик.

— И выйдет прямо в наши руки, — усмехнулся Трачин.

— Это, — указал Господин Десмонд, обращаясь ко мне, — беглая рабыня.

— Да, Господин, — испуганно пролепетала я.

Я тогда ещё подумала, что в его утверждении можно было особенно не сомневаться. Одинокая фигура уже достаточно приблизилась, чтобы можно было разглядеть, насколько она была напуганной, практически обезумевшей от страха.

— Она — дура, — добавил он.

— Возможно, она испугана, — прошептала я.

— У рабыни нет ни единого шанса на побег, — сказал Десмонд из Харфакса. — Я надеюсь, что тебе это известно, красотка Аллисон.

— Да, Господин, — поспешила заверить его я. — Это мне известно.

— Какая же она дура, — покачал головой Десмонд из Харфакса, глядя на приближающуюся к нам жалкую фигуру.

— Возможно, её что-то напугало, — предположила я, — ужасно напугало.

— А ножки у неё неплохие, — прокомментировал Трачин. — За такие ей можно сохранить жизнь.

Рабыня, низко опустив голову бегущая прямо к нам, то и дело оборачивалась, чтобы бросить взгляд назад. Внезапно, подняв голову, девушка увидела нас и замерла как вкопанная, а потом, жалобно вскрикнув и чуть не упав, она повернулась и побежала в другую сторону.

— Тащите её сюда, — приказал Астринакс, и Трачин с Акезином бросились вслед за соблазнительной добычей.

На то чтобы настичь её и вернуться назад, им не понадобилось много времени. Уже спустя несколько мгновений мужчины вернулись с рабыней, ведя её между собой, крепко держа за руки. Она пыталась бороться, но слабо и бесполезно. Её лицо закрывали волосы, свисавшие спереди. Подведя девушку к нам вплотную, они толкнули её к Астринаксу, вынудив упасть перед ним на колени.

— Ты попалась, девка, — констатировал Астринакс, когда она осмелилась поднять голову и посмотреть на него.

Её шею окружал тёмный ошейник, вида, который мне ещё не встречался.

— Я знаю эту рабыню! — не удержалась я от восклицания.

Девушка тут же отрицательно замотала головой.

— И кто же она? — спросил Десмонд из Харфакса.

— Я — Мина, Мина! — закричала девушка.

— Так кто она такая? — повторил вопрос Десмонд.

— Мина, — ответила я.

Рабыня всхлипнула и облегчённо втянула в себя воздух.

— Откуда Ты её знаешь? — уточнил Десмонд из Харфакса.

— Нас продавали вместе, — ответила я, — на одном аукционе. Это было на рынке в районе Метеллан. Потом мы встречались в Аре около фонтана Аякса. Она — государственная рабыня.

— Государственных рабынь не одевают в камиски, — заметил Астринакс.

— И что может делать государственная рабыня здесь? — поинтересовался Десмонд.

— Говори, — бросил Трачин.

— Я была государственной рабыней в Аре, — пролепетала она. — Там каждый месяц проводят аукцион, на который выставляют отобранных государственных рабынь. Меня и ещё трёх других девушек купил Паузаний из Ара и привёл вместе со своим караваном в Волтай.

— С какой целью? — осведомился Астринакс.

— Чтобы служить, служить! — ответила Мина.

— Почему Ты в камиске? — продолжил допрос Астринакс.

— Нас в этом держат, — пожала она плечами

Самый распространённый предмет одежды рабыни — короткая туника, того или иного вида. Некоторые рабовладельцы предпочитают для своих рабынь камиск. Другие дают им и того меньше, а есть и такие, которые не дают вообще ничего.

— Ты — беглая рабыня, — обвинил её Астринакс и, не дождавшись оправданий от понурившей голову девушки, спросил: — Кто твой владелец?

И снова рабыня промолчала.

— Прочитай её ошейник, — приказал тогда Астринакс Трачину.

— Не могу, — развёл тот руками, — я не умею читать.

Тогда рядом с рабыней присел Господин Десмонд и, осмотрев её ошейник, заключил:

— Это не гореанский ошейник.

— Подними голову, девка, — потребовала Леди Бина, а затем склонилась над ней и, взглянув на ошейник, сообщила: — Здесь надпись на кюрском, но читать на нём я не могу.

— Вот видишь, — сказал мне Господин Десмонд, — мы уже почти добрались до нашей цели.

— Ваша цель — не моя, — вздохнула я.

— Как зовут твоего хозяина? — спросил Астринакс.

— Луций, — прошептала Мина.

— Луций из Венны, из Ара, откуда? — уточнил Астринакс.

— Луций из Пещеры Агамемнона, Одиннадцатого Лица Неназванного, — ответила девушка.

— Ничего не понял, — буркнул Астринакс.

— Она не может выговорить настоящее своего хозяина имя, — объяснила Леди Бина. — Она всего лишь низшая форма жизни. Её речевой аппарат не в состоянии издавать необходимые звуки. Соответственно ей сообщили имя, которое она может произнести.

— Спасите меня! — внезапно взмолилась беглянка. — Они — монстры, звери, нелюди. Они видят в темноте! Они могут убить одними зубами! Сила любого из них равняется силе сотни мужчин! Они считают нас настолько же ниже себя, насколько ниже мы считаем тарсков! Они убивают без раскаяния, и пожирают жертву их убийства! Спасите меня! Не отдавайте меня им! Продайте меня куда угодно! Только не отсылайте меня назад.

— Там — логово зверей, — заключил Астринакс.

— Не совсем так, — поправил его Десмонд. — Даже совсем не так. Я уверен, что там нечто большее, чем просто логово. По крайней мере, не простое логово или убежище для вовлечённых.

— Моих парней никто не съел, — заметил Трачин.

— Несомненно, там присутствуют и вовлечённые люди, — предположил Лик. — Иначе, зачем бы кейджер доставляли в Волтай? Конечно, для удовольствия, ублажения и обслуживания мужчин.

— Паузаний и его команда, несомненно, являются людьми, — усмехнулся Десмонд из Харфакса, — как и Клеомен с его товарищами.

— Эт точно, — хмыкнул Лик.

— И, несомненно, там хватает и других, — добавил Десмонд.

— Я предположил бы, что Ты недалёк от истины, — поддержал его Лик.

— Помнится, в фургонах Паузания было много чего, что характерно для Строителей, — сказал Десмонд.

— Я этого не знал, — пожал плечами Лик.

— Рабыня напугана, — заключил Десмонд. — Фактически, она вне себя от страха, и вряд ли может рассуждать здраво. Те звери, несомненно, обладают превосходным ночным зрением, но этим точно так же может похвастаться слин. Они не стали бы вредить людям из числа своих человеческих союзников. Сомневаюсь, что в этом случае такой союз просуществовал бы сколь-нибудь долго. Они сильны и опасны, но их силу, хотя и значительную, вряд ли стоит сравнивать с силой ста мужчин. Разве что, можно было бы говорить о силе пяти человек, максимум десятка. Возможно, первое знакомство с такими существами, стало для неё шоком. Это смутило её, ошеломило настолько, что она обезумела от страха.

— В общем, можно заключить, что они достаточно опасны, — подытожил Лик.

— Конечно, — кивнул Десмонд из Харфакса.

— Не отсылайте меня назад! — взмолилась рабыня.

— Боюсь, что здесь затевается нечто грандиозное, — пробормотал Десмонд из Харфакса.

— Возможно, в этой дикой, пустынной, полной опасностей местности, — сказал Лик, — вернувшему утраченную собственность можно было бы рассчитывать на некую благодарность, в крайнем случае, произвести хорошее впечатление.

— Нет! — всхлипнула рабыня.

— Я тоже так думаю, — поддержал его Десмонд.

— Пожалуйста, нет! — простонала Мина.

— Ты знаешь что-нибудь о колодах карт? — спросил Десмонд.

— Что? — не поняла его вопроса рабыня.

— Очевидно, ничего, — заключил он.

— Не отдавайте меня им, красивый Господин, — попросила девушка. — Я буду вам рабыней из рабынь! Я доставлю вам удовольствие тысячей способов!

— Как рабыня? — уточнил Десмонд из Харфакса.

— Да, Господин, со всей возможной покорностью! — чуть не крича, заверила его Мина.

Я заключила, что рабские огни ещё не горели в соблазнительном животике рабыни, иначе она действительно служила бы ему рьяно и покорно, но уже ради успокоения своих собственных потребностей, конечно, наряду с потребностями её хозяина.

Также я решила, что ненавижу бывшую Леди Персинну из Ара.

— А как насчёт меня? — поинтересовался Трачин.

— Да, да! — с готовностью воскликнула девушка.

— У тебя неплохие ноги, — похвалил Трачин.

— Спасибо, Господин, — поспешила та поблагодарить за комплимент.

Гореанская рабская туника оставляет немного места для полёта фантазии относительно качества ног рабыни, а уж камиск и того меньше.

— Я смею надеяться, что смогла бы прийтись по вкусу Господину, — сказала она, обращаясь к Трачину, и улыбнулась ему так, как обычно улыбается рабыня, стоящая на полке невольничьего рынка, приглянувшемуся мужчине, в надежде, что тот предложит за неё цену. Я отметила, что она, с того жаркого дня, когда нас вытянули из клетки в районе Метеллан и продали с низкого, круглого, каменного постамента, далеко продвинулась в изучении своего ошейника. Улыбнись она так Десмонду из Харфакса, и я не исключала, что прыгнула на неё и вцепилась ей в волосы. Безусловно, у меня не было сомнений, что в конечном итоге это именно я буду рыдать и просить о милосердии, причём спустя очень небольшое количество времени. Что поделать, если я уродилась миниатюрной слабой женщиной. Мне далеко до рабынь-гладиаторш, до этих крупных, уродливых существ, в которых женского только их пол. Я слышала, что некоторые из них были специально выведены для того чтобы драться на арене, избивать друг друга для развлечения мужчин и свободных женщин, делающих ставки на победу той или иной из них.

— Ты голодна, хочешь пить? — поинтересовался Десмонд из Харфакса.

— Она — беглая рабыня, — напомнил Трачин. — Её нужно не поить и кормить, а угостить плетью.

— Это мы оставим на усмотрение её владельца, — сказал Десмонд из Харфакса. — Если он сочтёт нужным, то проявит внимание к данному вопросу.

— Да, Господин, я очень голодна, очень хочу пить, — ответила Мина, рабыня, прежде бывшая Леди Персинной из Ара.

— Свяжи ей лодыжки, — велел Десмонд, обращаясь к Трачину, который, хотя и недовольно буркнул что-то себе под нос, охотно выполнил его распоряжение.

Судя по тому страху, с которым Мина уставилась на него, я заключила, что связал он её на славу. Её что, никогда не связывали как рабыню, которой она была? Или её ещё ни разу не связывал такой мужчина?

— Аллисон, Джейн, Ева, — позвал нас Десмонд. — Принесите ей еду, воду и одеяло.

Связанных лодыжек обычно вполне достаточно, чтобы обезопасить рабыню, если та находится под наблюдением. Она не может ни встать, ни побежать, а на то, чтобы развязать узлы понадобится некоторое время, в течение которого её намерения станут ясны любому из окружающих. А если рабыня настолько тупа, что злоупотребляет предоставленной ей привилегией свободных рук, её могут связать как она того заслуживает, дав ей ощутить полную рабскую беспомощность. Тогда ей придётся ползти на животе к своей миске и есть из неё как животное, в лучшем случае её могут покормить с руки, а скорее всего, не будут кормить вовсе.

Мне вспомнилось, с каким страхом она смотрела на Трачина. Её ноги были крепко связаны, и я не была уверена, что она смогла бы, даже если бы ей позволили, сама развязать эти узлы.

— Время уже позднее, — сказал Десмонд, — так что давайте разобьём лагерь и переночуем здесь.

— Насколько я понимаю, твоё решение имеет отношение к этой рабыне, — проворчал Трачин. — Ты хочешь сначала накормить и напоить её, а затем позволить ей выспаться.

— Верно, — не стал отрицать Десмонд.

— Мне кажется, Ты проявляешь излишнюю и ничем необоснованную заботу о благосостоянии рабыни, — заметил Трачин.

— Я хочу, чтобы утром она была в нормальном состоянии, — пояснил Десмонд.

— Чтобы вернуть её владельцу?

— Разумеется, — кивнул Десмонд.

После того как несколько дней назад у наших хозяев угнали тарларионов, и они были вынуждены бросить фургоны, нас больше не могли приковать к центральному стержню. Соответственно мужчины использовали небольшие деревья, к которым нас приковывали за ноги, точно так же, как рабынь приковывают на ночь к рабскому столбу. Если на месте ночёвки никакого импровизированного «столба» не находилось, то нас сковывали друг с дружкой, левую лодыжку Джейн с моей правой, а мою левую с правой щиколоткой Евы. С добавлением к нашей «цепи» новой рабыни мало что изменилось, за исключением того, что левая лодыжка Евы, прежде свободная, теперь была прикреплена к правой ноге Мины. Таким образом, мы все вместе были прикованы одна к другой. Не думаю, что хоть кому-то из нас, за исключением Мины, пришла бы в голову мысль о том, чтобы попытаться убежать. К настоящему времени мы уже хорошо знали, что были рабынями. Тем не менее, нас по-прежнему сковывали на ночь. В этом не было ничего необычного, подобное практикуется даже в крепостях и окружённых стенами городах. И хотя очевидно, что безопасность и удобство в этих вопросы играют немалую роль, но я подозреваю, что рабовладельцам просто нравится заковывать своих рабынь в цепи. Разве в таком акте не присутствует бескомпромиссное, безжалостное предъявление прав собственности, выражение, во всём его жаре и удовольствии, его абсолютной власти над рабыней? Само собой, это и рабыням хорошо напоминает об их неволе. Что интересно, точно так же как рабовладельцам, по крайней мере, многим из них, нравится приковывать своих рабынь, что вполне понятно, точно так же и многие из рабынь, а точнее подавляющее большинство, каким бы это кому-то не показалось неочевидным или даже удивительным, приветствуют свои цепи. Они благодарны за них, за ту честь, которая им оказана, за тот комплимент, который им продемонстрировали. Их нашли достойными того, чтобы приковать цепью. Они любят принадлежать своему господину, соответственно, они радуются, торжествуют и наслаждаются своими цепями, которые являются символом его права собственности на них. Есть радость доминирования, но есть не меньшая, дополняющая её радость подчинения. Они хотят подчиняться мужчине. Они не будут счастливы, не будут удовлетворены и целостны, пока не будут принадлежать. Им остаётся только надеяться, что он оставит их себе, а не продаст или подарит кому-нибудь. На цепи они знают, что их оставили. Также известным является тот факт, что цепи, как и любые другие узы в целом, вероятно из-за их связи с мужским доминированием и женской реакции на мужское доминирование, имеют тенденцию зажигать женщину сексуально. Очевидно, что рабыня является самой сексуальной из всех женщин. У ног мужчины она узнаёт о существовании новых миров желания и чувственности. Разве этой практикой, процессом приковывания цепью, владелец не говорит ей: «Ты моя», и разве она, согласная и беспомощная рабыня не отвечает ему: «Да, да, Господин, я ваша!».

Утро прошло как обычно, за исключением присутствия прибавившейся к нашей группе Мины. С меня, Джейн и Евы сняли цепи, и мы приступили к нашим утренним обязанностям. По идее Мина должна была бы помогать нам, но на её лодыжки надели кандалы с короткой, что-то около фута, цепью. Мужчины не собирались предоставлять ей ни малейшего шанса на побег.

Когда с завтраком было покончено, костёр погашен, а рюкзаки собраны, Астринакс велел Трачину, принести к нему Мину, некогда бывшую Леди Персинной из Ара, о чём, впрочем, было известно только мне и ей самой.

Трачин принёс закованную в кандалы девушку и поставил её на колени перед нашими мужчинами. Мина испуганно уставилась на Астринакса, которого, вполне естественно, приняла за старшего в нашем отряде.

Рабыня была отлично сложена, и камиск этого скрыть был не в состоянии. Она была белокурой и голубоглазой. Тёмный ошейник подчёркивал белизну ей кожи. На мой взгляд, она была настоящей красавицей. Мне вспомнилось, что на рынке в районе Метеллан за неё дали значительно больше, чем за меня. Трудно было сказать, повторится ли такая ситуация теперь. Неволя, как известно, обычно смягчает женщину и усиливает её желанность. Женщина, находящаяся в собственности, совершенно отличается от той, которая свободна. В действительности, уже просто того факта, что она — рабыни достаточно для увеличения её желанности. В неволе она максимально приближается к естественной женщине, и максимально удаляется от того продукта, который создан культурой, обществом и пропагандой, каким бы этот продукт ни был или не мог бы быть, учитывая особенности культуры и общества. Она становится более естественной как женщина, богаче, глубже, многократно глубже и реальнее, чем когда бы то ни было, Она становится более биологической и менее материалистической. В неволе она находит себя. В неволе она становится наиболее радикально женственной из женщин. Неудивительно, что свободные женщины, со всеми их соглашениями, предписаниями, ограничениями и расстройствами, так её ненавидят.

Мина смотрела на Астринакса.

— Что Вы собираетесь сделать со мной? — спросила она, глотая слёзы.

— Вернуть тебя твоему владельцу, конечно, — ответил Астринакс.

— Нет, нет! — простонала Мина.

Она попыталась подняться на ноги, но споткнулась, и снова рухнула на колени перед Астринаксом.

— Таков закон, — развёл руками Астринакс.

— Пожалуйста, не надо! — заплакала девушка.

— Мы могли оставить её себе и продать, — заметил Трачин.

— Да, да! — ухватилась она за его предложение как утопающий за соломинку.

— Нет, — отрезал Астринакс. — Она должна быть возвращена её владельцу. Это — закон.

Рабыня уронила голову и затряслась от рыданий.

— Пожалейте её! — попросила я Десмонда из Харфакса. — Они послушают вас! Скажите им! Вы же не можете вернуть её животным!

— Это может помочь в осуществлении моих планов, — пожал он плечами.

— Какой же Вы бессердечный, — возмутилась я.

— Слишком многое находится под угрозой, — объяснил Десмонд.

— Спрячьте её! — взмолилась я.

— Это не практично, — отмахнулся мужчина.

— Ну пожалуйста! — всхлипнула я.

— Она — рабыня, — как маленькому ребёнка объяснил он мне. — Она убежала. Мы должна вернуть её в дом её владельца.

— Я слышала, что сказал Господин Лик. Вернув рабыню, Вы надеетесь получить выгоду, рассчитываете на благодарность и доброе отношение!

— Конечно, — не стал отрицать Десмонд. — А Ты предпочла бы, чтобы мы подверглись немилости и вызвали неприязнь, тем самым подвергнув опасности наше предприятие?

— Какое предприятие? — этот вопрос вырвался у меня непроизвольно, и я, тут же сжавшись под хмурым взглядом свободного человека, пролепетала: — Простите меня, Господин!

— Может Ты предпочла бы, чтобы мы освободили её здесь, в горах, на смерть от голода или когтей хищников? — осведомился он.

— Свяжите пленницу, возьмите её на поводок, — приказал Астринакс. — А потом снимите с неё кандалы.

Десмонд приблизился к Мине сзади, держа наготове короткий шнур. Я видела, как Трачин медленно опустил расширенный ошейник поводка на голову рабыни, а затем затянул его на её шее. Он улыбался. Этому животному явно нравилось то, что он делал. Многие рабовладельцы любят держать своих рабынь на поводке. Конечно, это ещё яснее даёт понять вовлечённые отношения, как и то, что именно он является тем, кто держит поводок, а она той, кого ведут на поводке. Мне стало интересно, водили ли её вот так когда-нибудь в Аре. Многие мужчины, рискнула предположить я, были бы рады идти с такой рабыней на поводке. Мина смотрела прямо перед собой, избегая встречаться с ним взглядом. Вид у неё был испуганный. Мужчина дважды потянул ремешок поводка, давая ей почувствовать натяжение на кольце ошейника. У неё вырвался тихий стон. Это был еле слышный звук. Его едва можно было различить. Почти в то же самое мгновение Десмонд из Харфакса завёл её руки её за спину и плотно стянул их обрезком шнура. Я почувствовала глухое раздражение. Мне не понравилось смотреть на то, как он связывает руки другой женщины. Конечно, женщина понимает, что значит быть связанной мужчиной. Я тоже хотела почувствовать шнуры на своих запястьях, причём именно его шнуры!

Рабыня, связанная и взятая на поводок, теперь стояла, низко склонив голову.

Лик присел и снял с неё кандалы.

Я снова вспомнила, что за прежнюю Леди Персинну из Ара дали больше чем за меня. Значительно больше.

— Вы бессердечны, — сказала я Десмонду из Харфакса. — Вы связали её слишком туго!

Внезапно моя щека взорвалась болью, и я упала на землю. Ошеломлённая и напуганная я уставилась на него. Левая сторона моего лица горела.

— Мы выступаем, — объявил Астринакс.

— Идите, — сказал Десмонд из Харфакса. — Мы к вам присоединимся чуть позже.

Поднявшись на колени, я посмотрела вслед удалявшемуся вниз по тропе каравану. Только Джейн и Ева, шедшие последними, то и дел оглядывались назад, бросая на меня испуганные взгляды. Во главе колонны шагал Трачин, державший поводок прежней Леди Персинны из Ара. Я предположила, что так поступили, чтобы присутствие пойманной беглянки было заметно издалека, чтобы сразу дать понять, что её не прятали, чтобы любой мог понять, что наша группа собирается вернуть рабыню, связанную и беспомощную её законному владельцу или владельцам. Астринакс и Леди Бина также держались впереди.

Наконец, я решилась поднять взгляд на Господина Десмонда.

— Почему Ты сказала то, что сказала? — поинтересовался он.

— Я ненавижу вас, — процедила я.

— Мне трудно тебя понять, — сказал мужчина. — Возможно, всё дело в том, что Ты — варварка.

— А что насчёт Джейн и Евы? — полюбопытствовала я. — Их вам тоже трудно понять?

— Нет, — покачал он головой.

— Они тоже варварки, — напомнила я.

— Верно, — кивнул Десмонд.

— Тогда почему, — спросила я, — вам так трудно понять меня?

— Не знаю, — развёл он руками.

— Я всегда думала, что мужчине несложно понять женщину, которая носит его ошейник, — вздохнула я.

— Но на тебе не мой ошейник, — напомнил Десмонд.

— Так ли это важно? — спросила я, подняв на него полные слёз глаза.

— Ты что, ревнуешь к Мине? — уточнил он.

— Возможно, если на мне был камиск, — буркнула я, — Вы нашли бы меня более привлекательной.

— Твоя туника, — улыбнулся мужчина, — и так мало что скрывает.

— Наш караван уже далеко, — сказала я.

— За это не волнуйся, — отмахнулся Десмонд.

— Я ненавижу вас, — простонала я, — ненавижу.

Снова посмотрев на него, я поймала его задумчивый взгляд.

— Что Вы собираетесь сделать со мной? — спросила я.

— Да вот думаю, не связать ли тебя по рукам и ногам, — ответил он, — и не оставить ли здесь, на следе, для ларлов или слинов.

— Вы не можете так поступить, — сказала я. — Я вам не принадлежу! Я собственность Леди Бины!

— Я мог бы сделать это, — усмехнулся мужчина. — Но я не буду этого делать.

— Почему? — поинтересовалась я.

— Потому, — пожал он плечами, — что Ты мне не принадлежишь. Тобой владеет Леди Бина. Кроме того, Ты находишься под моей опекой.

— Да, Господин.

— Тем не менее, — сказал Десмонд, — это не помешает мне преподать тебе хороший урок. Например, с помощью моего ремня. Думаю, тебе такой урок пойдёт только на пользу.

— Надеюсь, Вы не станете этого делать, — встревожилась я.

— Помнится, Ты утверждала, что вас и Миной продавали на одних торгах, — сказал он.

— Да, Господин, в районе Метеллан, много месяцев назад.

— Довольно странно, что её выставили на торги в Метеллане, — заметил Десмонд.

— Что же в этом странного? — не поняла я.

— Она слишком красива для такого места, — пояснил он.

— А то, что меня продали там же, вам странным не кажется? — уточнила я.

— За неё дали большую цену, — угадал мужчина.

— Верно, — подтвердила я.

— Намного большую? — полюбопытствовал он.

— Да! — буркнула я.

— Кажется, теперь я начинаю понимать причину твоего беспокойства, — усмехнулся мужчина.

— Господин проницателен, — съязвила я и тут же, испуганно сжавшись, вскрикнула: — Пожалуйста, не бейте рабыню, стоящую на коленях!

Он опустил руку, и я облегчённо выдохнула. Моя щека ещё не перестала гореть от его недавней пощёчины.

— Ты расцениваешь себя настолько ниже её? — осведомился мужчина.

— Я просто, пожалев другую рабыню, — сказала я, — осмелилась привлечь внимание к вашей жестокости, вашей бессердечности. Ведь Вы связали ей руки за спиной.

— Это обычный способ связывания рабынь, — пожал он плечами. — В этом не было чрезмерной жестокости. Просто рабыню следовало сделать совершенно беспомощной. Она должна быть связанна с совершенством, чтобы сознавала себя беспомощной полностью.

— Я это понимаю, — заверила его я.

— Тело у неё, конечно, пышнее чем у тебя, — усмехнулся мужчина, — но я не вижу, что Ты в чём-то ниже её.

— О? — сердито протянула я.

— Но в целом Ты остаёшься никчёмной, — заявил он. — Ты глупа, тщеславна, мелочна, эгоистична, коварна, и, если тебе представится возможность продемонстрировать себя во всей красе, боюсь, бесчестна. У меня серьёзные предубеждения относительно твоего характера.

— Вовсе я не глупа, — возмутилась я.

— Тем не менее, — продолжил Десмонд, — твоё лицо и фигура, и что-то ещё в тебе, пока неопределимое для меня, делает тебя небезынтересной.

— Это радует, — буркнула я.

— Сними тунику, — потребовал он. — Я хочу посмотреть на тебя в одном ошейнике.

— Уверена, Господин видел меня в таком виде достаточно часто, например, в рабском фургоне, — сказала я.

— В одном ошейнике, — повторил мужчина.

— Вы хотите, чтобы я разделась здесь, на открытом месте? — осведомилась я.

— Живо, — рявкнул Десмонд.

Я выскользнула из своей туники и, выпрямив тело, язвительно поинтересовалась:

— Господин доволен? Нет! Пожалуйста, нет!

В следующий момент, получив звонкую оплеуху, я согнулась главой до земли, после чего, получив ещё два пинка, закричала:

— Я надеюсь, что Господин доволен.

— Тебе следовало бы получше надеяться на то, что я буду доволен, — прорычал он.

— Да, Господин, — всхлипнула я. — Да, Господин!

— Вот мы сейчас и посмотрим, — хмыкнул Десмонд.

— Господин?

— Покажи себя, — потребовал он.

— Пожалуйста, нет, Господин! — простонала я.

— Начинай, — скомандовал он. — Крутись, извивайся, позируй! Покажи свои конечности! Принимай разные позы. Покажите то, что у тебя есть, рабыня! Может быть, кто-то купит тебя. Может быть, Ты сможешь избежать порки. Возможно, тебя не бросят на съедение слинам!

Пыль на тропе, рассеянная и истоптанная, стала влажной от моих пота и слёз.

— Больше! — потребовал мужчина. — Активнее, трогательнее, смелее, яростнее, отчаяннее, больше дикости!

— Да, Господин, — с трудом проговорила я.

— И вот так, — прокомментировал он, — рабыня выступает перед ненавидящим её, и ненавидим ею хозяином, отчаянно надеясь, что её сочтут приемлемой.

— У меня нет к вам ненависти, Господин! — выкрикнула я.

Это было сделано непроизвольно. Это был крик моего измученного, изломанного тела.

— Достаточно, — сердито бросил Десмонд.

Я подползла к нему на животе и, заливаясь слезами, прижала губы к его ботинкам, целуя их снова и снова.

— Я не ненавижу вас, Господин, — прорыдала я. — Я люблю вас!

— Твои волосы отрастают, — заметил он.

— Я люблю вас, — повторяла я в промежутках между поцелуями. — Я люблю вас!

— Какова может быть ценность любви никчёмной рабыни? — проворчал мужчина.

— Никакой ценности, Господин, — всхлипнула я, вставая на четвереньки, но не осмеливаясь поднять голову и повстречаться с ним взглядом.

— Одевайся, — велел Десмонд. — И поднимай свой мешок. Нам ещё остальных догонять.

Вскоре я уже была в тунике и стояла на тропе. Наши товарищи должны были уже прошагать не меньше пасанга. Десмонд поправил мешок на моей спине.

— Я, правда, люблю вас, Господин, — прошептала я ему. — Я думаю, что люблю вас с того самого мгновения, как увидела на Суловом Рынке в Аре, когда я стояла полураздетая, со связанными за спиной запястьями, а Вы, на тот момент незнакомец, приказали мне встать перед вами на колени.

— Я в курсе, — кивнул он.

— Я смотрела на вас и боялась, что Вы могли быть моим господином, и, боюсь, я желала, чтобы это было так.

— Я знаю, — снова кивнул мужчина.

— И возможно, — прошептала я, — когда Вы смотрели на меня, стоящую перед вами на коленях рабыню, то Вы задавались вопросом, как я могла бы выглядеть, голая и прикованная к вашему рабскому кольцу.

— В этом нет ничего удивительного, — проворчал он. — Такой вопрос задаёт себе практически любой мужчина, глядя на любую женщину, хоть рабыню, хоть свободную.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Кстати, — усмехнулся Десмонд, — учитывая то, как Ты в тот момент выглядела, мне не потребовалось большого полёта воображения.

— А моё выступление вам понравилось? — не удержалась я от вопроса.

— Понравилось, — ответил он.

— Вы заставили меня хорошо выступить, — сказала я.

— Это входило в мои намерения, — признал Десмонд.

— Вы оскорбили меня, — добавила я.

— Но Ты наслаждалась этим, — заметил мужчина.

— Ох? — вздохнула я.

— А разве найдётся такая женщина, которой не нравится показывать себя, голой, как рабыня и шлюха, которой она является? — поинтересовался Десмонд.

— Я очень надеюсь на то, — призналась я, — что Леди Бина подарит меня вам, или согласится продать меня вам.

— Тебе не стоит интересоваться такими вещами, — предупредил меня он.

— Но такие мысли проходят в голову любой рабыне, — вздохнула я. — Хотим мы этого или нет.

— В данный момента у нас хватает других, более важных вопросов, — сказал мужчина.

— Пожалуйста, проявите ко мне интерес, — попросила я.

— Несмотря на то, что Ты всего лишь рабыня? — усмехнулся он.

— Даже, несмотря на это!

— У нас нет времени на ерунду, — буркнул Десмонд, — нам следует поспешить, чтобы догнать наших товарищей.

— Господин!

— Рабыня не имеет значения.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

— Рабыни не заслуживают любви, — бросил он. — Они — не больше чем животные. Для них — плеть, узы, ошейник, служить, принадлежать, работать и доставлять удовольствие, в любое время, любым способом, часто и безоговорочно.

— Да, Господин.

— Для чего ещё, как по-твоему, на женщин надевают ошейники?

— Да, Господин.

— Уверен, Ты изучила это в работорговом доме, — добавил мужчина.

— Да, Господин, — подтвердила я.

— Как тебя звали, когда Ты была свободной? — спросил Десмонд.

— Аллисон Эштон-Бейкер, — ответила я.

— Хорошо, — хмыкнул он, — понимает ли прежняя Аллисон Эштон-Бейкер всё это?

— Да, — вздохнула я, — Господин.

— Следуй за мной, — приказал он.

— Да, Господин, — откликнулась я, и поспешила занять место рядом с ним, немного позади и слева.

Мы направились по тропе вслед за нашей группой, ушедшей далеко вперёд. Впрочем, у меня не было особых сомнений в том, что мы, свободный мужчина и одна рабыня, вскоре, возможно, в течение ана, сможем догнать своих товарищей. На Леди Бине были одежды сокрытия, пусть и менее приличные, чем те, которые считались надлежащими в Аре, а Мина, наша пленница, шла на поводке и со связанными сзади руками. Такие детали обычно снижают скорость каравана. Кроме того люди, по-видимому, не спешили, поскольку их путь пролегал в незнакомой местности, да ещё и неподалёку от Утеса Клейния, устремлённого в небо и угрожающе нависающего над нашими головами.

— Я красива, не правда ли? — спросила я Господина Десмонда.

— Да, — буркнул тот, — а ещё тщеславна и всё, что с этим связано.

— И теперь за меня могли бы предложить хорошую цену? — поинтересовалась я.

— Да забудь Ты, наконец, о Мине, — отмахнулся мужчина.

— Ну, Господин! — просительно протянула я.

— Я бы предположил, что да, — снизошёл он до ответа, даже не оглядываясь назад на меня.

— Больше чем за Мину? — не отставала я.

— Не будь наивной, — усмехнулся Десмонд.

— А господин мог бы предложить цену за меня? — полюбопытствовала я.

— Многие мужчины могли бы это сделать, — сказал он, — особенно те, кто не знает твоего настоящего характера.

— Моего настоящего характера? — переспросила я.

— Твою мелочность, и прочие весьма непривлекательные черты, — пояснил мужчина.

— Мой живот хочет вас, — призналась я.

— А рабские огни там горят? — поинтересовался Десмонд

— Нет ещё, — ответила я. — По крайней мере, я так не думаю.

— Зажечь их будет достаточно несложно, — сообщил мне он.

— Ну так зажгите их! — предложила я.

— Нет, — отрезал Десмонд.

— Но Вы же уже делали со мной такое, в Аре у Шести Мостов, — напомнила я, — своим поцелуем, своими прикосновениями.

— Приятно делать такое с рабыней, — заявил он, — доводить её до беспомощной отзывчивости, желает она того или нет.

— Я желаю этого, Господин, — тут же откликнулась я.

— Даже мелочная рабыня, — сказал он, — ценность которой ниже некуда, может уйти за хорошие деньги, если она дёргается, извивается, задыхается, стонет и хорошо подмахивает.

— Аллисон просит о прикосновении Господина! — попросила я.

— Ты мне не принадлежишь, а всего лишь находишься под моей опекой, — напомнил мне Десмонд.

— Никто ведь не узнает! — сказала я.

— Достаточно того, что буду знать я, — бросил он, — а ещё будет знать рабыня.

— О, да, — сердито буркнула я, — честь! Честь!

Десмонд промолчал, но я заметила его стиснутые кулаки.

— Но я искушаю господина, не так ли? — полюбопытствовала я.

— Да, — не стал отрицать он, — рабыня искушает господина.

Я улыбнулась про себя. Признаюсь, меня очень порадовал его ответ.

Некоторое время мы шли молча, а затем он спросил:

— Ты думаешь, что была бы успешна на мехах?

— Я приложила бы все силы, чтобы мой Господин остался мною доволен, — пообещала я.

— Точно так же, — пожал он плечами, — поступит любая рабыня.

— Да, Господин, — согласилась я, а потом, некоторое время помолчав, добавила: — Я думаю, что Господин предложил бы за меня цену!

— Возможно, — сказал Десмонд, а затем, резко остановившись, скомандовал: — Замри! Впереди!

— Да, Господин, — выдохнула я.

Впереди на тропе я увидела всю нашу группу, Астринакса, Леди Бину, Лика, Трачина, по-прежнему державшего на поводке Мину, прежде известную как Леди Персинна из Ара, Акезина и двух рабынь, Джейн и Еву.

С ними, перед ними и вокруг них, стояли несколько других фигур. Частично это были люди, среди которых я заметила Клеомена. Но остальные ничего общего с людьми не имели. Огромные и косматые, с секирами на длинных рукоятях в мощных лапах, это были кюры.

Глава 27

— Да здравствует Леди Бина, будущая Убара всего Гора! — провозгласил Клеомен, поднимая свой кубок.

Люди, собравшиеся за длинным столом, дружно встали и подняли кубки, повернувшись лицом к Леди Бине, сидевшей во главе стола в курульном кресле, словно на троне. Женщина склонила голову, любезно принимая тост.

Мужчины, запрокинув головы, влили в себя содержимое своих кубков.

За столом, среди прочих сидели Астринакс, Десмонд, Лик, Трачин и Акезин. Причём рассажены они были так, что говорить друг с другом они не могли.

В дальнем конце стола, я заметила Паузания, следуя за чьим караваном, мы и оказались в окрестностях Утеса Клейния.

Его люди, несомненно, тоже были где-то здесь, хотя я их не видела.

Очевидно, здесь присутствовала и часть, если можно так выразиться, «людей Пещеры», то есть меньших союзников кюров.

Заметила я и товарищей Клеомена.

Все находившиеся в зале рабыни, включая меня саму, а также и Джейн с Евой, носили камиски. Именно такими мужчины Пещеры Агамемнона, Теократа Мира, Одиннадцатого Лица Неназванного, предпочитали видеть нас. Я ничего не знала ни об этом самом Агамемноне, хотя и заключила, что он должен был быть кюром, ни о том, что могло подразумеваться под его титулами. В банкетном зале помимо людей присутствовали трое кюров, чьи мощные фигуры сразу бросались в глаза. Один из них, которого называли Луцием, казалось, был первым в Пещере. Двое других сидели позади и не спускали хищных глаз с пирующих. Их имена, в человеческих звуках, звучали Тимарх и Лисимах. На полке позади них и выше стоял металлический ящик, который, по моим предположениям, учитывая осторожность, с которыми с ним обращались, и почтение, с которым на него смотрели, должен был содержать некое драгоценное вещество, некого вида сокровище, быть может, золото или драгоценности. Если так, то мне было не понятно, с какой целью его нужно было открыто, на полке, выставлять на всеобщее обозрение. Разве не было бы более разумно запереть его где-нибудь? Для сейфа ящик выглядел странно, поскольку на нём не было ни мощных петель, ни тяжёлого замка, ни даже замочных скважин. Более того на его поверхности имелись какие-то выступы, похожие на экраны или линзы. У всех трёх кюров, Луция, Тимарха и Лисимаха, с шей на золотых цепях свисали коробки переводчиков, посредством которых они, несомненно, следили за ходом банкета, и при желании могли общаться с присутствовавшими людьми. Позже я узнала, что статус кюра, по крайней мере, среди себе подобных, был обозначен нюансами сбруи и кольцами, которые они носят на левом запястье. Эти кольца, насколько я поняла, были получены или выиграны в ходе некого своего рода соревнования. Люди же различали кюров по тем цепям, на которых те носили переводчики. Золотые цепи были у тех, кто относился к самому высшему рангу. Те, кто носил серебряные — следующий разряд, а те, на чьих шеях висели переводчики на цепях их обычного металла, были третьего ранга. Но большая часть кюров Пещеры вообще никаких рангов не имела и переводчиков не носила. Их, как я обнаружила, люди предпочитали избегать. Я не знала, сколько кюров было в Пещере, но оценила их количество приблизительно в сорок или пятьдесят особей. В течение многих дней я вообще не могла отличить одного кюра от другого. И даже позднее у меня иногда случались ошибки, приводившие меня в смущение. Что интересно, хотя я бы предположила, что это было вполне ожидаемо, многие из кюров испытывали подобные трудности с тем, чтобы отличать людей, особенно рабынь, поскольку мы были одинаково одеты. Правда, они легко могли отличить мужчин от женщин, благодаря радикальным сексуальным различиям, характерных для нашего вида. Позже я узнала, что в Пещере не было ни одной кюрской женщины. Очевидно, среди кюров различают три или даже четыре пола, в зависимости от того, что каждый понимает под полом. Я об этом знаю немного, просто перечислю то, что я поняла из бесед человеческих союзников кюров, живших в Пещере. Среди кюров есть самцы и способные к размножению «беременеющие самки», а также вскармливающие самки или «матки», неразумные и неподвижные. Есть ещё Субординанты — своего рода четвёртый пол, или латентный первый пол, которые, насколько я поняла, в некотором роде являются самцами. Беременеющие самки к таким относятся с презрением, а вскармливающие самки просто не знают об их существовании, в виду отсутствия разума и органов зрения. Иногда, при определенных обстоятельствах, физиологических или социальных, возможно, вследствие нехватки Доминантов, Субординант может стать Доминантом, фактически настоящим мужчиной. Таким образом, среди кюров присутствует некоторая двусмысленность относительно того, что казалось бы было легко определить, а именно, количество полов в их виде.

Я упомянула, о том, что в зале присутствовали три заметных, находившихся на виду кюра: Луций, Тимарх и Лисимах. Но там наличествовал и ещё один кюр, который в принципе не был скрыт, но и поместили его так, чтобы он не бросался в глаза. Его я знала задолго до нашего появления здесь. Это был слепой кюр. Нам не сообщили его человеческого имени. Он сидел в дальнем тёмном углу зала. На пол перед ним бросили несколько кусков мяса, чтобы съесть которые, он должен был сначала найти их, шаря лапами вокруг себя.

А вот Лорда Гренделя я в зале не увидела.

Кроме меня, кстати, банкет обслуживали ещё несколько рабынь. Остальные находились где-то в других местах. Всех их доставили в Волтай, чтобы обслуживать и ублажать человеческих союзников кюров. Гореанские мужчины не понимают, как можно жить без рабынь, да и не желают этого делать. Последними в Пещере появились четырёх девушки, доставленные сюда Паузанием, купившим рабынь, среди которых была и Мина, на государственном аукционе в Аре. Она сбежала, но столкнулась с нашей группой и была возвращена своему владельцу Луцию, который намеревался скормить её живьём меньшим кюрам. Однако Трачин, узнав об уготованной ей судьбе, крикнул Клеомену:

— Нет! Я куплю её! Продайте её мне!

Клеомен уладил это дело с Луцием, и тот, будучи заинтересованным в хороших отношениях с людьми, передал рабыню Клеомену за одну монету, за серебряный тарск.

Саму меня ещё ни разу за столько не продавали, но я подозревала, что к этому моменту за меня уже могли бы предложить такие деньги. Безусловно, никто не может знать, за сколько уйдёт со сцены торгов, пока аукционист не сожмёт кулак и не выкрикнет: «Продано!».

Мина бросилась к ногам Трачина, обхватила его колени и прижалась лицом к его бедру. Ей уже был известно, что он превосходно знал, как надо связывать женщин.

У меня не было причин для сомнений в том, что подчинена она будет превосходно. Теперь она стояла на коленях позади него, настолько близко, что могла бы него дотронуться, стоило только протянуть руку.

Далеко же её занесло от Ара, от её прежней славы и свободы.

А вот мне не разрешили стоять на коленях за спиной Десмонда из Харфакса, или хотя бы позади Леди Бины. Точно так же ни Джейн не разрешили встать на колени подле Астринакса, ни Еве рядом с Ликом, рабыней которого она себя осознала, и чьей рабыней она стремилась быть.

Мы служили так, словно мы могли быть общими рабынями, ничем не отличающимися от других.

В действительности, после нескольких дней пребывания здесь, нам самим уже не было ясно, кому мы принадлежали. Разумеется, нам было известно, что мы, будучи рабынями, кому-то или чему-то должны были принадлежать.

— Нора! — воскликнула я.

Нашу группу перехватили на тропе, ведущей к Утесу Клейния, а потом, под конвоем людей и кюров доставили к входу в Пещеру Агамемнона, Теократа Мира, Одиннадцатого Лица Неназванного. Эта пещера, надёжно скрытая внутри необъятного скального массива Утёса Клейния, была естественного происхождения, но явно была увеличена, расширена и значительно изменена с помощью неких продвинутых механизмов и технологий. Фактически, скрытый внутри Утеса Клейния комплекс был лабиринтом огромных размеров. Внутри этого комплекса имелось достаточно жилого пространства для того, чтобы разместить тысячи людей и тысячи зверей, правда, такого количества здесь не было. По моим прикидкам, в пещере насчитывалось не больше полусотни кюров и порядка семи или восьми десятков мужчин. Мы обнаружили, что даже фургоны Паузания были размещены внутри. Фургоны, кстати, как мы отметили, проходя мимо них, были разгружены. Тарларионы, как четвероногие тягловые, так и двуногие скакуны всадников Клеомена, стояли отдельно, в стойлах, находившихся примерно в ста ярдах от фургонов. Позже мы узнали, что в комплексе имелись лаборатории и мастерские, а также кухни, складские помещения, банкетные залы, комнаты для удовольствий, камеры для наказаний, зоны для физических упражнений, госпиталь, конференц-залы и так далее. Кроме того, здесь были загоны для тарсков и верров, и клетки с вуло. Внутри имелись даже освещённые искусственным светом сады и огороды, для орошения которых использовались широкие, мелкие водосборники. Это было что-то вроде маленького, самоподдерживающегося мира. Похоже, что живущие здесь могли существовать почти неопределённо долго, не импортируя еды из внешнего мира. Водой пещеру обеспечивал сам Утёс Клейния. Доступ во многие зоны были ограничен, как людям, так и большинству кюров. В основном это были лаборатории и определённого рода мастерские. Имелся здесь и рабский загон, в котором изначально содержалось полтора десятка рабынь. Потом их количество пополнилось четырьмя девушками, доставленными из Ара. Теперь к ним присоединили ещё троих, которые сопровождали в Волтай Астринакса и Леди Бину, то есть, я имею в виду себя, Джейн и Еву. Иными словами, теперь в пещере находилось девятнадцать рабынь, а, если считать вместе с нами, то двадцать две.

Когда мы приблизились к входу в Пещеру, оттуда, чтобы приветствовать нас, появилось множество кюров и мужчин. Многие из них, как мужчин и зверей, были украшены венками и гирляндами. Кое-кто держал в руках флажки и вымпелы, и даже цветы, казавшиеся аномалией в окружающем нас ландшафте, поскольку тогда нам ещё не было известно о наличии в Пещере освещённых садов. Некоторые из кюров били по небольшим металлическим прутьям, что, как мы предположили, являлось формой их музыки. Нам было ясно дано понять, что все эти меры были в честь Леди Бины. Это именно её приветствовали в доме Агамемнона. Это, явно понравилось прекрасной Леди Бине, но, казалось, не сильно удивило её, возможно, потому что она была готова к чему-то подобному, учитывая те беседы, которые она вела со слепым кюром, давно, ещё в Аре. Лично я предполагала, что все это скорее имело отношение к появлению здесь Лорда Гренделя, чем к Леди Бине, которая, при всём её замечательном интеллекте, до некоторой степени оставалась на удивление наивной. Её знания о Горе, о каналах политики, о тайных пружинах власти, о побуждениях и планах людей и кюров, по-прежнему оставались на крайне низком уровне.

Та попытка со стороны Клеомена и его охотников отговорить нас от дальнейшего углубления в Волтай и нападение на наши фургоны, если это было нападение, а не непредвиденный результат загонной охоты на диких тарсков, заставляли предположить, что к тому моменту слепой кюр ещё не вступил в контакт со своими товарищами. Конечно, теперь Клеомен, да и все остальные, казались прекрасно расположенными к нашей компании, начиная от встречи на тропе и помощи с размещением в Пещере, до всего остального.

В Пещере было несколько уровней, я знала, по крайней мере, о четырёх. С одного на другой можно было попасть по наклонным пандусам. Пещера, точнее те её уровни, с которыми я была знакома, имела множество широких коридоров. Стены и потолки этих коридоров в значительной мере представляли собой естественный камень, но полы были выровнены и приглажены. Пещера была освещена, само собой, в тех местах, где освещение предусматривалось, светящимися шарами, которые, что интересно, казалось, горели сами по себе. Было очевидно, что в них не использовался огонь, в том смысле, который вы, вероятно, вкладываете в это слово, говоря, скажем, о свечах, лампах, жаровнях, факелах или чём-то подобном. Освещение отличалось от зоны к зоне, в зависимости от того, использовались ли помещения по большей части людьми или кюрами. Люди предпочитали более яркое освещение, а кюрами, которые с их превосходным ночным зрением нуждались в меньшем, по крайней мере, по сравнению с людьми, было достаточно полумрака. А может они просто предпочитали жить в потёмках. Порой, скажем, неся сообщение или пищу охранникам, переходя из тёмных коридоров в более светлые, например, те, что располагались ближе к входу в Пещеру, я была вынуждена останавливаться, до боли в глазах ослеплённая резким переходом от тьмы к свету. Кюрам, очевидно, на такую адаптацию требовалось гораздо меньше времени.

Когда нас первый раз вели по Пещере, мы были восхищены.

Длинные, широкие коридоры, высокие своды, сияющие осветительные шары, многочисленные двери и множество проходов. Сомневаюсь, что кто-либо из нас, за исключением разве что Леди Бины, беседовавшей со слепым кюром в Аре, мог подозревать, что на Горе может существовать что-то подобное, и уж конечно, не в глубине пугающей, суровой, дикой местности Волтая. Позже мы обнаружили, что в Пещере хватало и других мест, которые людям показались бы намного менее комфортными и привлекательными, зато, как нетрудно догадаться, более подходящих для кюров. Мне мало что известно о биологии или истории кюров как вида, но я заключила, что они, возможно как и предки людей, когда-то давно в своём прошлом часто посещали пещеры, используя их в качестве логова или жилища. Так или иначе, то ли по причине теплоты их меха, то ли из-за того, что они превосходно видят в темноте, благодаря чему кюр может охотиться ночью точно так же как днём, они даже сегодня, в отличие от людей, находят подобные пещеры благоприятной средой обитания. Их не беспокоит запутанная, тёмная теснота пещеры, лезть в которую любому человеку покажется занятием крайне опасным. Мне рассказывали, что даже на стальных мирах кюрское жильё устроено так, что часто напоминает логово или нору. Например, здание с его залами и коридорами, может напоминать лабиринт туннелей. В любом случае, вне зависимости от того, что в этих вопросах может быть правдой, обстановка и структура огромной «Пещеры» была неоднородна, и в ней были определённые зоны, которые с человеческой точки зрения выглядели более комфортными по сравнению с другими. Что интересно, казалось, что большинство участков «Пещеры» было благоустроено исходя из того, чтобы там было удобно людям. Возможно, это должно было предложить родство мировоззрений и ценностей двух разновидностей разумных существ. Люди, насколько я поняла, могли быть важны для планов кюров, по крайней мере, на первом этапе.

Вскоре после того, как мы вошли в Пещеру, кюр забрал у Трачина поводок Мины и потащил девушку за собой вглубь подземного лабиринта. Тогда мы не знали, увидим ли мы её когда-нибудь снова. После этого нашу группу разделили на три части. Астринакса и Леди Бину с почти церемониальными почестями проводил Клеомен. Остальных мужчин, а именно Десмонда, Лика, Трачина и Акезина увели в другом направлении, по-видимому, к их комнатам. Их сопровождал один из товарищей Клеомена. Третья группа состояла из Джейн, Евы и меня самой. И нас не повели за собой, а приказали идти за другим мужчиной из отряда Клеомена. Всех нас, как мужчин, так и рабынь, ещё на тропе освободили от наших мешков и рюкзаков. Однако нашим мужчинам разрешили оставить себе их оружие. Сомневаюсь, что Лик, Трачин или Акезин захотели бы остаться безоружными.

— Двигайтесь, кейджеры, — скомандовал товарищ позади нас.

Мы поспешили нырнуть в один из боковых коридоров, на который нам было указано заранее.

— Стоять! — приказал он, и мы немедленно замерли на месте.

Ни одной из нас даже в голову не пришло, чтобы оглянуться назад. Впрочем, он через мгновение появился перед нами, зайдя вперёд

— Не вставайте на колени, — остановил наш порыв мужчина.

Как естественно мы, как кейджеры, собирались опуститься на колени. Я чувствовала себя крайне неудобно, находясь на ногах перед свободным человеком. И я подозревала, что и Джейн, и Ева чувствовали то же самое. Разумеется, мне не хотелось бы, чтобы меня стегнули хлыстом или ударили плетью, хотя, конечно, он сам сказал нам не вставать на колени. Мы все втроём, стоявшие перед ним посреди коридора, в наших ошейниках и туниках, казались очень маленькими на его фоне. Тут многое, конечно, зависит от контекста, и девушка со временем начинает чувствовать то, что может желать её господин. Иногда она будет просто стоять перед ним, но обычно склонив голову. Если рабовладелец сидит, то ей тоже можно будет сидеть, но на ковре или голом полу у его ног. Также можно было бы лежать перед ним или около него, возможно, вплотную к нему, как могло бы лежать другое животное, свернувшись или вытянувшись, и так далее. В работорговых домах этим нюансам уделяется очень много внимания. Иногда можно было бы ожидать его, на мехах, растянувшись голой на полу в ногах его кровати. Опалённые нашими потребностями, мы отчаянно надеемся, что он может снизойти и приласкать нас.

— Сюда! — указал он на дверь, находившуюся справа от нас.

Джейн толкнула дверь, которая оказалась довольно тяжёлой, и мы, одна за другой вошли внутрь. Дверь позади нас тут же захлопнулась, и мы услышали скрежет засова вставшего на место.

Мы со страхом осмотрелись вокруг, но не нашли в комнате ничего, что могло бы стать причиной для тревоги. Это была большая комната, хорошо освещённая, с красными стенами и жёлтым потолком. Пол тоже был жёлтым, сбытым из того, что казалось деревянными брусьями, плотно пригнанными друг к другу. В комнате имелось две двери, первая — это та, через которую мы только что вошли, и вторая, расположенная в дальнем углу. Комната была совершенно пустой, ни ковров, ни драпировок, ни занавесок, ни мебели.

— И что мы должны делать? — растерянно поинтересовалась Ева.

— Да, что нам теперь делать? — повторила за ней Джейн.

Нам оставалось только ждать. Спустя некоторое время, утомленные длительным переходом и, возможно, переполненные страхом и изумлением, от попадания в новую среду, мы легли на жёлтое дерево полового настила.

Не могу сказать точно, сколько мы прождали, но не думаю, что это было долго, разве что дольше, чем мы могли ожидать. Возможно, енов десять или двенадцать.

— Может быть, они не знают, что мы здесь, — предположила Ева.

— Может, Ты хочешь позвать или постучать в двери? — осведомилась Джейн.

— Нет! — тут же пошла на попятный Ева.

Мы подождали ещё немного.

— Сомневаюсь, что мы должны быть размещены здесь, — заявила Ева.

— Я тоже так не думаю, — поддержала подругу Джейн. — Не вижу ни одеял, ни матрасов, ни рабских колец.

— Или клеток, — добавила я.

Ещё чуть позже дверь в дальнем углу комнаты открылась, и оттуда появился мускулистый, бородатый, большерукий товарищ, в кожаной кепке. С собой он принёс инструментальный ящик без крышки с треугольной ручкой. Как только мы увидели, что вошедшим был мужчина, мы тут же приняли первое положение почтения, встав на колени и опустив голову между прижатыми к полу ладонями.

Инструментальный ящик был поставлен около нас, и мы, не поднимая голов, услышали, как мужчина что-то ищет в ящике, перекладывая с места на место его содержимое.

Немного позже я услышала резкое сухое клацанье и взволнованный вздох, а ещё мгновением спустя раздался звук падения лёгкого металлического предмета на дно ящика.

— Могу ли я говорить, Господин? — осторожно поинтересовалась я.

— Можешь, — разрешил он, переходя ко мне.

— Здесь какая-то ошибка, — сказала я. — Мы — рабыни Леди Бины, почтенной гостьи этого дома. Мы принадлежим ей!

— Нет тут никакой ошибки, — буркнул мужчина. — Головы не поднимать.

В следующий момент я почувствовала, что между моей шеей и ошейником был просунут толстый изогнутый кусок металла, и поняла, что по другую сторону ошейника была и вторая половина инструмента, соединённая с первой. У этого инструмента имелось две крепких рукояти, в данный момент широко разведённых, которые вот-вот будут сведены. Мужчина держал рукояти ближе к концам, обеспечивая себе наибольший рычаг. Я ощутила, что он напряг руки, потом ещё больше усилил давление, и я услышала хруст ломающегося металла. Мужчина отложил свой инструмент и, растянув в стороны половинки перекушенного ошейника, снял его с моего горла. Со знакомым звуком ошейник упал в инструментальный ящик. Через пару мгновений точно так же была обслужена и Ева.

— Становитесь на колени, — скомандовал он, а затем, окинув нас оценивающим взглядом, сказал: — А теперь просите меня принять ваши туники, и передайте их мне должным образом.

Признаться, без своего ошейника, я почувствовала себя неуютно, если не сказать испуганно.

— Я прошу вас принять мою тунику, Господин, — проговорила Джейн, стянув с себя тунику и протянув её ему.

Её руки были вытянуты вперёд, а голова опущена вниз между ними.

Мы с Евой, последовав примеру своей подруги, произнесли идентичную ритуальную фразу и точно так же предложили наши туники товарищу, который отвернулся и покинул комнату.

Мы озадаченно уставились друг на дружку.

— Мне страшно, — призналась я.

— Мне тоже, — сказала Джейн, тревожно озираясь на входную дверь.

Ева же расплылась в улыбке и встала. Она приняла горделивую позу и, указав на своё горло, сказала:

— Смотрите, я — свободная женщина!

— Покажи-ка мне своё левое бедро, — раздражённо бросила Джейн, и Ева тут же успокоилась и опустилась на колени рядом с нами.

Она была отмечена точно таким же клеймом, что носили и мы с Евой.

Несколько енов спустя дальняя дверь открылась снова, и оттуда появился мужчина, в котором мы признали одного из охотников из отряда Клеомена, только это был другой, не тот, который сопровождал нас сюда. Мы поспешили принять первое положение почтения. В последний момент я успела заметить, что вслед за ним в комнату вошла женщина.

— На колени, — скомандовал мужчина.

Женщина стояла рядом с ним, немного позади и слева от него.

— Нора! — не удержалась я от восклицания.

— Нора! — обрадовано вскрикнула Джейн.

— Нора! — всхлипнула Ева с облегчением.

А потом я поймала на себе её взгляд, и в страхе отпрянула назад, моментально почувствовав себе ещё большей гореанской рабыней, чем была. Её первой реакцией, когда она увидела нас, стоящих на коленях, и смогла ясно рассмотреть, кто именно оказался перед нею, было удивление, но затем, почти немедленно, на её лице появилось выражение удовольствия и удовлетворения, а уж когда её взгляд упал на меня, её глаза сверкнули враждебностью и триумфом.

— Эти рабыни что, знают тебя? — уточнил мужчина.

— Да! — ответила она, не сводя с меня торжествующего взгляда.

— «Да»? — переспросил он.

— Да, — повторила Нора и быстро добавила: — Господин.

Она была поразительно красивой рабыней, с прекрасными чертами лица, длинными тёмными волосами и фигурой, за которую покупатели не поскупились бы на серебро, увидь её на сцене торгов. Как это было со всеми нами, мужчины проследили за тем, чтобы улучшить её внешность. Она и на Земле была потрясающе привлекательной девушкой, а уж теперь её привлекательность возросла многократно. Впрочем, я нисколько не сомневалась, что и я сама, и другие девушки, такие как Джейн и Ева, оказавшись на Горе тоже стали гораздо привлекательнее. Конечно, я не уверена, какие именно факторы, могли вызвать эти преобразования, но я подозревала, что к этому, по крайней мере, частично, могли иметь некоторое отношение естественность и открытость, честность и отсутствие лицемерия, характерные для гореанского мира. Нора была в камиске, таком же, какой носила Мина. Её шею окружал тёмный металлический ошейник, точно такой же, какой мы видели на шее Мины. Судя по словам Леди Бины, сказанным на тропе, после того, как она осмотрела надпись на ошейнике, это был кюрский ошейник.

— Ты же знаешь меня, Нора! — воскликнула Джейн. — Я — Джейн, Джейн. Мы же жили в одном корпусе!

— Вспомни меня! — попросила Ева. — Я — Ева! Ева из колледжа!

— Мы так рады видеть тебя снова! — сказала Джейн.

Ева даже прослезилась от радости.

Нора продолжала разглядывать нас. Она принесла с собой некие предметы, частично это была ткани, частично металл. Правое запястье девушки охватывала петля, с которой свисал хлыст. Её лоб был перечёркнут лентой, завязанной на затылке. Она носила талмит.

Глядя на эту узкую полоску простой скрученной ткани, я почувствовала, как меня охватывает страх.

— Я так счастлива! — призналась Джейн.

— И я тоже! — вторила ей Ева.

Боюсь, если бы в комнате не присутствовал свободный мужчина, мои подруги вскочили бы на ноги и попытались заключить Нору в свои объятия.

— Ну а Ты, Аллисон, — поинтересовалась Нора, — разве Ты не счастлива видеть меня?

Я в страхе опустила голову.

— Стойте на коленях прямо! — потребовала Нора. — Ещё прямее. Поднимите головы!

Мы немедленно встали на коленях как положено, и подняли головы, после чего Нора бросила на пол перед нами три круглых металлических предмета.

— Наденьте на них ошейники, — попросила она.

Ошейник на женщину почти всегда надевает мужчина. Найдётся немного вещей, которые заставляют женщину глубже осознать, прочувствовать свой пол, чем тот момент, когда мужчина запирает ошейник на её горле. Ошейник действует на многих уровнях. Прежде всего, он, конечно, является идентификационным устройством, объявляющим неволю женщины, и часто идентифицирующим её владельца. Но более тонко, это — символ её женственности, того, кто она, для чего она, и так далее. Это — символ естественных отношений, подчинения женщины мужчине, или, в пределах институтов цивилизации, опирающейся на природу, в пределах законности культуры, не оторванной от природы, отношений рабыни и рабовладельца.

Ошейники на нас надевали без малейшего намёка на мягкость.

Каждая из нас услышала щелчок замка своего ошейника.

На каждой из нас теперь снова был ошейник. Но теперь это был кюрский ошейник.

Я предположила, что тот факт, что мужчина, который запер ошейники на наших шеях, оказался одним из охотников Клеомена, не был ни случайностью, ни совпадением. Ещё за много дней до этого момента, около наших фургонов, мы имели возможность познакомиться с мужчинами того вида, у которых хватало смелости седлать и править двуногим охотничьим тарларионом, с мужчинами того сорта, которые, вооружившись тонкой пикой, не побоятся помериться силами с волтайским тарском. Насколько же мы, женщины, существа маленькие и нежными, возможно, красивые, отличались от них, больших и сильных, нетерпеливых и одержимых, требовательных, бескомпромиссных и опасных. Было очевидно, что в мире, где есть такие мужчины, какими в массе своей были гореане, мы могли только принадлежать и носить их ошейники.

Охотник, закончив с нашими ошейниками, покинул комнату, не уделив Норе ни малейшего внимания. Она носила талмит, но для него она была всего лишь одной из рабынь.

— Он ушел! — радостно воскликнула Джейн на английском языке, одном из варварских языков, на котором мы все раньше говорили, едва дверь закрылась за его спиной. — Дорогая Нора! Дорогая Нора!

— Да, — вторила ей счастливая Ева, — дорогая, дорогая Нора!

Она также произнесла это по-английски.

— Оставайтесь на коленях, — объявила Нора. — Положите руки на бёдра.

Мне потребовался момент, чтобы понять, что это было сказано по-гореански.

Джейн и Ева, автоматически откинулись на пятки и, теперь стоя на коленях прямо, озадаченно уставились на неё. А затем мы почувствовали, как куски ткани, перевязанные отрезками шнура, брошенные прямо в наши тела, упали на наши бёдра. Мы позволили им упасть. Мы даже не дёрнулись, чтобы поднять их. Нам не было дано разрешения сделать это.

— Нора? — непонимающе спросила Джейн.

— Нора? — прошептала Ева.

— Одевайтесь, — приказала Нора.

Я, так же как мои подруги, быстро просунула голову в узкое круглое отверстие, прорезанное в центре прямоугольного куска ткани, а затем дважды опоясала свою талию длинным кожаным шнуром, завязав его на бантик слева на бедре. Узел должен быть таким, чтобы мужчина мог его развязать лёгким рывком. А на левом бедре, потому что большинство мужчин является правшами. Длина шнура, или верёвки, или что там ещё может использоваться, подобрана с учётом возможности связать рабыню множеством способов, какие только могут прийти в голову её владельцу.

— Нора? — уже совсем неуверенно сказала Ева.

— Молчать, — бросила Нора, окидывая нас внимательным взглядом. — Вы должны говорить по-гореански, поскольку это язык ваших господ.

Я чувствовала, что Еве отчаянно хотелось, что-то сказать, но она нашла в себе силы промолчать.

— Насколько я понимаю, — продолжила Нора, — вас назвали Джейн, Ева и Аллисон.

Конечно, это теперь были рабские клички, только это и ничего больше. Рабыня, будучи животным, не имеет никакого собственного имени, но ей, как любому другому животному, может быть дана любая кличка, которая понравится её хозяину.

— Эти имена вполне сгодятся, — кивнула она. — А я — Нора.

Она обошла вокруг нас, а затем снова встала перед нами.

— Как-то раз, довольно давно, — усмехнулась Нора, — я видела вас троих в камисках. Помниться, это было на вечеринке. Вы хорошо выглядели в них. Вы являетесь тем видом женщин, которые должны носить камиски. Все вы! Они являются подходящей одеждой для таких как вы.

Не думает ли она о себе, как о свободной женщине, подумала я про себя. Неужели она забыла, что, точно так же как и мы, теперь носила камиск, что её шею теперь окружал точно такой же ошейник?

— Аллисон, — бросила Нора, — выпрями тело.

Я постаралась стоять на коленях ещё прямее, если это вообще было возможно.

— Разве так подпоясывают камиск? — спросила она. — Пояс должен быть затянут туже, плотнее. Так это больше нравится мужчинам.

Я принялась возиться со шнуром,

— Может, Ты думаешь, что я должна сделать это за тебя? — осведомилась Нора.

— Нет! — поспешила заверить её я.

— «Нет» что? — переспросила она.

— Нет, Госпожа, — исправилась я, и услышала как у Джейн и Евы перехватило дыхание.

Тогда я затянула дважды обёрнутый вокруг моей талии шнур настолько туго, насколько смогла и завязала узел на левом бедре.

— Ты можешь поблагодарить меня, — напомнила Нора.

— Спасибо, Госпожа, — сказала я.

— И кто же благодарит меня? — спросила она.

— Аллисон, рабыня, благодарит Госпожу, — поправилась я.

— Вы здесь, — объявила Нора, — все Вы, чтобы работать и ублажать мужчин. Всё ясно?

— Да, Госпожа, — хором ответили мы.

— Кто здесь первая девушка? — спросила она.

— Вы, Госпожа, — ответили мы, и тогда Нора по очереди поднесла хлыст к нашим губам, сначала к Джейн, потом к Еве и, наконец, к губам Аллисон.

Все мы с уважением поцеловали его.

Нора носила талмит. Здесь она была первой девушкой.

— Джейн, Ева, — позвала она. — Сейчас вы пойдёте к дальней двери. За ней находится жилое помещение рабынь. Там у стены слева от входа вы найдёте три пустых клетки с приоткрытыми дверцами. Ты, Джейн, войдёшь в первую, Ева — во вторую. Как только окажетесь внутри, закройте дверцу за собой. Замок закроется автоматически. Идите.

Джейн и Ева, смущённые, озадаченные, потрясённые, шокированные, похоже, всё ещё не верящие в происходящее, поднялась на ноги. Я бы, наверное, тоже поднялась, но хлыст Норы, слегка коснувшийся моего левого плеча, указал, что я должна оставаться там, где была.

— Рабская девка Аллисон последует за вами вскорости, — сообщила она.

Нора дождалась, пока Джейн и Ева не исчезли за дальней дверью и не закрыли её за собой, а потом обошла вокруг меня и снова замерла передо мной. Теперь в большой комнате остались только я и она.

Думаю, что Нора была рада видеть меня такой. Также у меня было понимание, что я был оценена как рабыня.

Внезапно девушка резко ударила хлыстом по ладони своей левой руки.

Я непроизвольно вздрогнула.

— Ты ведь не хочешь почувствовать это на себе? — осведомилась она.

— Нет, Госпожа, — ответила я.

— В нашем прежнем мире, в общежитии колледжа, в кампусе, в городе, Ты полагала, что была красивее меня, привлекательнее меня.

— Вы всегда были красивее меня, — поспешила заверить её я. — Разве что, возможно, я была более привлекательной.

— Более пригодный для ошейника, — усмехнулась Нора. — Более пригодной, чтобы быть у ног мужчины.

— Я не знаю, — вздохнула я.

— Я ношу талмит! — заявила она.

— Да, Госпожа, — не могла не согласиться я.

— Как раздражал меня тогда сам факт твоего существования, — призналась мне Нора, — как я тебя презирала, твои смешки и улыбки, настолько вычурно учтивые, настолько мошеннически рафинированные, настолько поддельно умные, твою фальшиво аристократичную манеру вести беседу и твою склонность собирать сплетни, твой бессмысленный гламур, твою любовь привлекать к себе внимание, твои заученные позы и выражения лица, твоё раздражающее следование требованиям модных журналов, твоя дерзкая и аккуратная манера одеваться, твой слащавый голос. Ты была просто рафинированной гламурной стервой. Ни одного выбившегося волоска, всегда идеальный, едва заметный макияж, твои взгляды через плечо, твои тонкие движения. А как Ты флиртовала с мальчиками, неизменно обманывая их, забавляясь за их счёт, отказывая им, когда окончательно натешишь своё тщеславие.

— А разве все остальные вели себя как-то по-другому? — спросила я. — И даже Вы, Госпожа?

— Ты была привлекательной, — признала она, — но мелочной, а ещё пустой, неглубокой, ничтожной, хитрой, самовлюблённой, тщеславной, меркантильной, расчётливой, эгоцентричной девкой. А насколько популярной Ты была среди мальчиков, и, ах да, как прекрасно Ты знала об этом! Сколь многие завидовали тебе!

— Уверена, столь же многие, или даже больше, завидовали вам, — сказала я.

— Скольких Ты занесла в список побед своего очарования?

— У меня было несколько повторных свиданий, — заявила я, — с теми, с кем я пожелала.

— Серьезным мужчинам, — усмехнулась Нора, — не требовалось много времени, чтобы разглядеть за занавеской гламура твою мелочность и лицемерие. В лучшем случае Ты могла бы представлять для них некоторый мимолётный интерес у их рабского кольца.

— Возможно, теперь я отличаюсь! — заметила я.

— О да, — хмыкнула девушка, — теперь Ты совершенно отличаешься. Поскольку теперь на тебе клеймо и ошейник.

— А что насчёт вас? — поинтересовалась я.

— Ты смела думать о себе как о равной мне, — добавила она. — Как о моей сопернице.

— Я разве я не была таковой? — спросила я. — И ещё пара или тройка других?

— Ты никогда не была мне ровней, — прошипела Нора. — Я всегда была выше тебя, всегда превосходила тебя.

— Да, Госпожа, — вздохнула я, предположив, что она была не так уж и не права.

— Как я ненавидела тебя, — процедила она сквозь зубы. — Как я тебя презирала!

Я опустила голову.

— И вот теперь мы снова встретились, — усмехнулась она, — и мне приятно видеть тебя той, кем Ты должна быть, кейджерой.

— Если рабыне не изменяет зрение, — попыталась съязвить я, поднимая взгляд, — Госпожа тоже носит камиск и ошейник.

— Решила, что Ты умна? — осведомилась Нора.

— Госпожа знает, что я достаточно умна, — заявила я, — так же как и я знаю, что Госпожа умна.

— Интересно, что миссис Роулинсон нашла в тебе? — спросила она.

— Несомненно, то же самое, что она увидела в вас, и в других, — ответила я, — то, что мы могли бы представлять ценность как рабыни.

— Что тебе известно о миссис Роулинсон? — поинтересовалась девушка.

— Ничего, — пожала я плечами. — Скорее всего, она по-прежнему находится на нашей прежней планете и занимается своим делом, работает по заданию работорговцев, определяет местонахождение других девушек, таких как мы, оценивает их с точки зрения цепей Гора.

— Некоторые из нас носят талмит, — намекнула Нора.

— Одну я знаю, — кивнула я.

— Уверена, что тебя уже открасношелковали, — заметила моя собеседница.

— Да, Госпожа, — подтвердила я. — Белошёлковые рабыни — редкость на Горе.

— Думаю, мне бы понравилось видеть тебя в руках мужчины, — заявила Нора.

— Возможно, при этом я буду мало чем отличающейся от Госпожи, — парировала я, — когда она сама окажется в руках мужчины. Ведь Госпожа в свою очередь тоже была открасношелкована.

Нора резко взмахнула хлыстом, ударив им по моему левому плечу.

— Простите меня, Госпожа! — взвизгнула я.

— Теперь Ты среди моих девок! — торжествующе сказала она.

— Пожалуйста, будьте милосердны, Госпожа, — взмолилась я.

— Кто бы мог подумать, что такое когда-то случится, — усмехнулась Нора. — Ведь так, красотка Аллисон?

— Пожалуйста, будьте добры ко мне, Госпожа, — попросила я.

И тогда она, выкрикнув в гневе, обрушила на меня град ударов. Я, задыхаясь и рыдая от боли, сначала встала на четвереньки, а потом упала на живот. В отчаянии я пыталась прикрыть голову руками, но затем, поражённая множество раз, принялась крутиться на полу, снова и снова перекатываясь, то на спину, то на живот. Наконец, удары прекратились, и я замерла на животе, продолжая прикрывать руками голову и трясясь всем телом, которое горело, словно его окунули в неистовое пламя.

— Кто здесь Госпожа, и кто здесь рабыня! — потребовала ответа Нора.

— Госпожа — Госпожа, а я — рабыня! — выдавила я, задыхаясь от рыданий.

Моя дерзость, моя прежняя самоуверенность, моя смелость остались в прошлом. Теперь я была только избитой рабыней, съёжившейся перед своей Госпожой, в страхе перед продолжением наказания.

Это был Гор, и я на нём была кейджерой.

— Тебя ждёт много работы, и выполнять её Ты будешь хорошо, — сообщила мне Нора, — зачастую в кандалах. Тебе предстоит познакомиться с самыми тяжёлыми, самыми низкими и наиболее омерзительными из домашних работ. А если Ты проявишь хоть малейшую слабость или небрежность, то тебя будут пороть, как Ты того заслуживаешь.

— Да, Госпожа, — срывающимся голосом прорыдала я, едва способная членораздельно говорить.

— И помни, — добавила она, — что Ты существуешь для мужчин!

— Да, Госпожа, — всхлипнула я.

— Ты понимаешь, что это означает? — уточнила старшая рабыня.

— Да, Госпожа, — поспешила заверить её я.

— И если я услышу хотя бы о малейшем недовольстве тобою, — предупредила девушка, — это для тебя будет означать плеть. Ты меня поняла?

— Да, Госпожа, — всхлипнула я.

— А теперь, кейджера, — усмехнулась Нора, — вставай на четвереньки и ползи через ту дверь в комнату рабынь. Твоя клетка — последняя. Вползёшь туда, захлопни дверцу за собой. Замок закроется автоматически.

— Да, Госпожа.

— И поторапливайся, — прикрикнула она. — Быстрее! Живо! Живо!

— Да, Госпожа! — заплакала я.

Глава 28

— Ты что, ещё не закончила? — спросила Хлоя.

— Только не говори Госпоже, — взмолилась я.

— Только если она не спросит, — ответила Хлоя. — Я же не хочу, чтобы она меня отхлестала своим хлыстом.

Хлоя впилась зубами в ларму, и по её подбородку побежал сок.

— А где твой камиск? — полюбопытствовала девушка.

— В комнате рабынь, — ответила я. — Его нельзя пачкать.

— На твоём месте, я бы надеялась, чтобы никому из мужчины не пришло в голову срезать путь через этот коридор, — заметила Хлоя, откусила ещё кусочек от лармы и, всосав сок в рот, полюбопытствовала: — А чего это Ты закована?

— Так захотела Госпожа, — вздохнула я.

— Она — Госпожа нам, — хмыкнула Хлоя, — а для мужчин она — рабыня. На ней такие же камиск и ошейник, как и на любой из нас.

Сказав это, Хлоя пошла своей дорогой.

Я представила гордую Нору на коленях, прижимающуюся губами к ногам мужчины, и мне это понравилось.

Но сейчас я сама стояла на четвереньках и, то и дело, опускала тяжёлую, толстую щётку в мыльную воду. Щётку следовало крепко прижимать к полу и натирать доски круговыми движениями. Позже надо было стереть мыльный раствор тряпкой и чистой водой. Всякий раз, когда я передвигалась на новое место, меня сопровождал лязг и скрежет цепи, соединявшей мои лодыжки, то деревянному настилу.

По утрам, назначая мне, стоящей перед нею на коленях, задание на день, Нора обычно определяла время, когда я должна начать и срок, в который я должны была уложиться. Как правило, срок назначался таким, что я, как бы ни старалась, не могла справиться с задачей за выделенное время. И тогда меня наказывали. Обычно наказание не было столь суровым как плеть, но дважды дело дошло до того, что меня всё же связали и избили плетью. Однако чаще всего всё заканчивалось тем, что меня ругали перед другими девушками, и в завершении Нора наносила мне удар или два своим хлыстом. Целью этого было скорее унизить и оскорбить меня перед моими сёстрами по рабству, чем действительно нанести мне вред. Фактически, Нора рисковала переступить тонкую и опасную черту, ведь она могла уменьшить мою ценность. Зачастую моё наказание ограничивалось тем, что мне приказывалось зайти в мою тесную клетку задолго до установленного времени, или в лишении ужина. Вполне ожидаемо, что у первой девки будут свои фаворитки, и те, к кому она менее всего благоволит, но, я думаю, всем было очевидно, что по неким причинам я оказалась в крайней немилости у нашей кейджероны, причём в крайне необычной степени. Полагаю, что большинство других девушек считали меня ленивой, неряшливой или небрежной в том, что касалось работы, но, по крайней мере, Джейн и Ева понимали, что эта враждебность не имела никакого отношения к тому, за что меня обычно наказывали. Мои подруги знали, что всё это уходило корнями в дела давно минувших дней, происходивших очень далеко отсюда, и даже на другой планете. Ещё в своём прежнем мире я ощущала себя рабыней, и это интуитивное понимание было явно и бесспорно подтверждено на той памятной вечеринке, когда я, как рабыня, которой я была уже тогда, одетая в то, что фактически было камиском, избитая хлыстом Норы, съежилась у ног своей мучительницы, одетой в одежды, подобные тем, которые носят гореанские свободные женщины. После того раза меня охватывал страх при одной мысли о ней, даже на моей прежней планете, не говоря уже о Горе, где она была для меня госпожой, и для меня, рабыни, было подходяще быть у её ног, или у ног любых таких как она. От обиды и нахлынувших воспоминаний на глаза навернулись слёзы, но я не прервала своей работы. Почему она была настолько жестока со мной! Насколько беспомощной я была перед ней! Уверена, она должна понимать, что я делаю всё возможное, чтобы она была мною довольна, я отчаянно стремлюсь добиться этого. Неужели она никогда не удовлетворится своей местью? Ну как мне ей объяснить, как дать ей понять, что я больше не та, кем я была раньше, я больше не её надменная, спесивая, мелочная, презираемая соперница, я больше на мисс Аллисон Эштон-Бейкер, я теперь всего лишь униженная, беспомощная кейджера, полностью зависимая от её милосердия?

— Аллисон, — раздался голос за моей спиной.

Я немедленно растянулась на животе, на влажном скользком полу. Сказать, что я была ужасно напугана, это ничего не сказать.

— Пожалуйста, не бейте меня, Госпожа! — простонала я.

— Как продвигается работа? — осведомилась она.

— Я ещё не закончила! — сказала я, дрожа от страха.

— Это мне очевидно и без твоих слов, — усмехнулась Нора. — Когда Ты должна была закончить здесь?

— В четырнадцатом ане, — ответила я.

— Это время уже прошло, — констатировала старшая рабыня, — а Ты даже не начала ополаскивать пол. Мне даже не нужно спрашивать почему. Это и так очевидно. Как Ты думаешь, у тебя получится закончить здесь к семнадцатому ану?

— Да, Госпожа! — поспешила заверить её я.

— И не бездельничай, а то Ты знаешь, что тебя ждёт за это, — пригрозила мне Нора.

— Конечно, Госпожа!

— Ты нравишься мужчинам? — спросила она.

— Судя по тому, что они вызывают меня, да, — ответила я.

— И они оставались довольны тобою? — поинтересовалась девушка.

— Я могу только на это надеяться, — сказала я. — Но я старалась, чтобы им понравилось.

— А как у тебя с рабскими огнями, — полюбопытствовала Нора. — Они уже начали разгораться в твоём животе?

— Немного, Госпожа, — призналась я.

— Понятно, — хмыкнула она.

— Я ничего не могу поделать с собой, Госпожа! — вздохнула я.

— Тебе приходилось бывать в руках Клеомена? — спросила Нора.

— Нет, — ответила я, и поднявшись на колени, что было подобающе для меня, поскольку она была для меня первой девушкой, посмотрела на неё и с удивлением увидела, как Нора с мечтательной улыбкой коснулась своего ошейника.

— Мы — все кейджеры, Аллисон, — сказала она.

— Да, Госпожа, — не могла не согласиться с ней я.

— Я, правда, красива? — задала она неожиданный для меня вопрос.

— Чрезвычайно красивы, Госпожа! — заверила её я.

— Сегодня, я побывала у рабского кольца Клеомена, — ещё больше озадачив меня, сообщила мне Нора.

— Вы были прикованы? — спросила я.

— Разумеется, — кивнула она.

— Ваша красота сделала бы честь любому кольцу, — сказала я.

— Ты, правда, так думаешь? — уточнила кейджерона.

— Да, Госпожа, — со всем пылом подтвердила я.

— Я была сурова с тобой, Аллисон, — признала Нора. — Завтра с тебя снимут кандалы. С завтрашнего дня Ты будешь наравне со всеми.

— Госпожа! — не веря своим ушам, воскликнула я и, бросившись на живот перед нею, принялась снова и снова покрывать поцелуями её ноги и, заливаясь слезами, повторять: — Спасибо, Госпожа! Спасибо! Спасибо! Спасибо, Госпожа!

— Но это не значит, что Ты можешь расслабиться в своей работе, — предупредила она, — или в удовольствиях, которые Ты даёшь мужчинам. Если я не буду довольна, или если услышу жалобы, Ты будешь нещадно бита плетью, уж можешь мне поверить.

— Да, Госпожа, — отозвалась я. — Спасибо, Госпожа!

— А теперь возвращайся к своей работе, — велела Нора, — и не бездельничать мне тут.

— Да, Госпожа, — сказала я и, схватив щётку, погрузила её в мыльную воду, а потом снова согнулась над полом.

— Я скажу Джейн и Еве, чтобы они отложили для тебя миску с ужином, — пообещала она.

— Спасибо, Госпожа, — поблагодарила я.

Щётку следовало крепко прижимать к полу и натирать доски круговыми движениями.

Глава 29

— Лорд Грендель! — воскликнула я, увидев знакомую фигуру позади тяжёлых прутьев.

Его поднятая голова была единственной реакцией на моё восклицание.

Охранник-кюр, выглядящий полусонным, остался сидеть в нескольких футах позади меня, около зарешеченной двери, через которую меня допустили в это место, в тюремный блок, куда я принесла поднос с едой и питьём. Это было моё первое посещение этого места.

— Что Вы здесь делаете, Лорд Грендель? — спросила я. — Леди Бина находится в этой пещере. Остальные тоже. Где Вы были? Что с вами случилось? Я ничего не понимаю. Я уверена, что Леди Бина хотела бы поговорить с вами. Я видела слепого кюра в банкетном зале, но вас там не было. Почему Вы здесь?

Позади меня раздалось негромкое ворчание кюра, охранявшего это место. В них явно слышался намёк на угрозу. Хотя охранник казалась неподвижным, и даже сонным, я знала, что эти огромные косматые фигуры, иногда казавшиеся просто огромным шаром мускулов и меха с глазами, могли мгновенно ожить, взорвавшись яростью и рычанием.

Легким движением, даже не вставая с места, охранник обернулся, протянул свою длинную руку и сдёрнул переводчик, свисавший на железной цепи с крюка на стене за его спиной.

Снова послышались клокочущие звуки кюрского языка, для моих ушей по-прежнему звучащие немногим больше чем рычание зверя, которое можно было бы ожидать услышать от кого-то вроде ларла или слина, но, как бы это не показалось странно, всё же отличающиеся от языка неразумных животных, поскольку в них ясно слышалась артикуляция. Через мгновение я услышала гореанский перевод:

— Ты не должна говорить с ним, кейджера. Он не может тебя понять. У него нет переводчика.

— Да, Господин, — ответила я. — Спасибо, Господин. Простите меня, Господин.

Поднос, который я принесла, был довольно увесист.

Охранник, теперь повесивший переводчик на шею, по-видимому, чтобы освободить руки, пока я находилась внутри тюремного блока, шагнул назад и, сняв с крюка маленький молоток, ударил им по висящему гонгу, отозвавшемуся резким, ясным звоном. В ответ на сигнал в дверном проёме появился второй кюр, державший в руках большое подобное арбалету устройство, с четырьмя расположенный ярусами луками, с направляющих которых торчали стрелы. На устройстве имелось четыре спусковых механизма. Железные стрелы выглядели тяжёлыми, больше напоминавшими короткие дротики. Четыре расположенных ярусами стальных тетивы, были натянуты. Оружие выглядело таким мощным, что я предположила, что только кюр мог привести его в боевое положение. Этот арбалет показался мне ужасным оружием, способным расколоть деревянный брус, возможно даже, разбить камень, но при этом он не выходил за рамки законов Царствующих Жрецов касающихся оружия. Это был всего лишь арбалет, просто тяжёлый и усложнённый. Человеку было бы трудно даже поднять его, не говоря уже о том, чтобы стрелять из него, если только он не был установлен на станок.

Охранник, теперь имевший поддержку второго кюра, вооружённого арбалетом, жестом показал Лорду Гренделю, что тот должен отступить к задней части клетки, которую он занимал. Только когда он сделал это, дверь клетки была открыты, и я смогла войти внутрь, держа поднос перед собой. Я поставила его на пол в центре клетки. Лорд Грендель, не отрывая глаз, наблюдал за мной. Я знала, что ему не требовалось какого бы то ни было переводчика, чтобы понять меня, как знала я и то, что он мог говорить по-гореански, пусть и своим, специфичным способом. Очевидно, это не были доведено до сведения надзирателей.

В тот момент, когда я уже была готова покинуть клетку, Лорд Грендель что-то сказал по-кюрски, обращаясь к охраннику, стоявшему у входа в камеру.

Я попытался проскользнуть мимо него, но он заступил мне дорогу, не позволив сделать это.

— Господин? — растерялась я.

— За заключенным надо поухаживать, — сообщил мне охранник посредством переводчика. — Ты умеешь ухаживать?

— Пожалуйста, — взмолилась я, — позвольте мне выйти.

— Человеческих женщин на стальных мирах, — сказал он, — часто держат в качестве домашних животных, чтобы те ухаживали за своими владельцами. Не вижу причины, почему кейджера, которая даже ниже чем домашнее животное, не могла бы сделать этого здесь.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Разве Ты не ухаживаешь за своими владельцами? — спросил кюр.

— Мы проявляем внимание к ним всеми способами, доступными рабыням, — ответила я. — Мы можем одеть их, завязать их сандалии, искупать и так далее.

— Это — честь для таких как Ты, делать это, разве нет? — уточнил он.

— Да, Господин, — подтвердила я. — Для рабыни это большая честь и привилегия, если ей разрешают служить её Господину.

— Тогда служить кюру для тебя будет ещё большей честью, — заявил охранник.

— Позвольте мне уйти! — попросила я, но меня просто впихнули назад в клетку.

— Ухаживай за ним, — приказал охранник.

— Но я не знаю, как это делать, — простонала я.

— Тебе объяснят, — прорычал он, отступил назад и захлопнул ворота.

Я подбежала к решётке и, просунув руки сквозь прутья, взмолилась:

— Пожалуйста, выпустите меня отсюда! Освободите меня! Не оставляйте меня здесь с ним! Я боюсь!

— Я надеюсь, — проворчал охранник, — что, еды, которую Ты принесла, окажется достаточно для заключенного. Иначе он может тебя съесть.

— Выпустите меня! — простонала я.

Конечно, я полагала, что охранник пошутил, вот только полной уверенности у меня в этом не было.

— Если хорошо обслужишь его, — сказал охранник, почёсывая бок, — может быть, я разрешу тебе поухаживать и за мной. На этой планете нам не хватает наших домашних животных.

И тогда он отвернулся и немного подпрыгнул, что, как я предположила, было свидетельством его прекрасного расположения духа от собственной шутки. Еда заключённого была принесена и поставлена в клетке, дверь была заперта, так что охранник и его товарищ, баюкавший большой арбалет в колыбели своих лап, по-видимому, не видя смысла в своём присутствии в тюремном блоке, покинули помещение.

Я же поспешила к Лорду Гренделю и, опустившись перед ним на колени, окликнула:

— Господин!

— Ты — умная рабыня, — похвалил он. — Ты справилась. Я надеюсь, мне позволят время от времени просить о твоём присутствии. Ты будешь моими глазами и ушами.

— Но я всего лишь рабыня, — напомнила я.

— Но очень привлекательная, — заметил кюр.

— Откуда Господину знать это? — спросила я, в конце концов, он был зверем.

— Частично, я — человек, — объяснил он. — Ты должна простить меня. Я ничего не могу с этим поделать.

— То есть, Вы можете видеть меня, как мог бы видеть меня мужчина моего вида, — уточнила я, — и испытывать те же эмоции, чувства и желания?

— Конечно, — подтвердил Лорд Грендель.

— Меня это пугает, — призналась я.

— Не бойся, — успокоил меня он. — Но почему Ты решила, что я могу не быть в состоянии видеть, насколько Ты привлекательна, и насколько волнующим является твоё тело?

— Господин! — попыталась протестовать я.

— Действительно, волнующим, — сказал он. — Я подозреваю, что оно, обнажённое и правильно продемонстрированное на сцене рабского аукциона, принесло бы хорошую цену.

— Такого я даже представить себе не могла, — пробормотала я.

— Чего такого? — уточнил Лорд Грендель.

— Что Вы могли бы воспринимать меня или других, таким образом, — ответила я.

— Ты не ожидала этого, — заключил узник.

— Нет, Господин.

— В таком виде Ты очень привлекательна, — сказал он, — с едва скрытыми линиями фигуры и с ошейником на горле.

Я почувствовала, как по телу пробежала лёгкая дрожь.

— Твоя привлекательность, и тот факт, что Ты могла представлять интерес для мужчин, изначально было немаловажно для Леди Бины, — продолжил мой мохнатый собеседник. — Она полагала, что это в определённые моменты это может быть полезным для её целей. Например, чтобы сдавать тебя в аренду или что-то в этом роде. Кажется, теперь и мне следует порадоваться твоему очарованию, поскольку я тоже могу найти для него некоторое применение.

— Я не понимаю, — призналась я.

— В любой мужской компании, — усмехнулся он, — всегда найдётся место для кейджеры.

— Господин?

— Ты, а через тебя Джейн и Ева, можете оказаться полезными.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Ты ведь не забыла, как надо ухаживать за мной? — осведомился Грендель.

— Конечно, нет, Господин, — ответила я, — я помню всё, что я делала в доме Эпикрата, перед тем как Вы отправили меня устанавливать контакт со слепым кюром.

— Всё верно, но тогда это делалось в значительной мере для того, чтобы на тебе остался мой запах, — сказал он, — почуяв который мой товарищ, который был слепым, узнал бы в нём запах кюра и последовал бы за тобой и, конечно, не стал бы тебя убивать. Теперь же тебе фактически придётся научиться тому, как настоящее домашнее животное кюра, зубами выгрызает, раскусывает и глотает блох и других паразитов.

— Я могла бы сделать вид, что делаю это, — предложила я, с трудом сдерживая тошноту.

— Со мной, да, — кивнул Лорд Грендель, — но с другими, лучше этого не делать.

— С другими? — переспросила я.

— Мои собратья, — пояснил он, — соскучились по своим домашним животным и по тем услугам, которые они выполняли. Кейджеры здесь только для человеческих мужчин, и это было ясно дано понять моим соплеменникам, что им, само собой, не понравилось.

— Я понимаю, — кивнула я.

— Я надеюсь, что до этого не дойдёт, — постарался успокоить меня Лорд Грендель. — Но если они будут знать, что Ты ухаживаешь за мной, то тебе может быть легче и безопаснее появляться среди них. Есть вероятность, что они будут думать о тебе как о не более чем бессловесном домашнем животном кюра, с которыми они хорошо знакомы.

— Бессловесном? — озадаченно повторила я.

— Да, — подтвердил кюр. — Кому придёт в голову учить животное говорить?

— Понятно, — кивнула я.

— Леди Бина, кстати, когда-то была таким домашним животным, — сообщил узник.

— Но она говорит, хорошо и красиво, — заметила я.

— Я и ещё некоторые другие, научили её, — объяснил Лорд Грендель.

— Она даже может читать по-гореански, — добавила я.

— Она очень умна и ещё более красива, — сказал он.

— Красива? — переспросила я.

— Да, — подтвердил Лорд Грендель.

— Но я всё равно не смогу понять, о чём говорят кюры, — развела я руками.

— Много может быть понято, исходя из того, что Ты увидишь, — сказал он.

— Я даже не знаю, где находится Леди Бина, — вздохнула я. — Могу только предположить, что она может быть вместе с Астринаксом. Наших мужчин, скорее всего, разместили по отдельности друг от друга. Но я не уверена. Возможно, у них всё же есть свобода перемещения. Я не знаю. И я, и Джейн, и Ева, мы все — простые кейджеры. При нас крайне редко, говорят о чём-то важном, если вообще, говорят.

— Мы должны узнать о том, что происходит в этом месте, — настаивал Лорд Грендель.

— Здесь много закрытых зон, — сообщила я. — Боюсь, что это будет невозможно.

— Ты ведь видела то оружие, которое было в руках второго охранника, — сказал он.

— Конечно, — кивнула я, непроизвольно вздрогнув.

— Это говорит о том, — пояснил кюр, — что они всё ещё боятся Царствующих Жрецов. Так что, возможно у нас ещё есть время вмешаться.

— Во что? — не поняла я.

— А вот это нам и предстоит выяснить, — усмехнулся он.

— Я видела слепого кюра в банкетном зале, — вспомнила я. — Его посадили отдельно от остальных. Еду ему бросили на пол, и он вынужден был нащупывать её.

— Его имя …, - сказал Лорд Грендель, а затем последовала череда звуков, которых я ни не смогла разобрать, ни, тем более, повторить.

— Я не смогу этого выговорить, — вздохнула я.

— Они не дали ему человеческого имени?

— Нет, — мотнула я головой.

— Этого я и боялся, — проворчал Лорд Грендель. — Боюсь, что велика вероятность того, что с ним уже покончили.

— Джейн знает о нём, она видела его не только во время банкета, но и после, — сообщила я. — Она называет его Терезий.

— Тогда, давай, и мы будем так его называть, — поддержал Лорд Грендель.

— Джейн мне сказала, что это древнее земное имя, — объяснила я. — Это имя мифического слепого предсказателя, но из города, который действительно существовал и назывался Фивы.

— Отлично, тогда Терезий, действительно, подходит, — заключил кюр.

— А почему он свободен, а Вы за решёткой? — поинтересовалась я.

— Предательство, — развёл руками Грендель, а затем, навострив уши, резко бросил: — Ухаживай за мной!

В следующий момент и я услышала скрип открывающихся внешних ворот. Лорд Грендель сграбастал меня в свои руки, и я, уткнувшись лицом в его мех, принялась грызть и кусать.

На мгновение оторвав лицо от меха, я бросила взгляд сквозь решётку. Оба охранника стояли в проходе.

— Ухаживай за ним как следует, маленькая кейджера, — донеслось из переводчика первого из них, — и возможно он тебя не съест.

И я снова зарылась лицом в мех.

— Получи удовольствие от поиска ползающих там крошечных козявок, — услышала я известие из переводчика второго кюра, очевидно стоявшего немного позади первого.

— Раскуси их зубами, — прилетел голос из первого переводчика.

— Ну что, вкусные? — спросил второй.

Вскоре после этого я услышала стук захлопнутой двери.

— Они ушли, — сообщил Лорд Грендель.

Сказать, что я был напугана, это ничего не сказать.

— Ты справилась, — похвалил кюр. — Если бы мы были дома, я бросил бы тебе печенье.

— Расскажите мне о том, что с вами произошло, Господин, — попросила я. — Как вышло, что Вы оказались здесь?

— Пожалуй, Ты права, и нам стоит обменяться информацией, — кивнул он. — Как Ты знаешь, я хотел спасти Терезия, будем звать его так, а также прекратить череду смертей в Аре. Соответственно, мы привели его в дом Эпикрата. Я хотел вернуть его к его товарищам, но не мог оставить Леди Бину в Аре без присмотра. Какое-то время она отказывалась покидать Ар, но затем, скорее к моему удивлению, чем облегчению, сочла, что поездка была бы уместной.

— Она ожидает, что тем или иным способом, — сказала я, — заручившись поддержкой кюров, сможет занять место Убары всего Гора, идея, несомненно, внедрённая в её голову Терезием, в те моменты, когда вас не было дома. Эта идея упала в благодатную почву её наивных и нереалистичных стремлений.

— В действительности, — покачал головой Лорд Грендель, — она не столь же нереалистична, как тебе могло бы показаться. Если кюры смогут заполучить Гор, то почему бы им не сделать её Убарой планеты. Только вряд ли они так поступят. Если весь мир будет в их руках, то нужды в ней больше не будет. Скорее, в этом случае она, вместе с остальными людьми, будет порабощена или съедена.

— Здесь есть и люди, — напомнила я.

— Наёмники, которые ничего не знают, и не видят дальше своей платы, — отмахнулся он, — или дураки, которые полагают, что смогут обогатиться в случае победы кюров, которые верят, что те поделятся с ними её плодами.

— И Вы каким-то образом иначе фигурируете в этих планах, — заключила я.

— Я был видной фигурой во время революции, — сказал Лорд Грендель. — Я известен и влиятелен на одном из стальных миров, в Мире Арцесилы, Теократа Мира, Двенадцатого Лица Неназванного. Этот мир мог бы быть важен для снабжения и поддержки, и распространения широкого влияния на другие стальные миры.

— Вы могли быть важны, как союзник, — предположила я.

— Возможно, — согласился он.

— Они могли планировать повлиять на вас через Леди Бину, — продолжила размышлять я.

— Я от неё не получал известий, — сказал он.

— Они могли ожидать, что Вы будете потакать её капризам, склонитесь перед её желаниями, и рано или поздно пойдёте на сотрудничество с ними, поддержите планы этих заговорщиков, лишь бы она была довольна.

— Я больше боюсь того, — вздохнул Лорд Грендель, — что они могли бы причинить ей вред, если я откажусь от сотрудничества.

— И чтобы избежать этого, — заключила я, — Вы готовы пойти на многое.

— Возможно, на всё, — признался он.

— Вас предали, — припомнила я.

— Фургоны для нашего маленького каравана организовал посредник, Астринакс, — вернулся Грендель к своему рассказу. — Мы с Терезием некоторое время ехали в третьем фургоне, позже, чтобы мы могли чувствовать себя более свободно, а также, чтобы уменьшить вероятность быть обнаруженными, мы оставили фургоны, но продолжали держаться поблизости и контролировать их продвижение. В некотором смысле я был их охранником. Терезий большую часть времени оставался со мной. Мы были связаны верёвкой, чтобы ему легче было идти. По ночам я часто вступал в контакт с Астринаксом, во время его ночных дежурств. Как-то в горах я обнаружил шайку разбойников из девяти человек и сообщил об этом Астринаксу. Оказалось, что в Венне он нанял двоих из этой шайки. Ночью, когда разбойники разбивали лагерь, мне не составляло труда подслушать их разговоры. Я передавал услышанное Астринаксу, и думаю, что он предупредил своих товарищей, наёмника Лика и кузнеца Десмонда.

— Я не уверена, что Господин Десмонд — кузнец, — предупредила я.

— Кто же тогда? — уточнил он.

— Я не знаю, — развела я руками. — Боюсь, Вы внушили им излишне преувеличенную уверенность в вашей способности напасть и уничтожить шайку Трачина.

— Тогда, — покачал он головой, — они были в гораздо большей опасности, чем осознавали.

— Я подозреваю, что они не знали, что Терезий был слепым, — сказала я.

— Ночью, в темноте, мне не составило бы труда убить их всех одного за другим, — объяснил Лорд Грендель. — Но днём, без подходящего оружия, это было бы гораздо труднее, если вообще возможно.

— Думаю, они этого не понимали, — поделилась я с ним своим мнением. — Скорее всего, что они были уверены, что вы оба были вооружены, целы и опасны.

— Вообще-то, я именно таким и был, — напомнил кюр, — и, конечно, сделал бы всё, что мог.

— Нападение, как выяснилось, должно было произойти, и даже сигнал об этом был получен, но до собственно атаки дело так и не дошло. Мужчины и кюры из этого места, перебили разбойников.

— К тому моменту я уже не мог предотвратить нападение, — вздохнул Лорд Грендель. — Меня схватили и заковали в цепи вскоре после того, как я вернул Терезия к его товарищам.

— Он предал вас, — догадалась я, — вас, спасшего его жизнь.

— Не думай о нём плохо, — отмахнулся мой собеседник. — Он знал многое, о чём я даже не догадывался. Я понятия не имел о том, что происходит в Волтае. Он рассуждал здраво. Мирам угрожает опасность.

— Однако не похоже, чтобы его чествовали как героя, — хмыкнула я.

— Теперь он для них бесполезен, — пояснил Лорд Грендель.

— Но ведь он так много сделал для них! — возмутилась я.

— Его выставят наружу на съедение ларлам.

— Я не понимаю.

— Таков путь кюра, — пожал плечами Грендель.

— Мне кажется, что, по крайней мере, у одного человека, — поделилась я своими мыслями, — имелось некоторое представление относительно того, что могло бы затеваться, если не в Волтае, то где-то ещё.

— Вероятно, найдётся в этом мире некоторое количество тех, у кого появились подозрения, — сказал Лорд Грендель.

— Я имею в виду Господина Десмонда из Харфакса, — сообщила я.

— Интересно, — кивнул он.

— Он знал о вашем существовании, — добавила я.

— Об этом знали многие, — заметил Лорд Грендель.

— Возможно, он считал, что Вы, так или иначе, в чём-то замешаны, — сказал я.

— И он шпионил за мной?

— Может быть и другие тоже, — предположила я.

— Тебе ведь часто приходилось слышать о том, что любопытство не подобает кейджере, не так ли? — осведомился кюр.

— Много раз, — улыбнулась я.

— Возможно, следовало бы придумать другое высказывание, — проворчал он, — о том, что любопытство, проявленное слишком часто и во многих местах, может быть делом чрезвычайно опасным для любого.

— Только не убивайте его, — взмолилась я.

— Почему нет? — поинтересовался Лорд Грендель.

— Я хочу носить его ошейник, — призналась я.

— Мне следует уделить внимание своей еде, — вдруг заявил он. — Отойди к воротам, и встань там, как если бы Ты опасалась находиться рядом со мной.

Я поспешила к воротам и встала там на колени.

А вскоре появились два охранника. Я заключила, что Лорд Грендель услышал, что они на подходе.

Я просунула руки сквозь прутья и жалобно попросила:

— Пожалуйста, выпустите меня, Господа.

Лорд Грендель быстро разделался с той едой, которую ему предоставили, и запил водой из большой кружки, стоявшей там же на подносе.

— Забери поднос, — приказал мне первый охранник посредством переводчика.

— Пожалуйста, не заставляйте меня приближаться к нему, — взмолилась я.

— Живо, — послышался бесстрастный голос из переводчика.

Я поползла назад и, старательно играя испуг, поставила на поднос миску и кружку, а затем встала и попятилась к воротам, которые открыли для меня, а когда я вышла из клетки, снова захлопнули.

— Ну как, она хорошо за тобой поухаживала? — спросил первый охранник Лорда Гренделя, очевидно, специально оставив переводчик, по-прежнему свисавший с его шеи на простой железной цепи, включенным.

Лорд Грендель ответил, и мгновением спустя я услышала:

— Да.

— Тебе повезло, кейджера, — пришло из переводчика.

Я сочла за лучшее промолчать. Всё, чего я хотела в тот момент, это как можно скорее покинуть тюремный блок.

— Возможно, — снова заговорил переводчик, — Ты будешь иногда ухаживать за мной.

— Для меня будет честью ухаживать за Господином, — отозвалась я, а затем, поскольку меня никто не задерживал, поспешила проскользнуть мимо второго охранника, сжимавшего в руках тяжёлое оружие, и вскочить через внешние ворота.

Глава 30

— Хо, кейджера, — было сказано голосом, который я не слышала в течение многих дней.

Я обернулась и, вне себя от радости, помчалась к Десмонду из Харфакса, чтобы упасть перед ним на колени и поскорее покрыть поцелуями его сандалии. А потом выпрямиться и, оставаясь на коленях, обхватить его ноги и прижаться щекой к его бедру, примерно так, как это сделала Мина с Трачином.

— Ну, ну, — только и смог выговорить мужчина, удивлённый моим напором.

Рискну предположить, что немногим из женщин моего прежнего мира дано понять такие простые, но значимые для меня вещи, как любовь, благодарность и удовольствие, которые охватывают рабыню в присутствии господина. Возможно, это потому что они не познали себя рабынями. Возможно, это потому что им никогда и не посчастливилось повстречать истинного мужчину, такого же сильного и такого же невинного и естественного господина, с какими познакомились мы здесь. Возможно, они никогда не встречали мужчину, перед которым они могли надеяться на немногое, лишь на то, что им позволят встать на колени и сочтут удовлетворительными.

— Ну же, — сказал он. — Успокойся, Ты ведь не моя рабыня.

Я подняла на него глаза. Откуда ему было знать, чьей рабыней я была?

— Встань и немного отойди, — велел он. — Дай-ка мне на тебя полюбоваться.

Чувствуя, что моё лицо расплывается в довольной улыбке, я попятилась на пару шагов и застенчиво одёрнула камиск. Каким бессмысленным, наверное, казался этот жест для той, кто носит подобный предмет одежды!

— Повернись, — приказал мужчина.

Я повернулась и снова замерла лицом к нему.

— Превосходно, — прокомментировал он, не скрывая восхищения. — Камиск стал для тебя естественным.

Его слова мне, как рабыне, доставили немалое удовольствие. Мы любим свои тела и свою красоту, нас возбуждает быть лишёнными выбора, выставленными на всеобщее обозрение как рабыни, которыми мы и являемся. А какая свободная женщина, окажись она на нашем месте, не была бы рада столь же нахально предстать перед глазами мужчин, как сокровище, каковым она себя считает?

Более того, задавалась я вопросом, разве найдётся женщина, для которой камиск не будет вполне естественным предметом одежды?

— За прошлые недели, — сказала я, — я ни разу не видела Господина.

— Как и я тебя, — развёл он руками.

— Я надеюсь, что у Господина всё хорошо, — улыбнулась я.

— Да, — кивнул мужчина, — а как твои дела?

— У меня всё в порядке, Господин, — заверила его я.

— Ты хорошо выглядишь, — похвалил он.

— За нашей диетой тщательно следят, — объяснила я. — Кроме того, мы обязаны регулярно делать физические упражнения.

— С животными это обычное дело, — кивнул мой собеседник.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Твои волосы, — сказал он, — конечно ещё далеки от того, что называется, рабски длинными, но я видел много варварок, волосы которых во время их первой продажи, были короче или, по крайней мере, не намного длиннее.

— Многие женщины-варварки, — решила пояснить я, — носят такие волосы, какие им нравятся.

— Зато когда на них наденут ошейник, — усмехнулся мужчина, — они будут носить их такими, какие понравятся их владельцам.

— Конечно, Господин, — вынуждена было согласиться я.

А потом он шагнул ко мне, и моё тело непроизвольно напряглось. Во мне вспыхнула надежда, что он собирается обнять меня. Но он лишь легонько провёл правой рукой по моей талии. У меня вызвался тихий непроизвольный стон, и я отступила немного назад, уставившись на него широко распахнутыми глазами. Мои губы приоткрылись сами собой.

— От столь немного? — удивился он.

— Простите меня, Господин, — выдохнула я.

— Я смотрю, рабские огни в тебе уже запылали, — констатировал мужчина.

— Это сделали со мной, Господин, — всхлипнула я. — Пожалуйста, простите меня.

— Это приемлемо, — сказал он. — А в действительности, даже желательно.

— Я ничего не могу с этим поделать, Господин, — пожаловалась я.

— Более того, Ты ничего и не должна с эти делать, — заявил он и бросил: — На колени.

Я подчинилась немедленно. Кейджеры обязаны повиноваться без сомнений и без малейших промедлений.

— Вижу, — улыбнулся мужчина.

— Теперь я должна стоять на коленях именно так, — объяснила я.

Я приняла перед ним позу наду, положение рабыни для удовольствий, спина прямая, голова поднята, ладони рук прижаты к бёдрам, живот втянут, плечи расправлены, ягодицы опираются на пятки, колени широко расставлены. Это было обычное наду. Некоторые рабовладельцы предпочитают, чтобы рабыня держала руки за спиной, правой рукой обхватывая левое запястье, если девушка является правшой, и наоборот, если левшой. Также, кому-то из мужчин нравится, чтобы голова было покорно склонена. В обычном наду, как правило, требуется, и на этом настаивала Нора, чтобы руки были на виду, а голова поднята. Некоторые утверждают, что руки должны быть видимыми, чтобы рабыня не могла скрыть в них пакетик, шарик, порошок, кинжал или что-то подобное. Конечно, такие предположения могут иметь под собой основания, и быть причиной такого положения рук, но я рискну предположить, что, поскольку у рабынь едва ли может быть доступ к таким вещам, то нужно смотреть глубже. Помимо эстетических аспектов данного вопроса, а именно, демонстрации соблазнительного очарования миниатюрных женских рук, её тонких запястий, почти умоляющих связать их, это облегчает самый распространённый жест мольбы о внимании, жест прекрасный и тонкий. Достаточно просто изменить положение рук, повернув их и прижав к бёдрам тыльной стороной, демонстрируя господину мягкую вогнутую нежность ладоней, открытых, чувствительных и уязвимых. Другой тонкий жест — простой узел неволи, завязанный в волосах. Этими способами, наравне с некоторыми другими, рабыня может известить о своих потребностях. Ещё, например, когда ожидается, что она появится в тунике, она надевает камиск, или выходит обнажённой. Или она может раздеться и встать на колени в ногах его кровати, или встать на четвереньки и принести ему в зубах плеть или веревку. Также она может просто опуститься на колени, или лечь живот и попросить о ласке. В таких вопросах существует множество вариантов и нюансов. Важна каждая мелочь, например угол подъема головы, при котором красота черт её лица может быть показана особенно хорошо. И, конечно, ей следует собирать как можно больше информации о её среде, капризах господина и так далее. Изучение вкусов хозяина — это нормальная практика для рабынь, как и для других животных.

— Ты служишь в комплексе? — спросил мужчина.

— Конечно, — кивнула я. — И даже, время от времени, ухаживаю за кюрами.

— Ты можешь ухаживать за всеми животными, за которыми тебе хочется, — пожал он плечами.

— А также я должна ублажать мужчин, — добавила я.

— Несомненно, — буркнул он.

— Господин не кажется довольным, — заметила я.

— Мне не нравится, что тебя подают голой банкете других, — объяснил мужчина.

— Но я не принадлежу Господину, — напомнила я.

У него вырвался сердитый булькающий звук, что, признаюсь, мне доставило удовольствие, хотя я и попытался скрыть от него свою радость.

— И кому же Ты теперь принадлежишь? — поинтересовался он.

— Честно говоря, не знаю, — развела я руками.

— По закону, — сказал мой собеседник, — Ты должна принадлежать Леди Бине.

— Я не знаю, — повторила я. — Господин.

— Что? — спросил он.

— Тот зверь, который охранял Леди Бину, и которым Вы, как мне показалось, интересовались, сейчас здесь, сидит в клетке, — сообщила я.

— Я его не видел, — заметил Десмонд. — Выходит, он не один из них?

— Нет, — подтвердила я. — Вовсе нет. Он вообще ничего не знал об этом месте. Также, насколько я могу судить, он настроен категорически против их планов, вне зависимости от того, какими они могут быть.

— Они имеют отношение к судьбам целых миров, — сказал Десмонд.

— Откуда Господин узнал об этих вещах? — поинтересовалась я.

— Любопытство…, - начал было он.

— Уверена, Господин не думает, что мы прекращаем быть женщинами в тот момент, когда на нас надевают ошейник.

— Нет, — усмехнулся он. — Скорее наоборот, я думаю, что в этот момент вы начинаете быть женщинами.

— Возможно, у Господина однажды найдётся время поговорить с рабыней, — намекнула я.

— Возможно, — кивнул Десмонд.

— Я думаю, Вы могли бы найти, что брошенный в клетку зверь, — продолжила я, — может оказаться вашим союзником.

— С какой стати? — осведомился он.

— Он противник тех планов, что затеваются в этом месте, — объяснила я.

— Здесь много зверей, — пожал плечами мужчина. — Так ли важно, будет одним больше, или одним меньше?

— Но он может иметь влияние в далёком месте, важном месте, — сообщила я, — в том, из которого можно было бы получить поддержку.

— Понятно, — кивнул Господин Десмонд.

— И есть надежда, что он может затребовать такую поддержку.

— Значит, он отказывается участвовать во всём этом?

— В данный момент, — ответила я.

— Что значит, в данный момент? — уточнил мужчина.

— Боюсь, что они надеются склонить его к сотрудничеству через Леди Бину, — объяснила я, — можно предположить, что либо воспользовавшись её влиянием на него, либо посредством угрозы её безопасности.

— Ты думаешь, что они могут угрожать ей?

— Не знаю, — пожала я плечами, — но думаю, что он пойдёт на всё, защитить её.

— Почему? — осведомился он.

— Откуда мне, рабыне знать это? — спросила я. — Он — простой зверь.

— Значит, ключ ко всему — Леди Бина, — заключил Десмонд.

— Я уверена, что звери льстят ей и разжигают её амбиции.

— Она что, правда, думает, что может стать Убарой Гора? — поинтересовался мужчина, должно быть, вспомнив подобные замечания, оброненные ею на время нашего путешествия.

— Лорд Грендель, тот самый узник, — сказала я, — вероятно, лучше нашего информированный о возможных силах кюров, считает, что это вполне в пределах возможного, но очень маловероятно, что это будет иметь место. Он полагает, что, скорее всего, после победы кюров, в ней больше не будет необходимости и её просто поработят либо съедят.

— Ясно, — хмыкнул Десмонд.

— Возможно, это и есть путь кюров, — предположила я, вспомнив слова Лорда Гренделя относительно вероятной судьбы Терезия.

— Нужно поставить её в известность, — заявил мужчина.

— Не думаю, что она поверит словам, — покачала я головой, — особенно, если узнает, что информация исходит от Лорда Гренделя, которого она подозревает в том, что он, по личным мотивам, по эгоистичным причинам, желает отказать ей в таком возвеличивании, таком статусе и великолепии. Она запросто решит, что он ревнует к такому положению дел, и что он предпочтёт оставить всё, как было прежде, лишь бы продолжать удерживать её в зависимом от него состоянии.

— Если она не поверит информации исходящей от того узника, который является кюром, притом известным ей, то кому в таком случае она поверит? — спросил он.

— Боюсь, что никому, — вздохнула я.

— А где вообще находится Леди Бина? — поинтересовался Десмонд.

— Думаю, где-то здесь, в этом месте, — предположила я, — но где именно я не знаю.

— Пещера просто огромна, — заметил мужчина.

— И здесь много мест, — добавила я, — закрытых не только для нас, но даже и для многих из кюров.

— Я давно не видел Астринакса, — сказал Десмонд.

— Он может быть вместе с Леди Биной, — предположила я.

— Иногда мне удаётся увидеть Лика, Трачина и Акезина, — сообщил он, — но в основном нас держат отдельно друг от друга.

— Даже в этом случае, — сказала я, — Вы должны знать больше меня.

— Очень в этом сомневаюсь, — покачал головой мужчина. — В некоторых ситуациях кейджеры ходят более свободно, чем свободные люди. На них обращают меньше внимания, и они, вероятно, возбудят меньше подозрений.

— Как любимый слин, крутящийся неподалёку, — улыбнулась я.

— Вот именно, — кивнул он.

— Понимаю.

— Уверен, звери вас вообще едва замечают, — сказал он.

— Что верно, то верно, — согласилась я.

Конечно, ему не могло быть неизвестно, что мужчины часто обращают внимание на кейджер, особенно в банкетных залах, на постах охраны, игровых комнатах, в своих жилищах, когда мы в них убираемся и так далее. В определённые аны, когда мы, спускаясь с верхних коридоров, носим еду охранникам внешних ворот, мы часто становимся объектами приставаний, окликов, мимолётных поцелуев, игривых шлепков по ягодицам и тому подобных заигрываний. Можно сказать, что нам каждый день приходилось проходить сквозь строй. Безусловно, такие вещи напоминают женщине о её интересности для мужчин. Иногда командиры разрешали своим подчинённым написать жировым карандашом на бедре девушки что-то вроде: «Этой ночью я принадлежу Льюсиппу», к кому эта девушка пришла бы вечером, чтобы доставить ему удовольствие того вида, который ожидается от женщины, которая была не больше чем рабыней.

— Кто такой Агамемнон? — спросил Десмонд. — Я услышал это имя.

— Понятия не имею, — пожала я плечами. — Знаю только, что это место названо в его честь.

— Ты его видела?

— Я так не думаю, — ответила я. — Я видела троих высоких кюров, это те, чьи переводчики висят на золотых цепях. Я имею в виду Луция, Тимарха и Лисимаха. Ещё я встречала несколько кюров с серебряными цепями, и множество тех, у кого были железные цепи, но, насколько я знаю, я не видела никого, кто мог бы быть Агамемноном.

— Возможно, его здесь и нет, — предположил Десмонд.

— В одном далёком мире произошла революция, — сообщила я. — Возможно, он погиб во время тех событий. Эти кюры, судя по всему, остатки тех сил, которые его когда-то поддерживали. Похоже, они всё ещё остаются верными его политике или памяти.

— Ясно, — кивнул мужчина.

— Я думаю, что Луций, кюр золотой цепи, является здесь главным, — высказала я своё мнение.

— Возможно, — не стал спорить он.

— Уже поздно, — спохватилась я. — Я должна вернуться в рабскую комнату. Время закрытия клеток вот-вот наступит.

— Значит, тебя держат в клетке, — констатировал Десмонд, посмотрев на меня так, что сразу было ясно, что он не относился к этому неодобрительно.

— Нас всех на ночь запирают в клетки, — сказала я, — даже Нору, нашу первую девушку, хотя её запирают последней, а выпускают первой.

— И кто же делает это? — полюбопытствовал мужчина.

— Кюр, — ответила я. — Мы все — девушки кюров. Мне объяснили, что наши ошейники это ясно дают понять.

— Большие ли клетки? — продолжил интересоваться он.

— Нет, — вздохнула я. — В них можно разве что стоять на коленях или сидеть.

— Понятно, — хмыкнул Десмонд.

— Возможно, Господину хотелось бы увидеть меня в моей клетке, — не удержалась я от колкости.

— А тебя держат в клетке голой?

— Конечно.

— Отлично, — усмехнулся он. — Мне нравится рассматривать голых женщин, сидящих в клетках.

— Есть ли у меня разрешение уйти? — поинтересовалась я.

— Как бы то ни было, — сказал он, — мы должны собрать информацию и найти способ вступить в контакт с Леди Биной.

— Признаться, я не вижу способа, которым это можно было бы сделать, — призналась я.

— Честно говоря, я тоже, — вздохнул Десмонд.

Глава 31

Вскоре после полудня в рабскую комнату, мурлыкая какой-то земной мотивчик, впорхнула Нора. Её хлыст небрежно свисал с её запястья.

— Тал! — поприветствовала нас она.

— Тал, Госпожа, — отозвались мы с Джейн.

Мы занимались починкой ранее выстиранной мужской одежды, которая была порвана мужчинами во время их развлечений, в данном конкретном случае во время охоты на диких верров на проходах к Утёсу Клейния. Прорехи главным образом были оставлены шипами колючего кустарника, растущего здесь повсеместно, но были и такие, некоторые, скорее всего, были результатом восхождения и потери равновесия на скалистых склонах или чего-то подобного. Мужчины — такие безрассудные и небрежные создания. Готова поспорить, что если бы им пришлось самим штопать свою одежду, то они были бы куда более осмотрительными. За всю свою прежнюю жизнь на Земле я ни разу не держала в руках нитку с иголкой, этому мне пришлось научиться в доме Теналиона, всё же от рабыни ожидается некоторый навык в таких вопросах. Конечно, от неё ожидают, что может сгодиться для чего-то большего, чем только хорошо брыкаться, подмахивать и кричать на конце цепи. Я даже начала гордиться своим умением в этом скромном вопросе. И это казалось делом, подходящим для рабыни. Конечно, нельзя было ожидать, что свободный мужчина, или большинство свободных женщин, по крайней мере, представительницы высших каст, будут заниматься подобными вещами. Кроме того, мне доставляло удовольствие выполнять такие работы для владельцев, стирать и гладить их туники, чинить их одежду, полировать ботинки и так далее. Что интересно, как рабыня, я нашла, что то удовольствие, которое получала при выполнении этих работ, было сродни сексуальному. Я обнаружила, что такие задачи имеют тенденцию отзываться во мне тонким возбуждением, а порой и далеко не тонким. Иногда, в процессе работы, моё тело начинало корчиться, и у меня вырывались стоны. Думаю, всё дело в том, что я знала, что делаю это как рабыня.

Ева в тот момент трудилась в другом месте, в одной из кухонь.

— Взгляните, — улыбнулась Нора, указывая на надпись на своём левом бедре, сделанную чуть ниже клейма.

Ни одна из нас, включая, конечно, и Нору, читать не имела. Из девушек, принадлежавших кюрам и размещённых в этой комнате, только Хлоя могла похвастаться умением читать. Когда-то она была свободной женщиной Коса. Она была захвачена корсарами из Порт-Кара во время морского путешествия, как и та девушка с Табора, с которой я познакомилась во время своей первой продажи в районе Метеллан. С той лишь разницей, что это произошло намного дальше от берега, и её продали в дельте Воска ренсоводам, которые перепродали её с хорошим наваром в лагерь работорговцев у противоположного края дельты. Такие лагеря, оборудованные деревянными клетками, явление сезонное. Их задача принять рабынь, захваченных в Тассе, и переправить их в восточном направлении, в бассейн Воска и далее вглубь континента, а рабынь из бассейна Воском отправить на запад, через дельту к Тассе. Ренсоводы часто торгуют и транспортируют невольниц в обоих направлениях. Иногда рабыни, раздетые и привязанные верёвками за шеи, под надзором хозяина, сами толкают шестами лёгкие тростниковые лодки через заросли ренса. Иногда их, голых и связанных по рукам и ногам, просто укладывают дно, пока мужчины двигают плот. Это обычная практика, держать их связанными перед прибытием на восточный или западный край дельты, поскольку новообращённые рабыни, по своей наивности, могут испытать желание подумать о побеге. А вот в самой дельте верёвки на шее вполне достаточно. Рабыни хорошо знают о дикой местности, о необъятности раскинувшегося вокруг бездорожья, о предательских молчаливых топях и плывунах, о жаре и насекомых, о пиявках и акулах дельты, о крылатых хищных улах и болотных тарларионах, часто пробующих на зуб лодки, и сопровождающих их по несколько пасангов. Хлоя, за время своей транспортировки на восток, несколько раз перешла из рук в руки, от одного хозяина к другому. Её перевозили по Воску из одного города в другой, пока она, наконец, не оказалась в Виктории, в месте, являющемся крупным перевалочным пунктом. Оттуда она была продана юго-восток, в Торкадино, а затем, в конечном итоге, попала в Ар, где некий агент, очевидно работавший на кюров, купил её для Пещеры.

Мы с Джейн уставились на левое бедро Норы, на надпись под её клеймом, обычным Кефом, таким же как и у нас, к которой она привлекла наше внимание.

— И о чём здесь говорится? — поинтересовалась Джейн.

— Мне сказали, — заявила сияющая от счастья Нора, — что здесь написано: «Этой ночью я — собственность Клеомена».

— Изумительно, — порадовалась за неё Джейн.

— Вам и вправду чрезвычайно повезло, — согласилась я.

— Насколько Вы красивы и желанны, — вздохнула Джейн, — раз вас вывали к рабскому кольцу такого мужчины.

— За меня уже первой продаже дали два серебряных тарска, — похвасталась Нора.

— Это больше, чем предложили за меня, — сказала я, не видя особого смысл в том, чтобы сообщать ей, насколько больше это было.

— И больше чем нас с Евой, — добавила Джейн.

Я нисколько не сомневалась, что все они и Джейн, и Ева, и, конечно, Нора, принесли продавцам больше меня. Впрочем, их ведь выставляли на продажу не в районе Метеллан.

— Как вы думаете, он купит меня? — спросила нас Нора.

— Он будет дураком, если не сделает этого, — поспешила заверить её Джейн.

— Вы очень красивая, — поддержала её я.

— Можно ли надеяться найти что-то лучшее для своей цепи? — воскликнула Джейн.

— На Земле, — сказала Нора, — хотя я никогда и не говорила об этом, но я был холодна. Мужчины мне были безразличны. Я просто презирала их, и не испытывала к ним никаких тёплых чувств. Но здесь в их присутствии я чувствую слабость в ногах, жар в животе и смущение. Здесь я встаю перед ними на колени и отчаянно надеюсь, что понравлюсь им, и не потому, что я боюсь, хотя боюсь, конечно, но потому что я хочу им понравиться как женщина.

— Так и есть! — согласилась с ней Джейн.

— Да! — кивнула я.

— Когда они смотрят на меня, я хочу им отдаться, — призналась Нора. — Я хочу принадлежать. Я готова подчиняться, и я жажду, чтобы меня подчинили. Я говорю про себя: «Господин вот рабыня! Возьмите её! Она — ваша!». Когда Господин Клеомен прикасается ко мне, я превращаюсь в потерянную рабыню, надеющуюся на то, что к ней не будет проявлено милосердие. На Земле я даже представить себе не могла, что могут существовать такие ощущения, такие эмоции, как эти. Когда он дотрагивается до меня, я — его, хочу я того или нет, хотя хочу, конечно, тысячу раз хочу!

— Вы вскрикиваете и умоляете? — полюбопытствовала Джейн.

— Да, да, — не стала скрывать она.

— Давайте, будем надеяться, — покачала головой Джейн, — что он не утомится вами.

— О нет, только не это! — отпрянула Нора.

— Но если так, — сказала я, — Вы всегда можете быть проданной другому.

— Нет! — всхлипнула она.

— Вы — рабыня, — напомнила я.

— Да, в том-то и дело, что да, — заплакала девушка, отворачиваясь от нас. — Я — рабыня! Рабыня.

И она рухнула на колени, и затряслась от рыданий.

А мы с Джейн вернулись к нашему прежнему занятию.

— Аллисон, — позвала меня Нора, поднимаясь на ноги, вытирая глаза предплечьем и поворачиваясь к нам лицом.

— Да, Госпожа? — откликнулась я, снова отрываясь от шитья.

— Кюр по имени Грендель пожелал видеть тебя, — сообщила она.

— Я поспешу, — кивнул я, откладывая почти заштопанную мужскую тунику. — Он в тюремном блоке. Должна ли я сначала пойти в кухню, чтобы взять для него еду или питьё?

— Нет, он не там, — остановила меня Нора. — Он в Золотом Коридоре в четвёртом отделении.

Услышанное меня озадачило. Первое отделение Золотого Коридора занимал Луций, предположительно самый главный кюр в Пещере, второе и третье, соответственно, были заняты Тимархом и Лисимахом. Все трое были теми, кого мы могли бы по праву назвать «кюрами золотой цепи», то есть высокопоставленными кюрами, чей статус был засвидетельствован золотыми цепями, на которых висели их переводчики.

— Господин? — сказала я, войдя в комнату.

— Ты будешь сопровождать меня, — сообщил мне Лорд Грендель, — как ухаживающая рабыня. Тебе следует держаться позади и слева от меня.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Не у многих есть ухаживающие рабыни, — добавил он.

С этим трудно было не согласиться. Как уже упоминалось, подразумевалось, что кейджеры в этом месте были куплены для людей, а не для кюров.

— Ты ведь уже ухаживала за Лисимахом, не так ли?

— Да, — подтвердила я. — И некоторым другими, главным образом это были кюры железной цепи.

Что интересно, мне показалось, что кюры железной цепи хотели оставить меня только для себя. Думаю, что отношения между последними и кюрами золотой или серебряной цепи были далеко не тёплыми.

— Как вышло, Господин, — решилась я задать мучавший меня вопрос, — что Вы свободны. Я ничего не понимаю.

— Там также могут присутствовать некоторые другие рабыни, — не обращая внимания на мой вопрос, продолжил кюр.

— Вы свободны, — не унималась я. — Как так?

— Ты же неглупая рабыня, — сказал он. — Уверен, Ты можешь включить логику.

— Я не осмеливаюсь, — прошептала я.

Губа зверя немного приподнялась, обнажив клык. Я догадалась, что это было признаком его веселья. По крайней мере, когда мы жили в Аре, он так делал, когда его что-то забавляло.

— Вы теперь даже живёте в Золотом Коридоре, — сказал я.

— У меня есть определённая свобода, — сообщил Лорд Грендель. — Я даже могу покидать Пещеру, чтобы поохотиться в окрестностях, если мне захочется это сделать.

— Я уже совсем ничего не понимаю из происходящего, — призналась я.

— В то время пока я сидел в клетке, — сказал кюр, — Ты должна была быть моим осведомителем, моими глазами и ушами снаружи.

— Да, Господин.

— Теперь, — продолжил он, — У меня по-прежнему найдётся применение для твоих глаз и ушей, а возможно также и для рук.

— Но как получилось, что Вы на свободе? — почти простонала я.

— Я включил разум, — заявил кюр. — И выключил глупость. Ты, Аллисон, как никто другой, учитывая твой характер и наклонности, должна понимать это.

— Нет, — прошептала я.

— Кто, — спросил Лорд Грендель, — отказался бы от неисчислимых богатств и от почти неограниченной власти?

— Значить, они угрожали пытать и убить Леди Бину, — заключила я. — И под таким принуждением Вы уступили их требованиям.

Он посмотрел на меня, и его голова чуть-чуть склонилась вбок.

— Бедный Господин, — одними губами сказала я.

— Вовсе нет, — заявил он. — Скорее, дело в том, что теперь я ясно вижу, что завоевание кюрами этого мира, а позже и другого близко к завершению. Люди — вид слабый и низший, вид паразитов, соответственно, их судьба быть вытесненными превосходящей формой жизни. Не бойся. Для избранных людей может быть найдено некоторое применение, уход, работа, вынос отходов, возможно, как декоративные объекты, как экзотические рыбки или красивые птицы, и, конечно, для тех кому нравится — еда. Ну а Царствующих Жрецов, независимо от того, кем могут быть эти пассивные, инертные, отстранённые, малоподвижные существа, можно проигнорировать или, если понадобится, уничтожить.

— Конечно, всё это должно защитить Леди Бину и сохранить ей жизнь, — вздохнула я.

— Не бери в голову, — отмахнулся Лорд Грендель. — Она будет совершенно счастлива. Мы дадим ей звание Убары Гора, а я буду управлять планетой под руководством Агамемнона, Теократа Мира, Одиннадцатого Лица Неназванного.

— Но всё это, конечно, для неё? — уточнила я.

— Нет, — сказал он. — Это для меня и тех, кто выше меня. Мы можем, однако, если нам это понравится, развлечься претензиями наивной молодой женщины.

— Я не верю этому. Это не может говорить Господин Грендель, Лорд Грендель.

— Именно теперь Ты видишь Лорда Гренделя, — заявил кюр, — таким, каков он есть.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Мы не столь уж отличаемся от людей, не так ли? — спросил он. — Мне говорили, что Царствующие Жрецы расценивают нас как весьма схожие разновидности.

— Пожалуйста, разрешите мне уйти, — попросила я.

— Мне не хотелось бы тебя убивать, — сказал Лорд Грендель. — Думаю, и Ты сама не хочешь быть убитой, не так ли?

— Нет, Господин, — отпрянула я.

— Приготовься меня сопровождать, — велел он. — Ты увеличишь мой престиж среди других кюров. Немногие могут похвастать, что у них есть ухаживающие рабыни.

— Я — не ухаживающая рабыня, — заявила я. — Я — кейджера, предназначенная для использования моими владельцами.

— Тем не менее, — сказал он, — сегодня Ты появишься как ухаживающая рабыня.

— Значит, мне предстоит быть элементом престижа, — заключила я.

— Весьма скромным, — поправил меня он.

— Но способствующим вашему достоинству?

— Твоим незначительным способом, — подтвердил Лорд Грендель.

— Я поняла, — кивнула я.

— Подобные явления не являются чем-то необычным, — пожал он плечами. — Например, многие богатые мужчины держат рабынь показа. Уверен, Ты не раз видела их в Аре, одетых в лёгкие туники, с закованными в наручники за спиной руками, скованными в караван за шеи, идущими цепочкой за паланкином.

— Куда Вы поведёте меня? — поинтересовалась я.

— В зал приёмов Агамемнона, — ответил кюр, — Теократа Мира, Одиннадцатого Лица Неназванного.

— Того самого Агамемнона, которого свергла революция? — уточнила я.

— Трагическое недоразумение, — развёл он руками. — Если бы не это, мы могли бы уже быть владыками всего Гора.

— Да, Господин.

— Нам пора выходить, — объявил Лорд Грендель.

— Да, Господин.

Глава 32

С этого момента я буду упоминать о нём как просто о Гренделе.

Я проследовала за ним в большую комнату, войдя в которую он присел, довольно непринужденно, перед широким постаментом. Я встала на колени позади и слева от него.

Моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте. Освещение в комнате для человеческого зрения было явно недостаточным, по крайней мере, пока не привыкли глаза.

Я предположила, что если бы здесь присутствовал кто-то из людей, представлявших интерес или важных для планов кюров, то комната была бы освещена значительно лучше.

Я не знала, насколько велика была эта комната, поскольку, позади постамента, был натянут тяжёлый, плотный занавес, перед которым, с краю на возвышении, по правую руку от нас, сидел Луций. Я его узнала частично по размеру, и частично по блеску золотой цепи его переводчика. Озираясь вокруг себя, стараясь делать это настолько неприметно насколько возможно, я отметила, что большинство из кюров, присутствовавших в комнате носили серебряные цепи. Лишь немногие из тех, кого я смогла рассмотреть в темноте, были кюрами железной цепи. Однако, хотя почти все кюры в комнате имели переводчики, и, несмотря на то, что некоторых из них сопровождали кейджеры, коих я насчитала семь, ни один из переводчиков не был активирован. Так что происходившее далее общение велось целиком и полностью на кюрском. Соответственно, мой отчёт о том, что произошло, почти полностью основан на том, что я видела и моей интерпретации этого. Думаю, если бы в комнате присутствовали люди, то, возможно, переводчики были бы включены, но никто из мужчин так и не появился. Из людей здесь было только человеческие животные, известные как кейджеры. Отсутствие мужчин в комнате, как мне пришло в голову позже, было фактом не только интересным, но и, возможно, существенным. Вероятно, кюры сочли, что, по крайней мере, кое-что из того, что имело место в комнате, было бы не слишком разумно доводить до сведения с их человеческих союзников. Если бы в комнате находились люди, они, несомненно, потребовали бы, чтобы, им предоставили перевод сказанного. Кейджеры, конечно, не могли обратиться с подобным требованием, ни даже с просьбой. Они даже рта открыть не имели права.

К тому моменту, когда Грендель вошёл в комнату и занял своё место, и надо заметить почётное место, перед самым центром постамента, здесь уже собралось что-то около двух десятков кюров.

Его прибытие не осталось незамеченным, и многие из присутствующих кюров, проводив его взглядом, принялись что-то возбуждённо обсуждать.

Грендель, насколько я поняла, был фигурой известной и, возможно, важной.

Несколькими енами позже, раздался резкий, плавно затухающий звон. Я предположила, что это был результат удара по одному из небольших гонгов, звуками которых, среди других праздничных символов, Леди Бину приветствовали в Пещере.

Вслед за этим из-за занавеса появились Тимарх и Лисимах, и, раздвинув половинки портьер, открыли проход, скрывавшийся позади.

Мне трудно было определить, насколько глубок был этот проход. Он был погружён в полную темноту.

Через мгновение мне показалось, что во мраке прохода что-то скрывается. Я даже немного привстала с пяток и напрягла глаза. А потом меня охватил страх, потому я поняла, что там действительно что-то было. Спустя пару инов, из прохода донёсся звук, который я была не в состоянии как-то внятно интерпретировать. Это было как царапанье металла по камню, перемежающееся с резким, быстро затухающим скрипом вращающегося колеса.

Теперь я уже была уверена, что в проходе что-то есть, но оно остановилось. Потом оно снова двинулось вперёд, но быстро остановилось ещё раз. Мне показалось, что я увидела блеск металла. Выходит, это была некоторого рода машина. По крайней мере, оно не было живым существом. А затем оно внезапным броском выскочило на постамент, и я не смогла удержаться от того, чтобы не вскрикнуть. Другие кейджеры тоже в страхе закричали, поражённые увиденным. Внезапно одна из них закричала снова, на этот раз от боли, поскольку кто-то из кюров схватил её за волосы и согнул головой до пола.

Перед нами была машина, это было очевидно, однако спустя мгновение, я уже не была полностью уверена в том, что она не могла быть живой. Она, словно настороженно, замерла посреди постамента, а затем опустилась, припав брюхом к полу. У машины имелось четыре глаза, или чего-то подобного глазам, два в передней части и два на металлических стеблях, поднятых над телом и способных поворачиваться в разные стороны. Таким образом, этот механизм мог видеть то, что происходит позади него, не поворачиваясь всем телом. Присутствующие кюры, включая Гренделя, остались невозмутимы. Это ясно указывало на то, что им уже приходилось видеть это, или что-то подобное прежде. Как ни странно, хотя это была всего лишь своего рода машина, ей было оказано всяческое почтение. Трудно описать машину, которая каким-то странным образом казалась живой, возможно, даже мыслящей, и даже умной. В целом оно напоминало краба. Гладкое, округлое, тяжёлое, дискообразное, металлическое тело опиралось на четыре сочленённых конечности, с помощью которых оно могло перемещаться. Ещё больше сходства с крабом добавляли высовывающиеся по бокам из тела два длинных, металлических манипулятора, оканчивавшихся огромными мощными клешнями. На теле спереди, чуть ниже и дальше в стороны от нижних глаз, имелись ещё два углубления, назначения которых я в тот момент понять не смогла.

Тимарх, а за ним Лисимах, начали что-то нараспев скандировать по-кюрски, а спустя пару мгновений к ним присоединили свои голоса остальные кюры, присутствовавшие в комнате. Затем Лисимах начал произносить серии коротких рыков, и каждый из кюров в помещении ответил на каждый из этих звуков одинаковым коротким рыком. Тем временем механический краб поднял те глаза, что были закреплены на стеблях и принялся обводить ими комнату. Я заметила, как они не короткий миг вперились в Гренделя, а затем меня словно холодом обдало, когда я почувствовала их взгляд в моём направлении. С каким облегчением я вздохнула, когда они медленно и по-своему изящно переместились на другую перспективу. Похоже, машина, равнодушная к пению и последующему произнесению явно повторяющихся фраз, со столь же явно идентичным механическим ответом, использовала появившуюся возможность, чтобы осмотреть и просчитать каждую фигуру в комнате.

Раздался новый металлический звон, и комната погрузилась в тишину, всепроникающую напряжённую тишину. А затем я почувствовала, как волосы у меня на затылке встают дыбом. Да что на затылке, дыбом встала каждая волосинка на моём теле.

Звуки, однозначно звуки кюрской речи, хотя и с некоторым оттенком искусственного произнесения, начали доноситься из чрева машины.

У меня появилось безошибочное понимание, пугающая иллюзия, что машина была живой, хотя я точно знала, что этого быть не могло. Однако что-то, конечно, тем или иным способом управляло этим устройством, говорило через это устройство, возможно, даже чувствовало через него.

Очевидно, имела место беседа в основном между Луцием, Тимархом, Лисимахом и машиной. При этом, меня не оставляла уверенность, что они говорили с машиной, обращались к ней и рассматривали её так, словно она была живой, разумной, муслящей, и сознающей себя таковой. Более того, всё выглядело так, что и машина обращалась к ним, говорила с ними, взаимодействовала с ними, как если бы она была разумной, сознательной и рациональной.

Один раз механический краб обратился к Гренделю, который поднялся в ответ на уделённое ему внимание. Устройство что-то говорило Гренделю в течение некоторого промежутка времени, и однажды Грендель отпрянул, словно поражённый услышанным, мне даже показалось, что он чуть не упал, и начал дрожать. Он не казался испуганным, но я никогда прежде не видела у него такой реакции. Затем, немного погодя, по окончании речи машины, Грендель принял прежнее положение, столь характерное для кюров в покое.

Вдруг сзади до меня донеслись звуки волнения. Обернувшись, я увидела, открытую дверь, и стоящую на пороге фигуру, в которой я, к моему изумлению, узнала кюра, с которым успела близко познакомиться в прошлом. Это был тот самый слепой кюр, которого мы решили назвать Терезием. Вслед за ним в комнате появились двое кюров железной цепи, которые, как оказалось, заострёнными палками толкали слепого кюра перед собой. Посредством этих палок, ударами и тычками, Терезия направили к подножию постамента, где он остановился, потерянный и несчастный, крутя головой, словно пытаясь что-то увидеть своими пустыми глазницами. Пока его вели, другие кюры спешили убраться с его пути, как если бы они не испытывали желания контактировать с ним.

Следующие слова, произнесённые машиной, были явно обращены к нему, но они остались без ответа. Слепой кюр лишь присел и опустил голову, словно стыдясь чего-то.

Тогда вперёд выступил Луций и, обращаясь к Терезию, сначала начал яростно рычать и шипеть на него, а потом ударил, аккуратно, твёрдо, возможно, церемониально, по обеим щеками. На лице Терезия появились двенадцать ран, быстро набухающих кровью. Терезий не предпринял даже попытки сопротивляться, как-то защитить себя, или ударить в ответ. И тогда все кюры в комнате начали творить то, что я могу назвать только надругательством над их травмированным соплеменником. Даже Грендель вскочив на ноги, присоединился к общему потоку брани, и именно в ответ на это отреагировал Терезий. Он повернул к Гренделю залитую кровью, слепую голову, а затем, своими широкими лапами, закрыл пустые углубления, где когда-то были его глаза, как будто был не в силах видеть то, что он мог увидеть, если бы мог видеть. После этого Терезия ударами и тычками заострённых палок выгнали из комнаты.

Всё это время механический краб оставался неподвижным, тем не менее, я была уверена, что, благодаря своим подобным глазам деталям, был в курсе происходящего.

Затем из толпы вышли два кюра и, встав перед машиной, по очереди обратились к ней. Говорили они с явным возбуждением и напором. Одни из кюров носил серебряную цепь, другой — железную.

Когда они закончили, машина, которая не показывала никаких признаков интереса или эмоций во время их выступления, медленно повернулась к кюру, носившему серебряную цепь. Тот тут же начал осторожно пятиться назад, а затем завыл, словно в ярости.

Я не знаю, собирался он убежать или нет, в любом случае ему не оставили шансов сделать что либо. Из двух странных углублений ниже и по сторонам нижних глаз, имевшихся то ли на лице, то ли на груди машины, со щелчком вылетели два подобных дротикам отростка. Каждый, как выяснилось, тащил за собой лёгкий, гибкий металлический кабель. Эти стрелки вонзились в грудь кюра, который в отчаянии попытался выдернуть их, но, мгновением спустя, кабели начали втягиваться назад в машину, и его, сопротивляющегося и спотыкающегося, потащило к постаменту. Вскоре он оказался в пределах досягаемости гигантских подобных ножницам клешней машины. Не в силах смотреть на это, я отвернула голову в сторону. Когда я нашла в себе силы снова взглянуть ну постамент, то увидела, как Луций поднял окровавленную серебряную цепь, с того, что лежало рябом с постаментом, и надел её на голову другого кюра, с этого момента переставшего быть кюром железной цепи. Теперь он был кюром серебряной цепи. Тимарх и Лисимах накинули венки на косматую голову счастливчика, а присутствующие кюры, включая Гренделя, поднялись на ноги, насколько я поняла, поздравляя и приветствуя кюра, на шее которого, я предположила, впервые, теперь висела серебряная цепь.

Внезапно я почувствовала, как меня охватывает дикая слабость и отчаянное желание подняться и убежать из этого места назад в рабскую комнату.

Изнутри машины донёсся рык, и Грендель встал, замерев перед ней.

Многие из кюров наклонились вперёд.

И тогда краб снова начал говорить. Его выступление продолжалось не меньше трёх, а то и четырёх енов. Время от времени, в конце той или иной его фразы, некоторые из собравшихся кюров издавали звуки, которые я приняла, за выражение согласия или одобрения.

После замечаний машины, или того, что было передано посредством её динамиков, Луций вытащил золотую цепь и поместил её на шею Гренделя. Затем продемонстрировал два венка и передал их Тимарху и Лисимаху, которые в свою очередь, водрузили эти венки на голову Гренделя. В тот же момент все присутствовавшие в комнате кюры поднялись на ноги, и принялись рычать, насколько я поняла, поздравляя и приветствуя Гренделя.

В наступившей праздничной суматохе, я даже не заметила, как машина отступила и исчезла в тёмном коридоре позади постамента. Поняла я это только когда Тимарх и Лисимах, казалось, следившие за машиной, встали и задёрнули портьеры на место.

Спустя некоторое время мы с Гренделем остались в комнате одни. Он стоял, а я смотрела на него снизу вверх со своих коленей. С его шеи на золотой цепи свисала коробочка переводчика. Голову его венчали два венка.

— Скоро, — сказал он мне, — у нас будет работа, которую нам предстоит выполнить.

— Может быть, Господин мог бы использовать для этого другую девушку? — спросила я.

— Нет, — отрезал Грендель.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— А теперь иди в свою клетку, — приказал он, — и не забудь захлопнуть за собой её дверцу.

— Да, Господин, — повторила я.

Придя в рабскую комнату, я, как и была обязана, сняла с себя камиск и лишь после этого вошла внутрь клетки и потянула за собой зарешеченную дверь. Язычок замка сухо клацнул, отсекая мне путь наружу.

Глава 33

— Еда, Господа, — сообщила я, — и ка-ла-на.

Я поставила поднос на полку, заменяющую здесь стол, расположенную справа, если смотреть в сторону Волтая, от большой двери. Здесь размещался небольшой, открытый пост охраны.

— Чего это твоё тело так покраснело, — поинтересовался один из двух часовых.

Я ничего не могла с собой поделать, даже притом, что я сознавала себя кейджерой, носящей ошейник.

— Так это пятна от пролитого ка-ла-на, — определил его товарищ.

— Было довольно трудно пройти по коридорам и ничего не расплескать, — попыталась оправдаться. — Господа вечно распускают руки!

— Ну что, изобьём её? — спросил первый часовой у второго.

— Давай лучше поцелуем, — к моему облегчению предложил тот, и недвусмысленно развёл руки в стороны.

Само собой, я поспешила в его открытые объятия. В следующее мгновение я был окутана его руками, и наши губы встретились. Держал он меня очень плотно, а поцелуй его был типичным поцелуем требовательного рабовладельца. Затем он отпихнул меня, придав вращение, так что я не заметила, как оказалась в руках его товарища, и нашла себя снова обработанным так, как та кем я была, как рабская девка.

— Ну что, пометим её бедро? — поинтересовался первый часовой.

— Рано ещё, — отмахнулся его товарищ. — Могут быть другие, получше. А эту, если что, мы можем найти позже.

— Но её к тому времени может пометить кто-нибудь другой, — заметил первый.

— Тогда в следующий раз, — пожал плечами второй, — чай не последний день живём.

И часовые повернулись к подносу.

Я стояла перед широкими, двустворчатыми дверями и любовалась залитыми солнечным светом вершинами гор. Это было захватывающее дух зрелище.

Несомненно, именно через этот выход несколько недель назад Мине удалось незамеченной ускользнуть из Пещеры. И именно перед этими дверями, тогда же Леди Бина была торжественно встречена в Пещере. Отсюда же, но уже не так давно, Терезия выставили прочь, отправив вслепую блуждать среди откосов, пиков и скал.

Снаружи было довольно прохладно, но я всё равно наслаждалась ярким, острым, свежим воздухом и открывавшейся отсюда перспективой. Разумеется, я не пересекала порог.

Шла вторая неделя Се-Кара, ранняя осень. Насколько мне было известно, Паузаний подготовил свои фургоны, теперь разгруженные, к обратному путешествию, возможно, в Ар за новой партией товаров. Я не знала, когда они собирались отбыть. Конечно, он хотел бы покинуть это место до наступления поздней осени и первых снегов. Зимой Волтай практически непроходим. Я предположила, что до весны его можно было не ждать. Я так и не смогла выяснить, впрочем, как и Господин Десмонд, для каких целей был нужен тот необычный груз, который доставили сюда фургоны, и какую роль он должен был играть в делах Пещеры. Казалось очевидным, что большинство этих товаров было передано в ограниченные для посещения зоны Пещеры, где предположительно располагались различные лаборатории и мастерские. Я предположила, что груз, который со слов Господина Десмонда выглядел столь любопытным и экзотичным, мог стоить довольно дорого. Это наводило на мысль о том, что обитатели Пещеры могли располагать существенными экономическими ресурсами. Кроме того, сама транспортировка любого груза на значительные расстояния, да ещё по полной опасностей, необитаемой местности, была делом рискованным и недешёвым. Также я предположила, что было маловероятно, что большие суммы в золоте или серебре, предназначенные для приобретения нужных товаров, везли в фургонах. Это было бы просто неосмотрительно. Ведь любой караван как таковой, вероятно, привлекает внимание не только разбойничьих шаек, но и некоторых из менее разборчивых «свободных компаний», отрядов наёмников, обычно под командой капитана, лица занимающегося поиском найма, и продающего услуги тому, кто предложит самую высокую цену. Иногда такие компании по нескольку раз переходят с одной стороны на другую за время одного и того же конфликта. Кто может знать о том, не нашло ли золото втайне от всех свой дом в неком новом кошельке? И не случится ли так, что тот парень, что сейчас стоит плечом к плечу рядом с тобой, не набросится внезапно на тебя? Соответственно, большая часть финансирования, вовлечённого в такие вопросы, скорее всего, должна быть обеспечена посредством расписок, писем и тому подобных бумаг, таинственных, и даже для большинства гореан несуществующих, но хорошо известных Торговцам улиц Монет. Простые листки бумаги, которые словно птицы порхают в воздухе, могут лишь иногда проливать свет на горы серебра или утёсы золота.

— Господа! — воскликнула, указывая вдаль.

Оба часовых тут же оказались рядом со мной и, затенив ладонями глаза, уставились в указанном направлении.

— Что это? — спросила я.

— Крупный, — прокомментировал один из них.

— Господа? — не отставала я.

— Он далеко, кейджера, — сказал другой. — Он намного больше, чем кажется отсюда.

— Это — ларл, — наконец снизошёл до ответа на мой вопрос первый.

Это был первый ларл, увиденный мною воочию, хотя слышать мне о них приходилось много. Он намного крупнее слина, и имеет четыре, не шесть лап. Обычно в качестве логова он предпочитает пещеры или гроты, а не роет норы как дикий слин. Конечно, он плотояден, и в отличие от слина, преимущественно ночного хищника, обычно охотится днём. Ларл, вероятно, является самым страшным сухопутным хищником Гора. Зато за слином на Горе закрепилась слава самого непревзойдённого следопыта. Кроме того, слина легче приручить, и его одомашненные разновидности относительно широко распространены на Горе. Слины выслеживают беглецов, охотятся, пасут скот, охраняют и даже используются на войне. А вот одомашненные ларлы встречаются крайне редко. Немногие из людей могут похвастать, что видели хотя бы одного.

Я непроизвольно отступила вглубь пещеры.

— Не бойся, кейджера, — успокоил меня первый часовой. — Здесь найдётся немного того, что могло бы заинтересовать ларла.

— Кроме, разве что, сладенькой кейджеры, — добавил второй, и они оба рассмеялись.

— Они не приближаются к дверям, — сказал первый. — Им это не понятно. Это отличается от того, к чему они привыкли. Это им совершенно незнакомо. Возможно, они боятся попасть в ловушку. А может, это место вызывает у них отвращение.

— Но ведь может найтись тот, который будет более любопытен чем остальные, — предположила я.

— Или более голоден, — добавил первый часовой.

Я задрожала, и обхватила себя руками.

— Да не бойся Ты так, — усмехнулся он.

— Я и не боюсь, — буркнула я. — Я просто замёрзла.

— Ты можешь зайти внутрь, — сказал мужчина.

— Правильно, — кивнул второй, — а за подносом и посудой вернёшься позже.

— Или пришлёшь за ними другую девку, — посоветовал первый.

— Только посимпатичнее, — добавил второй.

— Если можно, я подожду здесь, только немного отойду внутрь, — сказала я.

— Ну, как хочешь, — пожал плечами первый часовой.

И они снова отошли к полке справа, где и дожидался их скромный перекус.

Всё же около входа для меня было холодно. Как я уже упоминала, шёл Се-кара, стояла осень, день выдался довольно прохладным, а на мне был только лёгкий камиск. Если бы Мине пришло в голову бежать из пещеры в это время или даже позже, то в горах её, скорее всего, ждала смерть от переохлаждения, если до этого её не съели бы хищники, которые в конце осени, зимой и в начале весны, будучи полуголодным, становятся необычно агрессивными. Стоя перед дверями, я чувствовала себя вполне комфортно. Кюры поддерживали в Пещере постоянную температуру, в значительной мере это делалось ради их человеческих союзников, поскольку сами кюры, благодаря своему густому меху, могут легко выдержать холод, который для людей был бы не только некомфортным, но и опасным. В любом случае было очевидно, что кюры, казалось, спокойно переносившие широкий диапазон разнообразных атмосферных условий, отрегулировали температуру и влажность в Пещере памятуя об удобстве людей. Тем не менее, иногда мне казалось, что температуру в Пещере, если ни что другое, можно было бы держать и повыше. Впрочем, что кюры знали о людях, да и хотели ли знать о них вообще что-нибудь? В любом случае, никто бы не стал думать о том, чтобы создать в Пещере условия, комфортные для каждой отдельно взятой, полураздетой кейджеры, тем более, когда снаружи свирепствует зимняя стужа, и рычат и стонут холодные ветры, гуляющие среди пиков. А девушкам только на пользу пойдёт понимание контраста между их одеждой и характером окружающего ландшафта.

Я стояла позади двери и прислушивалась к тихим шумам посуды и голосам часовых, главным образом обсуждавших скаковых тарларионов и цены на женщин в Венне.

В тюремном блоке Пещеры, где я встречалась с Гренделем, мне довелось узнать кое-что о политике миров. Те кюры, что занимали Пещеру, оказались беженцами, упрямыми, закоренелыми и недоговороспособными последователями предположительно проигранного дела, насколько я поняла, всё ещё питавшими надежду привлечь на свою сторону один или более далёких стальных миров, для окончательного завоевания Гора и, возможно, в конечном итоге, буде такое желание возникнет, то и Земли. Считалось, что Грендель, будучи героем недавней революции и пользуясь заслуженным авторитетом в одном из этих стальных миров, был способен поспособствовать этим планам. Выполнение этого, конечно, шло в разрез с теми идеалами и принципами, за которые он ранее боролся, и означало присоединение к тем самым силам, которые стремились уничтожить его и его товарищей. Лично я раньше была уверена, что Грендель, известный своей несравненной храбростью, целостностью и честью, скорее предпочёл бы погибнуть под ножами и топорами своих врагов, чем пойти на такое. Но я боялась, что он разрывался между ясными требованиями чести и беспокойством и глубокой заботой об одной единственной человеческой женщине, наивной, оторванной от реальности, честолюбивой, амбициозной, очаровательной Леди Бине. Эта забота была труднообъяснима, поскольку он был простым зверем, а она однозначно человеческой женщиной. Будь он сам человеком, или, точнее человеком полностью, коим он не являлся, возможно, это дилемма, по крайней мере, в принципе, была бы постижима. Но в том виде, как это было, это не имело никакого смысла. Если бы это не было абсурдно, совершенно вне рамок разумного, как с биологической, так и с любой другой точек зрения, возможно, я бы подумала, что это было своего рода безумное влечение, даже любовь, если хотите. Конечно, человеческая история полна примеров мужчин, предавших семью, партию, страну, друзей, союзников, принципы, честь, самих себя, наконец, ради интрижки, развлечения, улыбки, поцелуя. Уверена, что и на Горе блеск глаз свободной женщины, намёк губ под вуалью, многим генералам стоили победы, и привели к краху не одного Убара. Говорят, что мужчина побеждает мечом, а женщиной поцелуем. Как это отличается от ситуации рабыни, которую можно просто купить, продать или избить.

Мои опасения в этом вопросе были двойными; во-первых, я боялась, что Леди Бина, уступив уговорам кюров, могла бы повлиять на Гренделя, вынудив того принять их сторону, а во-вторых, учитывая, что она сама находилась в их власти, он мог ради её комфорта и безопасности выполнить любые задачи, которые они могли бы от него потребовать. Я не забыла его страха перед тем, что ей могли повредить, если бы он отказался сотрудничать. Что избежать этого, думала я, Грендель был готов пойти на многое, «возможно, на всё» как сказал он сам.

А вот чего я никак не могла ожидать, так это его признания, сделанного перед тем, как пойти в так называемый Зал Аудиенций Агамемнона, которого ещё называют «Теократ Мира» и «Одиннадцатое Лицо Неназванного». Там я впервые поняла, что он больше не испытывал уважения либо каких-либо чувств к Леди Бине, по крайней мере, не больше чем другие кюры. Женщина была для них не более чем пешкой в их играх, имеющей значение только в силу её возможного влияния на Гренделя, но теперь, учитывая отсутствие у того беспокойства о ней, скорее даже испытывавшего теперь к ней презрение, она больше не была даже этим. Его побуждениями, которые он ясно дал понять, были богатство и власть. Насколько же он был хитёр! Его начальное нежелание присоединиться к их партии, как теперь стало очевидно, было не более чем уловкой, призванной поднять ставки, по-видимому, выторговав себе должность правителя мира. Как я ошибалась в Гренделе. Теперь-то я видела в нём того, кем он был на самом деле, безжалостным, жестоким, вероломным, честолюбивым и жадным. Кюр частично, возможно, он был больше чем кюр, добавив к ужасным чертам одной разновидности худшие из другой.

— Кто-то идёт! — заметил первый из часовых, указывая на тропу по ту сторону двери.

Оба схватились за копья.

— Отбой, — сказал второй. — Не вздумай нападать. Видишь! У него золотая цепь!

Только четверо в Пещере носили золотую цепь, Луций, предположительно старший в Пещере, Тимарх, Лисимах, и, с некоторых пор, не далее как несколько дней назад, присоединившийся к ним Грендель.

Охранники, продолжая оставаться настороже, опустили свои копья и расступились.

Я знала входящего зверя. Для меня, чтобы узнать его, не требовалось даже обращать внимание на золотую цепь, ни ждать, пока он заговорит. Я хорошо запомнила его по Ару, по дому Эпикрата, по клетке в тюремном блоке, по Залу Аудиенций. А после нескольких недель, проведённых в Пещере, где мне часто приходилось сталкиваться с кюрами, я могла столь же легко отметить его слегка отличающиеся глаза, конечно, если смотрел на меня, а так же несколько иные конечности. На руках и ногах входящего зверя было только по пять пальцев, а не по шесть, как у остальных его сородичей. Эти отличия были бы мгновенно замечены кюрами, но, я уверена, большинство людей вряд ли бы увидели какие-то различия между Гренделем и простым чистокровным кюром. Было и ещё одно отличие, но оно проявлялось только тогда, когда зверь говорил, и это была разница в произношении звуков. Они были ни чисто человеческими, ни чисто кюрскими. Человек, впервые услышав речь Гренделя, наверное, понимал бы его трудом, но спустя некоторое очень небольшое время, восприятие настраивалось, и его легко можно было понимать. Я пришла в выводу, что произношение кюрской речи у Гренделя были гораздо ближе к правильному кюрскому, чем его гореанская речь к гореанской. В любом случае, хотя я и не уверена, что кюры со мной бы согласились, я не видела особой разницы между кюрским произношением Гренделя и его товарищей кюров, с которыми он с готовностью и часто общался.

Проходя мимо часовых, Грендель негромко рыкнул, и мужчины отступили немного дальше. Думаю, они чувствовали бы себя более непринужденно, если бы продолжали держать свои копья в готовности к атаке, занесёнными для удара.

Зверь пришёл в пещеру снаружи. Мне вспомнилось, как он говорил, перед тем как пойти в зал аудиенций, что ему предоставили полную свободу, и он даже мог бы покидать Пещеру, если у него возникнет такое желание. Его плотный мех обеспечивал хорошую защиту от погодных условий. Признаться, я завидовала ему из-за его возможности уходить и возвращаться, когда ему вздумается. Я вот не могла с той же лёгкостью выйти наружу. И дело было не в лёгкой одежде, а в том кто кейджера, покинувшая Пещеру, могла быть сочтена беглой, и на ней началась бы охота, как на таковую. Мину, как я упоминала, должны были отдать на съедение меньшим кюрам, если бы Трачин, соблазнившийся её фигурой, не выкупил её.

Когда Грендель повернулся ко мне, я упала на колени и опустила голову, боясь встречаться взглядом с таким монстром. Мне запомнилось, как блеснула золотая цепь, покачивающаяся на его большой, тёмной груди, и переводчик, висевший на ней. А потом его шаги начали удаляться.

— Эй, кейджера, — немного погодя окликнул меня первый из часовых.

Я составила на поднос посуду, кубки и опустевшую бутылку ка-ла-на, и понесла всё это назад на кухню. Проходя мимо фургонов Паузания, стоявших в расширении пещеры неподалёку от дверей, я заметила, как какой-то из его людей, осматривавших ось, напрягся и поднял повозку на несколько хортов от пола.

Глава 34

— Что делает Хлоя? — спросила я, озадаченная её действиями.

Хлоя была единственной девушкой в рабской комнате, умевшей читать. Грамотной была также Мина, бывшая свободная женщина, а ныне рабыня Трачина, но она содержалась не с нами. У неё теперь был свой собственный ошейник, и спала она у рабского кольца Трачина, которому, как Лику, Десмонду и Акезину предоставили небольшую, зато отдельную комнату. Нам с Джейн и Евой было запрещено даже прибираться в их комнатах, так что мы редко видели наших владельцев. Что интересно, все эти комнаты могли быть заперты снаружи, так что, в случае необходимости, они могли служить и камерами. Где находился Астринакс, я не знала, но рискнула предположить, что он мог бы быть, как и ранее, при Леди Бине.

— Понятия не имею, — пожала плечами Нора.

— А разве это не очевидно? — недовольно буркнула Хлоя.

— Я вижу, что Ты делаешь, — сказала я. — Но я не понимаю того, что Ты делаешь.

— Варварка, — презрительно бросила Хлоя.

— Так что Ты делаешь? — не отставала я.

— Неужели не видно? — проворчала она.

— Я вижу, что Ты стоишь на коленях перед маленьким столом, — прокомментировала я, — и делаешь пометки на больших листах бумаги, расчерченных квадратами. Около тебя лежит шлем, в котором содержится множество мелких клочков бумаги. Ты вынимаешь один из этих маленьких клочков, смотришь на него, а затем пишешь что-то в квадрате на одном из больших листов, после чего откладываешь его в сторону и берёшь следующий, и так продолжается уже довольно долго.

— Замечательно, — буркнула девушка.

— Ну не сердись, Хлоя, — сказала я.

— А почему бы мне не сердится? — возмутилась она. — Я грамотная. Почему именно мне должны были поручить заниматься этой ерундой. С тем же успехом это могла сделать Ты.

— Давай я попробую, — предложила я.

— Ты серьезно? — вскинулась она, слегка настороженно, но явно обрадовано.

— Конечно, — поспешила заверить её я. — Почему такая высокая грамотная рабыня должна заниматься такой несерьёзной работой?

— Полагаю, что Ты права, — кивнула Хлоя.

— Но вообще-то я тоже грамотная, только на своём языке, — сообщила я ей, стараясь скрыть раздражение.

— На варварском языке, — поморщилась она.

— Верно, — не стала спорить я.

— Я устала, — сказала Хлоя. — Посмотри, сколько я уже сделала.

Девушка указала на несколько листов, в каждом квадрате которых стоял тот или оной значок. Ещё несколько штук лежали около неё. Я предположила, что это было скучным делом, или могло стать таковым спустя некоторое время. С другой стороны, мне подумалось, что это занятие могло бы быть интересным, по крайней мере, в течение какого-то времени. Лично я ничуть не возражала против того, чтобы так поскучать, особенно, учитывая, насколько это отличалось от тех задач, которые мне обычно поручали.

— Объясни мне, что надо делать, — попросила я. — Давай я тебе помогу.

— Видишь эти большие листы, — сказала Хлоя, — разделённые на сто квадратов, по десять на сторону.

— Это похоже на доску Каиссы, не так ли? — уточнила я.

— Верно, — согласилась она. — И эти маленькие клочки бумаги на большинстве из которых написаны буквы: Ал-ка, Ба-та и так далее, правда, на некоторых, по каким-то причинам, стоят какие-то бессмысленные значки. Всё, что нужно делать, это брать бумажку из шлема и вписывать то, что на ней, букву или непонятный символ в один из квадратов на большом листе. После этого клочок бумаги откладывается в сторону, до того момента, когда последняя клетка на большом листе не будет заполнена. Тогда все бумажки с буквами следует вернуть в шлем, тщательно перемешать их, чтобы затем начать всё снова с новым большим листом.

— И сколько же здесь больших листов? — осведомилась я, глядя на стопку бумаги, значительно превышающую ту часть, которую Хлоя уже заполнила.

— Сто, — ответила девушка.

— Ничего себе, — удивилась я. — Тут, действительно работы невпроворот.

— Но Ты же сама предложила помощь, — возмутилась Хлоя.

— Я буду рада тебе помочь, — поспешила успокоить её я, — по крайней мере, подменить тебя на какое-то время.

— Тебе даже не надо знать буквы, — сказала она. — Всего лишь переписывать их.

— Я поняла, — кивнула я. — А для чего всё это?

— Понятия не имею, — пожала плечами девушка. — Но судя потому, что здесь сто клеток и буквы, можно предположить, что это какая-то игра.

— А не может это быть чем-то вроде орнамента или эксцентричная диковинка для показа? — поинтересовалась я.

— Всё может быть, — не стала отрицать она, поднимаясь из-за низкого стола и потягиваясь.

— Куда Ты собираешься? — полюбопытствовала я.

— Пойду, поброжу по залам, — ответила Хлоя.

— Осторожнее там, — предупредила я, — а то на твоём бедре оставят отметку.

— А зачем ещё, как Ты думаешь, я собираюсь бродить по залам? — усмехнулась она.

— Ох, — только и смогла выдавить я.

Хлоя подошла к Норе и, опустившись перед нею на колени, опустила голову и попросила разрешения покинуть рабскую комнату, получив которое, не мешкая, выскочила в коридор. Я знала, что Хлоя не была счастлива от того, что нашей первой девушкой была варварка. В действительности, насколько я поняла из замечаний наших гореанских сестёр по цепи, такое назначение было редкостью. Они вообще были уверены, что Нору для того и назначили на эту должность, чтобы ещё больше оскорбить и унизить их. А чем ещё, с их точки зрения, мог быть тот факт, что они находились под властью варварки. Разве это не делало их ошейники ещё более значимыми для них? Мне было довольно трудно разобраться в таких нюансах, но я не исключала и варианта, что для кюров, для кого подрывная деятельность, предательство и заговоры были сродни образу жизни, желая скрыть характер своих деяний и планов, невежественная варварка, оказавшаяся в незнакомой культуре, могла бы представлять меньшую опасность, чем уроженка Гора. С другой стороны, но это уже моё личное мнение, рабовладельцам, осматривавшим имеющихся в наличии невольниц, было несложно определить, что Нора была очевидно лучшей кандидатурой на должность первой рабыни, лучшей с точки зрения запугать, управлять и держать в узде меньших девушек.

Больше ана я просидела над работой, которую мне оставила Хлоя. Я даже не знала названия букв, которые я переписывала. В некотором смысле для меня это были просто значки или закорючки, хотя я, конечно, знала, что это были именно буквы, по крайней мере, большинством из них. Помнится, Хлоя говорила, что некоторые из этих символов или значков не имели никакого смысла. Вот только наверняка мне не было известно, которые из них были буквами, а которые являлись ничего не значащими закорючками. Будь я знакома с алфавитом, возможно, мне удалось бы сделать работу быстрее, зная, скажем, что это Ал-ка, а это Ба-та и так далее, и затем быстро вписать уже известные буквы в клетки, а не перерисовывая, тщательно пытаясь воспроизвести символы, бывшие для меня по большей части закорючками. Тем не менее, я делала всё, что могла, аккуратно вписывая каждый значок в центр квадрата.

— Господин! — внезапно услышала я предупреждающий крик одной из девушек.

Мы все немедленно приняли первое положение почтения.

— Я надеялся, что будет сделано больше, — раздался мужской голос почти рядом со мной.

— Господин! — выдохнула я, подняла голову и, увидев над собой Господина Десмонда, поспешила объяснить: — Хлоя ушла. Я делаю всё что могу.

— Я заберу их, — сообщил он, поднимая те листы, которые мы с Хлоей успели закончить.

— Но мне не сказали, кому я должна отдать их! — сказала я.

— А что это? — спросил мужчина.

— Я не знаю, — растерянно ответила я.

— Могу ли я спросить имя Господина? — поинтересовалась Нора, не вставая с колен.

— Десмонд, — отозвался он, — Десмонд из Харфакса.

— Вы не можете выносить отсюда эти вещи, Господин, — сказала Нора.

— Чьё это распоряжение? — осведомился Десмонд.

— Паузания, владельца фургонов, — ответила старшая рабыня.

— Я здесь, и я отменяю его приказ, — заявил мужчина.

— Боюсь, я буду вынуждена сообщать о Господине, — попыталась противиться Нора.

— Ты здесь первая девка? — уточнил он, хотя, конечно, мог и сам заключить это по талмиту и хлысту на её правом запястье.

— Да, Господин, — подтвердила девушка.

Десмонд положил листы на стол и шагнул к ней. Нора отпрянула и съёжилась.

— Талмит! — потребовал мужчина.

Она подняла руки за голову и, развязав талмит, передала ему. Десмонд просто отшвырнул его в сторону.

— Камиск прочь! — бросил он.

— Господин? — опешила Нора.

— Живо! — рявкнул мужчина, а потом добавил: — Хлыст.

Он окинул взглядом раздетую девушку, стоящую перед ним на коленях, и занёс над ней хлыст.

— Пожалуйста, нет, Господин! — только и успела вскрикнуть она.

И тогда я увидела гордую Нору извивающейся под хлыстом. Уже через мгновение она превратилась в покорную, избитую рабыню, ничем не отличающуюся от любой из нас. А потом Десмонд схватил её за волосы, рывком поставил на ноги и, удерживая её голову у своего правого бедра, потащил запинающуюся девушку к ближайшей пустой клетке. Там он толкнул её на четвереньки и, пинком придав ей ускорение, впихнул внутрь. Когда она обернулась, дверца уже была захлопнута. Нора схватилась за прутья. Она дрожала. Слезы бежали по её щекам.

— Ты — рабская девка, не так ли? — спросил мужчина.

— Да, Господин! — выдавила она сквозь рыдания.

— Может быть что-нибудь большее? — уточнил он.

— Нет, Господин! — всхлипнула рабыня.

— Надеюсь, Ты не хочешь, чтобы тебе разрезали язык, или лишили его совсем? — осведомился Десмонд.

— Нет, Господин! — простонала Нора.

— Ты всё ещё намереваешься вмешаться в дела твоих владельцев? — поинтересовался он.

— Нет, Господин! — поспешила заверить его Нора, и у меня не было сомнений, что она будет молчать как рыба.

Тогда Десмонд из Харфакса вернулся к столу, около которого я стояла на коленях, и поднял те листы, что были закончены.

— Продолжай работу, — бросил он. — И поторапливайся.

— Да, Господин, — откликнулась я.

— Не волнуйся о том, что Паузаний скоро придёт за листами, — добавил Десмонд. — В зале я столкнулся с Хлоей. Она проследит, способом рабыни, чтобы на её бедре появилась метка Паузания.

— А это не опасно? — шёпотом спросила я.

— Она на многое пойдёт ради конфеты, — усмехнулся мужчина.

— Я тоже не отказалась бы от конфеты, — намекнула я.

— Ты её пока не заработала, — заявил он, а потом добавил: — Продолжай работать. Я верну эти листы перед тем, как наступит время закрытия клеток. Надеюсь, завтра это дело будет закончено.

— Да, Господин.

— Хотелось бы надеяться, что Паузаний будет удовлетворён не только вкусом Хлои, — усмехнулся он.

— Уверена, так и будет, — улыбнулась я.

— Похоже, вы, шлюхи, знаете, как добиваться этого почти с самой первой продажи, — заметил Десмонд.

— Мы — женщины, — напомнила я.

— И рабыни, — добавил он.

— Самые женщины из женщин, — сказала я.

— Разумеется, — признал Десмонд.

— Возможно, Хлоя заработает ещё одну конфету, — предположила я.

— Возможно, — не стал отрицать он. — Уж не ревнуешь ли Ты?

— Нет, — поспешила ответить я.

— Мне кажется, или кто-то здесь лжёт? — уточнил мужчина.

— Да, — сказала я.

— Ты соблазнительно выглядишь в камиске, — заметил Десмонд.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

— Продолжай работу, — велел он.

— Да, Господин, — вздохнула я.

Глава 35

Я испуганно замерла перед дверью в Комнату Наказания, куда Нора проинструктировала меня явиться. При этом лицо девушки было белым от страха.

В последнее время Нора, поддерживая дисциплину, хотя и оставалась строгой, больше не была мстительна или деспотична. Я предположила, что причина этого крылась в рабском кольце Клеомена. Я по-прежнему боялась её, до дрожи в коленях, но теперь знала, что буду наказан только в том случае, если вызову неудовольствие.

Однако мне было приказано прибыть в Комнату Наказаний.

Кто мог устроить это? У кого я могла вызвать недовольство?

Я понятия не имела, что могло бы находиться в Комнате Наказаний, и не горела желанием это узнавать.

Дверь комнаты была немного приоткрыта, так что я могла видеть, что она была сколочена из толстых деревянных брусов. По-видимому, это должно было глушить крики тех, кто находился внутри.

Внезапно я почувствовала, что позади меня возвышается чья-то фигура. Я дёрнулась, чтобы встать на колени, но не смогла. Мужская рука обхватила плечо моей правой руки и удержала меня на ногах.

— Ну что, будем стоять, или войдём внутрь? — спросил Десмонд из Харфакса, подталкивая меня внутрь.

Переступив порог, я, прежде всего, осмотрелась. Комната, как и многочисленные залы и лабиринтоподобные коридоры Пещеры, была освещена энергетическими шарами. Внутри была относительно пустынно. Я не увидела ожидаемых мною цепей, плетей, щипцов, клещей, железа, сапог, корон, ножей и тому подобных принадлежностей или мебели, разработанной специально для того, чтобы причинять боль того или иного вида, длительности и интенсивности. Я даже не обнаружила горн, в котором можно было бы нагреть железо, как и резервуар, нужный для того чтобы охладить подобные орудия после использования.

Десмонд из Харфакса закрыл дверь позади нас и задвинул засов.

Зато в помещении имелся длинный стол со скамьями, на одну из которых уселся Господин Десмонд и указал мне, что я могу встать около него на колени. В присутствии рабовладельца невольницы обычно стоят на коленях или лежат у его ног. Например, можно было бы растянуться на полу подле него, глядя на него снизу вверх.

— Я не смогу выдержать пытки, Господин, — предупредила я, стоя на коленях у его ноги. — Я не знаю ни того, что я могла сделать, ни того, что могло бы предполагаться, будто бы я сделала. Я ничего не знаю.

В действительности, мне было известно, что свидетельство рабыни согласно действующем по нормам общего права, по крайней мере, в суде, считается доказательством, только если оно получено под пыткой. Как отмечено прежде, теория состоит в том, что ожидается, что рабыня будет говорить правду только под принуждением. Фактически же, конечно, рабыня, скорее всего, скажет то, и довольно быстро, что хочет услышать судья, независимо от того, какова реальная правда.

— Посмотри вокруг, — усмехнулся Господин Десмонд. — Ты, правда, думаешь, что это — Комната Наказаний?

— Не похоже, — вынуждена была признать я.

— Вот именно, — кивнул он. — Это не Комната для Наказаний. Это то, что назвали Комнатой Наказаний.

— Я не понимаю, — покачала я головой.

— Может, тебе хотелось бы взглянуть на реальную Комнату Наказаний? — осведомился мужчина.

— Нет, — отпрянула я.

— Такое название отбивает желание заглядывать сюда и позволяет уединиться, — пояснил он. — Так что это было самое подходящее место для того, чтобы Джейн с Евой могли спокойно работать, копируя те листы, которые вы с Хлоей готовили для Паузания.

— Вы заперли дверь, — заметила я.

— И теперь можем поговорить в приватной обстановке, — кивнул Десмонд.

— Я в полной власти Господина, — заключила я.

— Тебя это тревожит? — поинтересовался он.

— Немного, — призналась я. — Но я надеюсь, что Господин в целом расположен быть добрым к животному.

— Если оно не станет причиной хотя бы малейшего моего недовольства, — предупредил Десмонд.

— Конечно, Господин, — согласилась я.

Мне уже было хорошо известно о том, что могло бы произойти, если гореанский рабовладелец счел бы своё имущество хоть в чём-то вызывающим его недовольство. Соответственно, рабыни стараются приложить всё возможные усилия, чтобы не доводить до такого развития событий.

— Мы находим эту комнату очень удобным местом, — сказал мужчина.

— Мы? — переспросила я.

— Это было устроено другими, — сообщил он.

— А зачем Джейн и Ева копировали листы Паузания? — полюбопытствовала я.

— Чтобы у нас были копии, конечно, — пожал он плечами.

— Признаться, я мало что понимаю из этого, — вздохнула я. — Точнее, я вообще ничего не понимаю.

— Давай предположим, — предложил мой собеседник, — что существует обширный заговор, осуществление которого ставит под угрозу одного или более миров. Далее давай предположим, что план заговорщиков состоит из трёх частей, сначала союз, потом истребление союзников и потом окончательная победа.

— Я всего лишь рабыня, — напомнила я, напуганная открывшимися перспективами.

— Но Ты уже знаешь о том, что у кюров есть планы на этот мир, — заметил он.

— Я всего лишь рабыня, — повторила я.

— Первая фаза, — продолжил Десмонд, — вероятно, будет заключаться во взятии под контроль поверхности Гора, за исключением, возможно, Гор Сардара, где предположительно обитают Царствующие Жрецы, как известно, имеющие тенденцию воздерживаться от вмешательства в дела, как людей, так и кюров, если те уважают их законы, касающиеся оружия и технологий.

— Так Царствующие Жрецы существуют? — не поверила я своим ушам.

— Конечно, существуют, — заверил меня Десмонд из Харфакса, — хотя их природа остаётся загадочной. Мы думаем, что они больше похожи на людей. Кюры, скорее всего, думают о них, как о существах наподобие кюров. Их власть, сила и возможности со всей очевидностью подтверждают их существование. Например, Огненная Смерть, выборочно используемая, обычно чтобы провести в жизнь законы об оружии и технологиях, или для охраны неба от вторжения нарушающих границы кораблей, которые находятся и уничтожаются. А ещё, скажем, неспособность тарнов лететь над Сардаром, и тому подобные явления. В любом случае первой фазой, по-видимому, будет завоевание Гора, его поверхности, если можно так выразиться, в значительной степени придерживаясь пределов, очерченных законами. Учитывая, что в данный момент количество кюров на Горе весьма ограничено, они начнут, с поиска инакомыслящих в разных городах, обиженных, завистливых и ревнивых к чужому успеху, а таковых всегда хватает в любом месте, чтобы привлечь их на свою сторону, привести их к власти в их собственных городах, а затем натравить эти города против других, не пошедших на поводу к кюров. При этом они будут по мере возможности тайно поддерживать своих союзников запрещёнными средствами. Эти средства, вместе с многочисленными пополнениями контингента кюров, будут получены с одного или нескольких далёких миров кюров. Таким образом, к концу первой фазы можно было бы иметь завоеванный мир, предположительно разделённым между людьми и кюрами, точнее теми из людей, которые служили кюрам, и теми кюрами, которые направляли и контролировали действия людей, по большей части даже не сознающих того, что ими манипулируют. Причём всё это, теоретически, должно быть достигнуто не выходя за рамки законов Царствующих Жрецов об оружии и технологиях. Следующей фазой, о которой я упомянул, как о фазе истребления, или фактического истребления, должна была бы стать скоординированная резня, длящаяся, возможно, сотню ночей, проводимая увеличившимся численно контингентом кюров против значительно прореженного вследствие войны человеческого населения Гора. Возможно, это будет разбито на ряд кампаний, в течение которых кюры, благодаря их размеру, силе, проворству, дикости, превосходным зрению, слуху и нюху, уничтожат силы людей. После этого, полностью оккупировав Гор, сделав его кюрским, если можно так выразиться, они смогут, воспользовавшись большим количеством ввезенного контрабандой оружия, расчистить путь для массированной атаки флота вторжения, которая вряд ли сможет быть отражена Царствующими Жрецами. И наконец, Сардар должен быть захвачен, а Царствующие Жрецы уничтожены. Ну а после того, как в руках кюров будет вся планета, весь Гор, со всеми его ресурсами, они смогут, если захотят, подумать и о захвате другого мира. Всё это, по-видимому, планируется сделать, оставаясь в рамках законов Царствующих Жрецов касающихся оружия и технологий, конечно, исключая заключительную фазу, вторжение на Гор, поддержанное многочисленными, расставленными в ключевых точках отрядами кюров, вооружённых контрабандно ввезённым оружием.

— Это слишком смелый план, слишком труднодостижимый, слишком дерзкий, — покачала я головой.

— Давай будем надеяться, что Ты права, — вздохнул Десмонд.

— Уверена, что такого просто не может произойти, — сказала я.

— Давай будем надеяться на это, — повторил он.

— А что происходит здесь и сейчас? — поинтересовалась я.

— Мы застали самое начало первой фазы, — ответил Десмонд. — Сейчас идёт поиск и вербовка различных диссидентствующих элементов в различных городах. Рискну предположить, что они попытаются также привлечь на свою сторону незначительных, разбитых, честолюбивых Убаров, которых можно поощрить, разжечь их амбиции, снабдить средствами.

— А нет ли среди того, что Вы назвали далёкими мирами, одного или нескольких, не вовлечённых в это?

— Конечно, есть, — кивнул Господин. — Но даже если в эти планы тайно вовлечен всего лишь один из их миров, предоставляющий корабли, снабжение, персонал, оружие и так далее, то стоит только пройти слуху об успешности осуществления задуманного, то к ним быстро один за другим присоединятся все остальные.

— Но не случится ли так, что кюры, учитывая их предрасположенность к конфликтам, затем начнут оспаривать Гор между собой?

— Да, — согласился он, — причём используя оружие огромной мощи, способное превратить мир в пепел, или сместить ось планеты.

— Нельзя позволять им воспользоваться таким оружием, — покачала я головой.

— Точно так же полагают и Царствующие Жрецы, — заверил меня Десмонд.

— Возможно, людей это тоже касается, — вздохнула я.

— Думаю, Царствующие Жрецы разделяют твой мнение, — улыбнулся он.

— Я знаю мир, где нет Царствующих Жрецов, — сказала я.

— Возможно, тебя мучает любопытство относительно того, почему тебе было приказано прибыть сюда? — спросил мой собеседник.

— Да, Господин, — не стала скрывать я.

— Это имеет отношение к тому опыту, который Ты приобрела в игорном доме в Аре, — сообщил мне Десмонд.

— Но я была там всего лишь прислуживающей рабыней, — испуганно объяснила я, — рабыней для развлечений. Моя роль, и роль других девушек, сводилась, прежде всего, к тому, чтобы удерживать мужчин за игорными столами.

— А твои владельцы тем временем раздевали их, — усмехнулся он.

— Мы же не держали их силой, — попыталась оправдаться я. — Они были свободны уйти в любой момент, когда хотели.

— Но, что если бы их удача им изменила? — поинтересовался он. — И как бы они смогли возместить свои потери, если бы они ушли теперь? И разве их уход не раздосадовал бы смазливую кейджеру, с таким восхищением и энтузиазмом болевшую за них весь вечер, поощряя их возвращаться или рисковать снова и снова? Как они могли уйти, зная, что в этом случае эти негромкие восклицания разочарования, надувание симпатичных губ, будут обращены к другому мужчине?

— Господин бывал в таких домах, — заключила я.

— Возможно, — уклончиво ответил он.

— Пожалуйста, не смотрите на меня так, Господин, — попросила я.

— Твоё аппетитное тело, — сказал мужчина, — следует пороть и пороть.

— Я давно уже не служу в таком доме. Кейджера должна делать то, что ей говорят!

— Верно, — согласился он, — но я подозреваю, что некоторые выполняют то, что им сказано лучше других.

Ответить на это мне было нечем.

— Астринакс рассказал мне о том, как он проверял тебя в офисе Менона, и о том, что Ты легко пойдёшь на предательство, и о том, что Ты мерзкая, двуличная, мелочная кейджера была отличным выбором для такой работы.

— Господин! — попыталась протестовать я.

— О да, — криво усмехнулся Десмонд, — Ты, своими улыбками, выражениями лица, смехом, движениями тела, небрежными прикосновениями, криками удовольствия и разочарования немало сделала для того чтобы удержать человека за столами, побудить его продолжить игру, даже для него это могло закончиться бедностью или нищетой.

— Теперь я другая, Господин, — постаралась переубедить его я. — Я очень многое поняла за то время, что провела в ошейнике.

— Но я привёл тебя сюда, — продолжил он, — не ради того, чтобы наказать никчёмную, позорную шлюху, коей Ты являешься.

— Аллисон не хотела бы, чтобы Господин в ней разочаровался, — сказала я. — Она очень многое поняла и осознала. Её ошейник помог ей в этом. Она хочет быть такой, какой её хочет видеть Господин. Она хочет понравиться Господину.

— Значит, Ты думаешь, что хоть чему-то научилась в своём ошейнике? — спросил Десмонд.

— Да, Господин, — заверила его я. — Очень многому, Господин!

— И как быть лучшим животным?

— Да, Господин.

— Поцелуй мою руку, — приказал он.

Не мешкая, я прижалась губами к его руке и подняла глаза на него. Я чувствовала себя его рабыней. Я хотела быть его рабыней. Я была не в силах выдержать его пристальный взгляд и тогда я опустила голову и сказала:

— Господин говорил, что моё присутствие здесь имеет отношение к моей службе в игорном доме в Аре.

— Так и есть, — подтвердил Десмонд.

Я подняла к нему свои губы, предлагая ему рабыню. Но он отвёл взгляд и уставился в дальний угол комнаты, и я, отпрянув на коленях, почувствовала, как у меня на глаза опять наворачиваются слёзы.

— Я не вижу, чем я могу помочь Господину, — вздохнула я.

— Прежде всего, — сказал тот, — я хочу, чтобы Ты понимала то, что во всё это вовлечено.

Мужчина поднялся со скамьи, подошел к стене и, взяв с полки большой кожаный конверт, вернулся к столу.

— Ты ведь помнишь те листы, расчерченные на квадраты, в которые вы с Хлоей вписывали различные буквы и знаки, — сказал Десмонд.

— Конечно, — кивнула я.

Тогда он извлек из конверта небольшой листок бумаги и спросил:

— Знаешь, что это?

— Нет, — покачала я головой.

— Ты умеешь играть в каиссу? — уточнил он.

— Нет, — снова ответила я.

— Но тебе ведь приходилось слышать об этом, видеть доску, фигуры.

— Да, — кивнула я, — в доме Теналиона в Аре, и даже здесь. Некоторые мужчины играют с это.

— Многие мужчины играют в это, — поправил меня Десмонд. — Некоторые партии записываются. Часто их комментируют, разбирают, обсуждают, критикуют и так далее.

Я посмотрела на него, ожидая продолжения.

— Очевидно, что, чтобы сделать это у фигур, имеются не только правила движений и ценность, но и имена, а также способ как-то определять поля, на которые они могли бы быть поставлены. Клетки доски пронумерованы и названы по имени начального размещения определённых фигур, тех которые стоят на крайнем ряду. У каждого игрока есть двадцать три фигуры, но только десять из них стоят в этом ряду. Вот от названия этих десяти фигур и происходят названия клеток доски. Например, первым слева стоит Посвящённый Убары, затем Строитель Убары, Писец Убары, Тарнсмэн Убары и собственно Убара. Далее следует Убар, а потом в обратном порядке: Тарнсмэн Убара, Писец Убара, Строитель Убара и Посвящённый Убара.

— Мне это кажется излишне сложным, — призналась я.

— В действительности, ничего сложного нет, — не согласился со мной он. — Просто это тебе незнакомо. Например, пятый квадрат в колонне Посвящённого Убары будет именоваться Посвящённый Убары Пять, соответственно, седьмой квадрат в колонне Строителя Убара — Строитель Убара семь, и так далее.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Теперь смотри сюда, — продолжил он, держа передо мной маленький листок, который достал из кожаного конверта, — это напоминает запись игры. В действительности, первые строчки могли бы иметь отношение к игре, например, к дебюту, названному Полётом Тарнсмэна Убара. С другой стороны, если мы будем исследовать лист далее, то найдём, что большинство последующих строк окажется нелогичным, более того, фактически не соответствующим правилам игры. Соответственно, делаем вывод, что этот лист не то, чем он кажется на первый взгляд. Это, скажем так, первый уровень маскировки, призванный не привлекать к записям особого внимания, конечно, это касается людей плохо знакомых с каиссой или средних игроков, которые, с большой долей вероятности, не станут разбираться в аннотации игры, которая у них вряд ли вызовет большой интерес. Это ведь не запись игры Сентия с Коса, Скормуса из Ара, Коридона из Тентиса, Олафа из Табукового Форта или кого-нибудь их уровня. И даже если бы кто-то заинтересовавшийся записанной игрой, попробовал разобраться, скорее всего, он попросту бы выбросил его, решив, что это своего рода розыгрыш или шутка, возможно, даже насмешка от некого критика каиссы, слишком много времени и внимания посвятившего игре. Второй уровень маскировки, конечно, тот, что эти казалось бы бессмысленные знаки главным образом связаны с алфавитом.

— Но ведь в алфавите не сто букв, — заметила я.

Алфавит моего родного языка, кстати, содержит двадцать шесть букв, а типичный гореанский алфавит, насколько я понимаю, хотя это, кажется, не истина в последней инстанции и может немного отличаться в зависимости от местности, состоит их двадцати восьми букв.

— Конечно, нет, — подтвердил Господин. — Определённые буквы в гореанском языке встречаются чаще других, например, такие как Ал-ка, Тау и другие. Таким образом, такие буквы здесь могут встречаться по нескольку раз.

— Хлоя грамотная, — сказала я, — но даже она не понимала смысла некоторых из тех значков, что встречались на клочках бумаги.

— Они бессмысленны, — отмахнулся он. — Клетки каиссы, в которые они вписаны, не используются для составления понятной части сообщения. Таким образом, задача тех, кто попытается расшифровать сообщение с помощью анализа относительной частоты букв, ещё более усложняется, поскольку некоторые буквы представлены больше чем одним знаком, и некоторые знаки вообще не подразумевают букв.

— Значит, составление сообщения, или его расшифровка, имеет отношение к тем большим листам, которые заполняли мы с Хлоей, — догадалась я.

— Точно, — подтвердил Десмонд из Харфакса. — Вот только необходимо, чтобы отправитель и адресат сообщения использовали один и тот же лист, которых может быть великое множество. Насколько я понимаю, на настоящее время, количество таких листов — сто.

— Вероятно, должен быть способ, — предположила я, — как-то узнать какой именно лист следует использовать.

— Поскольку Ты не грамотная, — хмыкнул Господин Десмонд, — для тебя это не очевидно, но и маленький лист, кажущийся записью игры и большой лист, в клетки которого вписаны буквы или непонятные символы, пронумерованы.

— Значит, номера должны совпадать, — заключила я.

— Совершенно верно, — подтвердил мой собеседник.

— Но может быть, сообщение можно было бы расшифровать и без большого листа.

— Можно, но это дело не лёгкое и не быстрое, — сказал Десмонд. — К тому времени, когда Ты поймёшь, что было в сообщении, может быть уже слишком поздно. К тому же, что немаловажно, такой шифр невозможно распутать, если в твоём распоряжении нет большого количества материала, чтобы было на основе чего анализировать частоту появления букв, строить гипотезы относительно их возможного значения, проверять эти гипотезы на дополнительном материале и так далее. Большое количество листов с шифром и разные листы, используемые для разных сообщений, означает, что любое отдельное сообщение даст дешифровщику слишком мало информации для работы.

— Я не смогла бы даже начать расшифровывать такие вещи.

— Начнём с того, что Ты не можешь их даже прочитать, — усмехнулся мужчина. — Было бы неплохо, если бы Ты могла просто прочитать сообщение, написанное простым гореанским текстом.

— Это ведь не моя вина, — обиделась я, — меня не обучали чтению.

— А почему животное нужно обучать чтению? — спросил он.

— Вам нравится, что я неграмотная, не так ли? — поинтересовалась я.

— Да, — признал Десмонд. — И если бы Ты принадлежала мне, я бы держал тебя в таком состоянии.

— Значит, вам нравится иметь у своих ног неграмотных девушек, — заключила я.

— Фактически, — хмыкнул он, — владеть очень умной, хорошо образованной, грамотной девушкой, это — большое удовольствие. Приятно видеть её у своих ног, чувствовать её губы и язык на своих ботинках.

— Возможно, тогда вам стоит научить меня грамоте, — намекнула я.

— Иметь у своих ног неграмотную варварку не менее приятно, — заявил Десмонд. — Её простота и невежество очаровательны.

— Можете мне не верить, — сказала я, — но я очень умна, хорошо образованна и грамотна, просто на моём родном языке.

— Замечательно, — улыбнулся мужчина, — в таком случае, если бы Ты принадлежала мне, у меня были оба удовольствия.

— Я вас ненавижу, — процедила я сквозь зубы.

— А разве это не Ты тянула ко мне губы, всего несколько моментов назад? — осведомился он, и сердито отвела взгляд.

— Даже если бы я могла читать, — буркнула я, — не думаю, что смогла бы распутать эти сообщения.

— И очень мало кто смог бы, — заверил меня Десмонд. — Можно предположить, что нашлись бы уникумы, у которых, при наличии достаточного количества времени и материала что-то могло бы получиться. Конечно, есть и намного более сложные и хитрые способы шифрования, но тот способ, который я тебе только что объяснил, проще, понятнее и, вероятно, надёжнее и безопаснее. По крайней мере, они в этом уверены. Разумеется, им не нужно знать о том, что у нас есть копии листов с кодами.

— Конечно, Господин, — согласилась я.

— Безусловно, — сказал он, — вряд ли мы можем рассчитывать, что такое преимущество продлится долго. По-видимому, время от времени они изготовляют новые листы кодов, чтобы добавить многовариантности. А уж если они заподозрят о том, что копии оригинальных листов попали в руки их врагов, то новые коды будут изготовлены немедленно, или, что не менее вероятно, перейдут на совершенно иной метод коммуникации и шифрования.

— По крайней мере, теперь, — сказала я, — у меня появилось некоторое понимание того, чем мы с Хлоей занимались.

— Надеюсь, тебе не надо объяснять, что нет необходимости объяснить это Хлое или кому-либо из остальных, — намекнул Десмонд.

— Конечно, я это понимаю, — поспешила заверить его я.

— Эти шифры, — продолжил он, — предназначены для обмена информацией между заговорщиками, как внутри одного города, так и между городами, а также между городами и Пещерой.

— Но почему Господин снизошёл до объяснения всего этого Аллисон? — полюбопытствовала я.

— Чтобы у тебя появилось понимание того, какие интриги здесь закручиваются, и какие планы приводятся в действие, — объяснил он.

— Господин действует не в одиночку, — предположила я.

— Верно, — кивнул Десмонд.

— У меня нет даже мысли о том, чтобы интересоваться тем, как зовут его союзника или союзников, — заверила его я.

— Вот и мне не хотелось бы чтобы твоё аппетитное тело, рвали на дыбе, — сказал он, — чтобы послушать какие имена Ты выкрикнешь.

— Я всё понимаю.

— Ты ведь помнишь мой интерес к неким картам? — уточнил Господин.

— Да, — подтвердила я.

— И Ты служила в игорном доме, — добавил он.

— Вплоть до того момента, пока его не сожгли, а меня и другие девушек не продали на Тарсковом Рынке.

— Лично мне это кажется самым подходящим местом для торговли, такими как Ты, — заявил мужчина.

— Нисколько не сомневаюсь, — проворчала я.

— В игорном доме, — вернулся он к делу, — среди прочих игр были и карты, не так ли?

— В карты играли за дальними столами, стоявшими самом углу большого зала, — объяснила я, — но я практически не обращала внимания на те столы. Большинство из нас обслуживало столы, за которыми играли в рулетку и кости. Именно там толпилось большинство мужчин.

— Но, я уверен, Ты не могла не слышать кое-что об этих вещах, — предположил Десмонд.

— Каждый может что-то слышать, — осторожно ответила я.

— Я не судья, ведущий расследование, — напомнил он, — с дыбой в соседней комнате.

— Я понимаю, — кивнула я.

— Наверняка, — продолжил мужчина, — за теми столами были то, кто играл в пользу игорного дома, и, я уверен, они хотели бы иметь некое преимущество в игре.

— Конечно, — согласилась я, — в противном случае они могли бы потерять деньги неумышленно.

— Неумышленно? — переспросил мой собеседник, понимающе улыбнувшись.

— Для владельцев игорного дома ведь важно, чтобы клиент иногда выигрывал, — пояснила я, — иначе он может оставить игру или начать что-то подозревать.

— И каким же образом, — спросил Десмонд, — дом получает такое преимущество? Может в потолке имелись смотровые щели, посредством которых сообщники могли увидеть карты противника и тем или иным способом передать эту информацию своему игроку, например, условными сигналами через кого-то якобы без дела слоняющегося в зале?

— Я так не думаю, — покачала я головой.

— Тогда преимущество должны были предоставить сами карты, — заключил он.

— Признаться, я тоже склонялась к такому же выводу, — сказал я. — Правда, я лично не следила за дальними столами.

— Но слышала требования принести новую колоду, запечатанную колоду, — предположил мужчина.

— Подозреваю, — сказала я, — что колоды были изначально вскрыты, подготовлены, а потом запечатаны снова.

— В результате игрок, работающий на дом, мог определить масть и ценность карты противника по её тыльной стороне, — подытожил Десмонд.

— Тыльная сторона карт была покрыта замысловатым орнаментом, — припомнила я, — очевидно на всех картах он был одинаковым.

— Но не идентичным, — хмыкнул мой собеседник, — особенно для тех, кто знал, что надо искать.

— Думаю, различия были тонкими, — заметила я, — очень тонкими.

Тогда Десмонд из Харфакса снова открыл кожаный конверт и вытащил оттуда другой листок бумаги. Его содержимое было для меня столь же неразборчиво, как и текст на первом листке, который, как вы помните, мне было дано понять, являлся то ли записью, то ли аннотацией игры в каиссу. Однако в этот раз содержимое явно отличалось.

— Что Ты можешь сказать об этого? — спросил мужчина.

— Я же не умею читать, — вынуждена была напомнить я.

— Это выглядит как список карт, — сообщил мне он. — Но я не уверен, что фактически это именно то, чем кажется. Я подозреваю, что здесь тоже может быть что-то замаскировано.

— Быть может, по аналогии с предыдущим способом шифрования, — предположила я, — разные карты, обозначают разные буквы, причём одна буква может быть закодирована больше чем одной картой, возможно, есть и такие карты, которые не обозначают никакой буквы.

— Возможно, — не стал отрицать Десмонд. — Только здесь нет ни одного повтора.

— Это важно? — поинтересовалась я.

— Думаю да, — кивнул мой собеседник. — Уверен, это серьёзно ограничило бы потенциальную возможность для передачи информации.

— Возможно, это код — низшего порядка, — сказала я.

— Те с кем мы имеем дело, далеко на дураки, — покачал головой Десмонд.

Я промолчала, не зная, что ещё можно предложить.

— В случае с кодами каиссы, — продолжил он, не дождавшись моего ответа, — нам очень повезло заполучить и скопировать самые главные листы, те, с помощью которых сообщение можно сначала скрыть, а затем и расшифровать. Но здесь у нас нет ничего подобного, никаких листов, никаких кодов, с помощью которых скрытое сообщение можно было бы прочитать.

— В первом случае, — сказала я, — Вам просто повезло.

— Предположим, что у меня есть некто, — заговорил он, после недолгой паузы, — некий руководитель, высокопоставленная персона, имеющая доступ к таким вещам, если они вообще существуют.

— А если не существуют? — спросила я.

— Может и не существуют, — задумчиво произнёс Десмонд.

— Боюсь, что я вряд ли смогу оказать Господину большую помощь, — вздохнула я.

— Возможно, здесь есть какое-то простое объяснение, — сказал он, — настолько простое, что мы не можем его увидеть.

— Возможно, нам не хватает одного единственного листа, с пояснениями, листа, к которому у нас нет доступа? — предположила я.

— Возможно, — покачал головой Господин, — но я так не думаю.

Он снова взял в руки кожаный конверт и достал из него колоду карт, которую вручил мне и сказал:

— Я хочу, чтобы Ты внимательно обследовала эти карты, и подумала, нет ли в них чего-то необычного.

— Рискну предположить, что Вы уже раскладывали колоду в том порядке, который указан в листе, — заметила я.

— Конечно, — утвердительно кивнул мужчина.

— И это ничего не прояснило?

— Нет, — признал он. — Но я этого и не ожидал. В общем, это дало мне не больше информации, чем сам лист.

— Они очень просты, — констатировала я. — Если их пометили, чтобы можно было по рубашке определить достоинство карты, то крапление должно быть сделано очень тонко.

— Мы здесь интересуемся не шулерской игрой, а скрытыми с помощью этих карт сообщениями, — буркнул Десмонд. — Есть ли в этой колоде что-нибудь, что кажется тебе примечательным или необычным?

— Нет, — ответила я. — Вы думаете об этом, как о чём-то вроде кодов каиссы.

— Таково было моё первое предположение, — признал он, — но теперь оно кажется мне маловероятным, поскольку все карты разные.

— Тогда порядок карт должен быть важен, — заметила я.

— Признаюсь, я тоже так думаю, — поддержал меня Десмонд, — но в чём состоит эта важность? Что может означать тот факт, что, скажем, за Вуло Врача следует Тарск Писца?

— Не исключено, что это может означать целое сообщение, — пожала я плечами, — что-то вроде: «Встреча на рассвете», «Принеси золото», «Отбываем завтра» и так далее.

— С одной стороны это слишком сложно, — не поддержал меня Господин, — поскольку потребовался бы целый шкаф для хранения пояснений, а с другой, это слишком просто, поскольку может потребоваться выразить что-то, чего нет в запасе комбинаций карт.

— Карты могут предназначаться для ограниченного круга сообщений, — предположила я.

— Не в этом проблема, — сказал он. — В колоде имеется шестьдесят карт. Рассмотри вот какой вопрос. Простая формула последовательного умножения. Если бы было всего две карты, то было бы только два варианта их расположения, так или эдак. Если у тебя три карты, то Ты получаешь уже шесть вариантов, если пять карт — сто двадцать, пять умножить на четыре, на три, на два и на один. Если речь пойдёт о десяти картах, то количество вариантов их расположения перевалит за три миллиона и так далее.

— На моей прежней планете, — вздохнула я, — я предоставила бы заниматься такими вещами другим.

— Нисколько не сомневаюсь, что Ты свалила бы на других очень многие вещи.

— Да, Господин, — не стала отрицать я.

— По большей части Ты была бесполезна, не так ли?

— Возможно, — вынуждена была согласиться я.

— Но применение можно найти даже для таких женщин, — усмехнулся Десмонд, — не важно из какого они мира, с твоего прежнего или с Гора. Надо только надеть на них ошейник.

— Да, Господин, — согласилась я.

На Горе я нашла себя собственностью, кому-то принадлежащей, живущей под постоянной угрозой наказания и приставленной к работе. На Горе такие женщины как я годились много для чего. Господа проследили за этим. И одна из этих вещей состояла в том, что рабыня должна была быть хороша в доставлении своему хозяину невероятного удовольствия. В действительности, обычно это является самой важной ей задачей. Разумеется, от неё также ожидается, что она будет хороша и в приготовлении пищи и уборке в доме, хождении в магазин и завязывании сандалий, которые она сама же приносит на четвереньках в собственных зубах. Но тогда почему, спрашивала я себя, имея столько возможностей, даже имея меня перед собой на одеяле в рабском фургоне, он ни разу не разложил меня, рабыню Аллисон, чтобы использовать, использовать полностью как рабыню, в самом прямом смысле этого слова, в том смысле, который вкладывается в это слово на Горе. Ах да, вспомнила я, честь, честь! У Мины, по крайней мере, думала я, были уверенность и удобство её кандалов и рабского кольца. Безусловно, её ситуация была несколько иной. Трачин её купил.

Иногда трудно быть рабыней. Ведь ты полностью зависишь от милосердия свободного человека. Позволят ли тебе одеться? Приласкают тебя или ударят, дадут конфету и выдадут плетей? Разрешат ли подползти к ногам господина с просьбой о ласке?

— Но даже в этом случае, — продолжил свою мысль Десмонд, — даже при таком неограниченном числе возможных вариантов, может возникнуть необходимость выразить что-то новое или непредусмотренное.

— Да, Господин, — поддакнула я.

— И что ещё более важно, — сказал он, — я уверен, что в лагере Клеомен посредством карт что-то тайно передал Паузанию. По-видимому, это были инструкции, указания или что-то в этом роде. При этом у Клеомена не было под рукой никакого вороха пояснений, в котором он бы рыться в поисках подходящей комбинации карт. Да и у Паузания не было отдельного фургона со списками вариантов расположения карт, посредством которых он мог бы прояснить суть сообщения.

— Я тоже этого не заметила, — улыбнулась я.

— Следовательно, должно быть какое-то очень простое объяснение, настолько простое, что его трудно увидеть, настолько очевидное, что его не замечаешь.

— Может, это просто не та колода, — предположила я.

— Возможно, — пожал он плечами. — Но ей меня снабдил мой руководитель.

— Неужели он не может объяснить эти вещи? — поинтересовалась я.

— Он сбит с толку настолько же, насколько и мы, — проворчал Десмонд из Харфакса. — Он измучил себя, пытаясь понять возможное значение написанного в сообщении, значение отдельных карт и их расположения.

— А не может быть так, что никакого значения просто нет? — спросила я.

— Ты это серьезно? — осведомился Господин.

— Что если карты — отвод глаз, ложный след, своего рода дорога в никуда, дезинформация, призванная отвлекать внимание и тратить время впустую, в то время как настоящие сообщения передаются неким другим способом, вроде шифров каиссы.

— Это маловероятно, — но согласился Десмонд, — Насколько мы знаем, в настоящее время заговорщики уверены в своей безопасности и не чувствуют за собой слежки. В чьи руки они хотели бы подкинуть такую дезинформацию, и с какой целью?

— Возможно, в ваши руки, — предположила я, — и в руки вашего руководителя.

— Если бы нас подозревали, — отмахнулся он, — я не думаю, что мы до сих пор оставались бы на свободе.

— Возможно, — пожала я плечами, — дело не в том, что карты что-то означают, а в том, что они пока ничего не означают, что они могли бы что-то означать впоследствии.

— Они должны означать что-то уже сейчас, — стоял на своём Десмонд.

— Почему? — не поняла я.

— Потому, что у нас есть список, — сказал он, ткнув пальцем в маленький листок бумаги, лежавший на столе.

— Простите, я плохо подумала, — вздохнула я.

— Нет, нет, — успокоил меня Господин. — Приветствуется любая идея.

— Почему именно я здесь? — спросила я.

— Ты служила в игорном доме, — развёл он руками. — Я подумал, что Ты могла бы быть полезной.

— Дверь заперта, — заметила я. — Неужели не было никакой другой причины?

— Нет, — отмахнулся он.

Тогда я прижалась щекой к его колену и прошептала:

— Мне неловко. Моё тело шепчет мне.

— Только не говори мне, что в животе маленькой варварки начали гореть рабские огни, — усмехнулся Десмонд.

— Мужчины сделали это со мной, — объяснила я.

— Карты, Аллисон, — буркнул он, — колода, порядок. Думай, думай!

— В моём присутствии здесь нет никакого смысла, — всхлипнула я, — я бесполезна.

— Рассказывай мне о столах, игре, обо всём, — потребовал тогда Господин.

— Но я же ничего толком не знаю, — всхлипнула я. — Они приглашали мужчин за столы, некоторые сами туда шли и предлагали сыграть, им подавали напитки, приносили колоды, вскрывали, крупье их делил, тасовал карты, раздавал игрокам определенным способом в зависимости от игры. Другие карты можно было вытягивать и так далее.

— Ну конечно! — вдруг хлопнул он себя по лбу.

— Господин? — озадаченно уставилась на него я.

— Вот оно! — воскликнул Десмонд. — Ты нашла это!

— Что? — не поняла я.

— Настолько же это просто, насколько обманчиво просто!

— Я не понимаю, — окончательно растерялась я.

— Мы искали неправильные вещи в неверных местах! — продолжал радоваться мужчина. — Мы всё слишком усложняли и уходили в другую сторону, мы были слишком умными и слишком глупыми! Это же всё время было на виду!

— Что? — спросила я.

— Список — это подготовка к сообщению, а не само сообщение, — заявил он. — Ты была права. Дело не в том, что карты являются что-то означающими, а в том, что они могут стать таковыми, причём очень легко.

— Я не понимаю.

— Напомни мне, чтобы я дал тебе конфету, — сказал Господин.

— За что? — поинтересовалась я.

— Ты решила нашу проблему, — объяснил он.

— Как? — спросила я.

— Что значит «Как?»? — спросил Десмонд в ответ.

— Именно, как?

— Я думал, что Ты умна, Аллисон, — покачал он головой.

— Похоже, что нет, Господин, — проворчала я.

— Тем не менее, — усмехнулся мужчина, — Ты по-прежнему остаёшься рабски интересной.

— Я не понимаю.

Он встал из-за стола и, подойдя к двери, отодвинул засов и, распахнув её настежь, сказал:

— Возвращайся в рабскую комнату.

— Да, Господин, — вздохнула я.

На пороге я на мгновение задержалась.

— Господин, правда, находит Аллисон рабски интересной? — не удержалась я от вопроса.

— Возможно, — уклонился он от прямого ответа.

— Аллисон рада, — улыбнулась я, сочтя это за положительный ответ.

— А теперь беги! — велел Десмонд.

— Да, Господин, — отозвалась я, спеша прошмыгнуть через дверь.

Если бежать достаточно быстро, меньше вероятность, что тебя поймают и оставят на твоём бедре отметку. Разумеется, нет ничего проще, чем отметить бедро, когда на тебе камиске. Иногда камиск сдвигают в сторону, и тогда надпись на ноге видна для всех желающих. Таким образом, всем ясно, что девушка уже зарезервирована на этот вечера, а также ясно и то, кто её зарезервировал.

Глава 36

— Тебе известен господин по имени Десмонд, не так ли? — спросила меня Нора, казавшаяся испуганной.

— Да, Госпожа, — ответила я. — Я даже была под его опекой во время путешествия к Утесу Клейния.

— Он проинструктировал меня передать Господину Клеомену вот это, — сказала она, продемонстрировав мне небольшой свёрток, который сжимала в руках.

— Что же в этом удивительного, — пожала я плечами, — всем известно, как часто Господин Клеомен вызывает вас к своему рабскому кольцу.

— Но этот Десмонд из Харфакса, — продолжила Нора, — знает тебя. Почему бы ему не передать это Господину Клеомену через тебя?

— Понятия не имею, — ответила я, хотя легко могла бы предположить возможные причины такого решения.

— Очевидно, это щекотливый вопрос, — решила Нора. — Если бы это доставляла Ты, на это могли бы обратить внимание и, как следствие, возбудить любопытство.

— Возможно, — не стала разубеждать её я.

— Я боюсь, — призналась Нора.

— Я бы на твоём месте боялась не повиноваться мужчине, — заметила я.

— Я не хочу, чтобы мне разрезали или вырвали язык, — простонала она.

— Не думаю, что до этого дойдёт, — сказала я, вспомнив, что именно этим угрожал ей однажды Десмонд из Харфакса.

С тех пор она жила в страхе перед ним. Не буду отрицать, что мне понравилось, что Нора, назначенная над нами первой девкой, такая гордая, суровая и властная по отношению к нам, перед Десмондом из Харфакса была не больше чем съежившейся от страха рабыней. Глядя на неё, я часто вспоминала, как она голая стояла на коленях в тесной рабской клетке, в которую он впихнул её, и, сжимая прутья решётки, с ужасом смотрела на него снизу вверх.

— Как Ты думаешь, что может быть в свёртке? — спросила она.

— Он завёрнут свободно, не опечатан, — констатировала я. — Похоже, ничего секретного там нет. Почему бы не развернуть и не посмотреть?

И мы развернули упаковку.

— Вот видишь, нет никаких причин для беспокойства, — успокоила её я.

Кажется, она чуть не упала в обморок от облегчения.

— А можно мне взглянуть? — попросила я.

Взяв в руки колоду, я слегка раздвинула карты и не обнаружила ни листков бумаги, спрятанных между ними, ни чего-либо на самих картах, что было бы чуждо ожидаемым орнаментам рубашки или маркировке самих карт. Насколько я могла сказать, это была самая обычная колода карт. Быть может, подумала я, здесь нет ничего вне того, чем это выглядит? Почему бы этому не быть чем-нибудь совершенно невинным? Разве Клеомен не мог просто проявить интерес к игре и привлечь к этому делу Десмонда из Харфакса, который так или иначе нашёл и предоставил подходящее средство для того, чтобы удовлетворить этот интерес? Они ведь были знакомы ещё со времени каравана. Клеомен дважды бывал в нашем лагере, во-первых, когда мы с ним и его охотниками встретились в первый раз, и, во-вторых, когда он навестил нас после своей охоты, той ночью, когда они угнали наших тарларионов. Единственным отличием этой колоды от той, которую я видела ранее в руках Десмонда из Харфакса, были привлекавшие внимание крапинки по краям карт, своего рода орнамент, знакомый мне по тем колодам, что я видела в игорном доме. Гореане склонны ценить красоту и цвет в предметах одежды, архитектуре, посуде, столовых приборах и даже брусчатке мостовой. Часто даже шнуры, ремни, верёвки, которыми связаны рабыни, а иногда даже цепи раскрашены.

Я снова завернула колоду в обёртку.

— Думаю, тебе лучше всего передать это адресату, — заключила я.

— Может, Ты хотела бы сделать это, — осторожно поинтересовалась Нора.

— Ты что, готова не повиноваться господину? — спросила я.

— Нет! — отпрянула она.

— Ты когда-нибудь пробовала не повиноваться господину? — полюбопытствовала я.

— Однажды, — призналась Нора, заметно вздрогнув, — в учебном доме. Я больше ни разу не осмелилась повторить это.

— И Ты ни разу даже не попыталась не повиноваться Господину Клеомену? — заинтересовалась я.

— Но я и не хочу нему не повиноваться, — ответила девушка.

— А что произошло бы, если бы Ты это сделала? — не отставала я.

— Он же не землянин, — пожала она плечами. — Я — рабыня, а он — гореанский господин.

— Ты имеешь в виду, что была бы наказана? — уточнила я.

— Конечно, — кивнула Нора. Если бы это было не так, разве смогла бы я отдаться ему полностью, с беспомощной дрожью нетерпеливой рабыни?

— Тебе лучше поспешить с доставкой этого свёртка, — напомнила я.

Нора тут же высочила из помещения рабынь. Признаюсь, я не без удовольствия смотрела, как гордая Нора, которую я помнила с Земли, бегает как простая рабыня.

Я нисколько не сомневалась, что она полностью покорена Господином Клеоменом. Я была уверен, что он хорошо знал, как надо обращаться с женщиной.

Глава 37

— Я объяснил вам своё понимание ситуации, — закончил Десмонд Харфакса.

Помимо одиннадцати мужчин, среди которых были Астринакс, Лик, Трачин и Акезин, в комнате присутствовали четыре рабыни, мы трое, я, Джейн и Ева, прибывшие сюда вместе с караваном Леди Бины, и Мина, прежде известная как Леди Персинна из Ара, а теперь купленная Трачином рабыня.

— Астринакс! — обрадовано воскликнула я, войдя в комнату и увидев его, и тут же поинтересовалась относительно Леди Бины.

— По сути, она — узница, — поведал мне Астринакс. — По некоторым причинам они удерживают её здесь.

— Она всё ещё не оставила мыслей о Троне Убары? — спросила я.

— Вряд ли, — усмехнулся он, — но она больше не рассчитывает, может получить его с помощью кюров. Последнее время её порции были сокращены, и к ней больше не относятся с тем уважением, с которым она была первоначально принята здесь.

— От неё отказался Грендель, — объяснила я, — теперь его истинные намерения оказались на поверхности. Она была для него средством достижения его цели, предлогом для колебаний относительно присоединения к кюрами, способом выторговать для себя более выгодные предложения богатства и власти. Он получил, что хотел, и она ему больше не нужна.

— Тогда, боюсь, что её могут убить, — обеспокоился Астринакс.

— Не думаю, — отмахнулась я. — Она красива. Её красота может принести хорошие деньги на любом аукционе. Скорее всего, её ждёт ошейник.

— Ты не понимаешь, дорогая Аллисон, — сказал он. — А всё потому, что Ты — варварка. Она не животное, вроде тебя, которые можно было бы связать и заявить на него свои права, купить или продать. Она — свободная женщина. Таким образом, намного более вероятно, что она будет убита.

— Разве Грендель не мог бы заступиться за неё? — спросила я. — Например, предложить просто заклеймить её и надеть ошейник?

— Ты же сама сказала, что она больше не представляет для него интереса, — напомнил Астринакс.

— Насколько он вероломен и двуличен, — с ненавистью сказала я.

— Разве он в этом хоть в чём-то отличается от любого из остальных этих животных? — поинтересовался Астринакс.

— Скажи, Десмонд из Харфакса, — спросил Клеомен, — Как Ты пришёл к такому пониманию событий?

— В настоящее время я предпочитаю сохранить мой источник в тайне, — ответил ему Десмонд.

— Тогда как Ты можешь ожидать, что мы тебе поверим? — осведомился Клеомен.

— Я даю вам своё слово, — заявил Десмонд.

— Слово многих из находящихся в этой Пещере, — развёл руками Клеомен, — стоит меньше, чем ничего.

— Очевидно, — продолжил Десмонд, — что я готов рискнуть многим. Да даже просто вызов всех вас на эту тайную встречу чреват серьёзной опасностью.

— И Ты решил, что можешь подвергать этой опасности всех нас? — уточнил Клеомен.

— И всё же Ты пришёл, — заметил Десмонд. — И никто из остальных не спешит уходить. Тот факт, что вы все здесь собрались, указывает на то, что у вас самих есть подозрения относительно того, что могло бы здесь затеваться. А то что вы остались, доказывает то, что вы подозреваете, что всё, что я сказал — верно.

— Среди нас могут быть шпионы, — заметил один из собравшихся мужчин.

— Если так, — пожал плечами Десмонд, — они — идиоты, поскольку им теперь грозит общая опасность.

Я отметила, что один или двое из собравшихся в комнате держали в руках то, что выглядело как колода карт.

— Допустим, что то, что Ты рассказал, верно, — сказал Клеомен, — и что мы можем сделать?

— Паузаний, с его извозчиками и фургонами уже убыл, — ответил Десмонд. — Я полагаю, что это означает, что дела закрутились. Я не ожидаю, что они вернутся весной. Подозреваю, что они рассеются по сотне городов и начнут интриги, о которых я говорил.

— Тогда слишком поздно, что-либо предпринимать, — развёл руками один из присутствующих.

— Нет, — не согласился с ним Десмонд, — даже сотню городов можно предупредить.

— Я понял, — кивнул Клеомен.

— Это слишком нереально, — сказал кто-то.

— Нам просто не поверят, — поддержал его другой.

— Мы должны попробовать, — настаивал Десмонд из Харфакса.

— Скоро начнутся снегопады, — напомнил первый. — Перевалы станут непроходимыми.

— Пожалуй, сейчас самым разумным и безопасным решением будет притвориться, что мы ничего не подозреваем, — заметил второй, — и дождаться весны.

— Это даст заговору несколько месяцев форы, — объяснил Десмонд.

— Меня не прельщает перспектива стать объектом для охоты кюров, — проворчал третий, — в любое время, ни сейчас, но позже, в холоде и снегу, ни по весенней распутице, в летнюю жару.

— Сейчас у этих зверей есть на нас планы, по крайней мере, на какое-то время, — сказал четвёртый. — Так не лучше пожить это время, чем не жить вообще?

— Эти монстры огромны, — признал Десмонд, — но, оставаясь в рамках законов Царствующих Жрецов, они не непобедимы. Копье и меч, болт и стрела, говорят с ними на том же языке, что и с нами.

— Когда выслеживаешь ларла или слина, — хмыкнул кто-то, — зачастую не знаешь, кто станет охотником, а кто добычей.

— Кому придёт в голову, охотясь на волтайского тарска, загонять его в чащу, а дикого боска гнать в высокую траву? — спросил другой мужчина.

— Хорошо сказано! — похвалил Десмонд.

— Каков план наших действий? — поинтересовался один из присутствующих.

— Мы должны завербовать, кого сможем среди людей, — ответил Десмонд. — Тайно собрать продовольствие и бежать.

— Скоро зима и снегопады.

— Верно, — кивнул Десмонд.

— Но кюры и Пещера никуда не денутся, — заметил кто-то.

— И останется центр интриг и подрывной деятельности, — поддержал его другой.

— Вполне возможно, — не стал отрицать Десмонд. — Поэтому, прежде чем покинуть это место, мы должны нанести по нему сокрушительный удар такой силы, что он поставит крест, и на самом заговоре, и на их надеждах на кюрский Гор.

— Говори! — потребовал один из мужчин.

— Кто самый главный из кюров в Пещере? — спросил Десмонд.

— Луций, — без колебания ответили сразу несколько голосов.

— Скольким из вас доводилось слышать о кюре по имени Агамемнон? — осведомился Десмонд.

— Он был их вождём, но давно и далеко отсюда, — сказал кто-то.

— Само это место называется Пещера Агамемнона, — напомнил другой мужчина.

— Ещё его называют Теократ Мира, Одиннадцатое Лицо Неназванного, — добавил третий.

— Этот титул не имеет никакого смысла, — отмахнулся четвёртый.

— Только не для кюров, — сказал Десмонд.

— А я слышал истории о далёком мире, о войне и о том, что этот Агамемнон погиб во время тех событий, — сообщил кто-то.

— Возможно, — ответил ему Десмонд, — Агамемнон всё ещё жив. Возможно, что погибло только один из его тел. Возможно, он здесь и он жив.

— Это — безумие, — покачал головой мужчина.

— Кто-нибудь из вас обращал внимание на маленький металлический ящик, иногда выставляемый на различных мероприятиях, и который с таким благоговением выносят два кюра золотой цепи, Тимарх и Лисимах?

— Я видел его, — подтвердил один из собравшихся.

— И я тоже, — вторил ему его товарищ.

— Раз уж его так охраняют, он должно содержать что-то ценное, — предположил другой мужчина.

— Например, алмазы, — поддержал его третий.

— Если нам всё равно придётся отсюда бежать, — сказал Трачин, — так может стоит найти его и прихватить с собой?

— Мы все могли бы разбогатеть, — добавил кто-то.

Шепоток интереса пробежал по рядам мужчин.

— А какое отношение эта сокровищница имеет к Агамемнону? — наконец кому-то пришло в голову поинтересоваться.

— Я думаю, что это и есть Агамемнон, — ответил на это Десмонд из Харфакса, — или Агамемнон содержится внутри.

— Думаю, что Ты сошёл с ума, — заключил Клеомен.

— Я собрал некоторые сведения об этом предмете, — пояснил Десмонд. — И кое-что скорее косвенно, чем открыто, поведал мне мой источник.

— Который должен оставаться конфиденциальным? — уточнил Клеомен, не скрывая своего скепсиса.

— Сейчас я хочу, — сказал Десмонд из Харфакса, — чтобы вы выслушали неожиданного свидетеля. Я прикажу говорить кейджере-варварке по кличке Аллисон, на бедре которой некоторым из вас, вероятно, случалось оставлять свои отметки.

По комнате прокатились смешки.

— Господин? — опешила я.

— Ты решил оскорбить нас шумами изо рта рабыни? — возмущённо спросил один из мужчин.

— Что могут знать рабыни? — выкрикнул другой.

— Она же варварка, — сказал третий.

— Если мы должны слушать её, то пусть принесут пыточные инструменты, — потребовал четвёртый.

— Как ещё можно было бы доверять словам рабыни? — поддержал его пятый.

— Не так давно в Пещере было проведено собрание, — сообщил им Десмонд из Харфакса, — на которое ни одного из нас, из свободных мужчин, не пригласили. Зато туда привели нескольких кейджер. Само собой, кюры там говорили на своём языке, без переводчиков. Но кейджеры, конечно, могут засвидетельствовать то, что там произошло. Я узнал, что Аллисон, которая когда-то была под моей опекой,…

Его речь была прервана смехом, который меня рассердил. Несомненно, они предположили, что Десмонд из Харфакса пожинал плоды от такой опеки, получая богатое удовольствие от частого использования рассматриваемой стройной, темноволосой варварки, тогда как эта стройная, темноволосая варварка была едва им тронута, и была, если можно так выразиться, обездолена. Как часто она жаждала его прикосновения, и даже со слезами на глазах выпрашивала его, но, каждый раз, была отвергнута!

— …присутствовала там, — закончил фразу Десмонд.

Я не была уверена относительно того, откуда Господин Десмонд узнал, что я была на рассматриваемой встрече, но казалось вероятным, что он получил эту информацию и некоторое понимание характера того собрания, от кого-то из других кейджер, присутствовавших там. Из четырех рабынь, находившихся в комнате, я была единственной, кого туда приводили.

— Аллисон, — бросил Десмонд из Харфакса.

Я стояла на коленях, не поднимая головы, напуганная тем, что мне предстояло сделать.

— Она боится говорить перед свободными мужчинами, — объяснил Десмонд.

— Если она боится, — проворчал кто-то, — то пусть лучше боится не говорить.

— Не бойся, Аллисон, — успокоил меня Десмонд из Харфакса.

Я подняла взгляд на него, на того, кому я жаждала принадлежать. Как он мог не знать этого?

— Мы упомянули ящик, коробку, контейнер, сундучок некоторого вида, который обычно находится в сопровождении двух кюров золотой цепи, Тимарха и Лисимаха, предмет, который рьяно охраняют, по крайней мере, так выглядит со стороны. Знаком ли тебе этот предмет?

— Да, Господин, — ответила я. — Я видела его.

— Как Ты думаешь, что в нём может содержаться? — спросил он.

— Я не знаю, Господин, — пожала я плечами. — Возможно, сокровище. Конечно, что-то очень ценное.

— Видела ли Ты этот контейнер на рассматриваемом собрании, — продолжил задавать вопросы Десмонд, — я имею в виду то, на котором не было никого из присутствующих здесь свободных мужчин, и которое велось полностью на кюрском?

— Нет, Господин, — ответила я. — Не видела.

— А были ли там Тимарх и Лисимах?

— Да, Господин.

— Без контейнера? — уточнил он.

— По-видимому, да, — кивнула я.

— А теперь расскажи нам о том, что там происходило, — приказал Десмонд.

— Но кюры говорили на своём языке и не включали переводчики, — напомнила я.

— Расскажи нам о том, что Ты видела, — пояснил он.

— Там присутствовали только кюры и несколько кейджер, — начала я. — Полагаю это были ухаживающие рабыни.

— Ты тоже такая рабыня? — осведомился Десмонд.

— Нет, — мотнула я головой. — Но мне приходилось ухаживать.

— Тебя туда привёл Грендель? — спросил он.

— Да, Господин.

— Для чего?

— Я не знаю, — пожала я плечами. — Думаю, что это было сделано для того, чтобы всем казалось, что у него есть личная ухаживающая рабыня, что, по-видимому, увеличивало его престиж и предлагало его важность. Немногие из кюров этого мира могут похвастать тем, что у них есть такие рабыни.

— Продолжай, — велел Господин Десмонд.

— Я поняла немногое из того, что там происходило, — призналась я. — Грендель, рядом с которым я стояла на коленях, занимал почётное место перед постаментом, в центре комнаты. Тимарх и Лисимах появились из-за занавеса позади постамента и раздвинули портьеры. Вскоре после этого, напугав меня, из длинного прохода позади постамента появилась большая машина и заняла место на возвышении. Эта машина вела себя так, как если бы она было живой. У неё были составные металлические ноги и металлическое туловище, но не было того, что можно было бы считать головой, если только голова и туловище не были единым целым. У этого механизма имелось что-то вроде глаз, целых четыре, два из которых были установлены на металлических стеблях и могли поворачиваться во все стороны. Устройство было очень большим и, несомненно, тяжелым. Оно было похоже на краба, на очень большого, металлического краба. Спереди были прикреплены, или являлись частью этого, две металлических руки, заканчивавшихся массивными клешнями.

— Выпороть её за такое враньё, — потребовал один из присутствовавших мужчин.

— Кто осмелился заставлять нас выслушивать бред безумной рабыни? — спросил другой.

— Раздеть её, связать и выставить из Пещеры, — предложил третий.

— Господин? — спросила я, испуганно глядя на Десмонда из Харфакса.

— Продолжай, Аллисон, — кивнул тот.

— После появления этого краба началось что-то вроде песнопений, — сказала я, — позже перешедшее в то, что выглядело как многократное скандирование повторяющихся фраз, на которые собравшиеся кюры каждый раз отвечали идентично. Потом началось то, что казалось разговором между Тимархом, Лисимахом и машиной.

— Машина говорила? — переспросил один из мужчин.

— Это выглядело именно так, Господин, — заверила его я.

— Принесите плеть, — потребовал он, — лживая рабыня должна быть примерно наказана.

— Продолжай, — приказал мне Господин Десмонд.

— Господин! — попыталась отказаться я.

— Или я сам возьму в руки плеть и займусь твоим воспитанием лично, — пригрозил он.

— Потом был выбран один из кюров, Грендель, — продолжила я, — и дальше разговор шёл с ним. Я не знаю того, о чём они говорили.

— Что было дальше? — понукнул меня Господин Десмонд.

— Некоторые, возможно, помнят слепого кюра, — сказала я. — Его привели в зал. Он выглядел как узник, и, кажется, был осуждён и приговорён. Его вывели из зала и, насколько я понимаю, изгнали из Пещеры. После этого к машине вышли два кюра, один с серебряной цепью, другой с железной. Каждый из них обратился с какой-то речью к машине, казалось, слушавшей их и размышлявшей. И тогда кюр серебряной цепи был убит, а его цепь Тимарх и Лисимах передали его оппоненту, водрузив также на его голову венок. Затем машина снова заговорила. Её речь длилась несколько енов, и касалась, насколько я поняла, Гренделя. По окончании этого выступления, при очевидном одобрении собравшихся, Тимарх и Лисимах повесили на шею Гренделя золотую цепь и надели ему на голову венок. Вскоре после этого машина ушла, сопровождаемая Тимархом и Лисимахом. На этом их собрание закончилось.

— Эти вещи трудно понять, — нарушил повисшее молчание Десмонд из Харфакса, — но я уверен, что кюр, называемый Агамемноном, не погиб в далёком мире, а по-прежнему жив, причём находится на Горе.

— И живёт он маленькой коробочке? — усмехнулся один из мужчин.

— Должно быть, он был очень маленьким кюром, — засмеялся другой.

— Живёт, верно, — согласился Десмонд, — но не так, как вы думаете. Настоящее, природное тело Агамемнона, с конечностями и органами, конечно, мертво, вероятно, уже несколько столетий.

— Тогда он мёртв, — заключил Клеомен.

— Однако у них есть устройства и технологии, — продолжил Десмонд из Харфакса, — с которым мы незнакомы. Что есть чувства и мысли, слух и зрение? Уверен, вам известно, что человек, потеряв ногу или руку, зачастую продолжает их чувствовать, хотя их больше нет. А иногда тело может быть подвергнуто пыткам и разрушению, и при этом не почувствовав вообще никакой боли. Вы упираете палку в грунт и говорите, что чувствуете землю, и это, конечно, выглядит именно так, но это — иллюзия. Самое большее, что вы могли почувствовать, это давление на ваши пальцы или руку. А во сне, разве вы не видите, не слышите, не чувствуете, не действуете, хотя при этом вы даже не покидаете своей постели? Конечно, для того, чтобы тело было защищено, нам желательно чувствовать, скажем, боль в травмированной конечности, чтобы быть в состоянии удалить её из опасности или склониться к этому, но конечность можно чувствовать, когда её больше не существует. Как можно было бы существовать без этих иллюзий, без этих драгоценных, неоценимых, замечательных иллюзий? Вы открываете глаза и видите мир, но как это происходит? Мир как-то стимулирует вас, каким-то образом подталкивает, чтобы вы составляли о нём определённое представление. Ваши глаза не выбрасывают сети и втягивают деревья и горы в вашу голову. Вспомните свои сны. Мир, который заставляет вас видеть и чувствовать, может быть совершенно не похожим, на те образы и ощущения, которые он производит, и всё же это так или иначе связано с теми образами и ощущениями, без которых мы не смогли бы выжить. Накопленные знания и опыт находятся внутри тела, а не вне его. Это сосредоточено в мозге. Мозг — вот чем вы думаете, видите и чувствуете.

— Чушь! — выкрикнул один из мужчин. — Я открываю глаза и вижу мир перед собой. Так же как и любой из нас.

— Верно, — поддержал его другой товарищ.

— Я вижу тебя, — сказал третий.

— Конечно, — согласился Десмонд из Харфакса, — но это видение находится внутри вас, а не снаружи. То, что вы видите внутри себя, не обязательно идентично тому, что находится снаружи. Эти образы отличаются. Они — две разные вещи.

— Это какая-то ерунда, — заявил кто-то из его оппонентов.

— Давайте всё же предположим, что рассказ, поведанный нам рабыней, правдив, — предложил Десмонд из Харфакса. — По-видимому, Тимарх и Лисимах, которые, судя по всему, являются постоянными смотрителями контейнера, его неизменными компаньонами или преданными опекунами, не оставили бы его или его жителя, даже ради такого важного собрания. Однако контейнера не было в поле зрения, посему, я рискну предположить, что он всё же присутствовал, просто был тем или иным образом вставлен в машину и каким-то образом связан с нею настолько, что мог видеть, чувствовать, думать, говорить и общаться посредством этой машины.

— То есть, Ты полагаешь, что это был мозг, — подытожил Клеомен, — живой мозг, так или иначе связанный с внешним миром.

— Я в этом уверен, — заявил Десмонд из Харфакса. — Кроме того, я полагаю, что должен быть некий путь, посредством которого мозг, в своём контейнере, посредством этого контейнера или его конструкции, может общаться с внешним миром. Таким образом, контейнер сам по себе, скорее всего, тоже является машиной, телом для мозга. И я подозреваю, основываясь на рассказе рабыни Аллисон, что этот контейнер мог бы быть вставлен во множество тел, с различными способностями и силами.

— Да ерунда это всё, — бросил какой-то мужчина.

— Представьте себе, — предложил Десмонд Харфакса, — мозг могущественного, внушающего страх, почти легендарного вождя, огромного гиганта, кюра из кюров, который поддерживают в живом состоянии, уважают и боготворят. А теперь представьте себе ужасную сосредоточенность чувств этого мозга, чудовищность его амбиций, ярость от потери своего тела, силу сфокусированного, экстраординарного разума, не желающего принять компромисс или ограничения, но желающего иметь свой путь. Представьте, что этот безжалостный ум решил влиять на миры, что этот ни с чем несравнимый интеллект, непобедимый, властный, уязвлённый поражением, возжелал возместить потери и с фанатичным упорством продолжает преследовать свои цели, чтобы вернуться из изгнания победителем, с ресурсами целой планеты за спиной.

— Ерунда, — повторил всё тот же мужчина.

— Колоссальные силы могут быть задействованы в этом сражении, — добавил Десмонд из Харфакса, — силы, по сравнению с которыми люди — маленькие, слабые, хрупкие создания, немногим больше полевых уртов, мечущихся в траве, под ногами шагающего тарлариона.

— Нам хорошо платят, — заметил один из присутствующих. — Давайте заберём наше золото, и пусть будущее само позаботится о себе.

— Только вот это будет будущее, в котором тебе вряд ли найдётся место, — предупредил его Десмонд из Харфакса.

— И всё же, — нарушил молчание Клеомен, — когда две горы уравновешены на весах, достаточно самой легчайшей гирьки, чтобы склонить чашу весов в ту или другую сторону.

— Верно сказано! — похвалил Господин Десмонд, тот самый мужчина, под плетью которого я жаждала сжаться.

— И какова же эта легчайшая гирька, которая могла бы нарушить этот баланс? — поинтересовался Клеомен. — Какой легчайший удар сможет стать решающим в этой великой войне?

— Возможно, никакой, — ответил Десмонд из Харфакса. — Но мне приходит в голову только один удар, маленький, но с далеко идущими последствиями, лёгкий, но обладающий немедленным эффектом.

— И каков же он? — спросил один из мужчин.

— Уничтожение Агамемнона, — ответил Десмонд.

— Ты безумен, — заявил спрашивавший.

— Нет его здесь, — сказал другой.

— Если бы он здесь был, мы бы увидели, — добавил третий.

— Луций — самый главный из кюров в Пещере, — настаивал четвёртый.

— Агамемнон умер давно, — поддержат его пятый.

— Это всем известно, — сказал второй.

— Как можно убить того, кто давно мёртв? — поинтересовался третий.

— Как бы то ни было, контейнер, о котором мы говорили, должен быть захвачен, — заявил Десмонд из Харфакса.

— В том контейнере хранят алмазы. Ты просто хочешь забрать их себе.

— Нет! — возмутился Десмонд из Харфакса.

— Кому придёт в голову доверять безумному Кузнецу и лживой рабыне? — спросил всё тот же мужчина.

— Скорее я поверю им, чем кюрам, — заявил Клеомен.

— Ты же взял плату, — напомнил ему спорщик.

— Но не за то, чтобы броситься на свой собственный меч, — ответил ему Клеомен.

— Мы не должны были собираться здесь, — проворчал мужчина. — Это опасно.

— Это точно, — поддержал его другой, — звери не из тех, кто легко прощает измену.

— Давайте будем расходиться по одному, не привлекая внимания, — предложил первый.

В этот момент из коридора до нас донеслись звуки быстрого движения, рычание, мощный рёв и звон оружия.

— Эла! — крикнул мужчина. — Они пришли за нами!

— Нет, — успокоил его Десмонд. — Слышите! Это звон сталкивающегося оружия!

Глава 38

— Осторожно! Назад! — крикнул Десмонд из Харфакса, прижимая меня к стене коридора.

Четверо кюров пробежали мимо нас, скребя когтями по гладким плиткам, устилавшим пол коридора. Они были вооружены копьями и импровизированными щитами из сколоченных гвоздями досок. Один из них обернулся на бегу, сверкнув в нашу сторону глазами, определил, что мы были людьми, что-то прорычал, побежал дальше вместе со своими товарищами. Кейджера Хлоя проскочила мимо нас в другом направлении.

— Что происходит? — спросила я.

— Война, — бросил Господин Десмонд, — но, похоже, мы в ней не участвуем.

— Я ничего не понимаю, — дрожащим голосом произнесла.

— Точнее, пока не участвуем, — поправил он сам себя.

Астринакс, появившийся из бокового прохода, присоединился к нам.

— Это — наш шанс, — сказал он, — бежать из Пещеры. Я был у больших дверей. Их больше никто не охраняет.

— А куда делись часовые? — поинтересовался Десмонд.

— Один мёртв, — ответил Астринакс. — Что со вторым — не знаю.

— Только что мимо нас пробежали четыре кюра, — сообщил Десмонд, — все вооружённые.

— Думаю, кое-кто из зверей покинул Пещеру, — предположил Астринакс. — Боюсь, здесь сейчас начнётся хаос.

— Назад, — приказал Десмонд, и мы снова прижались к стене.

— Что это? — спросил Астринакс, прислушиваясь.

— Понятия не имею, — пожал плечами Десмонд, тоже навостривший уши.

— Машина, — прошептала я. — Вы пока не видели её. Мне знаком этот звук. Это — машина!

В этот момент в коридоре появилась машина. Она ползла осторожно, постоянно вращая глазами, поднятыми на подобных стеблям отростках. Её сопровождали два кюра, неизменные Тимарх и Лисимах, на этот раз вооружённые топорами и щитами.

— Ай-и-и! — выдохнул Астринакс.

Машина замерла, и глаза на стеблях повернулись и уставились на нас. Но мгновением позже механический краб и его сопровождающие, как и их предшественники кюры, направились дальше, только в другом направлении.

Я предположила, что они проводили рекогносцировку или искали отбившихся от своих отрядов врагов. Я также заметила, что большие клешни были влажными от крови. Если острые дротики на тонких кабелях если и были использованы, то теперь они были втянуты внутрь туловища устройства.

— Оно действительно существует, — прошептал изумлённый Астринакс.

— Как видишь, — развёл руками Десмонд. — Похоже, рабыни могут сказать правду и без помощи пыток.

— Это был Агамемнон? — спросил Астринакс.

— Да, — кивнул Десмонд.

— И он — машина? — уточнил Астринакс.

— Теперь, — сказал Десмонд. — У него может быть много тел.

— Надо собрать людей, которым мы можем доверять, — заявил Астринакс, — добыть продукты, тёплую одежда и уходить отсюда. Паузаний и его фургоны ушли уже далеко. У нас есть листы с кодами каиссы. Их надо передать кому следует. Гор должен быть предупреждён.

— И предупредить его предстоит нам, — добавил Десмонд.

— Большие двери открыты, — напомнил Астринакс.

— Не уверен, что нам позволят уйти безнаказанно, — покачал головой Десмонд. — Также, я подозреваю, что большинство мужчин не захотят оставить своё золото.

— Некоторые могут ускользнуть, — заметил Астринакс.

— В одиночку, в горах, с суровой зимой на горизонте?

— Да ещё и в преддверие снегопадов, — добавил Астринакс.

— Пусть бегут, — буркнул Десмонд. — Я останусь.

— Почему? — опешил Астринакс.

— Чтобы убить Агамемнона, — ответил ему Десмонд.

Глава 39

Я отчаянно сжимала прутья рабской клетки, в которую посадил меня Десмонд из Харфакса. Что было сил тряхнув решётку, я закричала:

— Вернитесь, Господин! Вернитесь, выпустите меня, Господин!

Но он ушёл.

Он впихнул меня в клетку, а затем захлопнул дверцу, заперев меня внутри. Какой беспомощной чувствуешь себя, оказавшись в такой клетке! Я быстро повернулась, чтобы посмотреть на него. Он отступил на пару шагов и окинул меня оценивающим взглядом. Тень прутьев падала на моё тело, расчерчивая его тёмными и светлыми полосами. Он усмехнулся. Ему явно нравилось видеть меня такой, голой, стоящей на коленях в клетке.

— Я ненавижу вас! — процедила я.

— Ляг набок, — приказал он. — Свернись калачиком, кейджера.

Мне ничего не оставалось, кроме как повиноваться.

— Какой из тебя получился аппетитный маленький калачик, — прокомментировал мужчина. — Как высоко поднято твоё бедро, как заманчивы линии твоего лона, а какие икры, щиколотки и ступни!

Его лицо расплылось в довольной улыбке.

Если бы взглядом можно было сжечь, от него бы уже остался только пепел.

— Да, — кивнул он, — заманчиво.

— Я ненавижу вас, — повторила я. — Ненавижу!

И тогда он отвернулся. Именно после этого я поднялась на колени и, вцепившись в прутья, крикнула ему вслед, но он даже не обернулся.

Он оставил меня в клетке. В клетке! Он сделал со мной то, что ему захотелось!

Я вспоминала, как он смотрел на меня! Как откровенно! Он рассматривал меня как ту, кем я была, как животное, как красивое животное, которое можно было бы купить и продать, с которым можно было делать всё, что хозяину понравится. Я сжимала прутья решётки, прижималась к ним.

Меня оставили в клетке, совершенно беспомощную.

Насколько сильны мужчины! Как они с нами обращаются! Насколько глубоко мы в их власти! Как я его ненавидела! Как я хотела поцеловать его ноги. Как я хотела, чтобы он был доволен мною, нагой рабыней!

Мы не ожидали, что среди кюров может вспыхнуть мятеж, бунт нескольких из кюров железной цепи против кюров, носивших серебряные и золотые цепи. В действительности, мы так до конца и не поняли, хотя прошло уже больше суток, что же происходило на самом деле. Мы знали, что в коридорах происходили стычки, перестрелки, и что одни кюры нападали на других. Люди, находившиеся в Пещере, я была уверена, были бы счастливы остаться в стороне от происходящих столкновений, поскольку один человек, да даже два или три, были бы для кюра слабым противником. Однако, как это часто бывает в подобных ситуациях, нейтралитет оказался не приемлемым для обеих воюющих сторон. Выбор, предоставленный людям был, фактически невелик, либо гарантированная смерть, либо участие в конфликте в рядах одной из его сторон. Рискну предположить, что частично это было следствием недоверия кюров к людям, частично нежеланием, чтобы кто-то, оставаясь в безопасности и комфорте, получил выгоду от боли и крови других, и частично с фанатическим уверенностью каждой из стороны в своей правоте, что оправдывала мобилизацию даже нежелательных союзников. К какой из партий примкнул тот или иной товарищ, в значительной степени зависело от случая и от его местонахождения в данный момент времени. Тем не менее, Господину Десмонду и его товарищам по тайному собранию, включая Астринакса, Лика, Трачина, Акезина и Клеомена, удалось пробраться к позициям, занятым сторонниками Агамемнона. Целью этого, как нетрудно догадаться, было получение доступа к контейнеру, чтобы в тот момент, когда представится возможность, вскрыть его и уничтожить его содержание.

Лишь на четвёртый день мятежа мы узнали, что лидером восставших был Луций, которого многие из нас считали самым главным среди кюров Пещеры. Похоже, в его планы входило сместить Агамемнона, и далее, заняв его место, продолжать действовать в пределах схемы, разработанной и начатой Агамемноном. Это не было вопросом свержения государства, или отказа от его интриг и имперских амбиций, это было лишь прибирание государства к рукам, со всеми его имеющимися силами. Луций, если можно так выразиться, был заинтересован не столько в ниспровержении трона, сколько в смене задницы, на нём восседавшей. Для меня не были секретом, причём довольно давно, ревность, зависть и негодование, которые испытывали многие из простых кюров к своим сородичам оказавшимся наверху, по любой причине, будь то ум, энергия, видение ситуации, заслуги, удача в неком соревновании, кровные связи, политические махинации, стечения времени и места или простое везение. Если им не выпало носить золотую цепь, почему это должен делать кто-то другой? Пусть либо все ходят с золотыми цепями, либо никто. Я предположила, что золотые цепи, если можно так выразиться, будут существовать всегда, хотя, возможно, не всегда выставляться напоказ. Похоже, они не понимали, что не каждая золотая цепь видима. Для введения и укрепления равенства требуются те, кто будет это равенство насаждать, и это приводит к новому неравенству. Но это станет очевидным только тогда, когда новый институт будет водружён на пьедестал. В любом деле важен порядок, и вопрос лишь в том, кто этот порядок возглавит. Масса, управляемая и используемая, пробуждённая и направляемая, терзаемая и кровоточащая, когда разрушения и убийства останутся позади, когда шоу завершится, всё равно остаётся массой.

Глава 40

Я лежала в клетке. Нагая и беспомощная.

Другие кейджеры точно так же как и я, были узницами таких же тесных камер. Как животные, мы ждали бы решения хозяев.

Ситуация в Пещере по-прежнему оставалась напряжённой.

Дверь рабской комнаты скрипнула и немного приоткрылась, совсем чуть-чуть. Джейн вскрикнула, и я, прижавшись правой щекой к прутьям, попыталась разглядеть того, кто находился за дверью. Джейн сидела в клетке с другой стороны комнату, и легко могла видеть того, кто был на пороге.

Затем раздался крик другой девушки, и я увидел его. Он был огромен, четыре мощных лапы, футов шесть или семь в холке, широкая треугольная голова, в тот момент опущенная ниже его плеч, густой, шелковистый, желтовато-коричневый мех. Бросались в глаза широкие лапы, позволявшие такому существу легко передвигаться по склонам скал, льду и глубокому снегу. Он двигался с неожиданным для его размера изяществом, которое скорее можно было бы ожидать от зверя меньших размеров. Его огромные глаза обвели помещение внимательным взглядом, уши с кисточками на концах, склонились вперёд. Зверь припал на живот, и его длинный хвост заметался из стороны в сторону. Он казался расслабленным, и лишь движения его хвоста выдавали его внутреннее напряжение. Никогда ещё я не видела такое животное так близко. Нет я, конечно, видела одного, возможно, даже этого самого, несколько недель назад на склоне горы, напротив главного входа в Пещеру, но до него было триста или четыреста шагов.

Я подозревала, что вход теперь никто не охранял. Если там и появлялись кюры или люди, то лишь время от времени.

Я рефлекторно отползла к задней стенке клетке, когда зверь, опустив голову к полу, двинулся в мою сторону. Я замерла, ни жива — ни мертва. Он тоже остановился и присел. Затем он ещё немного приблизился ко мне, и снова замер. Он не бросился вперёд, не атаковал. Он лишь приблизил свою широкую морду почти к самой решётке. Я видела, как раздулись его ноздри, а затем он буквально прижался к прутьям. Я даже дышать перестала, стараясь не шевелиться. Зверь негромко заворчал, как будто озадаченный увиденным, и попытался просунуть свою лапу между прутьями, но те были поставлены так близко, что лапа не пролезла внутрь клетки. В какой-то момент я увидела его клыки. Они не были окровавлены. Наконец, зверь отступил, озираясь вокруг себя, а потом и вовсе вышел из комнаты.

Моё сердце начало колотиться с бешеной скоростью. Я попыталась вдохнуть, с трудом проталкивая в себя воздух. Больше я ничего не помнила, думаю, я потеряла сознание.

Глава 41

Спустя пятнадцать дней бунт в целом был подавлен.

Многие из кюров железной цепи не поддержали мятеж, организованный Луцием. По-видимому, тому имелось несколько причин, но я предполагаю, что основными были лояльность и дисциплина. Большинство кюров понимали необходимость общественного порядка и признавали свою роль в поддержании этого порядка. Вместо того чтобы рассматривать себя угнетёнными и эксплуатируемыми жертвами тиранического правления, каковыми их поощряли себя считать, они рассматривали себя надёжными и верными защитниками ценной, доказанной временем традиции. Кроме того, харизму почти легендарного Агамемнона, за которым многие из них последовали в другой мир, вряд ли можно было затмить выскочке предателю. Тот факт, что Луций являлся кюром золотой цепи, также, возможно, стал причиной для рефлексии. Он ведь фактически был чужаком для кюров железной цепи. Но разве не часто случается, что недовольный отпрыск элиты, и без того не страдающий отсутствием статуса, стремясь к ещё большей власти, пытается эксплуатировать недовольство и негодование других в своих собственных целях? Демагоги безгранично щедры и небрежны в пролитии крови других. Она же не их собственная. А сколько тайных, неподозреваемых фактов скрывается позади мерцающих вуалей, украшенных вышивками риторики? Также, в жизни общества, как и в любой органической жизни, имеются свои привычки и инерция, связи и противовесы, накопившиеся в течение многих поколений, поддерживаемые в течение долгого времени, доказанные на практике. Возможно, менять такие вещи лучше всего постепенно, и только с большой осмотрительностью. Изменение — часть жизни, но полезные метаморфозы случаются редко. Какими простыми кажутся сложности мира высокомерному простаку. Закон тяготения может казаться нежелательным, но чем его можно заменить?

В любом случае, независимо от того, что могло бы быть причиной, большинство восстаний терпит неудачу, а те, которые оказываются успешными, нередко не более чем восстанавливают прошлое с новыми телами и иными вывесками.

Мы кейджеры не были вовлечены в маленькую войну, вспыхнувшую в Пещере. Мы, как вуло или верр, не являлись сторонами конфликта. Наш мир был ограничен стенами рабской комнаты, а зачастую сокращался до периметра клеток, в которые нас запирали. Как уже было упомянуто, мужчин привлекали на службу, или, скорее, мобилизовали, обе фракции, и некоторым из них пришлось поучаствовать в стычках, в которых они гибли наравне с кюрами. С другой стороны кюрам было ясно, что люди в их ссоре были вынужденными союзниками, у которых нашлось бы немного причин, если они вообще были, участвовать во всём этом. Несомненно, это и было побуждением для Агамемнона объявить амнистию всем людям, которые служили под началом Луция или его лейтенантов. Их прибытие к порядкам Агамемнона и сдача оружия стали весьма ощутимым ударом по мятежникам. Подобная амнистия была предоставлена и кюрам, примкнувшим к Луцию, но лишь пятеро воспользовались этим предложением. Их, как мы узнали позже, выпотрошили и задушили с их собственными кишками.

В любом случае, спустя примерно пятнадцать дней, накал борьбы снизился до случайных перестрелок в коридорах. Луций и его последователи, количество которых теперь было очень небольшим, всё ещё оставались в Пещере, но было неясно где именно. Луций, в силу своего прежнего положения и власти, был хорошо знаком с Пещерой. Причём ему были известны не только её общедоступные коридоры, а также и менее открытые или более ограниченные для посещения, но и, как оказалось, разнообразные менее посещаемые проходы, некоторые из которых были неявны, нехожены, если не секретны.

Самым успешным для повстанцев стал девятый день мятежа, когда им удалось заманить в ловушку, напасть и разрушить новое тело Агамемнона, большую, мобильная, похожую на краба машину, которая была, как выяснилось, ужасно эффективной в этих тесных коридорах. В полу одного из коридоров была сделана замаскированная яма, прикрытая настилом, не способным выдержать вес машины. Кроме того потолок над ямой был подготовлен так, что в случае срабатывания ловушки он обваливался. Кюры-мятежники скрывались поблизости, чтобы успеть подбежать и обрушить на устройство свои топоры. Агамемнон послал вперед двоих из своих приверженцев, чтобы те разведали путь. Пол, конечно, был рассчитан так, чтобы выдержать этот вес, даже вес двух больших кюров. Приманкой для ловушки стал сам Луций собственной персоной, появившийся в коридоре, давший себя разглядеть, а бросившийся бежать. Захват самого лидера врага был, по-видимому, слишком соблазнительным призом, который не мог быть проигнорирован, и машина вслед за двумя разведчиками, оставила свой до сего момента величественный темп. Результат не замедлил себя ждать. Машина провалилась в ловушку, и мгновением позже была наполовину похоронена под щебнем обрушившегося потолка. У двух разведчиков, выдвинувшихся вперёд, не было ни единого шанса выстоять против толпы вооружённых топорами кюров. Они были просто изрублены в капусту, и мятежники обрушили своё оружие на машину. Если бы не подоспевшие вовремя лояльные к Агамемнону кюры, в том числе Тимарх и Лисимах, всё могло закончиться в тот же момент. В результате скоротечного боя мятежники были вынуждены отступить, а Тимарх извлёк из стального корпуса машины контейнер и унёс его в безопасное место. Машину же, очевидно, содержавшую огромное количество сложных деталей и микросхем отремонтировать не получилось. Имелось ли у Агамемнона другое тело, нам известно не было. Несомненно, в его прежнем мире, у него могло быть множество тел, здесь же, фактически в изгнании, его ресурсы, по-видимому, были крайне ограничены. Естественно, он сохранил лояльность своих последователей, которые, несомненно, ассоциировали его с телом, но не с каким-то определённым телом.

Я легонько постучала в дверь небольшой комнаты, выделенной Десмонду из Харфакса. В руках у меня была колода карт, вручённая мне Астринаксом с приказом передать её Господину Десмонду.

— Кто там? — послышался голос Десмонда из-за двери.

— Аллисон, — отозвалась я.

— Значит, так Ты себя идентифицируешь? — уточнил он.

— Простите меня, Господин, — испуганно пролепетала я, понимая, что он мог меня запросто наказать.

Я отлично знала, что наказать меня могли просто за то, что кто-то будет мною хоть в чём-то недоволен. Так что бояться наказания приходилось постоянно и всерьёз. Насколько по-другому это было у свободных женщин!

— Постучись снова, — потребовал мужчина.

Я постучала в дверь ещё раз и услышала тот же вопрос:

— Кто там?

— Аллисон, рабыня, Господин, — ответила я.

— С каким-то поручением? — уточнил он.

Фактически, рабыне нужно быть очень смелой, чтобы приблизится к свободному мужчине, без разрешения и без подходящего оправдания. Безусловно, рабыня может приблизиться к своему владельцу для того, чтобы, например, попросить его о ласке. Но я-то не была его рабыней.

— Я принесла вам колоду карт от Господина Астринакса, — сообщила я.

— Стоишь ли Ты на коленях? — осведомился Десмонд.

Напомню, нас по-прежнему разделяла дверь.

— Уже да, — ответила я, опускаясь на колени.

Таким образом, в момент открытия двери я уже должна была быть в подобающей позе, рабыня перед свободным, собственность перед человеком.

Мужчина открыл дверь, и я протянула ему колоду карт.

— Возьми колоду обеими руками, разведи локти чуть в стороны, и опусти голову между ними, — велел он.

Я послушно опустила голову между руками и протянула ему колоду, теперь держа её в двух руках.

Он окинул взглядом коридор, а затем скомандовал мне:

— Внутрь. Встань на колени там.

— Это обычная колода карт, — сказала я.

— Лучше молчи, тогда не будешь казаться такой глупой, — буркнул Господин.

Конечно, я знала, что с помощью некоторых колод карт каким-то образом можно было передавать сообщения, но, насколько я могла судить, это была самая обычная колода. По кромке рубашки шёл орнамент из разноцветных пятнышек. Такую колоду мне уже случалось видеть в Пещере, но точно такие же карты, я видела и в игорном доме. В действительности, многие колоды были украшены тем или иным способом.

— Ты ведь у нас неграмотная, — сказал он.

— Да, — кивнула я.

— Но прочитать карты Ты сможешь, не так ли?

— Я могу определить масть, — ответила я, — и опознать картинки, ну там Тарн, Слин и так далее.

— Карты, похоже, сложены в том же порядке, в каком обычно раскладывают новую колоду, перед тем как её запечатать, — сообщил мне мужчина, — от Белого Тарна до Красного Оста.

— То есть от Тарна Посвящённого до Оста Воина, — прокомментировала я.

— Верно, — согласился Господин, — и это облегчит твою работу.

— Мою работу? — переспросила я.

Он принёс маленький листок бумаги, испещрённый крошечными письменами. Это был один из нескольких таких листков, вытащенных им маленького сундука, в котором хранились несколько туник и горстка неподдающихся описанию предметов в глубоком подносе. В целом комната была практически пустой. Помимо упомянутого сундука здесь имелись табурет, маленький стол и простая кровать. Я непроизвольно отметила, что кровать была снабжена рабским кольцом с петлями цепи. Кроме того, на стене рядом с дверью с крюка свисала рабская плеть. Это было моё первое посещение этой комнаты, и мне очень хотелось надеяться, что ни одна из других кейджер не была прикована к этому рабскому кольцу, по крайней мере, Десмондом из Харфакса. Листок бумаги, один из нескольких, вытащенных из сундука, был взят не просто с подноса, а из-под бумаги, которой было выстлано дно подноса. Таким образом, при поверхностном осмотре этот листок могли и не заметить.

Он продемонстрировал мне только что извлечённую маленькую бумажку, и сказал:

— Полагаю, что прочитать это Ты не сможешь.

— Нет, — подтвердила я.

— Помимо всего прочего, здесь написано прописью.

Я не была уверена, что даже Леди Бина смогла бы прочитать рукописный текст. Нет, она, конечно, научилась читать, но, насколько я знала, пока освоила только печатные буквы. Например, она могла прочесть объявления на общественных досках.

— Я могу только определить, что это не печатный текст, — сказала я. — Я не уверена, но это похоже на какой-то список.

Линии на листе были горизонтальными, а не вертикальными.

— Было бы удобнее, — вздохнул Десмонд, — если бы Ты умела читать.

— Возможно, Господин научит меня этому, — понадеялась я.

— Учитывая, что Ты мне не принадлежишь, это было бы пустой тратой времени, — отмахнулся он.

— А если бы я вам принадлежала? — поинтересовалась я.

— Тогда, — хмыкнул мужчина, — я держал бы тебя неграмотной.

— Значит, я нравлюсь вам такой, — вздохнула я, — ещё больше рабыней.

— Ещё больше варварской рабыней, — добавил Господин.

— Я вижу.

— Свободные женщины предпочитают, чтобы варварки были неграмотными, — пояснил он. — Это помогает варварке не забывать, что она — варварка.

— Вряд ли мы сможем забыть об этом, — сказала я. — Мы узнаём это с первой цепи, надетой на нас в этом мире.

— Ты догадываешься о характере этого списка? — осведомился Десмонд.

— Кажется, он имеет отношение к картам, — предположила я.

— Верно, — подтвердил он мою догадку. — Здесь шестьдесят записей, каждая имеет отношение к определённой карте. Я прочитаю тебе список, а Ты разложишь карты согласно этому списку.

— Думаю, это не займёт много времени, — сказала я.

— Сейчас разложи карты по порядку от Тарна до Оста в пять колонок, — велел Десмонд.

— Да, Господин, — кивнула я и быстро рассортировала карты.

Затем он начал читать список, называя одну карту за другой, а я выбирала нужную и складывала колоду в порядке, заданном списком.

Фактически, ничего сложного в этом не было, и времени эта работа заняла очень немного. Спустя пару енов всё было закончено.

— Вот мы и приготовили сообщение, — констатировал Господин.

Я посмотрела на поверхность первой карты в колоде, сдвинула её и присмотрелась к следующей карте. Потом исследовала поверхность нескольких других и ничего не обнаружила.

— Я не вижу сообщения, — призналась я. — Несомненно, порядок, так или иначе, имеет значение.

— Причём только он и имеет, — заверил меня Десмонд.

Я протянула ему колоду.

— Обрати внимание сюда, — указал он.

— Ах! — негромко воскликнула я.

— Оно было здесь всё время, — усмехнулся мужчина. — Уверен, ещё мгновение и Ты сама бы это обнаружила. Твоя ошибка была естественной и ожидаемой. Ведь логично, что ища значение карт, мы в первую очередь будем искать там, где вероятнее всего оно будет лежать, то есть на их поверхности. Однако разгадка находится на краях карт, на шестидесяти краях, каждый из которых сам по себе бессмысленнен, значение проявляется только, когда все эти шестьдесят краев соответственно расположены.

— Это так просто, — изумилась я.

— И в этом его красота, — улыбнулся Десмонд.

— А после того, как сообщение написано, достаточно перетасовать карты, и оно исчезнет, — сказала я.

— Чтобы появиться снова, когда будет восстановлен надлежащий порядок, — закончил за меня он.

— Конечно, я не могу прочитать сообщение, — сказал я.

— Я тоже не могу, — развёл руками Десмонд.

— Господин? — удивилась я.

— Но вскоре мы сможем его прочитать, — заявил Десмонд. — Здесь использован шифр с простой заменой. Человеку сведущему в этих вопросах, если у него будет достаточно материала, не составит труда расколоть этот код.

— Только не объясняйте мне, как сделаны эти замены, — попросила я.

— Есть великое множество путей, которыми оно может быть сделано, — пожал он плечами. — Я полагаю, что это очевидно.

— Я не хочу ничего знать, — сказал я.

— Не бойся, — успокоил меня Десмонд. — У меня даже в мыслях нет, чтобы сообщить тебе это.

— Спасибо, Господин, — облегчённо вздохнула я, подумав, что не смогу выдать то, чего я не знаю.

— К тому же, порядок замен может быть легко изменён, и время от времени это делается.

— Я поняла, — кивнула я.

— Здесь есть несколько уровней безопасности, — пустился в объяснения мужчина. — Прежде всего, и это, возможно, самый эффективный момент, не понятно, что сообщение вообще здесь присутствует. Кому придёт в голову подозревать бы сообщение может быть скрыто в совершенно обычной колоде карт? Это ведь совсем не похоже на найденный подозрительный листок бумаги, исписанный странными символами или значками. Во-вторых, даже если Ты всё же заподозришь, что сообщение передано, не так-то легко его обнаружить. В-третьих, само сообщение не очевидно, даже если обнаружено. В-четвертых, как только сообщение передано, карты перетасованы, и всё что остаётся — это простая колода карт, теперь готовая к новому сообщению.

— Рабыне пора уходить, — напомнила я.

— Оставайся на коленях, — велел он и, положив колоду на маленький стол, с глубокомысленным видом уставился на неё.

Я предположила, что Господин Десмонд не оставлял попыток распутать сообщение, но делал он это в уме, не доставая из сундука бумагу и стилус. Вероятно, замены действительно были довольно просты, возможно, не более чем простое перемешивание алфавита. В любом случае, следовало избегать какого-либо физического свидетельства расшифровки сообщения, ни клочков бумаги, ни пепла, намекающих на уничтожение улик, ни чего-то подобного.

Он работал, а моё внимание то и дело блуждало то в сторону рабского кольца и его, свёрнутой петлями цепи, в ногах его простой кровати, то в сторону плети, свисавшей с крюка, вмурованного в стену. Это были те кольцо и цепь, что могли бы быть пригодны для самой простой девки, для самой низкой рабыни. И всё же это простое устройство с тем же успехом удержало бы пленённую, раздетую донага Убару. На плеть я смотрела с содроганием. Я до слабости в коленях боялась этого простого орудия, столь полезного в установлении и поддержании дисциплины и усердия среди кейджер. Она редко, если вообще когда-либо, используется, но, и мы знаем наверняка, она будет использована, если нами будут хоть в малейшей степени недовольны. В результате мы прилагаем все силы, чтобы этого не случилось. Мы же не свободные женщины.

Я задавалась вопросом, каково это было бы, быть наказанной плеть Десмонда из Харфакса. Это было бы для меня отличным заверением в его ко мне интересе и внимание. Разве не это стало бы лучшей печатью моего рабства на мне и знаком его собственности? Конечно, это отлично напомнило бы мне о моей неволе, и ясно дало бы мне понять, кем был бы тот, кому я принадлежала.

Спустя несколько енов, мужчина взял лоскут ткани и протёр края колоды, уничтожая узор точек, обрамлявших кромки карт.

— Господин? — вопросительно посмотрела на него я.

— Мой руководитель, — сказал он, — готовится закончить дела и покинуть Пещеру.

Исходя из того, что сообщение, которое я принесла, было вручено мне Астринаксом, я предположила, что именно он должен был быть его руководителем, либо кто-то, находившийся с ним на связи.

— Значит, мы попытаемся бежать отсюда? — уточнила я.

— И это следует сделать до того, как выпадет первый снег, — добавил Десмонд.

— Мужчины пойдут с нами? — поинтересовалась я.

— Некоторые, — ответил он уклончиво.

— Я рада, — улыбнулась я, и тут же, заметив на его лице тень грусти, спросила: — Что случилось? Господин выглядит расстроенным.

— Кажется мой руководитель, — вздохнул Десмонд, — неоправданно ограничил свои планы.

— Почему? — удивилась я. — Ведь листы с кодами каиссы будут доставлены в города. Люди будут предупреждены.

— Всё так, — кивнул он.

— Чего же больше? — не поняла я.

— В них нет ничего, — пояснил Господин, — имеющего отношение к уничтожению Агамемнона.

Глава 42

Как уже было упомянуто, Луцию и нескольким из его сторонников всё ещё удавалось избежать ареста. С другой стороны, порядок в Пещере в целом был восстановлен, и всё, за некоторым исключением, шло примерно так же, как это было до мятежа. Правда, были три отличия, точнее очевидных отличия, бросавшихся в глаза. Если и были какие-то ещё, то они оставались тайными, и я о них не знала. Первым отличием было то, что контейнер, который некоторые считали подходящим вместилищем для Агамемнона, теперь крайне редко выносился на публику. Второе отличие заключалось в том, люди в Пещере были разоружены, их вынудили сдать даже ножи, и третье — охранные функции в Пещере, будь то патрули в коридорах, или часовые у больших дверей, теперь были возложены исключительно на кюров.

До восстания я часто приносила еду и питьё для часовых, охранявших вход в Пещеру, тогда это были мужчины и обычно по двое. Эта обязанность по-прежнему сохранялась за мной, а вот характер охранников изменился.

Однажды утром, шла Седьмая Рука Перехода, думаю второй её день, незадолго до начала девятого ана, я приблизилась к большим дверям. Дни стояли солнечные. Иногда, когда Тор-ту-Гор висел почти над головой, заливая склоны Волтая своим ярким светом, горы вокруг казались почти белыми. Насколько я поняла, это была какая-то аномалия, связанная с некоторыми особенностями отражённого света. В такие моменты тени долин и расщелин могли походить на чёрные шрамы.

Теперь я носила не поднос, а ярмо, с концов которого свисали бурдюк с водой и пара бёдер тарска. Это была тяжёлая ноша. Мои плечи болели. Трапеза кюров часто напоминала мне поедание плотоядными животными своей добычи.

Иногда, во время исполнения этой обязанности, мне случалось видеть Гренделя, возвращавшегося снаружи. Я знал, что ему была предоставлена свобода покидать Пещеру и возвращаться в неё в любое время, когда бы ему это не понадобилось. Признаться, мне был не понятен смысл этих экскурсий, но я рискнула предположить, что их можно было бы объяснить простой возможностью избежать скуки Пещеры, интересом к движению или свежему воздуху и, возможно также, желанием поохотиться. Грендель был склонен наслаждаться открытыми пространствами и солнцем, в отличие от большинства кюров, казалось, чувствовавшим себя более непринуждённо в закрытых местах и полумраке.

Моё ярмо, с его бременем еды и питья, тяжёлое, по крайней мере, для меня, оттягивало плечи. Я каждый раз, идя к входу в Пещеру, отчаянно надеялась, что не повстречаю там Гренделя, возвращающегося снаружи.

Один из часовых, заметив меня в коридоре, нетерпеливо махнул мне рукой, давая понять, чтобы я поторопилась. Ему не составило бы труда воспользоваться своим переводчиком, но он даже не подумал сделать это. Я попыталась прибавить шаг, но всё же не настолько, чтобы появился риск споткнуться и упасть. Я нисколько не сомневалась в том, что моё падение вызовет недовольство у этих зверей. То, что могло бы быть простой пощёчиной в случае человека, могло бы закончиться для меня сломанной шеей, если бы я рассердила кюра. Ярмо нещадно резало мои плечи.

Когда я сталкивалась с Гренделем, у входа в Пещеру или в коридорах и залах, я опускала голову и старалась поскорее покинуть опасное место, сделав вид, что не заметила его. Я не горела желанием, встречаться с ним глазами. Если этого избежать не удавалось, и наши взгляды всё же пересекались, я немедленно принимала первое положение почтения, и оставалась в такой позе, пока он не проходил мимо, либо меня не окликали. Я не знаю, обращал ли он на меня внимание или нет, но во мне, всякий раз, когда я его видела, клокотала беспомощная и бесполезная злость. А какие ещё чувства должно было вызвать двуличие, вероломство, жестокость и амбиции, ради которых он предал своих друзей, принципы, честь, союзников, собратьев из далекого мира. Что ещё я должна была испытывать к Гренделю, использовавшему свой ум, чтобы выторговать для себя более выгодные условия среди заговорщиков, принять сторону своих бывших врагов, изгнанных с далёкого мира его союзниками, обеспечить и поддержать войну, которая могла бы, если не полностью уничтожить людей Гора, то сильно сократить их численность, а позже, возможно, и людей другого мира. Также, его претензии на верность, если не на привязанность к Леди Бине оказались обманом. Оно заботила его не больше чем любого другого кюра, для которого люди были в лучшем случае немногим больше чем временно полезные паразиты.

Часовой снова нетерпеливо маханул мне рукой, понукая поторопиться.

А мне не хотелось споткнуться и упасть. Я и так двигалась с максимальной скоростью, на которую была способна с раскачивающимися на ярме грузами, грозившими в любой момент вывести меня из равновесия.

Наконец я добралась до дверей и поста охраны, и, сняв ярмо с плеч, сбросила его вместе с подвешенным к нему мясом и бурдюком на заменявшую здесь стол полку справа от двери.

Я немного отступила внутрь пещеры, решив там подождать, пока освободится ярмо с крюками.

Этим утром что-то отличалось у больших дверей. На посту как обычно стояли двое часовых, но внутри, немного не доходя и по обе стороны от дверей, дежурили ещё два кюра, вооруженных большим, четырёхзарядными арбалетами, которые мне уже случалось видеть у охранника тюремного блока. Такое оружие мужчина, если и поднял бы, то с большим трудом, не говоря уже о том, чтобы взвести его и метко стрелять.

Не думаю, что тех двух зверей можно было бы легко заметить снаружи. Мне было не понятно их присутствие.

Один из часовых схватил бедро тарска и вцепился в него зубами. Я видела, как его клыки глубоко вошли в мясо, а затем огромный кусок был оторван окорока, и длинный тёмный язык обернулся вокруг него и затолкал в зубастую черноту. Через мгновение мне было предоставлено понаблюдать, как этот кусок прошёл, скользя вниз, под мехом горла. Кюры не были склонны тратить время на пережёвывание пищи, не больше чем ларл или слин. Всё время пока кюр разделывался с мясом, он не сводил с меня своего взгляда. Я предположила, что в дикой природе плотоядное животное, пожирая добычу, вероятно, тоже старается делать это настолько быстро, насколько может. А процесс пережёвывания может потребовать определённого времени, терять которое непозволительная роскошь. Похоже, природа здесь предусмотрела определённую компенсацию. Такой кусок мяса, и даже намного меньший, человека бы просто задушил. Но с другой стороны структура человеческого горла такова, что оно способно к произнесению тонкого и теоретически бесконечного разнообразия звуков. Таким образом, тот же самый орган, который с одной стороны может представлять опасность или увеличивать риск, с другой стороны предоставляет существенное преимущество.

Я поскорее отвела взгляд от питающегося кюра.

Обычно, когда у дверей дежурили люди, я задерживалась, чтобы полюбоваться окрестностями и побыть на свежем воздухе. Но теперь, когда на посту стояли кюры, я думала только о том, чтобы поскорее покинуть это место. Мне было отлично известно, что некоторые кюры смотрели на людей как на еду.

Я отступила ещё на несколько шагов вглубь прохода.

Тарсковые окорока были сняты с крюков, бурдюк с водой лежал на полке, и один из часовых поднял ярмо и швырнул его над моей головой. Он упал в нескольких шагах позади меня, откатившись к стене коридора.

Я предположила, что это было актом презрения, что-то вроде отодвигания тарелки в сторону, или сбрасывания подноса на пол, но я даже не подумала возражать. Я даже была рада, что мне не придётся снова приближаться к кюрам, чтобы забрать ярмо. В прошлый раз один из часовых протянул мне его, однако когда я взялась за его конец, зверь его не выпустил. Теперь уже и я боялась убрать с него руки. Ярмо превратилось в пугающее звено, связывавшее меня с ним. Кюр, не отрывая глаз, смотрел на меня. Я же поспешила опустить взгляд вниз, и увидела, как его две шестипалых, похожих на щупальца лапы переместили на хорт ближе ко мне, потом ещё на хорт. Он постепенно приближался ко мне. И тогда, испуганно вскрикнув, я выпустила ярмо и отбежала назад на несколько шагов. Затем я повернулась, чтобы держать его в поле зрения. А кюр положив ярмо у своих ног, молча, указал на него, намекая, что я должна вернуться и подобрать его. Пригнувшись, не отрывая глаз от зверя, я осторожно начала приближаться к ярму. Но когда я уже протянула руку, чтобы взяться за дерево, он внезапно дёрнулся в мою сторону и взревел так, что я с воплем ужаса рухнула на живот и, прикрыв голову руками, замерла на полу. В тот момент я испугалась, что моё сердце может остановиться от страха, и я умру прямо там. Когда я, наконец, решилась поднять голову, зверь уже отвернулся и спокойно разговаривал со своим товарищем. Вцепившись в ярмо, я сначала отползла подальше, а потом бросилась бежать по проходу к кухне, где меня ждала порция еды и питья. Насколько я поняла, кюр просто пошутил.

Подойдя к стене, я подобрала ярмо, лежавшее в нескольких шагах от дверей.

Я уже собиралась возвращаться на кухню, чтобы вернуть ярмо на место и перекусить самой, как услышала резкие звуки кюрского языка и, повернувшись, увидела Гренделя, стоявшего в дверном проёме, и двух кюров, направивших на него свои большие арбалеты. А затем часовые набросили на него петлю и притянули руки к телу, после чего повалили на пол и связали. Когда связанный Грендель под конвоем двух кюров с арбалетами в руках проходил мимо меня, опустившейся на колени, наши глаза встретились, но я не смогла прочитать в них, что скрывалось за его тёмной, глубокой невозмутимостью.

Произошедшее было для меня загадкой, единственное, что я поняла из этого, это то, что Грендель очевидно попал в немилость.

Глава 43

— Все пропало, — сокрушённо проговорил Десмонд из Харфакса.

— Что случилось, Господин? — спросила я.

— Гренделя схватили, — ответил он. — Его казнь уже назначена. Его выведут из Пещеры и убьют, а тело оставят на съедение слинам и ларлам.

— Но он же предатель нашего дела, — удивилась я отчаянию Десмонда. — Он должен был собрать силы для завоевания Гора.

— Ты маленькая дура, не заслуживающая даже камиска и ошейника, которые на тебя по недоразумению надели, — закричал на меня он. — Это именно от Гренделя мы узнали о заговоре, о планах кюров и об их конечных целях. Именно Грендель рассказал нам о листах с кодами каиссы, и обеспечил нас необходимыми материалами, предоставил место и время, требуемые, чтобы скопировать их. Именно благодаря ему у нас появилось более ясное понимание загадки карт, хотя у него самого тогда не было ясности относительно того, как передавались сообщения. Благодаря ему нам позже удалось использовать это изобретение кюров для наших собственных целей. Теперь мы тоже можем применять карты с той же целью, что и они. И кюры даже не подозревают о нашей способности делать это. Грендель регулярно снабжал нас информацией. Именно он по существу стоял за нашим маленьким противозаговором. Именно он был моим руководителем, связывавшимся со мною обычно через Астринакса, а я был всего лишь его доверенным лицом.

— Почему через Астринакса? — удивилась я.

— Потому что тот постоянно находился при Леди Бине, а Грендель часто наведывался к ней, чтобы контролировать условия её содержания и безопасность. Подозреваю, что он охотно умер бы за неё.

Я вспомнила, что Леди Бина, действительно, находилась под опекой Астринакса.

— Но он, говоря со мной, — сказала я. — заявлял о своём презрении к Леди Бине, и даже хвастался своим предательством и жадностью.

— А Ты, дура, ему и поверила.

— Да! — воскликнула я.

— Ты принадлежишь ошейнику, — бросил Десмонд.

— Да, — признала я, — но не по этой причине.

— И Ты в нём останешься, — добавил он.

— Почему? — спросила я.

— Потому, что Ты ему принадлежишь, — заявил Господин. — На живот!

— Да, Господин.

— Ты не достойна того, чтобы целовать мои ноги, — презрительно сказал он. — Целуй пол передо мной.

Я повиновалась. И тут я почувствовала, что мои бёдра начали нагреваться. Я почувствовала, как на меня накатывает слабость, делавшая меня совершенно беспомощной.

— Как ещё он мог бы выбраться из своей камеры? — поинтересовался Десмонд из Харфакса. — Как ещё он мог получить свободу передвижения, чтобы иметь возможность организовать оппозицию, попытаться и выступить против тёмных планов Агамемнона и разбить их?

— Я же не знала, — прошептала я.

— И это хорошо, что Ты не знала, — констатировал Десмонд. — Знай Ты о его двойной игре, и Ты запросто могла разрушить её, поведя себя подозрительно, и дав повод для сомнений сторонниками Агамемнона.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Дела пошли наперекосяк несколько дней назад, — сказал Десмонд из Харфакса. — В основном это имело отношение к мятежу Луция. Грендель во время этой небольшой войны отказалась поддержать какую-либо из сторон конфликта, чем вызвал недовольство Агамемнона и его сторонников, естественно ожидавших, что он присоединится к ними, будет без сомнений убивать и так далее. Ещё более серьезным с их точки зрения стал тот факт, что Грендель отказался казнить кюров Луция, решивших воспользоваться мнимой амнистией. Это возбудило ещё большие подозрения среди сторонников Агамемнона. Если бы не его предполагаемая ценность в качестве эмиссара влияния на стальном мире, его, несомненно, убили бы немедленно.

— Почему же его схватили сейчас? — спросила я.

— Не знаю, — пожал плечами Десмонд из Харфакса. — Возможно, терпение Агамемнона и его сторонников наконец лопнуло.

— Я так не думаю, — не согласилась с ним я, — слишком многое поставлено на кон. Кто как, не Грендель мог бы стать, причём с наивысшими шансами на успех, представителем Агамемнона в определённом далёком мире?

— В определённом далеком мире? — переспросил он.

— Да.

— Я слышал о чём-то таком, — сказал Господин. — Сам Грендель упоминал об этом.

— Вы сомневаетесь? — поинтересовалась я.

— Есть вещи здесь, которые мне трудно понять, — признал он, а чуть погодя скомандовал: — На колени. Я хочу видеть твои глаза, рабыня.

Я повиновалась немедленно. А как ещё надо повиноваться гореанскому господину? Я уже и не надеялась стать объектом его пристального внимания.

— Где находится Земля? — вдруг спросил Десмонд.

— Господин? — опешила я.

— Это к северу от Воска? — уточнил он. — Или к востоку от Прерий?

Я ещё более изумлённо уставилась на него. Я была уверена, что он знал, что Земля — это другая планета. Неужели у него не было доступа к Знаниям Второго круга? Может, он действительно был Кузнецом, представителем одной из низших каст, и постиг только Первое Знание. Говорят, есть ещё Третье Знание, но им обладают только Царствующие Жрецы. Но он должен знать о других мирах. Ведь он сам рассказывал мне о стальном мире, до которого дальше чем до Тор-ту-Гора? Он что, проверяет меня? Я предположила, что он мог бы не знать, как можно было бы достичь таких миров.

— Нет, — ответила я.

— Это — другой мир? — задал он следующий вопрос.

— Да, — кивнула я.

— Ты мне не лжёшь? — уточнил Десмонд.

— Нет, Господин, — заверила его я.

— Тогда как Ты попала сюда? — осведомился он.

— Я не знаю, — развела я руками. — Я потеряла сознание на своей прежней планете, а когда пришла в себя, то была уже на Горе, в маленькой, тёмной клетке, голая и с цепями на руках и ногах.

— Это было корабль? — предположил Десмонд.

— Несомненно, — согласилась я.

— Мне говорили, — сказал он, — что там, на более высоких уровнях Скалы, есть странное судно, корабль, который может плыть среди гор, корабль, который держится не на воде, а на воздухе или даже вообще без него.

— Такие вещи возможны, — подтвердила я.

— Я узнал об этом от Гренделя, — признался Господин, — через Астринакса.

Я рискнула предположить, что ангар этого корабля мог быть размещён где-то среди скал, и был каким-то образом найден Гренделем. Конечно, он ведь достаточно часто покидал Пещеру.

— Несомненно, это именно на таком корабле, — сказала я, — он должен был отправиться к тому самому отдалённому миру, сделанному из металла, где и должен был просить о поддержке для Агамемнона, приобрести ресурсы и завербовать союзников.

— Четырежды, перед мятежом Луция, несмотря на настойчивость Агамемнона, Тимарха, Лисимаха и других, Грендель находил причины, чтобы отложить эту поездку, — сообщил мне Десмонд из Харфакса. — А тем временем он трудился в интересах нашего дела.

— Теперь я понимаю, — вздохнула я.

— Он придумывал один предлог за другим, каждый раз всё более раздражая Агамемнона и его сторонников. А потом, прежде, чем мы успели всё хорошо подготовить, начался этот злосчастный мятеж Луция. Мятеж провалился, но его последствия оказались крайне неудачными для нас. Агамемнон стал осторожнее, людей разоружили, а кюры теперь патрулируют Пещеру и охраняют большие двери.

— Теперь всё стало ещё сложнее, — заключила я.

— Боюсь, что даже с Гренделем, и некоторым доверием к нему со стороны Агамемнона и его сторонников, наши шансы были невысоки, если они вообще были.

— Я видела, как его схватили, — сказала я, — у входа в Пещеру.

— Почему именно теперь? — спросил Десмонд.

— Не знаю, — пожала я плечами.

— Вот и я не знаю, — вздохнул он.

Мне вспомнился Грендель, связанный, конвоируемый двумя кюрами, державшими его под прицелом примитивного, но ужасного оружия.

— Шансы наших планов теперь упали до нуля, — подытожил Десмонд. — Но есть и другая опасность.

— Какая опасность? — спросила я. — В чём она заключается.

— После подавления мятежа, меры безопасности в Пещере были усилены, — пояснил он, — возросли подозрительность, осторожность и страх перед дальнейшим разбродом или разногласиями, усилилась бдительность. Теперь даже наша крохотная секретная организация людей, решившихся оказать сопротивление махинациям Агамемнона и его сторонников, находится в большой опасности, большей, чем когда-либо до этого. Наше обнаружение — лишь вопрос времени. Кто может знать, когда это произойдёт, сегодня, завтра или послезавтра?

— Возможно, всё образуется, и всем удастся выжить, — попыталась успокоить его я.

— Я знаю только способ, как, по крайней мере, один может выжить, — покачал он головой.

— Как? — спросила я.

— Предав остальных, — мрачно усмехнулся Десмонд.

Глава 44

— Я тебя узнал, — заявил охранник. — Ты — его ухаживающая рабыня.

— Я не такая рабыня, — поспешила заверить его я. — Мне просто приходилось ухаживать за ним. Вы сами поставите ему поднос?

— Нет, — ответил охранник.

— Я боюсь приближаться к нему, — сказала я.

— Он не причинит тебе вреда, — успокоил меня кюр, и ударил в небольшой гонг.

Тут же появился второй охранник, державший в руках большой арбалет.

Дверь в клетку открыли, и меня впихнули внутрь. Я приложила все силы, чтобы казалось, что я сопротивляюсь. С металлическим клацаньем замок защёлкнулся за моей спиной.

— Поухаживай за ним, — велел мне охранник. — Завтра ему умирать.

Все реплики охранника, конечно, были доведены до меня посредством его переводчика.

А потом оба надзирателя покинули помещение.

Если бы узнику захотелось оторвать мне голову или руки, ничто не могло бы помешать ему это сделать.

— Тал, Аллисон, — поприветствовал меня Грендель.

— Я прошу у вас прощения, Господин, — прошептала я, — за то, что усомнилась в вас.

— Это изначально предполагалось, что Ты будешь сомневаться во мне, — успокоил меня Грендель.

— Как вышло, — спросила я, — что они перестали вам доверять?

— Всё очень просто, — вздохнул он. — То, что у них относительно меня появятся подозрения, было неизбежно. Я не сражался в рядах сторонников Агамемнона, я отказался участвовать в казни тех, кто оказался достаточно глуп, чтобы воспользоваться амнистией. Я постоянно искал повод для отсрочки моего отъезда в стальной мир Арцесилы. Признаться, я был удивлён их терпением. Мои собратья кюры никогда не отличались этим качеством.

— Вы были крайне важны для их планов, — напомнила я. — От вас нельзя было так просто избавиться, не поставив под угрозу их планы.

— Очевидно, — не стал спорить кюр. — Но они придумали проверку, провалив которую я доказывал неискренность своего перехода в их лагерь.

— Они угрожали Леди Бине, — угадала я.

— Чего же проще, — вздохнул Грендель. — Нельзя же было бы надеяться, что получится сколь угодно долго водить их за нос, объяснять задержки, давать обещания, не выполнять их, давать новые обещания, и снова не выполнять, и так далее.

— Но это могло выиграть достаточно времени, чтобы подготовиться и бежать Пещеры, — заметила я.

— Именно с этим и были связаны мои надежды, — кивнул он. — Как Ты, наверное, знаешь, дела не стояли на месте. Продовольствие запасали, тёплую одежду для людей нашли, всё было готово для освобождения Леди Бины, с часовыми на воротах можно было разобраться без лишней жестокости. Побег мог быть опасным, особенно если нам вслед бросили бы большие силы, но шансы на успех были достаточно высоки. Другого выбора всё равно не было.

— И что же произошло потом? — спросила я.

— По возвращении в Пещеру, — продолжил узник, — меня арестовали, связали и отвели к Агамемнону, где и устроили проверку.

— Я видела, как вас арестовывали у входа в Пещеру, — сказала я. — А в чём заключалась проверка?

— Кусай мех, — приказал он. — Сделай вид, что ухаживаешь за мной.

Я послушно вгрызлась в его мех, и вскоре после этого в помещение вернулись два охранника. Грендель, несомненно, услышал их шаги.

— Ешь скорее, — потребовал один их надзирателей.

Я отступила, и Грендель уделил внимание подносу, но стоило охранникам уйти, он снова повернулся лицом ко мне, и я подошла вплотную к нему.

— Проверку была простой и изящной, достойной Агамемнона, — ответил он на заданный мною ранее вопрос. — Там присутствовала Леди Бина, и от меня потребовали убить её, немедленно. Я отказался, и это стало концом проверки. Таким образом, моя ложь и уловки были разоблачены. Всем стало очевидно, что моя поддержка Агамемнона была мнимой.

— Леди Бина, должно быть, очень испугалась, — предположила я.

— Ничуть, — хмыкнул Грендель. — Она знает, что ей ничего опасаться с моей стороны.

— Почему? — поинтересовалась я.

— Я — её защитник, — ответил он.

— Завтра вас должны казнить, — сообщила я.

— Агамемнону придётся найти другого посланника в мир Арцесилы, — развёл руками узник.

— Не думаю, что другой найдётся, — заметила я, — особенно такой, к словам которого могли бы отнестись так же серьёзно как к вашим, чей авторитет был бы столь же высок, как ваш.

— Возможно, — не стал спорить он.

— Вы нанесли мощный удар по планам Агамемнона, — сказала я.

— Только в плане внешней поддержки, по крайней мере, на какое-то время, — поправил меня Грендель.

— Господин Десмонд без вашей поддержки в отчаянии, — сообщила я. — Он не видит возможности бежать из Пещеры и преодолеть Волтай, чтобы противодействовать заговору. А Паузаний и его фургоны уже могут быть недалеко от Венны.

— Десмонд — прекрасный лидер, умный, сильный и честный, — признал Грендель.

— Он запирает меня в клетке, когда ему захочется, — пожаловалась я. — А уж если бы я принадлежала ему, можно не сомневаться, что я была бы постоянно, либо привязана, либо прикована.

— Я так понимаю, что Ты его ненавидишь, — заключил Грендель.

— Да! — воскликнула я.

— И как же так получается, — поинтересовался узник, — что Ты его любишь?

— Я? Люблю? — переспросила я.

— Конечно, — кивнул он.

— На Земле я ни разу никого не любила, — призналась я. — Я не знала, что такое любовь. Но здесь, в ошейнике, запертом на моей шее, я узнала это.

— И Ты любишь Десмонда из Харфакса, — констатировал Грендель.

— Да, — не стала больше отрицать очевидное я.

— Любовью свободной женщины? — уточнил он.

— Нет, — покачала я головой. — Я люблю его самой глубокой, самой глубинной любовью, которую только может познать женщина. Я люблю его любовью беспомощной, полностью отдающейся этому чувству самки, любовью рабыни к своему господину.

— Завтра в девятом ане, — сказал Грендель, — меня должны вывести из Пещеры и казнить. Возможно, Ты могла бы ускользнуть из Пещеры за несколько енов до этого и идти к шестому ану.

— Я не понимаю, — растерялась я.

— У тебя, конечно, нет ни единого шанса на побег, — продолжил он. — Даже если тебя не поймают, то Ты умрёшь от холода, или будешь съедена хищниками.

— О чём Вы говорите? — спросила я.

— Тебе было бы лучше вернуться побыстрее, — не обращая внимания на мою растерянность и мои вопросы продолжал узник. — Тебя даже не успеют потерять. А если твоё возвращение будет быстрым и добровольным, то тебя даже не станут бить хлыстом.

— Но там же часовые, — напомнила я.

— Они могут и не заметить, — отмахнулся он. — В любом случае они вряд ли покинут свой пост.

— Почему я должна делать это? — поинтересовалась я.

— Возможно, потому что у тебя возникло неодолимое желание бежать, а потом, взвесив все за и против, Ты передумала, — подсказал Грендель.

— Господин? — озадаченно уставилась на него я, совершенно сбитая с толку.

— Помни, — сказал он, — идти к шестому ану.

— Как я смогу идти так много анов, — осведомилась я, — если я выйду незадолго до девятого ана?

— Тебе не нужно идти долго, — успокоил меня он, — всего несколько енов.

— К шестому ану? — уточнила я.

— Верно, — подтвердил Грендель.

— Я ничего не понимаю из всего этого, — вздохнула я.

— И лучше бы тебе этого не делать, — закончил он.

В этот момент в помещение тюремного блока снова вошли, и я, подхватив поднос, миску и большую кружку поспешила покинуть клетку.

Глава 45

Незадолго до наступления девятого ана я уже была в большом коридоре, ведущем к большим дверям. Двигалась я очень осторожно, прижимаясь спиной к левой стене. Я находилась в нескольких ярдах от дверного проёма, когда один из часовых повернулся, но окинув меня быстрым взглядом, снова обратился к своему товарищу. Вскоре после этого, в нескольких ярдах от дверей, две рабыни, это были Джейн и Ева, начали толкаться и кричать друг на дружку. Через мгновение они уже катились по полу, казалось бы, в полной решимости вырвать друг дружке волосы. Девушки вцепились одна в другую как взбесившиеся от течки самки слинов перед самцом, присевшим поблизости в ожидании, пока не выяснится победительница, которую он схватит за загривок и потащит в свою нору. Оба часовых обернулись, и с интересом уставились на вопящих, визжащих, якобы царапающихся и рвущих друг дружке волосы рабынь. Драки, иногда вспыхивающие среди рабынь, могут быть довольно отталкивающим зрелищем. Но кюры, и, боюсь, некоторые мужчины, находят их забавными.

Я проскользнула в дверной проём, оставшись незамеченной. Сказать, что я была напугана, это ничего не сказать. Я пересекла порог без разрешения. Теоретически, я знала, что уже только за это меня могли выпороть, растянуть на дыбе или даже убить. Мину за это кюры собирались съесть заживо, и если бы не вмешался Трачин, пожелавший выкупить её и имевший для этого монеты, так бы и произошло.

Оказавшись снаружи, я принялась испуганно озираться.

Обычно я определяла гореанское время по звону сигнальных гонгов, общественных или расположенных в доме. Однако Грендель, пока мы жили в Аре, научил меня определять время по маленькому хронометру, который он держал в своём кошельке. Несомненно, он не забыл об этом, и, наверняка, это имело немаловажное значение. Ночью у меня было время, чтобы обдумать его странные слова о том, чтобы идти к шестому ану. Очевидно, что раз уж он сказал мне, что идти надо будет всего несколько енов, не предполагалось, что мне придётся попытаться продержаться на ногах в течение нескольких анов, до наступления шестого ана почти сутки спустя. Тогда что он мог иметь в виду? Я была плохо знакома с принятыми на Горе направлениями, казавшимися для меня тёмным лесом, к тому же, у меня не было компаса, да и я в любом случае была не в состоянии прочитать надписи на нём. Единственное, что я знала наверняка, это то, что стрелка гореанского компаса всегда указывала на Горы Сардара. Так что, поразмыслив немного, я догадалась, что Грендель давал мне направление, в котором мне следовало двигаться. Также, было ясно, что он принял как данность, что я его пойму. Его уверенность во мне, хотя и льстила, вовсе не была гарантирована, поскольку в этом вопросе хватало подводных камней. Я привыкла думать о времени с точки зрения ударов гонга, а не стрелок хронометров. Кстати, о гореанских хронометрах я знала крайне мало, ведь тот случайный урок в Аре был очень коротким. Оставалось попытаться вспомнить его максимально точно. Самым опасным моментом было то, что хронометры, с которыми я была знакома в своём прежнем мире, не только по-другому делили день, но и отмечали его части в другом порядке. На Земле стрелки хронометров движутся слева направо, тогда как в ваших хронометрах всё с точностью до наоборот. Таким образом, ваше понятие «по часовой стрелке» будет противоположно тому, к которому я привыкла. Поэтому, думая о гореанском времени с точки зрения хронометра, я всегда представляла его по аналогии с хронометрами моего прежнего мира, таким образом, в моём представлении пятый ан находился справа от двадцатого, а не там, где он должен находиться с вашей точки зрения, то есть слева. Но Грендель-то, конечно, должен был думать с точки зрения гореанского хронометра. Соответственно, если бы большой гореанский хронометр был помещён перед входом в пещеру, и нужно было двигаться к шестому ану, необходимо было бы идти налево, а не направо. В любом случае, едва оказавшись за дверями, я метнулась туда, где предположительно должен был лежать воображаемый шестой ан.

Я не услышала ни окрика, ни рева, раздавшегося за моей спиной, и предположила, что внимание часовых всё ещё сосредоточено на забавном зрелище двух поссорившихся рабынь.

Мой путь пролегал по неровной, предательской местности, загромождённой множеством скал и пересечённой щелями. Местами приходилось протискиваться в узкие проходы между валунами и острыми обломками. Подъёмы и спуски были усыпаны камнями и местами огорожены узкими выступами скал. Передо мной были то скалы, залитые ярким утренним солнцем, то вдруг, через мгновение, я оказывалась перед почти непроницаемой тенью, подобных пещере проходов между скалами. В таких местах можно было легко спрятаться, либо что-нибудь спрятать. Временам, оказавшись на возвышенности, я оглядывалась назад, ища взглядом вход в Пещеру. Я пытался держать направление, отчаянно надеясь, что оно было верным, что я правильно поняла намёк Гренделя. Внезапно я вспомнила ларла, которого видела однажды, стоя у больших дверей, возможно, одного из множества подобных хищников, обитающих поблизости от Пещеры. Я испуганно сглотнула и продолжила двигаться дальше. Мои ноги болели, ведь никаких сандалий у меня не было. Также меня начало знобить, камиск был крайне неподходящей одеждой для прогулок в горах в это время года. Я чуть не соскользнула в щель, но вовремя прижалась к скале, и медленно, тщательно выбирая куда поставить ногу, пробралась вперёд. Могучие валуны были рассеяны вокруг, некоторые свежие, зазубренные, другие старые, сглаженные за столетия ветрами и дождями. Могли ли ножи расширяющейся, замерзая в трещинах, воды, вырвать на свободу камни, некоторые их которых были величиной с небольшую гору? Я задавалась вопросом, не был Волтай в своём далёком прошлом свидетелем океанов льда проходивших у его ног, океанов, которые могли нести на своих спинах скалы, словно караваны каменных кораблей. Какие силы, спрашивала я себя, могли породить могучий Волтай.

Я торопилась обойти валун, когда вскрикнув от страха и неожиданности, я погрузилась в протянутые руки огромной, мохнатой фигуры, прижавшей меня к себе. Её ноздри, раз за разом, то расширялись, то почти закрывались, втягивая запах с моей шеи и плеч. Массивная лапа прижалась к моему рту, так что и не могла издать ни единого звука. Всё, что я могла, это немного корчиться. Но затем, он отпустил меня, и я смогла отстраниться. Трудно было с чем-то перепутать эти провалы высохшей ткани, в которых когда-то пылали большие, блестящие глаза.

— Вы живы! — прошептала я.

Конечно же, он не мог понять меня, потому что у него не было переводчика. Но, похоже, что услышав мой голос, он испытал что-то вроде шока или изумления. Конечно, ему были знакомо звуки, издаваемые людьми, его похитителями, зеваками в зоопарке. Он слышал человеческую речь и в доме Эпикрата, и в Пещере, возможно, даже до своего пленения, и после короткого возвращения, вплоть до изгнания оттуда. Теперь, увидев перед собой этого зверя, не изголодавшего до крайности, не полумёртвого, а сытого и настороженного, я поняла, чем объяснялись частые отлучки Гренделя из Пещеры. Он кормил и поддерживал слепого кюра. Это был один из его собратьев, пусть и предавший его, но это предательство было понято и прощено Гренделем. Именно для того, чтобы вернуть этого покалеченного, ослеплённого зверя к его товарищам, Грендель и предпринял рискованную экспедицию в горы Волтая, экспедицию, неожиданно открывшую тайны огромного политического и военного значения. Конечно, теперь у меня не было сомнений, что целью моего похода в горы должен был стать контакт с этим зверем, которого мы договорились называть Терезием.

Он словно рассматривал меня.

Я была уверена, что он не станет нападать на меня. В конце концов, он должен был узнать меня по запаху. Ведь это именно меня однажды послали на рынок Цестия для встречи с ним.

Но как я смогу дать ему понять о том в какое тяжёлое положение попал Грендель, и даже если у меня получится это сделать, то какую помощь сможет оказать ему этот хотя и сильный, но настолько покалеченный зверь?

— Лорд Грендель, — наконец сказала я, а потом повторила снова, снова и снова.

Я надеялась, что, возможно, он узнает это имя, поскольку в доме Эпикрата он достаточно часто слышал его от Леди Бины, да и от меня самой. А ещё я надеялась, что он сможет распознать предчувствие, безумное беспокойство, просительные интонации, звучавшие в моём голосе.

Слепой кюр внезапно зарычал и вскинул голову. Я увидела его обнаженные клыки, в киках-то футах от своего лица. Тогда я повернулась, и сделала несколько шагов то той же дороге, по которой пришла в это место. Я думала, что он мог бы последовать за мной, если понял меня правильно. В любом случае я давала ему направление. Внезапно он прыгал вперёд, и я вскрикнула в страхе, когда он подхватил меня и, уложив на левую руку, прижал к своей широкой, мохнатой груди. Я услышала, как бьётся его мощное сердце за решёткой его рёбер. Мои ноги были холодными как ледышки, из множества порезов текла кровь. Я с благодарностью прижалась к этому большому теплому телу, наполовину зарывшись в его длинный, возможно, зимний мех. Его правая лапа, вытянутая вперёд, иногда задевала за каменные стены скал. Кюр начал быстро двигаться вниз по тропе, по которой я поднялась сюда. И тогда я поняла, что он был хорошо знаком с окружающей местностью. Наверное, с такой же относительной непринужденностью слепой человек мог бы передвигаться по своему собственному дому, зная каждый порог, местонахождение каждого предмета мебели. Похоже, это место за недели изгнания стало для Терезия именно таким домом, его территорией. Возможно, он много раз проходил по этому маршруту, чтобы встретить Гренделя. Иногда, в верхних точках этого пугающего прохода, когда кюр выпрямлялся во весь рост, я могла различить большие двери. Однажды я вскрикнула от страха, и плотнее вжалась в мех Терезия. Не больше чем в дюжине шагов от нас поверх скалы я увидела поднявшуюся голову ларла, широкую, треугольную, озадаченную. Кюр, похоже, отлично знал об этом, по крайней мере, его голова повернулась к тому месту, уши сканировали то же направлении, а ноздри с шумом втягивали чужой запах. Затем Терезий, не предпринимая каких-либо предосторожностей, продолжил двигаться по тропе. Ларл не напал. Я предположила, что он недавно насытился до отвала. Как и большинство плотоядных животных, и в отличие от людей и кюров, он охотится только когда голоден. Позже я обнаружила, что в это было вовлечено нечто большее. Мне понадобилось намного больше времени на то чтобы добраться до логова Терезия, чем ему на то, чтобы донести меня до прохода, который выходил на открытое место, на относительно плоский склон скалы, расположенный не далее, чем в сотне шагов от входа в Пещеру. Это было место, насколько я поняла, где он встречался с Гренделем. В любом случае, я думаю, что это была граница его территории. Зверь становился позади угла скалы, где нас невозможно было увидеть от дверей, и аккуратно поставил меня на ноги. Я, подойдя к краю скалы, осторожно, стараясь не высовываться слишком далеко, выглянула из-за угла.

— Грендель, — прошептала я, оглядываясь назад, уверенная, что зверь знал это имя.

Фигурой, появившейся из дверей, был Грендель, связанный и ведомый на привязи. С ним вышли два кюра с большими топорами в руках.

Терезий протянул ко мне свою лапу, и несколько раз выпрямил и согнул пальцы. «Он же считает, — догадалась я. — Он хочет, чтобы я посчитала». Тогда я сначала схватила рукой один его палец, а затем взяла другой рукой ещё один и сжала их вместе, дважды сдавив.

Кюр негромким ворчанием приветствовал моё действие.

Я не знала, где должна была произойти казнь, но предположила, что вряд ли они будет отходить далеко от дверей.

Грендель и два конвоира какое-то время продолжали двигаться в сторону нашего убежища, и затем, отойдя от двери шагов на шестьдесят, и не доходя примерно сорок шагов до нас, остановились. Я в ужасе увидела, что они поставили Грендель на колени, а потом один из кюров оттянул его голову, подставляя его шею под удар. Мне было совершенно очевидно, что Терезию, слепому калеке, было бы неразумно нападать на двух вооруженных кюров, уже не говоря о том, что ему для этого необходимо было пересечь открытое пространство относительно плоской скалы при ярком дневном свете.

Терезий ничего не мог мне сказать, но его лицо было повёрнуто ко мне. Он словно смотрел на меня, и мне показалось, что выражение его было почти человеческим.

И тогда я шагнула из-за скалы и негромко сказала:

— Тал!

Оба кюра были явно поражены, увидев здесь, вне Пещеры, человека, да ещё и кейджеру.

Ни у кюров, ни у Гренделя не было при себе переводчика. Грендель к тому же был лишён большей части его обычной сбруи. Я предположила, что так было положено.

— Тал, — повторила я, делая пару шагов в их сторону.

Меня не раз можно было заметить в компании Гренделя, и я надеялась, что меня могли бы запомнить как его предполагаемую ухаживающую рабыню. С другой стороны, насколько мне было известно, многие кюры не слишком интересовались тем, чтобы уметь отличать одного человека от другого. В особенности это касалось тех, кто не имел с людьми близких дел. Вполне возможно, для них было бы нелегко отличить меня от нескольких другие также одетых темноволосых кейджер. Вот вы, например, смогли бы отличить одного урта от другого, если бы все они были одного размера и окраса?

Мгновением позже я уже была совершенно уверена, что ни один из них меня не узнал, за исключением, конечно, того факта, что перед ними человеческая женщина, причём носящая кюрский ошейник рабыня.

Я не планировала подходить к ним слишком близко, поскольку должна была быть в состоянии повернуть и добежать до укрытия позади меня.

Одни из кюров махнул своим топором в сторону двери, прозрачно намекая, что я должна вернуться в Пещеру. Разумеется, я осталась там, где была.

Он повторил жест, но я снова не сдвинулась с места.

«Команда должна быть повторена?» — вопрос, который ужасом сковывает сердце рабыни, поскольку повторная команда обычно — причина для наказания. Обычный ответ на такой вопрос — торопливое: «Нет, Господин», сопровождаемое непосредственным согласием. Другое дело, если команду не расслышали и не было ясно практично ли повиноваться таковой.

— Вонючие животные! — крикнула я им. — Трусы! Сыновья уртов! Братья тарсков!

При них не было переводчиков, так что, ни охранники, ни Терезий, понять меня не могли.

Грендель, владевший гореанским без всякого переводчика, конечно, мог меня понять, но у него не было никаких причин снабжать охранников переводом. Боюсь, поступи он так, и исполнение приговора могло бы ускориться без лишнего официоза и долгих речей.

Однако я была уверена, что моего выражения, тона, гримас и жестов, которыми я сочла целесообразным сопроводить свои эпитеты в их адрес, было вполне достаточно.

Я повернулась и побежала назад, к проходу среди валунов, полагая, что после моей оскорбительной, грубой провокации, начнётся ответное преследование. Такая реакция, характерная для многих животных, знакома даже людям. Далее я полагала, что последовать за мной мог только один из них. Второй, несомненно, должен был остаться с Гренделем, ноги которого не были связаны.

Я даже представить себе не могла, как стремительно может перемещаться кюр. Вскоре я услышала за своей спиной скрежет когтей по пологому склону скалы. Когда кюр встаёт на четвереньки, он может двигаться гораздо быстрее, чем может бежать человек. К счастью для меня, зверь не выпустил из рук свой топор, так что вынужден был передвигаться на двух ногах. Но даже в этом случае очень немногие из людей могли опередить его. Конечно, расстояние, которое требовалось преодолеть мне, было намного меньше того, которое, должен был пробежать преследовавший меня кюр, но даже при этом я успела запрыгнуть за угол скалы, позади которой поджидал Терезий, на считанные мгновения раньше него. Внезапно до меня дошло, что меня больше никто не преследует.

Я обернулась и тут же поспешила отвести взгляд в сторону. Терезий медленно откручивал голову зверя от тела, затем раздался хруст и он положил тело и голову у отвесной скалы. Их нельзя было заметить снаружи, вплоть до того момента, пока не окажешься в проходе.

Только тогда, я набралась смелости, чтобы посмотреть на него снова.

Потом я изобразила движение, словно собираюсь выйти в щель между скалами, но Терезий зарычал, и я остановилась. Определив мои намерения по звуку движения, он указал за свою спину, и я вернулась в проход, отойдя приблизительно футов на двадцать или тридцать назад, подальше от угла скалы. Тогда Терезий нащупал и поднял топор конвоира, и я вдруг потеряла его из виду. Он исчез позади каких-то валунов. Не могу сказать, что его исчезновение меня обрадовало. Разумеется, я предпочла бы иметь его, пусть и слепого, между собой и горлом прохода, поскольку я небезосновательно ожидала скорого появления другого охранника, теперь настороженного и любопытного. Он обязательно должен был появиться там, конечно после того, как Грендель будет обездвижен, по-видимому, с помощью привязи, наложенной на его лодыжки. Мне самой довелось познакомиться с такими узлами ещё во время моего нахождения в доме Теналиона. Это весьма распространённый способ дать понять связанной рабыне, что такое быть неподвижной и беспомощной. Я не думала, что конвоир, оставшись в одиночестве, ударит Гренделя, пока тот не будет надёжно обездвижен, ведь он мог бы дёрнуться, и даже вскочить или убежать. А когда тот будет связан, то не будет и нужды в спешке. К тому же, ему наверняка было любопытно узнать куда мог подеваться его товарищ. Неужели он всё ещё гонялся за разозлившей его, своенравной кейджерой?

Прошёл один ен напряжённого ожидания, потом второй, а затем я услышала хриплое рычание кюрского языка. Прошёл ещё один ен прежде чем он позвал снова, на этот раз в его ворчании слышалось раздражение.

На некоторое время наступила тишина. Я едва могла дышать. Я была уверена, что он приближается, и в какой-то момент ощутила, что он подошёл вплотную к проходу, а то и зашёл внутрь. Вдруг я увидела лезвие топора, высунувшееся из-за выступа скалы. За ним появилась рукоять, а затем и всё оружие целиком, зажатое в мохнатых лапах кюра. Не думаю, что я смогла бы убежать от него, даже если б очень захотела.

Было очевидно, что зверь был озадачен. Он видел меня, стоящую в проходе в нескольких шагах от него, но пока не мог видеть того, что осталось от его товарища.

Как бы это не показалось абсурдно, но он сказал мне что-то на кюрском.

Мне оставалось только покачать головой. Ни я не могла понять его, ни он меня, если бы я вдруг смогла выговорить хоть слово.

Кюр приблизился ко мне ещё на пару шагов, а затем, внезапно, застыл на месте, поднял голову и с шумом втянул воздух в свои широкие тёмные ноздри. Я была уверена, что он почуял кровь.

А потом я не удержалась от крика и закрыла глаза. Топор первого конвоира, зажатый в руках Терезия, появившегося сзади из-за валуна, обрушился на второго охранника, замершего в узком проходе. Удар, насколько я поняла, получился не слишком удачным, поскольку Терезий не мог видеть своего противника, хотя и более-менее точно представлял, где тот находился. Впрочем, хотя лезвие и не попало в центр головы, оно, снеся часть черепа вместе с левым ухом, разрубило плечо и наполовину углубилось в рёбра. Можно было не сомневаться, что топор, приготовленный для исполнения приговора, был хорошо наточен, тем не менее, я думаю, что это был удар такой силы, нанести который за исключением кюра вряд ли кто-либо способен.

Я стояла в нескольких футах от места действия, и всё же кровь долетела и окропила скалы рядом со мной. Весь проход, вокруг упавшего кюра, был залит его кровью. Терезий присел около убитого им зверя и сдёрнул с трупа его сбрую. Затем он бросил ремни мне и нетерпеливо заворчал. Грендель всё ещё не присоединился к нам, следовательно, сделать это он был неспособен.

— Да, — прошептала я, вытащив из ножен кюрский нож, — да.

Клинок был обоюдоострый, длиной приблизительно четырнадцать хортов, но рукоять, сделанная для руки кюра, была слишком большой для меня, так что мне пришлось держать обеими руками. Терезий снова зарычал, по-видимому, предупреждая меня от того, что он, должно быть, интерпретировал как потерю времени. С максимальной осторожностью пробираясь по проходу мимо распростёртого на камнях тела, я выбирала место, куда поставить ногу. Терезий не был столь скрупулезен, и мех его ног и рук был пропитан кровью. Через пару мгновений, миновав проход, я добралась до того места, где лежал связанный по рукам и ногам Грендель. Нож легко рассёк ремень привязи, стягивавший его лодыжки, а в следующий момент и верёвки на его руках. Кюр сел и, оглянувшись на двери, протянул лапу, в которую я вложила нож.

Вот для его ладони рукоять ножа оказалась впору. Он снова бросил взгляд назад, а затем подтолкнул меня к проходу, из которого я появилась.

Когда мы добрались туда, то увидели, что Терезий тащит тело второго кюра, по-видимому, решив поместить их рядом с головой и телом первого. Я поспешила поскорее миновать и отойти на несколько футов от того места, где был нанесён ужасающий удар, срубивший второго конвоира. Стоя там, трясясь от пережитого, я ждала пока Грендель и Терезий закончат общаться. Их разговор шёл на кюрском, так что я не понимала о чём они говорили, но в конце каждый из них сунул руку другого себе в рот. Я непроизвольно вздрогнула, когда массивные, клыкастые челюсти, сомкнулись на их руках. Как выяснилось, боялась я напрасно. Даже кожа не была прокушена. Я заключила, что это был некий знак доверия, товарищества, уважения, возможно, даже привязанности. Каждый из них мог запросто оторвать руку другого, но не повредил даже кожу. Внезапно Грендель повернулся ко мне, и я немедленно опустилась на колени и склонила голову. Он встал передо мной, и я подняла голову и улыбнулась. Разве он не рад? Разве он не должен быть благодарен? Разве я не преуспела? Разве я не сыграла важную роль в спасании его жизни, по крайней мере, в настоящий момент? Я ожидала, что он заговорит, что он меня похвалит, но Грендель отвернулся, и снова заговорил с Терезием.

Не веря своим глазам, я уставилась на его, повёрнутую ко мне спину. Мои глаза заволокло слезами.

Я ещё острее, чем прежде, ощутила свой камиск, ошейник на моей шее, отметину, которую носила на своём бедре.

Я была рабыней!

Рабынь не благодарят. Кому в голову придёт благодарить животное?

Фактически я просто сделала то, что, как ожидали, я должна была сделать, что, в действительности, меня проинструктировали сделать. Я просто повиновалась. Как можно благодарить рабыню за то, что она повинуется. Это именно то, что она должна делать.

Насколько глубже я осознала свою неволю в эти мгновения!

В действительности, слова благодарности рабыню могут скорее напугать, чем обрадовать. Что это может означать? Не предупреждение ли это, не намёк ли на то, что она ведёт себя слишком во многом как свободная женщина, которая как раз таки ожидает благодарности? А может это — уловка? Не думает ли он о ней с точки зрения тугих цепей или рабской плети? А что если он подумывает о её продаже? А вдруг она уже продана или отдана?

— Господин, — негромко окликнула я его, — могу ли я говорить?

— Да, — кивнул Грендель, повернувшись ко мне лицом.

— Произошедшее могли заметить часовые с поста у дверей, — сказала я. — И даже если они ничего не заметили и предположили, что конвоиры решили увести вас подальше в горы, то со временем, когда они не возвратятся, начнётся расследование. Будут поиски, а потом и преследование. Вам нужно бежать.

— Я не закончил свои дела здесь, — ответил он. — Есть ещё кое-что, что должно быть сделано.

— Вы ничего не сможете сделать в одиночку, — попыталась переубедить его я. — Они выследят вас. Они беспощадны. Вы должны бежать.

— Что насчёт тебя? — осведомился Грендель. — Как Ты себя чувствуешь?

— Я замёрла, — призналась я. — Я поранила ноги, и теперь хромаю.

— Мы разведём огонь, — пообещал он.

— Но этого нельзя делать, — воскликнула я. — Дым заметят. Вы должны бежать!

— Когда они доберутся до костра, — сказал кюр, — нас там уже не будет.

— Огонь будет отвлекающим манёвром? — уточнила я.

— И даже лучше, — усмехнулся он.

— Господин? — не поняла я.

— С наступлением темноты, — продолжил Грендель, — Ты пойдёшь к дверям, но будешь держаться у стены, справа от входа. Там тебя не заметят. Затем, выбрав подходящий момент, проскользнёшь в Пещеру.

— Но как я узнаю, что момент подходящий? — спросила я. — Там ведь часовые, кюры.

— Ты поймёшь, — заверил меня Грендель. — Дело уладит наш друг Терезий.

— Вы должны бежать, — попыталась настоять я. — Вы оба.

— Мы спрячемся, — успокоил меня он.

— Где здесь можно от них спрятаться? — поинтересовалась я.

— Там, где они не будут нас искать, — усмехнулся Грендель.

— Бегите! — попросила его я.

— У меня есть дело, которое должно быть сделано, — повторил он.

Я увидела приближающегося Терезия. В руках он держал какие-то короткие, скрюченные ветки и целый куст с корнями, на которых ещё оставались комья земли. Также я отметила, что на нём теперь была надета кюрская сбруя.

Грендель подхватил валявшийся на камнях топор второго из своих конвоиров и поднял его над головой. Это было тяжёлое оружие, с двойным лезвием и длинной рукоятью, но он обращался с ним с той же лёгкостью, с какой я махала бы прутиком.

— Господин, — позвала я его.

— Что? — откликнулся он.

— Терезий не может понимать нас, — сказала я. — У него нет переводчика.

— Так, — согласился Грендель. — И что?

— Разве я не преуспела? — поинтересовалась я.

— Ты всё сделала блестяще, — признал кюр.

— Господин доволен? — уточнила я.

— Я доволен, — кивнул он.

— Неужели меня нельзя поблагодарить? — спросила я.

— Ты — свободная женщина? — осведомился он.

— Нет, Господин, — ответила я.

— Ты — рабыня? — задал он следующий вопрос.

— Да, Господин, — признала я.

— Тогда тебя не нужно благодарить, — подытожил кюр.

— Я поняла, — вздохнула я.

— Я не уверен в этом, — сказал Грендель.

— Я не понимаю, — растерялась я.

— Это — доброта, — пояснил он.

— Я не понимаю, — покачала я головой.

— Это — урок, — сказал он. — Это может спасти твою жизнь.

— Господин?

— Рабыня не должна быть озабочена собой, быть своекорыстной или корыстной вообще. Это для свободной женщины. Это свободная женщина думает о себе. Рабыня думает о своём хозяине и надеется, что он будет доволен ею. Рабыня служит самоотверженно, полностью отдаваясь господину. Она принадлежит ему как тарск или сандалия. Она повинуется не ради того, чтобы быть вознаграждённой. Она служит не ради благодарности. Она — рабыня. Для неё, как для его животного, есть только повиновение, без сомнений, без промедлений и без благодарности. Это — то, для чего она нужна.

— Уверена, господин мог бы бросить ей леденец или подарить ей ласку, — сказал я.

— Да, — согласился Грендель, — но не обязан этого делать. Скорее пусть она будет благодарна за любое внимание, которое хозяин может уделить ей.

— Но я хочу служить так, — призналась я, — беспомощно и покорно!

— На Горе, — заверил меня он, — у тебя не будет никакого иного выбора, кроме как служить именно так.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Итак, — сказал Грендель, — ты всё ещё хочешь благодарности?

— Нет, Господин, — ответила я.

— Но, — продолжил он, — возможно, Ты хотела бы узнать, довольны ли тобой?

— О да, Господин! — воскликнула я.

И тогда положил свою огромную лапу мне на голову и легонько взъерошил мои волосы, как кто-то мог бы одобрительно потрепать по голове домашнего слина.

— Я доволен тобой, — сообщил мне он.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила его я.

— Сейчас мы разожжём огонь, — сказал он. — Тебе должно быть очень холодно.

— Спасибо, Господин.

— Но Ты должна понимать, — добавил Грендель, — что я — наполовину кюр. Хозяин-человек мог и не быть с тобой столь же терпимым.

— Я это понимаю, — заверила его я.

— Для чего, как по-твоему они покупают женщин? — спросил он.

— Чтобы иметь их своими рабынями, — ответила я.

— И какими рабынями они должны быть? — уточнил он.

— Превосходными, — улыбнулась я.

— Помни об этом, — посоветовал кюр.

— Да, Господин, — пообещала я.

Глава 46

Расстройство, ярость и гнев бежали по коридорам Пещеры.

Два кюра, которым было поручено казнить узника, Гренделя, исчезли. Позже их тела, брошенные на съедение рыскающим в окрестностях животным, были обнаружены около пепла оставленного костра. Естественно, было выдвинуто предположение, что узник, по-видимому, получивший чью-то поддержку, бежал. Вместе с ним пропали два топора и два комплекта сбруй. Дюжина вооруженных до зубов поисковых групп посланных вслед беглецу, в течение нескольких дней прочёсывали округу. Некоторые из них, меньшие и более мобильные, прошли четверть пути до Акведукской дороги. Но затем задули холодные ветры, принесшие стужу и первый снег, засвистели среди гор метели, заметая перевалы, и поисковые партии поспешили возвратиться обратно. Никаких следов сбежавшего узника или тех, кто ему помогал, обнаружить так и не удалось. Так что в Пещере предпочли думать, что беглецы, плохо вооруженные и не имеющие с собой продовольствия, скорее всего, потерялись, заблудились и погибли где-то посреди Волтая.

Ночью, после освобождения Гренделя, под покровом темноты я подползла к большим дверям и стала ждать там, прижимаясь спиной к стене.

Возможно, если бы не слова Гренделя о том, что моему возвращению в Пещеру поспособствует Терезий, я бы уже в первом ане попыталась проскочить в двери, скорее всего попав в лапы часовых. А так я ждала того момента, который мог бы стать «подходящим» для входа в Пещеру. Думаю именно поэтому я не забежала внутрь, когда приблизительно в двадцати ярдах от меня, в темноте я, скорее почувствовала, чем увидела движение большого, извилистого тела. Таким большим, и двигающимся таким способом, в этой местности мог быть только ларл. Мне вспомнилось, что недалеко отсюда, в длинном, опасном, извивающемся проходе, я видела именно такого зверя, когда лежала на руках Терезия, нёсшего меня к выходу на широкий, скалистый склон. Тот ларл ещё поднял голову и вперил в нас свой удивлённый взгляд. Терезий знал о его присутствии, но практически никак на это не отреагировал. Ларл тоже не стал преследовать нас. Я предположила, что он просо не был голоден. Позже, в ночь моего возвращения в Пещеру, я узнала, что между этими двумя существовали некие отношения, хотя в то время мне был совершенно не понятен их характер. В любом случае, пока я вжималась в стены, боясь даже пошевелиться, зверь проскользнул мимо, двигаясь именно туда, где в нескольких ярдах правее меня находился вход в Пещеру. Он уже был практически напротив двери, когда прозвучал сигнал тревоги, и два кюр, подняв фонари, подбежали к порогу. Мгновением спустя к ним присоединилась другая пара кюров с копьями наперевес. После наступления темноты охрану удваивали. В свете фонарей глаза ларла сверкали как золотые монеты. Кюры начали размахивать своими фонарями. Их большие неуклюжие тени заметались на склоне. Другие часовые потрясали копьями и угрожающе подступали к ларлу, делая вид, что собираются напасть на него, но я отметила, что они не стремились удаляться от порога. Все четверо что-то кричали ларлу по-кюрски. Потом я услышала топот других ног, приближающийся к выходу. В общем шуме я различила даже голоса кейджер. Поскольку всё внимание часовых было отвлечено на ларла, мне удалось незамеченной миновать дверной проём. Оказавшись в Пещере, я немедленно попала в объятия Джейн и Евы. Здесь были и другие кейджеры. Один из кюров, по-видимому, пришедший к дверям по сигналу тревоги, окинул нас пристальным взглядом, но я была неотличима от других. Выглянув наружу, я увидела, как ларл, словно раздосадованный сорвавшейся охотой, уходил в темноту.

— Мы так боялись, — сказала Джейн.

— Ты вся дрожишь, — забеспокоилась Ева. — Ты, наверное, дико замёрзла.

— Что Вы здесь делаете? — со страхом спросила я. — Ведь время закрытия клеток давно миновало.

— Не бери в голову, — отмахнулась Джейн. — Мы уговорили Хлою. Взгляни на наши бёдра.

— Вас зарезервировали на ночь? — уточнила я.

— Выглядит именно так, — улыбнулась Ева.

— На моём бедре, — сообщила Джейн, — написано, что на эту ночь меня зарезервировал Астринакс.

— И на моём — имя Господина Лика, — похвасталась Ева.

— Хлоя! — шёпотом позвала Джейн, и та тут же оказалась рядом с нами.

— Я отмечу твоё бедро, варварка, — объявила Хлоя. — Кого я должна указать, как зарезервировавшего тебя на эту ночь?

— Десмонда из Харфакса, — разумеется, ответила я.

Как я уже упоминала, после мятежа Луция в рутине Пещеры произошли определённые изменения. Самыми заметными для людей были три. Во-первых, значительно сократилось число показов, обычно церемониальных, таинственного контейнера, в котором, как обычно полагали, содержались сокровища, наиболее вероятно алмазы, но который, как понимали некоторые из нас, имел какое-то отношение к персоне самого Агамемнона. Во-вторых, человеческий контингент Пещеры был разоружён, что сильно обеспокоило мужчин. Либо Ты владеешь оружием, либо становишься мишенью для оружия другого. Тираны предпочитают править безоружными. Это — первый явный шаг к закабалению граждан. Веррами править легче, чем ларлами. Конечно, кейджеры не являются целями для оружия. Их удел — плеть. В-третьих, меры безопасности в Пещере были усилены. Охрана больших дверей и патрулирование коридоров было возложено на кюров. Второе и третье из этих изменений и так были достаточно деспотичными, но после побега Гренделя всё только ухудшилось. Передвижения свободных людей и многих кюров теперь стали предметом для расследования и наблюдения, мало чем отличавшегося от присмотра за рабынями. Во многих случаях вёлся учёт, выдавались разрешения, требовалось отмечаться и сообщать о времени. Трудно сказать, были ли эти ограничения разумны и оправданы с точки зрения интеллекта, имевшегося у Агамемнона и его правящего круга, или были плодами его беспочвенных подозрений, которые в конечном итоге, ведут во тьму самоубийственного безумия. Я предполагала, что много имело отношение к памяти о мятеже Луция, который, очевидно, был столь же неожиданным как для Агамемнона и его сторонников, так и для человеческой части контингента Пещеры. Лично я полагала, что Агамемнон, беспомощный и зависимый в своём металлическом логове, оставшись без мобильного, годного для использования тела, уже не знал, кому он мог доверять, и до какой степени. Вот Луцию он доверял, причём настолько, что многие принимали его за главного в Пещере. Кто ещё мог оказаться нелояльным? Кто ещё в глубине сердца мог бы лелеять мысли о предательстве? Кроме того, его планы были, если не нарушены, то серьёзно отсрочены тем, что с его точки зрения, по-видимому, воспринималось как отступничество Гренделя. К тому же, погиб Грендель в Волтае или нет, наверняка известно не было. Я предположила, что ум, столь могущественный и честолюбивый, каким славился Агамемнон, наполненный видениями грандиозных предприятий, разбитый его зависимостью и ограничениями, столкнувшись с переменами, мешающими его проектам, мог скатиться к нелогичности, мог соскользнуть в безумие.

В любом случае казалось ясным, что небольшой группе решительных мужчин, сколоченной Десмондом из Харфакса, грозила серьёзная опасность. Любой из мужчин, присутствовавших в той комнате во время собрания, теперь сольно рисковал. К тому же, как в сложившихся обстоятельствах можно было продолжать свою деятельность, встречаться и строить планы? Как можно было связаться с другими? Не исключено, что даже столь невинная вещица, как колода карт могла стать поводом для подозрений и расследования. Как можно было бы принять кого-то в свои ряды? Да и кто при таких условиях согласится присоединиться к столь рискованному предприятию? Даже двое беседующих мужчин теперь привлекали внимание. От троих могли потребовать объяснений. Были заперты все незанятые комнаты. Все перемещения записывались с указанием времени. Как при таких условиях можно было бы собрать и сохранить одежду и продукты? Как в сложившейся ситуации можно было организовать побег? Но Паузаний успел отбыть за несколько дней до этого. А Гор должен быть предупреждён. Время снегопадов приближалось неотвратимо. Ещё немного и зима закрыла бы проходы, тропы и перевалы Волтая.

В течение дня мы, кейджеры, работали, а на ночь нас запирали в клетках. На наших бёдрах больше никто не мог оставить отметку. Даже я чувствовала себя не в своей тарелке, хотя мои рабские огни ещё не начали бушевать, как это было у нескольких из моих сестёр по цепи. Однако на основе моих собственных ощущений, я могла начать подозревать то, что сделали с ними мужчины. Некоторые по ночам начинали стонать и царапать пол в своих клетках. В доме Теналиона я узнала, что в течение четырёх или пяти дней перед продажей рабыне, как правило, отказывали в сексе, чтобы она предстала перед покупателями в наиболее переполненном потребностями состоянии. Я слышала, что некоторые продаваемые кейджеры корчились прямо на сцене торгов, умоляя их купить. Других приходилось приковывать цепью к кольцу, чтобы они не спрыгнули со сцены во время аукциона, чтобы броситься на живот перед тем или иным товарищем и, прижимаясь губами к его сандалиям или ботинкам, предлагать себя в качестве покупки. Иная девушка могла бы симулировать гордость, отчуждённость или фригидность, но аукционист, позволив ей какое-то время поддерживать этот обман, берёт её в свои руки, и вскоре после этого она, поначалу, может быть, даже протестуя, в конечном итоге начинает корчиться и вскрикивать, показывая, и себе, и покупателям, себя той, кто она есть на самом деле, то есть женщиной. А потом, лёжа в ногах аукциониста, она слушает предложения цены на себя. Теперь она понимает, что она не та женщина, которой она сама себя считала до сего момента. Теперь она понимает, что она — принадлежит к тому виду женщин, чьё место у рабского кольца.

Мужчины, конечно, негодовали из-за такого ограничения. В меня не было никаких сомнений, что со временем многие из них будут напряжены настолько, что станут попросту опасными. Гореанские мужчины склонны быть сильными, энергичными, честолюбивыми, нетерпеливыми, агрессивными и сексуально озабоченными. Часто единственным, что стояло между гореанской свободной женщиной и цепью, была честь и ничего больше. Конечно, потребности таких мужчин, зачастую игнорируемые, и возможно даже не понимаемые гореанскими свободными женщинами, по крайней мере, в том, что касается их интенсивности, легко успокаивались присутствием в их среде кейджер, доступных на рынках, рабских домах, тавернах и тому подобных заведениях. Мужчина, сексуальные потребности которого полностью удовлетворены, склонен быть довольным, а тот, кто доволен, обычно счастлив, а у того, кто счастлив, обычно не возникает потребности разрушить общество, в котором он живёт, причинять другим боль или охотиться на своих товарищей. Лично я не сомневаюсь, что присутствие кейджер в гореанском обществе во многом объясняется не только его естественностью, поскольку мужчины желают рабынь, а рабыни жаждут хозяев, но также и его общей гармонией, безопасностью и стабильностью.

Также, у меня немного сомнений, что кейджеры, наряду с живописными зданиями и высокими мостами, просторными парками и широкими бульварами, придают Гору особый шарм. Полюбуйтесь на неё, прекрасную, полураздетую и изящную, несущую покупки из магазина, спешащую в дом её владельца! Она сияет. Она принадлежит. Надо ли удивляться тому, что многие города, гордятся не только силой своих тягловых тарларионов и выносливостью верховых, стремительностью кайил, упорством и мастерством охотничьих слинов, но считают поводом для гордости красоту своих рабынь. Когда в городе находятся иностранные послы, рабовладельцев особенно поощряют выставлять напоказ своих рабынь. А когда прибывает посольство из вражеского города, банкеты, даваемые по этому поводу, почти всегда обслуживаются обнажёнными рабынями. Например, если представители Трева посетят Ар, на банкете организованном ими, блюда почти наверняка будут подавать раздетые женщины, когда-то бывшие гражданками Ара, теперь носящими ошейники мужчина Трева. Такая любезность, само собой, будет возвращена, если послы из Ара решат посетить Трев, где свободных мужчин Трева будут обслуживать бывшие свободные женщины их же города, а ныне рабыни граждан Ара. Это не столь уж оскорбительно, как об этом можно было бы подумать, поскольку гореанские мужчины в массе своей считают, что женщины — это женщины, а рабыни — это рабыни. Какое это имеет значение, в каком городе женщина носит свой ошейник? Она — рабыня, и этим всё сказано.

Меня, как представительницу иного мира, сильно отличающегося от вашего, более серого и мрачного, более густонаселённого и загрязнённого мира, мира толпы и гомогенизированного человечества, мира, в котором превосходство, если о нём подозреваешь, следует скрывать, мира хитрости и жадности, зависти и двуличности, ненависти и фанатизма, мира чуждого чести, мира без Домашних Камней, очень впечатлило то, что гореане гордятся личностью и достижениями. Здесь ценят человеческие достоинства, при условии, что они честно заработаны и ими правильно распоряжаются. Гореане опасаются Царствующих Жрецов, но в целом оставляют их их устройствам в Сардаре. Пусть боги живут своей жизнью, а люди своей.

Я была уверена, что кюры не понимали возможных последствий, которые мог вызвать отказ гореанским мужчинам в доступе к кейджерам, мужчин, приученных почти от самой церемонии принятия гражданства, когда им позволяют подержать и поцеловать Домашний Камень, к наличию таких удобств, недорогих и доступных.

Однажды, поздно ночью, четверо мужчин, подсвечивая себе путь фонарём, ворвались в помещение рабынь. Они трясли клетки, пытались взломать замки, растягивали прутья, но, не имея инструментов, так и не смогли добраться до их содержимого. Некоторые из девушек тянули руки сквозь прутья или прижимали лица к решёткам, покрывали поцелуями руки мужчин, растягивающих прутья, но даже сила их поцелуев не помогла тем справиться с неподатливой сталью. Я же, когда мужчины просунули руки внутрь моей клетки, отпрянула к дальней стене и сжалась в комок, стараясь сделаться как можно меньше. У меня даже синяки остались на лодыжке и запястье, в тех местах, где их схватили, и ссадина на левой щеке, когда меня за волосы подтянули и прижали к решётке. Но потом в помещение ворвались кюры, и мужчины сбежали. Правда, двоих всё же схватили и подвергли наказанию кнутом, ужасной змеёй. К счастью, никто не умер.

— Кейджеры, — позвала Нора, — подойдите ко мне.

Мы поспешили подбежать к ней и встали на колени. Она только что вернулась в помещение рабынь.

— Дела снаружи идут всё хуже, — начала девушка. — Боюсь, что теперь мы в безопасности, если здесь вообще можно говорить о какой-то безопасности, только пока заперты в наших клетках. Между людьми и зверями возникла серьёзная напряжённость. Никого пока не убили, но это только потому, что у мужчин нет оружия. Они в открытую оскорбляют кюров. К счастью, звери в большинстве случаев, если что и понимают, то это раздражение людей и их недовольство. Иначе много голов уже было бы оторвано от плеч. Тем не менее, некоторые из мужчин уже поплатились сломанными руками и ногами, а кого-то толкнули так, что он разбился об стену. Люди ропщут. Боюсь, что животные не понимают, что происходит на самом деле. Им невдомёк, что мужчины оголодали, но речь идёт не о еде, а о рабынях. Они морят мужчин сексуальным голодом, да и рабынь тоже. Это наказание исходит от высокопоставленных кюров, носящих золотые цепи. Кстати, ограничения и запреты затрагивают и самих зверей. Всё началось кюра золотой цепи Луция, а теперь ещё и сбежал узник, которого должны были казнить, и вне Пещеры нашли тела двух убитых кюров. Естественно, возникло подозрение, что имел место сговор. Был ли побег организован? Остались ли в Пещере предатели? Кажется, что страдать должны все. Эла! Большую часть того, о чём я говорила, вы и так знаете. Но теперь я расскажу вам ещё более ужасные новости.

— Госпожа? — окликнула Хлоя Нору, которая, казалось, не решалась продолжить.

Она опасливо озиралась вокруг себя, словно боясь, что стены могут подслушать, и рассказать о том, что они услышали.

— Пожалуйста, Госпожа, — попросила Джейн.

— Говорят, — наконец, собралась с духом Нора, — что люди в Пещере организовали заговор, чтобы мешать планам наших мохнатых хозяев.

Внезапно меня охватил страх.

— О его существовании высокопоставленные кюры подозревали давно, — продолжила она. — Говорят, они даже рассматривали возможность казни нескольких случайно выбранных мужчин.

— Могу ли я говорить, Госпожа? — поинтересовалась я.

— Вы все, когда мы одни, — ответила Нора, — имеете разрешение на это.

Мне вспомнилось, что Нора не была столь щедра прежде, до того, как оказалась у рабского кольца Клеомена. Попав в цепи, многие женщины становятся мягче и лучше. Трудно быть искусственной на цепи мужчины.

— Что изменилось теперь? — спросила я. — Почему Вы говорите, что такой заговор существует?

— Нашёлся информатор, — сообщила она.

У многих из нас перехватило дыхание.

— Похоже, давление стало невыносимым, — продолжила Нора. — Слежка всё плотнее. Ничто не могло бы избежать бдительного ока, известным становилось малейшее движение, каждый шаг, вдох или слово. Никто не знает, сколько уже было известно золотым цепям. Возможно, сети были поставлены уже давно. Возможно, петля неуклонно затягивалась. Должно быть, кому-то показалось это только вопрос времени, и возможно, времени очень недолгого, прежде чем заговор будет раскрыт, а его участники известны. Кому-то должна была прийти в голову мысль о том, чтобы спасти себя за счёт других.

— И кто же этот информатор? — полюбопытствовала Джейн.

— Десмонд, — ответила Нора. — Десмонд из Харфакса.

— Нет! — вырвался у меня отчаянный крик.

— Кажется, это так, — вздохнула Нора.

— Это не может быть! — воскликнула я.

— Именно его имя называют все, — развела руками Нора.

В памяти у меня до сих пор звучали его слова, что он когда-то сказал мне: «Я знаю только способ, как, по крайней мере, один может выжить». «Как?» — спросила я. «Предав остальных», — мрачно усмехнулся Десмонд из Харфакса.

Глава 47

Несмотря на то, что был день, охрана на входе в Пещеру была удвоена. Фактически, пещера была запечатана.

Вчера было объявлено, что заговорщикам дано двадцать анов на то, чтобы сдаться самим, до того, как их имена будут переданы высоким кюрам Десмондом их Харфакса, который, благородно выступил вперёд, чтобы добровольно исполнить свой долг перед начальством.

Очевидно, он заключил соглашение, заключавшееся в том, что он сообщает имена заговорщиков только лично Агамемнону, таким образом, получая гарантии того, что всё будет сделано полностью, должным образом, без какого-либо недопонимания или ошибки. Также, естественно, все предполагали, что благодарный Агамемнон лично признает его, Десмонда из Харфакса своим осведомителем, за что и наградит надлежащим образом.

Двадцать выделенных анов, к этому моменту уже прошли без каких-либо инцидентов. Ожидаемо, никто вперёд не вышел, никто золотым цепям не сдался.

— Свободный человек! — крикнула Нора, и все кейджеры в помещении немедленно приняли первое положение почтения. Я даже не успела заметить, кто именно вошёл.

— Аллисон, — раздался женский голос, хорошо знакомый мне, но не слышанный в течение многих недель.

— Госпожа, — прошептала, поднимая голову и видя перед собой Леди Бину.

Было очевидно, что она по-прежнему оставалась свободной, хотя и не была подобающим образом одета. То, что она теперь носила, отличалось не только от Ара, но даже и от её повседневной одежды, времён нашего путешествия. Одежда, я подозревала, состояла из одного единственного слоя. Это было коричневое платье, испачканное и с обтрёпанной кромкой. Это больше походило на предмет одежды Крестьянки, в котором она могла бы работать в поле. Обычно Леди Бина скрупулезно относилась к тому, во что одевалась. Это платье наполовину открывало её икры. Из того же материала она соорудила что-то похожее на капюшон и вуаль. Последняя свободно свисала перед нижней половиной её лица, скорее как символ вуали, чем что-либо ещё. Леди Бина всегда весьма вольно подходила к правилам ношения вуали, я предполагала, что скорее вследствие своего непомерного тщеславия, чем неприятия некоторых из культурных тонкостей, ожидаемых от гореанской свободной женщины. В очередной раз я осознала, насколько изящной и красивой она была. Я ещё подумала, что она могла бы подвергнуться серьёзной опасности, особенно теперь, если решилась в одиночку пройти по коридорам Пещеры. Впрочем, она была не одна. Позади неё возвышалась массивная фигура кюра. Я с первого взгляда поняла, что Леди Бина была пленницей, хотя этого следовало ожидать.

— Ты должна идти со мной, Аллисон, — сообщила мне она. — Мы должны засвидетельствовать заявление Десмонда из Харфакса.

— Я не хочу этого делать, — прошептала я.

— Мне жаль, — сказала женщина.

— Почему мы должны сделать это? — спросила я.

— Они хотят, чтобы свидетели были не из числа свободных мужчин, — объяснила Леди Бина. — Любой из них может оказаться вовлечённым в заговор. Полагаю, что нас выбрали, потому что он когда-то работал на меня и Гренделя, и Ты была под его опекой.

Затем Леди Бина повернулась к другим кейджерам, присутствовавшим в комнате и сказала:

— Вы можете подняться.

Зверь, сопровождавший её, повернулся к двери.

— Мы должны выйти наружу, Аллисон, — сообщила она. — Десмонда из Харфакса вскоре должны провести в зал аудиенций Агамемнона. Мы должны следовать за ним.

На выходе из комнаты кюр пропустил Леди Бину вперёд, а я последовала за нею, немного позади и слева, как приличествует рабыне. Она была свободна, и я следовала на ней.

Покинув помещение рабынь, кюр остановился. Остановились и мы. В ожидании чего-то я опустилась на колени, а Леди Бина осталась стоять. В коридоре были несколько мужчин, главным образом стоявших вдоль стен. Присутствовали здесь и несколько кюров.

Я видела, какими глазами мужчины смотрели на Леди Бину. Пожалуй, ей лучше было бы быть одетой в полный комплект одежд сокрытия. Многие из мужчин, насколько я знаю, никогда её прежде не видели. Уверена, что многие просто не знали, как к ней относиться. Разве на её шее не должно быть ошейника? А может и был, просто спрятанный под импровизированной вуалью, которую она соорудила. Но она была не в камиске. Могла ли она быть свободной? Казалось бы, да, судя по сравнительной закрытости её предмета одежды, но при этом, её платье не выглядело достойным свободной женщины, к тому же было довольно очевидно, что ткань была тонкой, да и слой был один единственный.

Кроме того, она была красива, причём не просто красива, а рабски красива. Когда мужчины видят такую красоту, то для них естественно думать о ней с точки зрения цепей и торгов.

Я держала голову низко опущенной, а колени плотно сжатыми. Но даже в этом случае, я не сомневалась, что будучи в ошейнике и камиске, и несмотря на близость Леди Бины, я не избежала своей доли внимания.

Взгляды, которые мужчины, стоявшие рядом, бросали вдоль коридора, в ту сторону, откуда должен был появиться Десмонд из Харфакса, нельзя было назвать дружелюбными, и это меня крайне беспокоило. Это слишком походило на строй экзекуции. Причём среди собравшихся не было почти никого из тех, кто присутствовал на том опасном собрании, созванном так давно самим же Десмондом их Харфакса, и на котором мне тоже довелось побывать. Я была уверена, что они не входили в партию Господина Десмонда. И всё же я ощущала их враждебность. Гореане не их тех, кто снисходительно смотрит на предательство. Даже если они не имели никакого отношения к организации Господина Десмонда, большинство могло сочувствовать любой группе мужчин, которые перед лицом кюров осмелились объединиться в тайную лигу. Безусловно, среди людей, да и среди некоторых из кюров, как я смогла определить, хватало тех, кто был недоволен новыми порядками в Пещере.

Правда, среди собравшихся я всё же увидела двоих, из тех, кто присутствовал на том собрании. Это были Трачин и Акезин.

Мне было трудно поверить, что Десмонд из Харфакса мог предать своих товарищей. Мне показалось, что он сам подозревал, что кто-то мог так поступить. Возможно, предположила я, он мог счесть, что это стало неизбежно, а потому решил, что если в живых может остаться только один, так почему бы этим одним не быть ему? Можно ли винить его при таких обстоятельствах? Разве разумный агент не постарался бы воспользоваться ситуацией прежде, чем это сделает другой? Так не лучше ли похвалить его за инициативу и проницательность? И всё же, как я себя не уговаривала, я отнеслась к его решению крайне отрицательно. Похоже, Господин Десмонд оказался не таким, каким я думала, что знала его. Теперь я видела, что и на нём есть пятна. Когда-то я боялась, что была не достойна быть рабыней столь прекрасного господина. Теперь я даже не хотела принадлежать ему. Разве он не повёл себя как мужчина не Гора, чего я от него ожидал, а как землянин, хитрый, своекорыстный и лишённый чести? Не был ли он больше землянином, чем гореанином?

Я подняла голову, поскольку услышала ропот волнения, пробежавший по коридору. Чуть наклонившись вперёд, я увидела идущего по коридору Десмонда из Харфакса, сопровождаемого двумя кюрами, которые иногда угрожающе скалили клыки и рычали на мужчин, пытавшихся приблизиться к их подопечному. Десмонд улыбался, что, казалось, ещё больше возмущало мужчин. Он словно не замечал хмурых взглядов, стиснутых кулаков, и при этом не считал нужным отвечать на оскорбления, которые шипели люди, когда он проходил мимо них.

Когда он добрался до нас, он на мгновение задержался, чтобы поприветствовать Леди Бину, которая, насколько я поняла, не сделала даже намёка на то, чтобы ответить на его внимание. Я опустила голову, потому что не хотела его видеть. Я чувствовала, как мир вокруг меня рушится. Чему теперь можно было верить? Что теперь могло остаться на его месте?

— Предатель! — услышала я и, повернув голову, успела увидеть, как от стены отделилась фигура Акезина, метнувшегося к Десмонду из Харфакса.

Руки Акезина сомкнулись на его горле. Через мгновение, они оба покатились по полу.

— Остановись, дурак! — сдавленно прохрипел Десмонд из Харфакса. — Пусть я буду один! Ты всё испортишь!

Не думаю, что его хрипение было распознано переводчиками. Тут в дело вступил Трачин, оторвавший Акезина от Десмонда Харфакса.

— Беги, — прошептал Десмонд Акезину. — Смешайся с остальными!

Акезин метнулся в сторону, уклонился от захвата ближайшего к нему кюра и убежал по коридору. Один из кюров, охранявших Десмонда попытался было его преследовать, но завяз в толпе мужчин, как будто бы приготовившихся следовать за Десмондом и его конвоирами. Кюр попробовал их расталкивать со своего пути, но вскоре вынужден был остановиться. Он дико озирался и с шумом втягивал воздух. Наконец, он вернулся на свой пост рядом с Десмондом из Харфакса.

Тот кюр, который оставался с Десмондом, включил свой переводчик и мы услышали бесстрастный голос:

— В Зал Аудиенций Агамемнона, Теократа Мира, Одиннадцатого Лица Неназванного.

Десмонд из Харфакса неторопливо отряхнулся и одёрнул свою тунику, запылённую и порванную в одном месте, а затем продолжил свой путь, сопровождаемый двумя охранниками.

Он больше не выглядел настолько же беззаботным и весёлым.

Если бы руки Акезина оказались чуть быстрее и сильнее, разве он не был бы мёртв уже более ена?

Кюр, сопровождавший Леди Бину, указал, что мы должны следовать за двумя конвоирами и Десмондом из Харфакса, что мы и сделали. На Господина Десмонда больше никто не нападал, вплоть до самой двери, большой, предназначенной для прохода кюров, за которой находился зал аудиенций.

Всё время, пока мы шли сюда, я тряслась от страха, но не как прежде, за тех, кого злодей мог предать, а за другого, за того, кто задумал убить Агамемнона, который, как говорят, был Теократом Мира и Одиннадцатым Лицом Неназванного.

Звук, услышанный мною во время драки с Акезином был чуть слышным, но безошибочным. Под разорванной туникой, я мельком увидел серость стали, торопливо прикрытую рукой.

Десмонд Харфакса шёл в Зал Аудиенций вооружённым.

Глава 48

Десмонд из Харфакса, когда его подвели к постаменту, казалось был в смятении, увидев стоявшие там три стола, на которых лежали три совершенно одинаковых контейнера.

Тимарх и Лисимах стояли около того, который стоял в центре.

— Тал, благородный Десмонд, — послышался голос из центрального контейнера.

— Тал, благородный Десмонд, — пришло из контейнера слева.

— Тал, благородный Десмонд, — эхом повторил голос из правого.

Тут я должна уточнить, что следует понимать, что слова приписанные Агамемнону, могли бы приходить, и фактически приходили в разной очерёдности, то первым был один, то другой из этих трёх контейнеров. Иногда казалось, что первым начинал говорить левый контейнер, иногда тот, который в центре, иногда — правый.

Казалось обоснованно очевидным, что мог быть только один Агамемнон, и только одно жилье для этого опасного и могущественного ума, но было совершенно не ясно, в котором из контейнером, если таковой тут вообще присутствовал, прятался этот ум.

Можно было бы предположить, что он находился в центральном контейнере, не столько из-за его местоположения, сколько основываясь на факте того, что Тимарх и Лисимах стояли именно около него. Безусловно, с большой долей вероятности их расположение могло бы служить для того, чтобы отвлечь внимание от другого контейнера, фактического жилья Агамемнона, но, если так, то каким оно могло бы быть? А что если предположить, что могла иметь место и более тонкая уловка? Если «А» кажется наиболее вероятным, то не может ли быть так, что он просто отвлекает внимание от «B» или «C», один из которых крайне важен, но ведь с тем же успехом может оказаться так, что «B» или «C» выглядят не важными, чтобы отвести глаза от «A», который, в конечном итоге может быть решающим контейнером, и так далее. Сколько могло быть тонких неопределенностей, прячущихся одна позади другой, в этой каиссе выбора?

— Тал, Благородный Агамемнон, Теократ Мира, Одиннадцатое Лицо Неназванного, — ответил на приветствие Десмонд из Харфакса.

— Насколько мы понимаем, — заговорил Агамемнон, — Ты обнаружил и решил раскрыть самый отвратительный заговор, направленный против нашего величества, угрожающей нашей личности и недружественный к благосостоянию миров.

— Всё верно, — подтвердил Десмонд из Харфакса.

— Наша склонность к милосердию известна во множестве миров, — заявил Агамемнон. — Разве мы не давали всем заговорщикам двадцать анов, в течение которых они могли бы сдаться?

— Ваше предложение было, вне всякого сомнения, великодушным, Лорд Агамемнон, — согласился Десмонд из Харфакса.

— К сожалению, — продолжил Агамемнон, — никто не воспользовался нашим добрым предложением.

— Кажется так, — кивнул Десмонд из Харфакса.

— Таким образом, они продемонстрировали свою вина, подлость их путей и глубину их падения.

— Верно, — поддержал его Десмонд.

— Следовательно, то, что они заняли место вне рамок моего милосердия — это их собственная ошибка.

— Как бы ни трагично было это признавать, — поддакнул Десмонд из Харфакса.

— Печально, — согласился Агамемнон.

— Но что мы можем с этим поделать? — развёл руками Десмонд их Харфакса.

— Верно, — сказал Агамемнон. — Ну а теперь, назови мне ясно и без исключения, имена всех предателей, будь то людей, будь то кюров.

Некоторые из кюров, присутствовавших в помещении встревожено зашевелились. Похоже, им даже в голову не приходило, что могли быть перечислены и кюры. Общеизвестно, что у выносящего такие обвинения, всегда присутствует некоторое искушение, слегка увеличить список обвиняемых, например, включить в него личных врагов, людей которых не одобряешь, людей, которые имеют определённое положение, людей, с которыми хотелось бы свести счёты и так далее.

— Но сначала, великий лорд, — сказал Десмонд из Харфакса, — могу ли я приблизиться к вам немного поближе?

— Нет, — ответил Агамемнон.

— Я хотел бы кое-что сказать вам более приватно, — попытался настаивать Десмонд.

— Оставайся там, где стоишь, — отрезал Агамемнон.

Тела Тимарха и Лисимаха заметно напрягались.

— Конечно — конечно, — пошёл на попятный мужчина. — Просто я подумал, что мы могли бы поговорить кое о чём более конфиденциально.

— О чём же? — поинтересовался Агамемнон.

— Совершенно очевидно, конечно, — сказал Десмонд из Харфакса, — что я поднял и довёл до вашего сведения вопрос вопиющего предательства, желая только лишь извести измену и защитить персону и планы вашей светлости.

— Конечно, — отозвался Агамемнон.

— Это моя обязанность и привилегия, — продолжил Десмонд.

— Согласен, — поддержал его Агамемнон.

— Но, в то же время, — продолжил Десмонд из Харфакса, — не могу ли я ожидать увидеть некий символ благодарности от вашей светлости, совсем незначительный, независимо от того насколько незаслуженным он мог бы быть?

— Великодушие Теократа Мира, Одиннадцатого Лица Неназванного известно, — заявил Агамемнон, — и на него можно рассчитывать.

— Что насчёт тысячи золотых тарнов двойного веса, — предложил Десмонд из Харфакса, — это была бы соответствующая награда?

— А что насчёт твоей жизни? — осведомился Агамемнон.

— А что насчёт твоей? — крикнул Десмонд, прыгая на постамент, сталкивая центральный контейнер на пол и втыкая в него нож.

Он успел ударить ещё дважды, прежде чем Тимарх схватил его, поднял и отшвырнул, вместе с ножом, зажатым в руке, на дюжину футов от постамента. Рухнувший на пол Десмонд немедленно был разоружен и схвачен кюрами. Контейнер, на который он напал, лежал на боку, открытый и пустой, если не считать нескольких проводов и того, что, выглядело как маленькие коробочки и маленький круглый предмет.

Десмонд из Харфакса ошибся с выбором. Он бросил кости и проиграл.

— Не убивать его! — послышалась команда из одного из двух остающихся контейнеров, того, что стоял слева.

Я страшно испугалась за Господина Десмонда. Его держали так, что казалось, оторвут руки от тела. Кюр в ярости вполне способен на такое.

— Лучше пусть он испытает всё, что только можно с ним сделать, — сказал голос из правого контейнера. — Мы можем обеспечить ему множество возможностей и гарантировать, что он переживёт их все.

— Вероятно, ему потребуется год, чтобы умереть, — предположил контейнер слева.

— Превосходно, — пришёл ответ из того, что справа.

Каким храбрым и глупым оказался Десмонд из Харфакса! Неужели он думал, что от столь могущественного противника, которого так тщательно охраняют, можно было бы так легко избавиться? Я подумала, что тот, о ком он говорил как о своём руководителе, которым, как выяснилось, оказался Грендель, ни словом не обмолвился о возможности убийства Агамемнона. Относительно этого вопроса он был нем как рыба. Я подозревала, что это молчание озадачивало, и даже бесило Десмонда из Харфакса. Ему казалось, что ликвидация Агамемнона могла стать сокрушительным ударом в самое основание заговора. Однако если это действительно было так, то нанесение такого удара было задачей нетривиальной.

И вот теперь Десмонд из Харфакса бесполезно боролся во власти двух кюров.

Поначалу у меня возникли сомнения относительно того, что хотя бы один из трёх контейнеров содержал личность Агамемнон. Но при дальнейшем рассмотрении, я пришла к выводу, что, скорее всего, содержал. Я не думала, что, учитывая напряжённость в Пещере, неудавшийся мятеж Луция, которому Агамемнон, по-видимому, доверял, или, по крайней мере, доверял больше, чем кому-либо другому, возможное наличие нелояльных к нему кюров, возможно, даже неких затаившихся последователей Луция, что он осмелится отпускать от себя Тимарха и Лисимаха.

Из этой встречи в зале аудиенций Агамемнона не делали никакой тайны. В действительности, о ней даже было объявлено заранее. Одной из целей этого было поселить страх в сердцах недовольных. Можно также вспомнить, что Луций, лидер мятежа и некоторые его последователи, всё ещё скрывались где-то в лабиринтах Пещеры. Причиной этого было не столько протяжённость Пещеры и обилие её проходов, основная масса которых была естественного происхождения, и оставалась по большей части неисследованной, сколько наличие множества построенных неофициальных или секретных проходов. О них знали немногие, лишь высокопоставленные кюры, вроде Луция. С тем примитивным оружием, которое имелось в Пещере, было бы чрезвычайно опасно преследовать мятежников в таких местах. Кроме того, некоторые проходы были намеренно забаррикадированы. По-видимому, замысел Агамемнона и его сторонников, состоял в том, чтобы та горстка оставшихся диссидентов, скрывавшихся в таких проходах, погибла от жажды и голода. Ну а если бы они решились появиться в больших коридорах, то их ждал бы холодный приём. Правда, как позднее выяснилось, Луций и его соратники устроили в некоторых из этих проходов резервуары с водой и склады продовольствия, на случай, если отступление станет неизбежным. Карты секретных проходов Луций прихватил с собой, так что сторонникам Агамемнона было мало что известно об их характере или местонахождении.

Но что наиболее важно для моего рассказа, это то, что посредством одного из этих секретных проходов, наряду с множеством других важных помещений Пещере, можно было бы получить доступ и в зал аудиенций Агамемнона.

— Уведите его в тюремный блок и посадите в клетку, — донёсся голос из левого контейнера.

— Нет! — крикнул кто-то из кюров. — Убить его сейчас! Нечего рассусоливать! Покончить с ним немедленно!

— Он — человек, — сказал другой кюр. — Другие люди могут примкнуть к нему.

— Люди опасны! — поддержал его третий.

— Им нельзя доверять! — заявил четвёртый.

— Очень хорошо, — послышалось из правого контейнера, — убейте его сейчас.

— Нет! — воскликнула я, и тут же удар кюрской лапы сбил меня с коленей, и я прокатилась несколько футов по полу.

— Лучше перебить всех людей, — предложил один из кюров.

— Мы легко сможем нанять других, — сказал второй кюр.

— Сотни их наперегонки побегут служить нам, — заявил третий.

— Достаточно только дать им почуять запах золота, — усмехнулся четвёртый.

— Можешь сказать своё последнее слово, Десмонд из Харфакса, — объявил контейнер слева.

— С удовольствием, — крикнул Десмонд. — Долой тирана! Долой Агамемнона!

Одни из кюров, стоявших около Господина Десмонда поднял массивную лапу, одним ударом которой можно было сломать мужчине шею или спину.

— Я буду говорить! — раздался голос, женский голос.

У многих кюров в зале имелись переводчики, и когда те обернулись, я услышала:

— Она свободна.

— Благородные кюры! — выкрикнула Леди Бина. — Отвергните Агамемнона! Как он может быть кюром? У него нет тела! Я знаю его мир! Этот мир его изгнал! Он не кюр! Он — только мозг, который когда-то обитал в теле кюра! Теперь он — искусственная вещь, мозг, опутанный сотнями проводов, артефакт вашей науки. Как можно слушать такой объект! Как можно служить столь чудовищному прибору!

— Убейте её! — приказал голос из правого контейнера.

То, что произошло в следующее мгновение, осознали не сразу. Потайная дверь в задней стене зала открылась и примерно полтора десятка вооруженных кюров во главе с Луцием ворвались в помещение. Они имели при себе топоры, а двое держали наперевес тяжёлые многозарядные арбалеты того вида, который я впервые увидела в тюремном блоке.

— Умри, Агамемнон! — прорычал Луций по-кюрски, и его крик был повторен по-гореански более чем дюжиной активированных переводчиков.

Зал погрузился в какофонию звуков. Это была дикая смесь рыка кюров, их речи и гореанских слов, издаваемых переводчиками.

Поскольку приходить в зал аудиенций с оружием было запрещено, только вновь прибывшие, Луций и его товарищи были вооружены. Двое кюров бросились к входной двери, но арбалетные болты остановили их на полпути. Один умер на месте, царапая когтями пол. Я предположила, что шум в зале аудиенций должны были услышать в коридоре снаружи. С другой стороны кюры в соседних коридорах тоже не имели оружия. Вооруженные кюры главным образом патрулировали дальние коридоры, считавшиеся наиболее вероятным местом появления Луция и его последователей. Пожалуй, ближайшими вооруженными кюрами были те, что дежурили у входа в Пещеру, и их, несомненно, должны были позвать в первую очередь. Другие наверняка поторопились обеспечить себя оружием. По-видимому, при сложившихся обстоятельствах, охрана арсенала им бы не отказала. Это означало, что, каковы бы ни были планы Луция и его товарищей, мешкать с их исполнением им не следовало. Вполне вероятно, что они надеялись этим наскоком избавиться быстро от Агамемнона, а затем представить себя смущённому, лишённому вождя сообществу, смелыми, патриотично настроенными освободителями. В любом случае несколько кюров поспешили встать между вновь прибывшими и постаментом. Рычанием безоружные кюры дали понять мятежникам, что они готовы им противостоять. Их собственные тела стали щитом Агамемнона. Среднестатистический кюр фанатично предан своему лорду, но ровно до тех пор, пока не сочтёт, что его лорд подвёл его, тогда связь преданности расценивается расторгнутой. Это поведение, если можно так выразиться, преданность своему вождю, несомненно, стала результатом естественного отбора за тысячелетия кюрских войн, начавшихся задолго до изобретения и развития сложного вооружения, которое, насколько я понимаю, имеется в стальных мирах. Зрелище этих кюров, безоружных, но решительно вставших живым щитом между оружием врага и своим лидером, дало мне гораздо большее понимание того, чем мог быть, и часто был кюр. Раздалось вибрирующее пение спущенных тетив арбалетов. Несколько кюров из живого щита упали. Некоторые из вновь прибывших бросились на защитников с топорами. В разные стороны полетели конечности, головы и брызги крови, но лояльные Агамемнону кюры, на стороне которых было численное преимущество, встретили противника строем, пытаясь отобрать у них топоры. Завязалась ужасная драка за оружие. Один из кюров упал, заливая пол струёй крови из перекушенного горла. Я даже не могла сказать, был ли убитый из сторонников Луция или из защитников Агамемнона. У дальней от меня стены комнаты, ближе к двери, через которую вошли мятежники, кюр брался с кюром. Стоя на четвереньках, я дико озиралась вокруг. Леди Бина мне на глаза не попалась, зато я увидела, что Десмонд из Харфакса был свободен, а обезглавленное тело одного из его конвоиров лежало около него. Господин Десмонд тоже стоял на четвереньках и тоже озирался. Потом он пополз среди сцепившихся в борьбе тел. Думаю, он искал свой нож. На него не обращали внимания, кюрам было просто не до него. Тетивы арбалетов звенели снова и снова. Затем один из арбалетов был вырван из рук вновь прибывшего, но оружие уже было разряжено, а болты рассыпались по полу. Тогда кто-то схватил болт и метнул его как маленький дротик. Один из кюров упал. Я снова не смогла понять, кто из них какой из воюющих сторон придерживался. Дверь в зал аудиенций распахнулась, открытая снаружи, и в помещение ввалились четверо вооруженных кюров, охрана входа в Пещеру. Должно быть, они были на мгновение смущены увиденным. Скорее всего, их ждали. Один из арбалетчиков, державшийся у стены позади своих товарищей выпустил одну за другой три стрелы. Четвёртый часовой пал от топора, поджидавшего за дверью кюра, ударившего в открытую спину и перерубившего хребет. Я предположила, что большие двери теперь остались без охраны. Больше ни один кюр не вошёл внутрь зала. Я не знала, было ли роздано оружие или нет. Зато мне было известно, что в Пещере уже давно росло недовольство. Не вошёл и никто из людей. Нетрудно догадаться, что наёмники, даже если бы у их не лишили оружия, и если бы они знали об этой небольшой войне, сочли бы это не их делом. Это был вопрос, который работодатели должны были решать между собой. Выход был частично заблокирован телами убитых, но перед этой кровавой баррикадой, всё же встали двое кюров из партии Луция с топорами наперевес. Вскоре бой превратился в бойню. Пол комнаты устилали тела, некоторые ещё живые, и части тел. В конечном итоге оружие одержало верх над числом. Постамент больше некому было защищать. В стороне, слева от постамента лежали Тимарх и Лисимах. Тимарх не мог подняться даже на четвереньки, оглушённый рукоятью топора, а Лисимах лежал у стены истекая кровью. Луций приказал не убивать их. Причина этого вскоре стала ясна. Он посчитал, что в отсутствии Агамемнона, они больше не опасны.

Все болты были израсходованы.

— Заприте дверь, — приказал Луций.

Это сделали кюры, стоявшие на страже у баррикады из мёртвых тел. Они сразу же подошли и встали перед постаментом рядом с Луцием, вместе с двумя другими из его соратников. Теперь только у этих пятерых были топоры. Собственно из всех, кто пришёл вместе с Луцием, теперь только пятеро и остались, включая самого Луция. Из партии Агамемнона в живых оставили шестерых. Они все находились у стены вдали от постамента, и все за исключением одного, кюра серебряной цепи, казались слабыми, едва способными шевелиться от потери крови. Кюр серебряной цепи присел, насторожено глядя в сторону постамента. Здесь же у стены, вместе с выжившими кюрами, стоял и Десмонд из Харфакса, снова сжимая нож в руке. Мы с Леди Биной держались с другой стороны.

Луций повернулся и, встав лицом к постаменту, прорычал:

— Хо, Агамемнон. Ты проиграл!

Оба контейнера, и левый, и правый, были повреждены. Правда, степени повреждений я не знала.

— Я объявляю о новом порядке, — заявил Луций. — Новый день для нас! Тирания позади. Свобода победила! Правосудие восторжествовало! Пусть все радуются! Теперь я, Луций, являюсь Теократом Мира и новым Лицом Неназванного!

— Что происходит? — донеслось из одного из контейнеров.

— Ты что, не можете меня слышать? — поинтересовался Луций.

— Я тебя слышу, — ответил контейнер.

— Теперь Ты — наш пленник, — объявил Луций.

— Что Ты собираешься со мной сделать? — задал вопрос левый контейнер, но Луций оставил его без ответа.

— Я знаю тайны огромной мощи, и местонахождение большого богатства, — донеслось из левого контейнера.

— Я уверен, Ты поделишься с нами этой информацией, — усмехнулся Луций.

— Где мои армии? Где мой флот? — спросил тот контейнер, что слева.

— Ты больше не на своём мире, — напомнил ему Луций. — Ты покинул свой мир.

— Я что, нахожусь на Горе? — уточнил левый контейнер.

— Да, — кивнул Луций.

Я подозревала, что Агамемнон, интеллект которого, насколько я знала, был чудовищно мощным и глубоким, не мог быть настолько смущён или дезориентирован, как могли предложить его ответы. С другой стороны, я не знала, какие он мог получить повреждения. То, что оба контейнера были повреждены, было очевидно, и, конечно, не исключено, что эти повреждения могли повлиять на то, что содержалось в одном из них.

— Где мои последователи? — поинтересовался левый контейнер.

Я заметила, что Луций теперь свои ответы адресовал именно к левому контейнеру. Другой, тот, что справа, признаков жизни не подавал.

— Они оставили тебя, — ответил Луций.

— Никто не встал на мою защиту? Ни один не дрался за меня? — спросил контейнер.

— Ни один, — заверил его Луций.

— А как же Тимарх и Лисимах? — осведомился контейнер.

— Они были первыми, кто покинул тебя, — заявил Луций. — Только я оставался верен тебе.

— Благородный Луций, — донеслось из контейнера.

— Но Ты подвёл меня, — сказал Луций.

— Прости меня, — попросил контейнер.

— Ты можешь компенсировать это, — предложил Луций. — например, рассказать мне тайну силы и местоположение большого богатства.

— И тогда Ты позволишь мне жить? — уточнил контейнер.

— Конечно, — заверил его Луций.

— Будь осторожен, поднимая мой контейнер, — пришло предупреждение из контейнера. — Он очень деликатный и тяжёлый.

— Откройте дверь, — велел Луций двум из своих сторонников. — Мы вынесем контейнер в коридор. Агамемнон беспомощен. И теперь он наш пленник. Это произведёт нужное впечатление на всех, и на кюров, и на людей. Это закрепит успех нашего дела и подтвердит безоговорочность нашей победы. Это будет неоспоримо. Тогда нас признают все. Все согласятся, что это наш день, что наступил наш новый порядок.

Большую дверь, ведущую в коридор, отперли и распахнули настежь.

— Я долго ждал этого дня, — сказал Луций, — годы тайных мыслей, лицемерия и обмана, месяцы планирования, дни борьбы, недели отступлений и игры в прятки в туннелях, ожидание, и во, наконец, неожиданный, смелый и великолепный удар, и победа!

Он махнул рукой двум своим товарищам, остававшимся рядом с ним около постамента, и приказал:

— Отложите свои топоры. Это покажет, что мы теперь за мир. Не бойтесь. В коридоре нет никого, кто был бы вооружён. Хорошо. Теперь, поднимайте Агамемнона и торжественно несите его, бестелесного и беспомощного в коридор.

— Слава Луцию, — произнёс один из кюров, находившихся у стены.

Это был кюр серебряной цепи. Он проковылял, словно был серьёзно ранен к центру комнаты. Его мех был пропитан кровью, но это была не его собственная кровь. Он в драке почти не участвовал, если участвовал вообще. Скорее он ждал результат сражения.

— Слава Луцию! — скандировал он. — Слава Луцию.

И тогда я узнала его. Это был тот самый кюр, некогда кюр железной цепи, стоявший перед Агамемноном вместе с другим кюром, носившим серебряную цепь, в зале аудиенций. Тогда были взаимные заявления некого вида, в которых, кюр железной цепи, возможно, осуждал того, что с серебряной цепью, а тот, скорее всего, защищался. Мне трудно сказать, в чём суть вопроса, поскольку спор вёлся на кюрском, а ни одного активированного переводчика в комнате не было. Кюр серебряной цепи тогда был убит Агамемноном, в тот момент обитавшем в большом, похожем на краба, металлическом теле, а его серебряная цепь, вместе с венком перешла к бывшему кюру железной цепи.

Луций отвернулся, по-видимому, считая ниже своего достоинства обращать внимание на славословия кюра серебряной цепи. Он снова перенёс внимание на контейнер слева, единственный, из которого слышался голос в последнее время.

— Будьте осторожны, — предупредил он своих товарищей, поднявшихся на постамент. — Не уроните его! Он тяжёлый.

Оба кюра, оба сторонника Луция подошли к левому контейнеру и подняли его на руки. Их лица выглядели удивлёнными.

— Он совсем не тяжёлый, — сообщил один из них.

Внезапно раздался резкий, почти оглушительный треск, и мощная вспышка света. Кюры, поднявшие контейнер, отлетели далеко в стороны, а мы с Леди Биной непроизвольно вскрикнули. Когда к нам вернулась способность видеть, мы увидели обугленные черепа, почерневшие кости, и дымящуюся плоть, больше похожую на грязные, сожжённые тряпки, разбросанные по постаменту и окружающему его полу. Вонь сгоревшего мяса была невыносимой.

— Вы нас не предупредили! — возмущённо закричал Луций на Тимарха и Лисимаха.

— Так убей нас, — хмыкнул Тимарх.

Взорвавшийся контейнер лежал открытый, лежал на полу постамента. Внутри него был виден набор обугленных остатков, большая часть его содержимого просто испарилась. Сам контейнер был искорёжен и оплавлен, словно побывал в плавильной печи.

Луций сердито уставился на последний контейнер, тот, что справа, а потом зарычал:

— Итак, Благородный Агамемнон, вот мы тебя, наконец-то, и нашли!

— Не вреди ему, — попросил Тимарх.

— Слава Луцию! — крикнул кюр серебряной цепи, по-прежнему всеми игнорируемый.

Теперь он кричал ещё более отчаянно, подняв правую лапу в приветственном жесте. Луций обернулся, явно раздражённый.

— Я был в зале, — сказал он, — когда Ты ложно обвинил своего начальника, тем самым получив серебряную цепь. Агамемнону была известна ложность твоих обвинений, но счёл целесообразным вознаградить тебя, чтобы более честные информаторы могли бы не опасаться приходить к нему и впредь с более надёжной информацией.

— Нет! — выкрикнул кюр серебряной цепи. — То, что я сказал, было правдой, подлинной правдой!

— А теперь, — продолжил Луций, — Ты предаёшь Агамемнона, от которого получил серебряную цепь.

— Его время закончилось, он пал! — развёл руками кюр.

— И где же твои раны, где кровь, которую Ты пролил в его честь? — осведомился Луций.

— Слава Луцию! — опять воскликнул кюр.

— Тот, кто предал одного, скоро предаст и другого, — прорычал Луций.

— Нет! — крикнул кюр.

— Убить его, — приказал Луций.

— Нет! — заверещал кюр.

Его крик оборвали удары двух топоров, тех кюров, которые до настоящего времени охраняли входную дверь зала аудиенций. Покончив с предателем, они присоединились к Луцию, по-прежнему стоявшему у постамента.

Луций повернулся и, указав на последний контейнер, приказал:

— Отложите свои топоры и поднимите его.

Но, ни один из кюров не спешил отложить свой топор.

— Быстро! — рявкнул Луций, но оба его соратника, смотревшие на взорванные останки своих товарищей, только крепче сжали рукояти топоров.

— Да, — насмешливо рыкнул Лисимах. — Поднимите его!

— Не бойтесь, — попытался успокоить их Луций. — Он не может это повторить, это просто разрушит содержимое контейнера.

— Не бойтесь, — наклонившись вперёд и сверкая глазами, сказал Тимарх, очевидно, страдающий от боли, но выглядевший возбуждённым. — Это же безопасно. Он теперь не сможет сделать вам больно.

Было ясно, что эти заявления Тимарха и Лисимаха, с такой готовностью и даже нетерпеливо предлагавших, взять контейнером, сделали немного, чтобы успокоить мрачные предчувствия двух кюров.

— Поднимите его! — потребовал Луций.

Ясно было, это чувствовалось даже в его кюрском рычании, что говорил он с нетерпением и напором. Переводчик, конечно, выдавал слова без намека на ту страсть, с которой они были произнесены.

— Покажите нам, — предложил один из этих двоих.

— Вы — вождь, — сказал другой. — Так ведите.

— Да, — поддакнул Лисимах. — Подними контейнер сам, благородный Луций.

— Это же безопасно, — заверил его Тимарх.

— Дотроньтесь до него, благородный Луций, — сказал первый из его товарищей.

— Поднимите его, — попросил другой.

— Мы последуем за вами, — пообещал первый кюр.

— Не подводите нас, благородный Луций, — сказал второй.

— Это безопасно, — кивнул Луций. — Но в этом нет необходимости. Я просто уничтожу его.

Луций перехватил свой топор обеими руками за конец рукояти и поднял над головой.

— Ты не ударишь, — раздался чёткий, спокойный голос.

Сказано это было на кюрском языке. Звук пришёл из дальнего конца комнаты, от того самого прохода, через который в зал попали Луций и его сторонники.

Там, высокий и могучий, в полной кюрской ременной сбруе, стоял Грендель. За его спиной маячила фигура слепого Терезия.

— Ты же погиб в Волтае! — воскликнул Тимарх.

— Как несчастный, слепой изгнанный зверь? — уточнил кюр. — Помнится, Вы его выставили на съедение ларлам и слинам несколько недель назад.

— Как Ты посмел появиться здесь, — прорычал Луций, — среди настоящих кюров, Ты, монстр, враг для нас всех, с трудом разговаривающий мутант. Вы только посмотрите на его глаза и руки!

Ропот отвращения прокатился среди присутствовавших в комнате кюров. Некоторые отвели глаза.

— Я помню его, — сказал один из кюров. — Я помню его по нашему миру, я помню его на арене.

Я поняла немногое из сказанного им.

— Он выжил на арене, — добавил другой кюр.

— Перед тысячами, — выкрикнул Леди Бина, — и объявил себя моим защитником.

— Многие тогда умерли, — проворчал второй кюр.

— Он здорово дрался, — подтвердил третий.

— Он выжил, — сказал первый.

— Кольца его по праву, — заявил второй.

— Ты теперь не на арене, — прорычал Луций и приготовил свой топор.

— Дай ему топор, — кричал первый кюр. — Он же не вооружён.

Это было верно, Грендель пришёл без топора. Единственное оружие, которое у него было — это нож в ножнах, часть сбруи, но и тот он не спешил обнажить. Он даже не сделал попытки потянуться к нему.

— Ты жив, великий Грендель! — воскликнул Десмонд из Харфакса.

— Возьми оружие или беги, мой дорогой защитник, добрый монстр, — попросила Леди Бина. — В его глазах блестит смерть.

Грендель вышел вперёд, в центр комнаты, и Луций с криком ярости, так и проигнорированным переводчиками, бросился на него. Его двойной топор, блеснул, описывая быструю пугающую дугу, и через мгновение должен был срезать голову и часть плеча. Но его полет внезапно был остановлен. Оружие дрожало, но оставалось неподвижным, перехваченное за рукоять чуть ниже лезвия могучей рукой.

Зал огласили крики удивления.

И тогда Грендель вырвал оружие из рук Луция, отступившего под взглядом своего, теперь сжимавшего в правой руке топор, противника.

Луций повернулся к двум своим оставшимся сторонникам и, указав на Гренделя, приказал:

— Убейте его!

— Нет, — ответил одни из них.

— Повинуйся! — крикнул ему Луций.

— Ты проиграл, — заявил ему тот.

— Встань и умри, — потребовал второй.

— Нет, — прорычал Луций. — Нет!

Он бросился к большой двери и, не встретив сопротивления, выскочил из зала аудиенций.

— Не выходи из Пещеры! — крикнул ему вслед Грендель.

— Охрана, там стоит охрана! — закричал Терезий.

Но Луция уже и след простыл.

Грендель опустил его топор, и то же самое сделали оба кюра, до сего момента служившие Луцию.

— Теперь те мужчины, которые пожелают, — воскликнул Десмонд из Харфакса, — смогут покинуть Пещеры. Есть дело, которое должно быть закончено. Мы должны предупредить измену! Мы должны предупредить мир. Мы должны пробиться в города. Мы должны передать новости и заговоре. То, что было начато здесь, должно остаться в прошлом. Мы должны успеть до того, как снег закроет перевалы!

— Снег уже лёг, — сообщил Тимарх.

— Вчера вечером, — добавил Лисимах.

— У нас нет времени, мы не имеем права проиграть, — заявил Десмонд из Харфакса. — Мы прорвёмся через снега!

— Перевалы скоро будут непроходимы, — сказал раненный кюр.

— Мы выйдем как можно скорее, — настаивал Десмонд. — Осталось только сделать одно, последнее дело.

И он побежал к постаменту, запрыгнул на него и поднял нож.

— Остановись! — крикнул Тимарх.

— Не делай этого! — простонал Лисимах.

Но прежде чем нож успел добраться до цели, Лорд Грендель, метнувшийся вперёд со скоростью атакующего слина, поймал Десмонда из Харфакса за талию, поднял и, повернувшись вокруг своей оси, отшвырнул назад. Пролетев несколько футов, мужчина упал в центре комнаты.

Я подбежала к Господину Десмонду и опустилась на колени около него.

— Господин! — всхлипнула я, испугавшись, что падая он мог сломать руку.

Он, смущённый и ошеломлённый, смотрел как на постаменте Лорд Грендель приблизился к столу, на котором покоился последний оставшийся контейнер.

— Это — Грендель? — донеслось из ящика.

— Да, это — Грендель, — ответил тот.

— Убей его! — крикнул Десмонд из центра комнаты, теперь уже поднявшийся на ноги, но стоявший неустойчиво покачиваясь и придерживая руку.

— Прости меня, дорогой Десмонд, — сказал Грендель.

— Убей его, убей его! — снова закричал Десмонд из Харфакса.

— Нет, — отрезал Лорд Грендель.

Тимарх, с громким стоном боли, поднялся на ноги. За ним встал и Лисимах, слабый и окровавленный, но всё же оказавшийся в силах стоять вертикально.

— Мой сын, — донеслось из контейнера.

— Отец, — отозвался Грендель, а затем осторожно поднял поврежденный контейнер со стола и передал в руки Тимарха.

Глава 49

— Неужели Ты не думаешь, дорогой Грендель, — спросила Леди Бина, — что я должна стать Убарой, где-нибудь, так или иначе?

— Я — только зверь, — развёл он руками.

Тор-ту-Гор ярко сиял снаружи. Всего несколько дней назад прошло весеннее равноденствие, с которого вы начинаете свой год, точно так же как это делает Природа. Мы снова находились в своей комнате в доме Эпикрата в Аре.

Если в Пещере Агамемнона у меня были сомнения, относительно того, кому я принадлежала, то теперь никаких сомнений в этом вопросе больше не осталось. Ошейник Леди Бины вновь окружал мою шею.

Для меня это было источником большого горя, но я была рабыней, а рабыня не имеет никакого контроля над тем, чей ошейник она носит. Безусловно, Леди Бина, хотя не без строгости, особенно после наставлений Леди Делии, имевшей свои, ясные представления относительно того, как рабская девка должна принадлежать, повиноваться и работать, была хорошей госпожой. Пока мною были довольны, мне нечего было бояться. Но я-то надеялся принадлежать другому. Я могла думать только о том, кому я была бы счастлива быть проданной за медный бит-тарск, хотя были другие, чьи предложения простирались даже до золотых тарнов, но я надеялась, что Леди Бина их отвергнет категорически.

Мне хотелось бы рассказать о нескольких вещах.

Как вы, может быть, помните, я уже рассказывала о том, как я вместе Гренделем впервые оказалась в зале аудиенций Агамемнона. Это когда Грендель перешёл на сторону Теократа и получил в награду золотую цепь. Однажды во время их разговора Грендель, казалось, был чем-то сильно озадачен, почти потрясён и ошеломлён. В то время я, конечно, ничего из сказанного не понимала, поскольку то собрание проводилась полностью на кюрском языке, но, как я позже узнала, именно в этот момент Агамемнон сообщил Гренделю о своём предполагаемом участии в его происхождении. Как мне было объяснено, Грендель являлся результатом эксперимента. Генетические материалы нескольких мужчин-кюров были смешаны неким способом, а затем ими оплодотворили яйцеклетку человеческой матери. Таким образом, можно сказать, что у него было несколько отцов и одна мать, человеческая женщина. Очевидно, его мать не выжила после его рождения. Агамемнон утверждал, что был одним из этих отцов. Я не знаю, было ли его заявление правдиво или нет, но оно вполне могло оказаться правдой, учитывая ту науку, которой располагают кюры на стальных мирах. На самом деле, возможно, Агамемнон лишился своего кюрского тела за несколько поколений до того, как Грендель проявился на свет, но, с другой стороны, часть его генетического материала, семя, образцы его генов и так далее, было несложно сохранить и поддерживать в жизнеспособном состоянии, а позже использовать в рассматриваемом эксперименте. Как бы то ни было, я не знаю, было ли заявление Агамемнона правдиво или нет. Не исключено, что это могло быть расчётливой фальсификацией, предназначенной обеспечить преданность Гренделя его делу. Кто может сказать это наверняка? Конечно, это могло быть правдой. В действительности, это более чем вероятно, учитывая важность эксперимента, и его предполагаемые политические цели. Ведь это должно было бы обеспечить союз с людьми Гора. Так что Агамемнон вполне мог желать, чтобы Гренделю достались его интеллект, взгляды, хитрость и сила. Правда вопроса, несомненно, находится в описании эксперимента, где-то в архиве некого далёкого стального мира. Цели эксперимента, как уже было отмечено, имели отношение к политике. Задача состояла в том, чтобы создать существо подобное кюру, с кюрской преданностью, но с достаточно многими человеческими особенностями, чтобы оно могло взаимодействовать с людьми на Горе, собирать союзы и так далее. Эксперимент в конечном итоге потерпел неудачу. Люди, как выяснилось, не только не приняли Гренделя за своего, но и, по большей части, отнеслись к нему с ненавистью и неприятием. Среди кюров его ждал подобный приём. Он нашёл, что его принимают за немногим больше, чем монструозный гибрид.

Можно вспомнить, что, когда Луций оказался не в состоянии одолеть Гренделя, то потерял уважение и преданность последних оставшихся у него двух последователей. В результате ему пришлось бежать из зала аудиенций. Все предположили, и в конечном итоге так и произошло, что он попытается покинуть Пещеру, в которой его теперь расценивали как немного больше, чем проигравшего, предателя и беглеца. Грендель крикнул ему вслед, чтобы тот не выходил из Пещеры, а Терезий даже предупредил, что на входе выставлена охрана.

Этой охраной оказался ларл, с которым у Терезия за время изгнания сложились отношения близкие к симбиозу. Целью большинства выходов Гренделя из Пещеры, о которых я уже упоминала, главным образом была доставка еды Терезию, который делил ту еду с этим самым ларлом. В результате ларл, в свою очередь, получая пищу от кюра, не только воздерживался от нападения на Терезия, ставшего для него источником гарантированного пропитания, но и охранял того от нападений других хищников. Терезий сумел заставить ларла пересечь площадку перед большими дверями в ночь моего возвращения в Пещеру. В этом, оказывается, не было ничего сложного или загадочного. Он просто подманил зверя едой, оставленной с противоположной стороны и сигналом, к которому зверь был приучен. Почти то же самое произошло и в этот раз, только сигнал был, а еды нет. Это было частью плана Гренделя и Терезия, заключавшегося в том, чтобы не выпустить из Пещеры врагов. Если бы никто не попытался бежать, Грендель проследил бы, чтобы еда, как обычно, была ларлу оставлена. Чужой кюр, Луций, чей запах ларлу был незнаком, был принят им за еду. Знай Луций, что в это было вовлечено, он взял бы с собой кусок мяса, чтобы бросить хищнику, но в том-то и дело, что он ничего об этом не знал. Ларл, получив сигнал к кормлению, полагал, что тот, кто появился из Пещеры, либо должен был принести еду, либо сам был едой. Очевидно, Луций подвергся нападению в пределах сотни шагов от Пещеры. Всё, что осталось от Луция, был кровавый след на камнях, по которым хищник тащил его тело к лабиринту проходов. Несколько дней после этого ларл, не имевший проблем с едой, не появлялся. Рискну предположить, что это мог быть тот же ларл, который во время хаоса мятежа, когда большие двери были временно оставлены без охраны, блуждал по Пещере. Точно это, конечно, не известно.

Можно так же напомнить о том, что Агамемнон желал, чтобы Грендель, в прошлом герой той самой революции в стальном мире, которая свергла Агамемнона, возвратился в стальной мир и, воспользовавшись своим статусом и престижем, добился поддержки его планов на Горе. Насколько я понимаю, в этом не было ничего невозможного, по крайней мере, как это могло бы показаться на первый взгляд. Во-первых, к слову Гренделя отнеслись более чем серьёзно, и он мог быть убедительным. Во-вторых, текущему порядку в стальном мире эти планы никоим образом не угрожали. И, в-третьих, и возможно это было самым важным моментом, обитатели стальных миров очень давно жаждали заполучить мир природы, наверное, с того самого момента, когда они уничтожили свой собственный. Думаю, они с радостью ухватились бы за любую, даже самую призрачную возможность получить живой мир. Гренделю, чтобы осуществить это посольство, естественно, было необходимо средство доставки. Во время своих выходов из Пещеры он исследовал окрестности и определил местонахождение корабля. Тот был скрыт среди скал Утеса Клейния. Этот корабль был беспилотным, но подготовленным так, чтобы, будучи активированным, оно достиг бы намеченного стального мира. Представьте себе взведённый арбалет, с болтом на направляющей, и установленный на станке, наведённый на далёкую цель. Снаряд может оставаться неподвижным сколь угодно долго, пока не нажмут на спусковой механизм, а затем он полетит в цель. Точно так же, этот корабль, корабль без парусов, корабль, которому не нужно опираться ни на воду, ни на воздух, мог бы самостоятельно найти свой далёкий порт. И этот корабль отправился искать стальной мир, но не с Гренделем на борту, а с Терезием. Причина этого в том, что в стальном мире ему будет доступна биологическая наука, способности и знания о наследственных генах которой, позволяют восстанавливать даже полностью разрушенные ткани. Мне рассказывали, что с помощью собственных генов можно восстановить даже сожжённую плоть, снова вырастить конечности и заново сформировать глаза. Таким образом, если всё пройдёт как задумано, то Терезий снова сможет видеть, так же как прежде или даже лучше. Судя по всему, давно, во время революции в стальном мире, сама Леди Бина получила ужасные раны, вероятно, став объектом чьего-то нападения. Её тело было сильно повреждено, порвано, изломано и изуродовано. Так вот, посредством её собственных наследственных генов, её здоровье, жизненные силы и красота были восстановлена, а может быть даже увеличены. Так или иначе, однажды снежным утром, некоторым из нас посчастливилось наблюдать отбытие маленького, чудесного корабля, появившегося из своего укрытия, поднявшегося сквозь снегопад, а потом исчезнувшего из вида, корабля без команды и со всего одним пассажиром, Терезием, которому мы все пожелали счастливого пути.

Тимарх и Лисимах, с запасом продуктов вскоре покинули Пещеру, унося с собой контейнер с Агамемноном. Все решили, что это будет самым разумным решением, поскольку то хрупкое доверие и равновесие, на которые неявно опирается цивилизация, были разрушены. Луций не сумел обеспечить управление Пещерой, а Агамемнон, как считали, потерял его, устроив децимацию своих же сторонников, так что у него больше не было власти, чтобы восстановить дисциплину и порядок. Тем более что его падение было встречено одобрительно как кюрами, так и людьми, что и не удивительно, учитывая то необузданное недовольство, предшествовавшие этому в Пещере. Грендель и его партия, вероятно, могли бы стать точкой опоры для тех, кто осознавал опасность беззакония и анархии, но его интересы лежали в другом месте, и он решил покинуть Пещеру, чтобы сопровождать Леди Бину. С ним отправились Десмонд из Харфакса, его товарищи и некоторые из мужчин Пещеры, пожелавшие вернуться к цивилизации, даже несмотря на не лучшее время для путешествий в горах. Они взяли с собой и некоторых животных, того вида, который называют кейджерами. Однако большинство мужчин и, как нетрудно догадаться, большинство, если не все, выжившие кюры остались в Пещере. Разумеется, никто из кюров нас не сопровождал. Подозреваю, что, по крайней мере, некоторые из мужчин, а может даже и все, попытаются вернуться в цивилизованные места весной, когда сойдёт снег, и откроются перевалы. Казалось маловероятным, что Пещера, населённая кучкой кюров, останется центром будущих заговоров. Судьба Тимарха, Лисимаха и Агамемнона неизвестна. Возможно, что им удалось найти для себя место, где они будут в относительной безопасности. Очевидно, что на Горе имеются различные анклавы кюров. Обычно это небольшие группы, обитающие в отдалённых районах, где их встреча с человеческим населением Гора маловероятна. Возможно, им удалось добраться до одного из таких анклавов. Возможно, нет. Не исключено, что они могли погибнуть в Волтае от голода, от когтей хищников или встречи с враждебно настроенными людьми или кюрами. Но может быть и так, что им удалось, тем или иным способом, вернуться в какой-либо из стальных миров, вряд ли их родной, где им не были бы рады, а в некий другой. В этой истории очень много того, о чём мы можем только гадать.

Как я уже упоминала ранее, во время боя в зале аудиенций контейнеры, в одном из которых размещался Агамемнон, были повреждены. Главным следствием этого повреждения стало то, что мозг Агамемнона перестал воспринимать зрительные образы. Таким образом, понимание Агамемноном того, кто или что было поблизости от него, ослабло. После всех событий Тимарх и Лисимах безоговорочно доверяли Гренделю, а через него и Терезию, поэтому они иногда оставляли Агамемнона им на хранение, тому или другому, или обоим вместе. Тимарх и Лисимах хорошо знали, что у Агамемнона в Пещере хватало врагов.

Как-то раз мне поручили помогать Терезию. Вообще-то меня к нему приставляли довольно часто, слепому нужна была помощь, нужен был кто-то, кто мог принести, подать, показать дорогу. Так вот, в тот день Терезий был с Агамемноном.

— Принесите мне глаза, — донеслось из контейнера с Агамемноном.

— У меня нет глаз, которые я мог бы тебе принести, — отозвался Терезий.

— Кто здесь? — спросил Агамемнон, а когда Терезий представился, сказал: — Это ведь именно я приказал, чтобы тебя отвели в горы.

— Да, — кивнул Терезий.

— Это путь кюра, — заявил Агамемнон.

— Я тоже так думаю, — согласился Терезий.

— Ты собираешься убить меня? — осведомился Агамемнон.

— Нет, — успокоил его Терезий.

— Это путь кюра, — сказал Агамемнон.

— Я — кюр, — проворчал Терезий. — Но это не мой путь.

На следующий день, закончив с приготовлениями, Тимарх и Лисимах, забрав с собой Агамемнона, покинули Пещеру.

Когда Грендель был спасён от его палачей, я пыталась убедить его бежать, но он отказался. Они с Терезием предпочли спрятаться, причём в таком месте, где их не стали бы искать. Ему надо было остаться. У него оставалось «дело, которое надо было закончить». Место, в котором его никто не стал искать, оказалось самой Пещерой. В своих поисках вокруг Пещеры, как уже было отмечено, он определил местонахождение корабля и исследовал его, неподвижный, ожидающий своей активации. Гренделю удалось найти вход в его укрытие, а уже оттуда он получил доступ внутрь Пещеры. Таким образом, пока поисковые группы, одна за другой покинувшие Пещеру, обыскивали ледяные, жестокие отроги Волтая, они с Терезием наслаждались удобствами убежища. Снег обеспечивал их питьём, а случайные горные верры — едой. Грендель хорошо знал, что Луций вместе со своими сторонниками по-прежнему оставались внутри, что в целом позволяло предложить, что, либо они отступили в отдалённые части Пещеры, либо у них есть доступ к скрытым проходам. Понятно, что возможности скрытых проходов, посредством которых были легко достижимы важные места Пещеры, центральные коридоры, главные залы и так далее, представляла большой интерес для беглецов. С этим в памяти, и полагая, что неплохо было бы иметь частный доступ, который мог бы быть использован при определенных условиях в ангар корабля, Грендель принялся тщательно исследовать стены и пол. В результате, после нескольких анов поисков, он, в конце концов, обнаружил люк, за которым начиналась лестница, ведущая в потайной проход, который, в свою очередь, соединялся с целой сетью таких тоннелей. В конечном итоге в распоряжении Гренделя оказались те же самые дороги и проходы, если можно так выразиться, которые служили Луцию и его сторонникам. Более того, у него было преимущество, поскольку Луций не знал об этом вторжении в то, что они считали своей вотчиной. Соответственно, время от времени, он смог следить за их передвижениями, а иногда и подслушивать их разговоры.

К сожалению, лишь спустя одиннадцать дней после боя в зале аудиенций наша группа смогла отбыть из Пещеры. О потерянном времени сожалели, но к суровости и опасностям Волтая не стоило подходить с небрежностью, даже летом. А уж зимой его перевалы становятся опасными, а иногда и просто непроходимыми. Мы собрали достаточное количество продуктов, запаслись тёплой одеждой и одеялами, взяли палатки, инструменты, верёвки и другой инвентарь, необходимый в горах, и, конечно, оружие. Кроме того, необходимо было сделать сани. Эти приготовления могли бы быть закончены и быстрее, будь обстановка в Пещере более спокойной. В том хаосе быстро организовались бригады для грабежа и для самообороны, тут же начавшие делить территорию и ресурсы. В коридорах в любой момент могли вспыхнуть бои, если границы этих бригад нарушались, а на их территорию вторгались соседи. Богатство приобреталось, копилось и затем защищалось. Многие мужчины планировали оставить Пещеру по весне, отягощённые богатой добычей. Кюры также не оставались в стороне от этого веселья, хотя и держались обособлено, но тоже могли убить за еду, как людей, так и друг друга. Нам тоже пришлось сформировать свою собственную бригаду, которая была нужна, чтобы защитить наши продукты и другие вещи. Грендель принял в наш отряд некоторых из пожелавших пойти с нами, другим отказал. Его критериями отбора были не столько сила и мастерство, сколько надёжность и честь. Никому ведь не хотелось получить нож в горло, когда до Акведукской дороги останется рукой подать. Большая часть кейджер осталась в Пещере, кому-то ведь надо было работать и ублажать членов бригад. В результате наша группа разрослась до двадцати двух мужчин, среди которых были и хорошо нам знакомые Астринакс с Ликом, Десмонд из Харфакса и Трачин с Акезином. Кроме того, среди нас была и одна свободная женщина, Леди Бина. Лидером отряда стал Грендель. Клеомен, предводитель охотников на тарсков, тоже решил идти с нами, а вот его товарищи по охотничьей партии предпочли остаться в Пещере до весны. Клеомен привёл с собой рабыню. Её звали Нора. На ночь он приковывал её за шею к своей правой ноге. С укороченной цепью она спала в его ногах, а удлинив цепь, он мог привлечь её к себе для удовольствия. Честно говоря, я не думала, что она нуждалась в цепи. Сомневаюсь, что она оставила бы его ради чего-либо или кого-либо. Она была его рабыней, а он был её господином. Леди Бина забрала своих трёх рабынь, Джейн, Еву и Аллисон, то есть меня. Также была с нами рабыня Трачина, которая когда-то была Леди Персинной из Ара, а теперь стала просто Миной. И теперь она была его влюблённым животным. Ещё одной, последней кейджерой, оказавшейся среди нас, оказалась Хлоя, которую привёл с собой один из тех товарищей, которые попросились сопровождать нас, и был принят. Он утверждал, что хотел, чтобы она грела его по ночам, и что собирается продать её в Венне. Признаться, я совсем не была уверена, что мы доберёмся до Венны. Мина и Хлоя умели читать, все остальные кейджеры были неграмотными. С момента отбытия Паузания и его фургонов, прошли уже месяцы.

Как ясно из этого рассказа, мы выжили в Волтае. Думаю, что основная заслуга в этом принадлежит Лорду Гренделю, без чьих знаний и умений, отваги и храбрости, силы и лидерских качеств, скорее всего некому было бы рассказать вам эту историю. Порой я спрашивала себя, не могло ли быть так, что иногда, в этом могучем теле воли и силы, энергии и изобретательности, удивительных способностей, появлялись желания того, кто, как он утверждал, когда-то был кюром среди кюров, ужасным и опасным Агамемноном, известным как Теократ Мира, Одиннадцатое Лицо Неназванного.

Мимоходом можно было бы также упомянуть о том, что кюры и их агенты накопили в Пещере значительные средства, посредством которых оплачивались наёмники и так подрывная деятельность, которую они вели в различных городах. Правда, большая часть этого была вывезена из Волтая Паузанием, чтобы подстегнуть ход заговора, но то, что оставалось было тоже очень немало. Фактически, те бригады, о которых я упомянула, сформировались в Пещере после начала анархии именно для того, чтобы приобрести и защитить части этих средств, и каждая бригада старалась сделать так, чтобы её часть оказалась максимальной. Как бы то ни было, Грендель задался целью, поучаствовать в дележе богатств, чтобы по возвращении в цивилизацию обеспечить средствами себя и своих товарищей. В результате этого, накопленное золото и серебро были разделены между ним, Леди Биной и свободными мужчинами. После дележа, средства были помещено в запечатанные пакеты, на каждом из которых было написано имя того свободного человека, которому это должно было принадлежать. Леди Бина, поскольку она была свободной женщиной, получила пять долей. В этом не было ничего необычного, ведь гореанской свободной женщине, в силу её свободы, заметно потворствуют. Если что, Грендель дал ей даже меньше, чем многие из мужчин считали должным. Свободная женщина на Горе — это статус и власть, которые удивили бы большинство предполагаемо свободных женщин моей прежней планеты, впрочем, гореане обычно думают о женщинах моего прежнего мира не как свободных женщинах, по крайней мере, как они это понимают, а скорее как запасе рабынь. Как бы то ни было, гореанская свободная женщина, даже представительница низшей касты, пользуется значительным уважением. Её правам и привилегиям редко кто осмелится бросить вызов. Большинство мужчин уступит ей место. Безусловно, стоит ей оказаться в ошейнике, раздетой и брошенной к ногам мужчины, как всё это изменится. Грендель поместил все богатства, разложенные в запечатанные мешки, в сани Трачина и Акезина. В конце похода каждый мешок был на месте, и запечатан так же как прежде. Грендель сделал правильный выбор.

— Аллисон, — позвала меня Леди Бина, — У меня есть для тебя поручение.

— Да, Госпожа, — с готовностью откликнулась я.

— Приведи себя в порядок, — велела она. — Не забывая, что по тебе судят обо мне.

— Да, Госпожа, — кивнула я.

Судьба заговора Агамемнона по-прежнему была не ясна. Учитывая события в Волтае, он, по крайней мере, на какое-то время, испытывал недостаток в центральном руководстве. С другой стороны, по-своему, он всё ещё не был остановлен. Паузаний покинул Пещеру задолго до нашего отбытия. Можно было предположить, что к настоящему времени он, будучи неосведомлённым о том, что произошло в Волтае и, следуя полученным инструкциям, посредством различных агентов значительно продвинул планы Агамемнона. Несомненно, что о падении Агамемнона он не смог бы узнать, по крайней мере, до весны. Впрочем, было ясно, что планы Агамемнона могли быть осуществлены и в отсутствие их главного архитектора. Следовательно, заговор Агамемнона, даже без самого Агамемнона, мог всё ещё развиваться. Не стоило исключать и другой возможности, того, что активный, негодующий мозг, которым теперь был Агамемнон, мог подтвердить свою репутацию, мог бы приобрести новое вместилище, и даже новые тела. Кто может знать, что из науки кюров могло бы быть доступным на этой планете. Кроме того, что мешает какому-нибудь другому из стальных миров найти и доставить Агамемнона в одну из своих лабораторий и там восстановить и перевооружить его, чтобы он мог и далее следовать, возможно, теперь для их собственной пользы, целям построения своей планетарной империи?

Десмонд из Харфакса хотел уничтожить Агамемнона. Грендель не пожелал это сделать.

В любом случае многим теперь было ясно, что кюры на Горе были активны и имели планы на этот мир. Если не к чему-то иному, возможно, стоило бы более тщательно присмотреться к гражданским конфликтам, которые так часто вспыхивают в гореанских городах.

— Ты готова, Аллисон? — осведомилась Леди Бина.

— Да, Госпожа, — ответила я.

Мы прибыли в Ар несколько недель назад. Леди Бина отдала Джейн Астринаксу, а Еву Лику. Они даже не были проданы. Им их просто отдали. Я за них могла только порадоваться. Однако, меня саму, к моей тревоге, она оставила себе.

— А как же я? — взволнованно спросила я, с надеждой и дрожью, глядя на неё с колен, в ожидании решения своей судьбы. — Разве меня не надо отдать кому-нибудь?

Она тогда посмотрела на меня, и я не смогла понять её выражения.

— Леди нуждается в рабыне, — наконец, заявила она. — Теперь Ты можешь поцеловать мои сандалии и поблагодарить меня за то, что я соизволила оставить тебя себе, несмотря на твои ошибки, коих было великое множество.

Когда я целовала её сандалии, слёзы ручьём бежали из моих глаз. Я едва могла говорить.

— Спасибо, Госпожа, — прошептала я, — за то, что соизволили оставить меня себе.

— Несмотря на все твои ошибки, — напомнила Леди Бина.

— Несмотря на все мои ошибки, — повторила я за ней и разрыдалась.

— Приготовь ужин, — велела она тогда.

— Да, Госпожа, — всхлипнула я.

Я не знала, куда отправился Клеомен, после того как мы расстались с ним в Венне. Последний раз я видела его, когда он купил верхового тарлариона, выведенного специально для охоты, и отбыл на запад. Нора шла пешком, прикованная за шею к его стремени. Тот товарищ, который прихватил с собой Хлою, собираясь продать её в Венне, очевидно передумал. Хлоя помахала мне рукой напоследок, идя следом за ним и неся мешок с его пожитками. Она начала было мурлыкать какой-то мотивчик, но мужчина, не оборачиваясь, шлепнул её и девушка замолчала. Они направлялись куда-то север, возможно, в Торкадино или даже на побережье в Брундизиум. Трачину, первоначально утверждавшему, что от из Турии, похоже, было любопытно посмотреть, на что эта Турия может быть похожа. Так это или нет, сказать трудно, но он действительно купил фургон и тарлариона, и заявил, что возвращается в Турию. Последний раз я его видела, когда его фургон удалялся по дороге. Рабыня Мина следовала за ним пешком, прикованная цепью за запястья к задку этого фургона. Думаю, что прошло совсем немного времени, прежде чем она оказалась рядом с ним на скамье, хотя и, возможно, в наручниках или кандалах. Астринакс вернулся в Ар к своей работе. Лик тоже теперь жил в Аре. Он открыл круглосуточный киоск на улице Монет. Признаться, мне трудно было думать о нём, как о клерке с весами и счётами. Мне он запомнился другим, идущим сквозь метель впереди саней с верёвкой на поясе и втыкающим в снег длинный шест в поиске скрытых расщелин. Грендель следовал за ним, держа в руках верёвку, готовый в любой момент вытащить его назад, если снег под ним вдруг провалится, а это случалось и не раз. Акезин остался в Венне, нанимаясь охранником фургонов, честным охранником, хочется надеяться. Он также инвестировал часть своих ресурсов в акции небольшой таверны в Венне и предложил половину серебряного тарска за меня Леди Бине, но та отклонила его предложение. Таким образом, я избежала карьеры паговой девки. А вот куда подался Десмонд из Харфакса, мне было неизвестно. И при этом меня теперь не интересовало знание его местонахождения. Он даже не подошёл к Леди Бине, что бы спросить обо мне, не предложил за меня даже бит-тарска, не сделал даже попытки купить меня. Теперь я понимала, сколь немного я для него значила. Как правильно было то, что я его ненавидела прежде. И как правильно то, что я ненавидела его теперь.

— Повернись, Аллисон, — приказал Леди Бина, — и заведи руки за спину.

— Госпожа? — удивлённо уставилась я на неё.

— Живо, — прикрикнула на меня она.

К моему ещё большему удивлению, если не сказать беспокойству, я почувствовала рабские наручники, защёлкнувшиеся на моих запястьях.

Я немного потянула руки в стороны.

— Нет никакого смысла бороться, Аллисон, — предупредила Леди Бина. — Ты скована более чем надёжно.

— Да, Госпожа, — вынуждена была признать я. — Могу ли я поинтересоваться, почему?

— Есть несколько причин, по которым рабыне заковывают руки за спиной, — пожала плечами она. — Это делает ее беспомощной, усиливает её понимание своей уязвимости, стимулирует её сексуально, напоминает ей о том, что она — рабыня, значительно уменьшает время, за которое она смазывается, приятно подчеркивает её фигуру и так далее.

— Какие могут быть сомнения относительно фигуры девушки, которая носит рабскую тунику, — проворчала я.

— Этих сомнений будет ещё меньше, если она будет носить камиск, — заметила женщина.

— Несомненно, — согласилась я.

— В Пещере ведь тебе уже приходилось носить камиск, — напомнила она.

— Да, Госпожа, — кивнула я.

— Так может, Ты предпочла бы камиск? — осведомилась Леди Бина.

— Нет, — испугалась я. — Только не на городских улицах.

— Возможно, Ты предпочла бы носить такую одежду дома, — предположила она, — чтобы тем самым, возбудить себя и твоего хозяина.

— Возможно, — не стала отрицать я.

Безусловно, рабынь в закрытом помещении весьма часто держат нагими, если не считать их ошейника.

— Конечно, вряд ли было бы разумно возбуждать незнакомцев, — хмыкнула она. — Некоторые — просто животные и хулиганьё.

— Да, Госпожа, — вздохнула я.

— Впрочем, — усмехнулась Леди Бина, — рабские туники в этом плане не намного лучше.

— Они и задуманы были для того, чтобы быть откровенными и провоцирующими, — сказала я.

— Они задуманы, чтобы отвлечь внимание от свободных женщин, — поправила меня она, — и тем самым увеличить безопасность свободных женщин.

— Не думаю, что это главная причина, — заметила я.

— О-о? — удивлённо протянула Леди Бина.

— Мужчинам нравится видеть рабынь в таком виде, — пояснила я.

— Вполне возможно, — не стала спорить она.

Я снова немного подёргала руками в браслетах.

— Обычно Вы не надеваете на меня наручники, — сказала я.

— Верно, — кивнула женщина. — Но я не хочу, чтобы, когда Ты пойдёшь с этим поручением, твои маленькие руки были свободны.

— Мои руки, — заметила я, — не больше и не меньше чем руки Госпожи.

— Но, это — руки рабыни, — усмехнулась она.

— Да, Госпожа, — вынуждена была согласиться я.

— У меня здесь, — показала она, — небольшой пакет на шнурке, который я повешу тебе на шею. Пакет я завязала своим узлом подписи. Внутри сообщение, которое Ты, будучи неграмотной, всё равно не сможешь прочитать, даже если бы смогла достать пакет. Тебе надо найти магазин Аминта, виноторговца. Он находится на Тэйбане недалеко от Клайва. Представишься, скажешь, что пришла от своей Госпожи, Бины из Ара. Сообщение прочитают, в пакет положат небольшой свёрток, после чего его снова завяжут на узел. По-видимому, Аминт сделает это своим узлом подписи. Тебя там ожидают. Всё обговорено. Возвращайся сразу же.

— Да, Госпожа, — понимающе кивнула я. — Неужели мне обязательно идти с наручниками на руках?

— Уверена, на улицах Ты видела немало рабынь, у которых руки были скованы спереди или сзади, — сказала Леди Бина.

— Да, Госпожа, — признала я.

— Может Ты предпочла бы идти не только в наручниках, но и нагой? — поинтересовалась она.

— Нет, Госпожа, — поспешила заверить её я

— Будь осторожна на лестнице, — посоветовала мне женщина.

— Да, Госпожа.

— И не задерживайся, — предупредила она.

— Конечно, Госпожа.

Я вышла из дома, гадая, сколько поцелуев и объятий, мне придётся вынести из-за того, что мои руки скованы за спиной. Причём, никого не будет интересовать, есть ли поблизости свободные женщины или нет. Как-то раз, хотя я и не была в наручниках, меня облапил какой-то сильный и рослый тарнстер и изнасиловал мои губы своим поцелуем. Возмущённая его поведением свободная женщина подбежала и принялась ругать и стыдить мужчину. Не обращая никакого внимания на вопли женщины, на мой испуг и сопротивление, тот не прекратил своего занятия. В его руках я была совершенно беспомощна. Я ничего не могла поделать ни с ним, ни с собой. Должно быть, я начала двигаться как рабыня. Как можно что-то поделать с тем, что Ты ведёшь себя как рабыня, если Ты — рабыня? Удовлетворившись, он со смехом оттолкнул меня. Я упала на живот на мостовую, чувствуя себя хорошо поцелованной рабыней. А тарнстер повернулся к свободной женщиной и проворчал:

— Возможно, Ты тоже хотела бы носить ошейник.

Свободная женщина тут же замолкла, отвернулась и поспешно ретировалась. Я было подумала, что вопрос закрыт, но не тут-то было. Как выяснилось, свободная женщина чуть позже вернулась и последовала за мной. Она окликнула меня и, когда я, как и была должна, встала перед нею на колени, набросилась на меня, ударила, пнула несколько раз.

— Шлюха, — кричала она. — Шлюха! Соблазнительная шлюха!

— Я тут ни при чём, Госпожа! — попыталась объяснить я. — Он сам схватил меня.

— Я всё видела! — вопила она. — Им нравятся такие как Ты, шлюхи из пага-таверн! Ну давай, беги в пага-таверну, унижайся и выпрашивай ласки!

— Пожалуйста, не бейте меня! — взмолилась я. — Мне больно.

— Жаль, что Ты принадлежишь не мне! — прошипела женщина. — Попробовала бы Ты у меня поднять свою голову на улице, ух я бы тебя отходила плетью!

Я могла только откатываться при её ударах.

— Рабыня, — приговаривала она. — Рабыня, рабыня, рабыня!

— Да, Госпожа, — всхлипывала я. — Я — рабыня.

Она ударила меня ещё пару раз, а затем отвернулась и ушла.

«Да, — подумала я, глядя ей вслед, — она точно хотела бы носить ошейник».

Я поспешила вверх по лестнице, ведущей на второй этаж дома Эпикрата, где Леди Бина снова сняла для нас жильё. Я была в грязи с ног до головы, в слезах, в синяках и в порванной тунике.

Вскоре после того, как я получила пакет, меня остановили двое мужчин, скрывавших лица под капюшонами. Мне в рот втиснули комок ткани и закрепили его там, обернув вокруг головы лентой и завязав её на узел на затылке. После этого меня впихнули в переулок, бросили прямо в сточную канаву, а пакет, который я несла на шее, срезали. После этого налётчики связали мне ноги в щиколотках и убежали. Они даже не воспользовались мною. Я была совершенно беспомощна и испугана до смерти. Возможно, если бы на мне не было наручников, то я смогла бы оказать моим противникам некоторое сопротивление, по крайней мере, задержать их достаточно, чтобы привлечь внимание прохожих. А теперь мне оставалось только мучиться в несчастных попытках добраться до выхода из переулка. Однако, мгновением спустя, в переулок заглянул какой-то кожевник, проходивший мимо по улице. Его, очевидно, заинтересовала причина, по которой два человека выбежали отсюда. Естественно, он сразу увидел меня, и, немного погодя, мои лодыжки были свободны. Я бросала на него дикие взгляды поверх кляпа и издавала жалобные звуки, прося, избавить меня от этого кляпа. Но он не спешил освобождать меня от него.

— Интересно, — хмыкнул кожевник, — чего это они убежали. А Ты ничего, аппетитная.

Его руки легли на мои лодыжки, и я принялась отрицательно мотать головой. Но он не обращая внимания на моё протестующее мычание, воспользовался мною. Какое-то время, из протеста, я пыталась сопротивляться, но спустя очень короткое время, как покорённая, послушная, переполненная потребностями рабыня, я запрокинула голову и беспомощно потерялась в благодарном счастье, которому я неспособна была сопротивляться, надеясь только на то, что это счастье будет длиться как можно дольше. Лишь закончив со мной, он вытащил кляп, но тут же приложил палец к моим губам, давая понять, что мне не разрешено говорить. Затем кожевник достал из своего кошелька медный бит-тарск и вложил его мне в рот. Опять я не могла говорить, на этот раз из-за монеты во рту.

— Это для твоего хозяина, — сообщил мужчина и, встав на ноги, добавил: — Готов держать пари, что те двое даже не заплатили.

Встав перед ним на колени, я жалобным мычанием попыталась дать ему понять, что мне надо ему что-то сказать. Он протянул руку, и я, выплюнув монету на его ладонь, заговорила:

— Они и не собирались использовать меня. Они меня ограбили.

— Ну, тогда неудивительно, что они убежали, — заключил мужчина. — Но тебе нечего волноваться. Никто бы не поручил рабыне нести что-то имеющее значение.

— Могу ли я идти, Господин? — поинтересовалась я.

— А Ты — горячий маленький пирожок, — прокомментировал он.

— Я ничего не могу поделать с собой, — вздохнула я. — У меня нет сил сопротивляться.

— Варварки, я слышал, — сказал кожевник, — поначалу все были инертны.

— Инертность нам не разрешена, — объяснила я. — Мы же в ошейниках.

— А ещё я слышал, — усмехнулся он, — что они — отвратительные существа, зато беспомощные и восхитительные рабыни, которые будут задыхаться, умолять и пресмыкаться ради этого.

— Мы — женщины, — попыталась оправдаться я.

— Рабыни, — настаивал мужчина.

— Да, Господин, — вынуждена была признать я, — рабыни.

— Чего же Ты тогда стоишь? — осведомился он.

— Очевидно всего один бит-тарск, — вздохнула я.

— Ну, не расстраивайся так, — утешил меня мужчина.

— Можно мне уйти? — спросила я.

— Хулиганы поранили тебя, — заметил он. — Тебе, должно быть, очень больно.

— Разрешите мне уйти, — попросила я снова. — Пожалуйста, Господин.

— Открой рот, — велел кожевник, а когда я это сделала, вложил мне в рот монету со словами: — И помни, это для твоего хозяина.

Я промычала один раз. Если у вас заткнут рот, один такой звук означает «Да», а два — «Нет». Для рабыни нет ничего необычного в том, чтобы держать монету или монеты во рту. Ей ведь не разрешают брать с собой кошелёк, а одежда рабынь, как, впрочем, и большинство гореанских предметов одежды, за исключением робы ремесленников, карманов не имеет.

Кое-как поднявшись на ноги, я поспешила покинуть переулок.

Дома я упала на колени перед своей Госпожой, Леди Биной, и осторожно выронила монету к её ногам. Лорд Грендель в тот момент также присутствовал в комнате. Я тогда, потрясённая ограблением, страдающая от боли, обезумевшая от страха, от того, что оказалась не в состоянии доставить пакет по назначению, в ужасе перед грозящим мне наказанием, вместе с потоком слёз, вылила всё, что со мной произошло, не забыв объяснить и происхождение монеты. Возможно, я опустила некоторые детали, имеющие отношение к более поздним фазам моего использования. Безусловно, о таковых несложно было догадаться, судя по тому, что мне заплатили, точнее не мне, а моему хозяину или хозяйке, в зависимости от обстоятельств.

— Я подвела вас! — всхлипнула я.

— Ничуть, — успокоил меня Лорд Грендель. — Ты всё сделала блестяще.

— Господин? — опешила я.

— То, что пакет будет украден, — пояснил он, — было предусмотрено. Мы сами сделали так, чтобы о важности винного магазина Аминта стало известно в определённых кругах. Определённые люди даже позволили себя подкупить, чтобы дать возможность кое-каким сведениям попасть в известные нам руки. Фактически, теперь, когда наступила весна, этот дом, несомненно, находится под постоянным наблюдением. Пакет, который у тебя отобрали, содержал колоду карт с зашифрованным сообщением, код к расшифровке которого был на том листе, который купили у нашего человека. В сообщении, предназначенном для того, чтобы попасть в опредёленные руки, говорится о предполагаемой встрече более чем ста единомышленников, настроенных против планов Агамемнона. Врагу, несомненно, захочется устранить этих товарищей. Когда они нападут на место встречи, то обнаружат, что там пусто, зато они сами в свою очередь будут окружены и подвергнутся нападению. Таким образом, мы надеемся получить много пленников, даже если и не таких важных, как Паузаний, но могущих, будучи должным образом убеждёнными, привести нас выше, даже к самым высокопоставленным заговорщикам. Конечно, даже если этот план сработает, как мы запланировали, с заговором, который простирается очень далеко, и даже может иметь поддержку со стороны различных стальных миров, вряд ли будем покончено, но это должно стать для него серьёзным ударом.

— Неужели нельзя было рассказать мне об этом сразу? — спросила я.

— Конечно, нет, — ответил Лорд Грендель. — Ты должна сыграть свою роль пребывая в полном неведении. Небрежный взгляд, выражение лица, неосторожное слово, готовность к уступкам, могли привести к провалу всего плана.

— Но ведь они же могли меня убить, — ужаснулась я.

— Нет, — отмахнулся Лорд Грендель. — Не больше, чем кайилу или тарска.

— Мужчины были в капюшонах, — припомнила я.

— Конечно, они должны были скрывать свои лица под масками или капюшонами, — кивнул Лорд Грендель, — чтобы Ты не смогла их потом опознать.

— На мне были наручники, — сказала я.

— Чтобы ещё больше обезопасить тебя, — объяснил Лорд Грендель. — Окажись Ты в состоянии, оказать хотя бы малейшее сопротивление и будь настолько глупой, чтобы попытаться сделать это, чего мы, признаюсь, опасались, то Ты могла бы задержать грабителей, подвергнув опасности их миссию и жизнь, вот в этом случае тебя могли и убить. Возможно, Ты должна быть благодарна за свою жизнь чему-то столь простому как пара рабских браслетов.

— Но теперь их уже можно с меня снять? — спросила я.

— Конечно, — кивнул он.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Держу пари, — усмехнулась Леди Бина, — есть кое-кто, чьи браслеты и, возможно, кандалы, Ты жаждала бы носить.

— Госпожа? — вскинулась я.

— Кое-кто, за монеты которого Ты хотела бы быть уведённой со сцены аукциона, — добавила она.

— Я должна буду заштопать свою тунику, — буркнула я. — Её порвали.

Леди Бина подняла и покрутила в пальцах бит-тарск.

— Когда я тебя покупала, — сказала она, — я предполагала, что Ты могла бы представлять интерес для мужчин.

— Да, Госпожа, — подтвердила я.

— И это, всё, — спросила женщина, демонстрируя мне монету, — чего стоило твоё использование?

— Мне ничего сказать об этом, — вздохнула я. — Это всё, что он мне дал.

— Я полагала, что Ты должна была бы принести в два раза больше, — заметила она, — хотя бы два бит-тарска.

— Увы, — развела я руками, — Госпожа не было рядом, чтобы поторговаться.

— Многие мужчины, — встрял в наш разговор Лорд Грендель, — натолкнувшись в уединенном месте на соблазнительную кейджеру, у которой заткнут рот и скованы руки, беспомощную и находящуюся полностью в их власти, вообще не стали бы платить.

— А разве со свободной женщиной было бы не то же самое? — полюбопытствовала я.

— Конечно, нет, — заверил меня он. — Свободную женщину немедленно освободили бы, оказали помощь и вернули ей достоинство. В противном случае, если бы кто-то оказался настолько невоспитанным или глупым, чтобы рисковать оказаться под пытками или на колу, то заплатить тоже было бы нельзя, поскольку свободная женщина — бесценна. Дать ей монету было бы большим оскорблением.

— А мы, значит, отличаемся? — уточнила я.

— Совершенно, — кивнул Лорд Грендель. — Вас никому в голову не придёт назвать бесценными. Вы стоите ровно столько, сколько мужчины за вас заплатят.

— По крайней мере, — улыбнулась я, — у нас есть некоторое понимание того, чего мы стоим.

— Конечно, — согласился со мной Лорд Грендель.

— Но он заплатил, — заметила Леди Бина.

— Это указывает на то, — сказал Лорд Грендель, — что он остался более чем удовлетворён.

— Он был хорошо удовлетворён, Аллисон? — спросила у меня Госпожа.

— Думаю, что он был доволен рабыней, — заверила её я.

— А что насчёт тебя, Аллисон? — поинтересовалась Леди Бина. — Ты тоже была очень довольна?

— Пожалуйста, не заставляйте меня говорить, Госпожа, — попросила я, опуская голову.

— Говори, — потребовала женщина.

Я подняла на неё полные слёз глаза и выдавила:

— Я — рабыня, Госпожа!

— Я поняла, — кивнула она. — Превосходно.

— Насколько я понимаю, — снова вмешался в наш разговор Лорд Грендель, — медный бит-тарск — это обычная цена использования рабыни. Например, именно столько кидают в кастрюлю прикованной к столбу лагерной девки, или вставляют в копилку, висящую на цепи монетной девки.

— Хорошо, — констатировала Леди Бина. — Значит, один единственный медный бит-тарск вовсе не является отрицательной оценкой качества рабыни.

— Нисколько, — подтвердил её телохранитель.

— Замечательно, — улыбнулась она.

— Скажем, в тавернах, — добавил Лорд Грендель, — за бит-тарск обычно можно купить кубок паги, и в эту цену входит использование паговой девки, но это на усмотрение клиента. За танцовщицу иногда нужно доплачивать.

— Я очень рада, — заявила Леди Бина, с улыбкой глядя на меня.

— А разве меня не нужно за это презирать? — удивилась я.

— С какой стати? — отмахнулась моя хозяйка.

— Я ничего не могу поделать с собой, — вздохнула я.

— Ты и не должна ничего с этим делать, — сказал Лорд Грендель. — Скорее Ты должна от всего сердца желать, чтобы быть настолько живой и женственной.

— Но Вы не понимаете, — воскликнула я, — какой беспомощной при этом становишься!

— Это Ты ещё не представляешь, насколько беспомощной может быть рабыня, — усмехнулся Лорд Грендель. — Ты начнёшь это понимать, только когда твои рабские огни разгорятся по-настоящему.

— Ты можешь заняться ремонтом своей одежды, — напомнила мне Леди Бина. — А как закончишь, начинай готовить ужин.

— Да, Госпожа, — кивнула я.

— Ну что, — усмехнулась женщина, — видишь разницу между хозяйкой и хозяином.

— Госпожа? — не поняла я.

— Хозяин, — снизошла она до объяснений, — несомненно, приказал бы тебе готовить ужин перед тем, как штопать одежду, чтобы можно было полюбоваться, как Ты прислуживаешь ему в порванной тунике.

— Да, Госпожа, — улыбнулась я.

— Или даже в меньшем, — добавила Леди Бина.

— Да, Госпожа, — согласилась с ней я.

Глава 50

— Урт писца, — сказала Леди Бина, и я, найдя нужную карту, положила её в стопку.

Наконец, осталась только одна карта, и мне даже не было нужды выслушивать её название. Это был Слин Воина, и я положила его сверху на стопку карт. Как я поняла, когда кому-то надо передать сообщение, он берёт колоду, перекладывает карты в определённом порядке, пишет текст на торцах, и затем перекладывает карты в обычном порядке. Получатель, которому предназначено сообщение, пользуясь заранее переданным ему листом, перекладывает карты в порядке, указанном в этом листе, и делает текст видимым. В Пещере в сообщениях использовалось ещё и кодирование сообщения, основанное на заменах, например Тау вместо Ал-ка, или что-то в этом роде, но теперь достаточно часто его писали просто по-гореански. Замены использовались, но весьма редко, в случаях, когда содержание было слишком чувствительным, в остальном, этим уровнем секретности пренебрегали. Впрочем, даже когда сообщения писались простым гореанским, для меня они оставались нечитаемыми, ведь я была неграмотной. Леди Бина даже не потрудилась сообщить мне хотя бы названия букв, не говоря уже о том, какие звуки они скрывают.

— Тебе не нужно уметь читать, — заявила она мне.

— У меня нет ни малейшего сомнения, Госпожа, — сказала я, — что Вы намного умнее меня, но я уверена, что, как и Вы сама, я тоже могла бы научиться читать.

— Признаться, я сама всё ещё учусь, — улыбнулась Леди Бина. — Рукописный текст — это сплошное мученье.

— Даже в этом случае, — попыталась настаивать я, — так ли уж велико различие между нами?

— Вообще-то разница между нами весьма значительная, — заметила женщина.

— И в чём она заключается? — поинтересовалась я.

— На твоей шее заперт ошейник, — напомнила мне она.

Когда Леди Бина или Лорд Грендель, получали или посылали сообщения с помощью карт, они часто приглашали меня для помощи. При подготовке сообщения я перетасовывала карты, после чего по краям колоды писали сообщение, потом я перечисляла карты одну за другой, а они записывали их последовательность на лист бумаги, и затем я снова раскладывала карты в нормальный порядок, тем самым пряча сообщение. При получении послания, в котором колода была сложена в начальном порядке, как в этот раз, Леди Бина или Лорд Грендель читали мне карты с соответствующего листа, а я находила их и укладывала в стопку одну за другой, после чего у них появлялся текст, либо на простом гореанским, либо зашифрованный с помощью замен. Также меня часто посылали в магазин виноторговца Аминта, остававшийся основной станцией в этом обмене, чтобы отнести эти сообщения или забрать, и передать по возвращении Леди Бине или Лорду Гренделю, как правило, Лорду Гренделю. Иногда кюр куда-то уносил сообщения лично, а иногда и сам занимался восстановлением посланий, полученных из некого неизвестного источника. Почти всегда это делалось ночью.

К моему ужасу, особенно поначалу, мне приходилось доставлять и получать эти сообщения в том же виде, в котором это произошло в самый первый раз, когда по пути к винному магазину Аминта пакет с посланием был у меня отобран, и в руки заговорщиков попала ложная информация, а именно, с мешком, привязанным к шее и завязанным узлом подписи, и с руками скованными наручниками за спиной. Думаю, вы легко можете вообразить, в каком страхе выходила на улицу. Я практически постоянно была в таком состоянии, что стоило кому-то приблизиться ко мне, я напрягалась готовая закричать. Я чуть не бросалась наутёк, когда чья-то тень падала на моё тело, или даже на мостовую передо мной. Слово, небрежно брошенное кем-то в толпе, могло довести меня до полуобморочного состояния от страха. Я постоянно ожидала, особенно поначалу, что меня вот-вот схватят, заткнут рот и впихнут в тёмный переулок или в дверной проём. Идя с таким поручением первый раз, я тоже была насторожена, но опасалась я тогда немногим большей неприятности, чем случайно сорванный с моих губ поцелуй. Разумеется, я не ожидала, что меня грубо схватят, обработают, как во время похищения и ограбят. Зато теперь, когда бояться мне было особо нечего, или даже вообще ничего, я была столь же насторожена, как самка табука, почуявшая запах слина. Лорд Грендель поступил очень мудро, решив не сообщать мне о характере его планов и его ожиданиях, когда я пошла с тем первым сообщением.

— Очень интересно, — сказала Леди Бина, медленно поворачивая и рассматривая колоду карт. — Да, очень интересно.

— Госпожа? — заинтересовалась я.

— Любопытство не подобает кейджере, — отмахнулась она от меня.

— Пожалуйста, научите меня читать, Госпожа, — снова попросила я.

— Не забывай, Аллисон, о том, — проворчала женщина, — что Ты носишь ошейник.

— Да, Госпожа, — вздохнула я. — Простите меня, Госпожа.

— От моего предложения, — сказала Леди Бина, глядя на карты, — отказались. Снова отказались.

— От какого предложения? — не удержалась я от любопытства.

— Это — вопрос свободных людей, — отшила меня она.

— Да, Госпожа. Простите меня, Госпожа.

— Ну хорошо, — сказала женщина, — я отвечу.

— Госпожа? — удивилась я.

— Я протру края этой колоды начисто, — пробормотала женщина. — А потом я перемешаю карты и напишу новое сообщение. Ты переложишь колоду в нормальный порядок и доставишь её в магазин виноторговца Аминта.

— Я должна буду идти со скованными за спиной руками? — уточнила я.

— Конечно, — кивнула Леди Бина.

— Но я же буду беспомощной, — пожаловалась я.

— Конечно, — повторила она.

Прошёл уже месяц и рука прохода после того случая, когда меня ограбили по дороге к магазину Аминта. Хотя мне явно об этом не говорили, но судя по обмолвкам и слухам, я заключила, что уловка Лорда Гренделя и его партнёров удалась. Множество мужчин, возможно, две сотни, в масках и с оружием, окружили указанный им сарай за стенами города, ворвались в него и нашли его пустым. Попытавшись покинуть то место, они внезапно обнаружили, что в свою очередь окружены ещё большим количеством бойцов, многие из которых вооружены арбалетами и крестьянскими луками. Залп болтов и стрел дал понять, что уйти не получится. Выстрелы в стены со всех сторон ещё более уверили осаждённых, что все пути для бегства отрезаны. Поскольку переговоры оказались явно безрезультатными, на крышу сарая полетели зажжённые факелы, после чего у его обитателей осталось немного вариантов для выбора, и ни один из них нельзя было назвать приятным, либо сгореть в огне, либо умереть от стрел, либо сдаться. Слухи об этом случае я слышала повсеместно в городе. Правда молва приписывала заслугу мстительным Крестьянам, покончившим с крупной шайкой разбойников. Поскольку Лорд Грендель покинул дом вечером того дня, когда это произошло, прихватив с собой топор, а возвратился только под утро, пребывая в приподнятом настроении, я пришла к выводу, что если что-то и случилось, то это скорее имело отношение не столько к разбойникам, сколько к наёмникам кюров и их союзниками. Насколько я знаю, никто из кюров лично в том деле не участвовал. Вскоре после этого, и насколько я поняла, вследствие этого, спрос на рабов-мужчин, предназначенных для тяжёлых работ в Аре, значительно снизился, так что в итоге нескольких, раздетых и скованных в караван, пришлось угнать в Торкадино.

В тот день я пришла в магазин Аминта ближе к вечеру. Войдя внутрь, я опустилась на колени, поклонилась до пола и выпрямилась в ожидании жеста хозяина заведения, каковой не заставил себя долго ждать. Когда я подошла к мужчине, он первым делом проверил узел подписи на пакете, привязанном к моей шее. Это был узел Леди Бины. На моей прежней планете, которую мы называем Земля, а у вас она больше известна как Терра, мы не используем для подписи узлы, или правильнее будет сказать, мы ими уже давно не пользуемся. Вы же запечатываете такими узлами пакеты, коробки и даже двери. Удовлетворенный осмотром узла, Аминт развязал его. Конечно, позже, когда он завязал пакет, он сделал это, воспользовавшись своим собственным узлом подписи. Мужчина положил колоду карт на прилавок позади себя, а потом взял меня за волосы и подтянул мою голову к кольцу, прибитому к полу. Что интересно, прежде он никогда этого не делал. Обычно я ждала, стоя на коленях и всё ограничивалось петлёй цепи, соединявшей кольцо с цепочкой моих рабских наручников. Теперь же меня прикрепили к кольцу за шею практически вплотную к полу.

— Можешь лечь, если хочешь, — разрешил Аминт.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила его я.

Разумеется, я не стала приставать к нему с вопросами относительно такого отклонения от его нормальной процедуры. Свободные люди могут делать с нами всё, что им захочется. Мы — рабыни.

Закончив со мною, Аминт вызвал помощника, чтобы тот присмотрел за магазином, а сам тем временем, забрав колоду карт, ушёл в подсобное помещение, я так предполагаю, чтобы прочитать сообщение. Несомненно, у него имелся подходящий лист с порядком карт. Некоторое время я лежала там. Клиенты приходили и уходили, практически не обращая на меня внимания. Прикованная рабыня — зрелище на Горе привычное. В общественных местах есть много рабских колец, к которым можно прикрепить рабыню. Это сделано специально для удобства рабовладельцев. Некоторые из этих колец расположены в тени и снабжены кастрюлей для воды. Моя голова, как я уже указала, удерживалась вплотную к полу. Видеть я не могла, но ощущала, что некоторые их посетителей разглядывают меня. Кто-то даже пощекотал меня, дважды проведя по левому бедру стопой своей ноги.

— Не плохо, — прокомментировал он.

Я немного натянула браслеты и услышала смех двух мужчин. Один их них приблизился ко мне и, положив одну руку на мою правую щиколотку, другой рукой провёл по моей левой ноге чуть ниже колена. У меня вырвался непроизвольный тихий писк.

— Хорошо, — заключил мужчина, и я испугалась, что он узнал обо мне что-то такое, чего даже я сама могла не осознавать.

Спустя несколько енов, в зал магазина вернулся Аминт, освободил меня от кольца и разрешил встать, после чего привязал пакет, подписанный его узлом к моей шее.

— Ты ведь Аллисон, верно? — осведомился виноторговец.

— Да, если это будет угодно Господину, — ответила я.

Впервые за всё время моих визитов сюда, он поинтересовался моим именем.

— Ты хорошенькая, — заметил Аминд.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила его я.

У меня возникло ощущение, что меня оценивают.

— Ты — варварка, не так ли? — уточнил он.

— Да, Господин, — подтвердила я, гадая, что всё это может означать, ведь за все предыдущие разы он едва сказал мне пару слов.

— Интересно, — пробормотал мужчина.

— Господин? — не поняла я.

— Поспеши домой, Аллисон, — велел мне он.

— Да, Господин, — сказала я, поворачиваясь к выходу из магазина.

И тут торговец отвесил мне острый, жгучий удар пониже поясницы, и я, вскрикнув от неожиданности и чуть не споткнувшись, я сделала несколько неловких торопливых шагов, прежде чем восстановила равновесие. С рабынями можно так обращаться. Мы же не свободные женщины. Более того, мужчинам нравится обращаться с нами так, как им захочется. Они — мужчины и наши владельцы. Нам ничего сказать о таких вещах. Я предполагаю, что кто-то мог бы найти в этом оскорбление, но мы этого не делаем. Мы не возражаем. Это напоминает нам, что мы — рабыни и, конечно, о том, что мы представляем сексуальный интерес. Я не оглянулась назад. Я поспешила уйти. На сей раз много чего было по-другому, и я не понимала, с чего бы это. Конечно, могло и не быть никакой причины. К тому же, какая кейджера окажется настолько глупой, чтобы лезть с расспросами к свободному человеку?

Глава 51

С фруктами и соусами в руке я поднималась по лестнице в комнату Леди Бины.

— Джейн! Ева! — обрадовано воскликнула я, увидев девушек наверху.

Вскоре мы не скрывая радости обнимались и целовались, приветствуя друг дружку!

Теперь-то я понимала причину обширных приготовлений и недавнего таинственного поведения Лорда Гренделя, волнения Леди Бины, покупки ка-ла-на, пряных травы, мяса боска и тарска, заранее начатого приготовления ужина. Этим вечером нас ждали развлечения. Леди Делия, компаньонка Эпикрата, даже помогла Леди Бине с составлением меню и декорациями. Втайне я надеялась, что нашими гостями будут именно те, кто ими и оказался, поскольку я знала, что и Астринакс, и Лик, находились в Аре. Также я надеялась, что они захватят с собой своих рабынь.

Мы с Джейн и Евой занимались с заключительными приготовлениями, нарезкой овощей, смешиванием салатов, расстановкой сосудов и блюд, и так далее. Я не помню, чтобы я когда-то видела их такими счастливыми, такими сияющими. Будучи рабынями, женщинами, принадлежащими кому-то, имуществом, простыми вещами, им оставалось только безоговорочно повиноваться и подчиняться, стремиться, чтобы владельцы были довольны. В этом они, как женщины, нашли своё счастье и удовольствие. Они, в конце концов, не были мужчинами. Они были драгоценно, существенно и замечательно женщинами. С какой заботой и любовью они смотрели на своих владельцев. Насколько почтительны они были, как изящны, с каким почтением говорили, с какой страстью и теплом, как по-женски и они рады были принадлежать, носить ошейник. И как рабыни, они сознавали себя не только отлично и беспомощно принадлежащими, но и желанными, поскольку только рабыня может быть желанна, желаема со всей здоровой, собственнической жаждой хозяина, желаема категорически, без оговорок, целиком, бескомпромиссно.

— Выпьем, — сказал Астринакс, поднимая кубок, — за того, кого с нами сегодня нет, за того, кого мы все хорошо знаем, за того, с кем мы делили множество опасностей и трудностей, за благородного Десмонда из Харфакса!

— Да, — поддержал его Лик, понимая свой кубок.

— Да, — рыкнул Лорд Грендель.

— Да! — воскликнула Леди Бина.

Первый круг ка-ла-на был подан с ореховой закуской.

Рабыни стояли на коленях немного позади и в стороне от пирующих, Джейн подле Астринакса, Ева за Ликом, а я около Леди Бины. Мужчины сидели со скрещенными ногами перед низким столом, как это принято в гореанских домах, в то время как Леди Бина скромно стояла на коленях, что распространено среди свободных женщин. В больших, богатых домах, с большим количеством роскошных комнат, иногда предусмотрены ложа для трапезы, и гости едят полулёжа.

— Я хочу воспользоваться этой возможностью, — объявил Астринакс, — и от всего сердца поблагодарить благородную Леди Бину за то, что она подарила мне такую прекрасную рабыню.

— И я, — присоединился Лик, — тоже благодарен за такой подарок.

Джейн и Ева опустили головы и покраснели от удовольствия, и плевать им было на ошейники, окружавшие их шеи.

— Это — пустяк, — улыбнулась Леди Бина. — Мы все многим обязаны друг другу, да и много ли стоит простая девка в ошейнике?

— Тем не менее, — улыбнулся в ответ Астринакс, — их приятно иметь на своей цепи.

— Более чем, — согласился Лик.

— Возможно, вам покажется интересным, — сказала Леди Бина, — но я делала подобное предложение и Десмонду из Харфакса, причём дважды.

— Я этого не знал, — признался Астринакс.

— Да, — подтвердила моя Госпожа, — дважды предлагала Десмонду из Харфакса нашу красотку Аллисон, но он оба раза отказался её принять.

— Действительно интересно, — покачал головой Астринакс.

— Может, с нею что-то не так? — поинтересовался Лик.

— Понятия не имею, — развела руками Леди Бина.

— Возможно, ей бы стоило поднакопить побольше мяса на костях, — предположил Лик.

— А может быть, её характер оставлял желать лучшего, — высказал свою версию Астринакс. — Когда-то давно, когда ей ещё владел ресторатор Менон, она призналась мне, что украла бы леденец у другой рабыни, если была бы уверена, что ей это сойдёт с рук.

— Теперь я бы так не поступила, Господин! — поспешила заверить его я.

— Почему нет? — осведомился Астринакс.

— Я изменилась, — объяснила я. — Я больше времени провела в ошейнике. Я очень многому научилась в ошейнике, многое поняла. Женщина очень быстро учится в ошейнике. Теперь я другая.

— Уверена, что так и есть, — поддержала меня Леди Бина.

— Тогда, что остаётся? — спросил Лик. — Может, всё же мало мяса?

— Я так не думаю, — не согласилась Леди Бина. — Я видела достаточно много мужчин, оборачивающихся, чтобы рассмотреть её.

Не думаю, что я сознавала это, по крайней мере, в то время, но мне было приятно услышать об этом. Я почувствовала тепло внутри себя. Рабыне приятно знать, что мужчинам доставляет удовольствие смотреть на неё. В конце концов, она — рабыня.

— Кажется, — заключила Леди Бина, — он просто не хотел её.

Слезы навернулись на мои глаза.

— Насколько я понимаю, — продолжила Леди Бина, — она — самая настоящая шлюха, достойная только ошейника.

— Госпожа! — попыталась протестовать я.

— А разве это не правда? — уточнила женщина.

— Я ничего не могу поделать с тем, кем я стал, — всхлипнула я. — На мне ведь ошейник!

— Ты всегда была шлюхой в ошейнике, Аллисон, — заявил Астринакс. — Просто, ошейник не всегда был виден.

— Честно говоря, я так и не поняла, почему он отказался принять её, — призналась Леди Бина.

— Не могу сказать, что на неё неприятно посмотреть, — заметил Лик, разглядывая меня. — У неё превосходные ноги и лодыжки.

— Может быть дело в волосах? — предположила Леди Бина.

— Но они к этому времени заметно отросли, — сказал Лик, — есть много рабынь, волосы которых покороче будут.

— И они, конечно, если не обстригать, вырастут ещё, — добавил Астринакс.

— Раздеть, заковать в цепи и хоть сейчас на торги, — заключил Лик.

— Что же тогда? — поинтересовалась моя хозяйка.

— Давайте попробуем получить разъяснения от Аллисон, — предложил Астринакс.

— Я могу говорить? — уточнила я.

Вообще-то у меня было общее разрешение говорить дома, не спрашивая каждый раз, но при данных обстоятельствах, мне показалось, что будет разумно спросить разрешения.

— Сделай милость, — усмехнулась Леди Бина. — Мы в затруднении, а у тебя должны быть некоторые соображения относительнбо этого вопроса.

— Конечно! — воскликнула я. — Они есть!

— Ну, так говори, — понукнула меня женщина.

— У благородного Десмонда из Харфакса, — сказала я, — никогда не было ни малейшего интереса к рабыне Аллисон. Его якобы интерес к ней был притворным, чтобы удобнее было шпионить за Лордом Гренделем, которого он подозревал в тёмных планах. Рабыня Аллисон, была для него не больше, чем средством, возможным источником информации, предлогом, посредством которого он мог бы приблизиться к Лорду Гренделю, и который, конечном итоге, помог ему присоединиться экспедиции в Волтай. Так что, учитывая завершение экспедиции, нет ничего удивительного в том, что ему больше нет смысла продолжать поддерживать притворный интереса к некой рабыне. Она больше не имеет для него значения.

— Значит, Ты видишь его, как лгуна, мошенника и лицемера? — спросил Астринакс.

— Конечно, Господин, — подтвердила я. — Разве это может быть не ясно для той, для рабыни Аллисон, которая давно знала о его прозрачных махинациях. Он её нисколько не одурачил. Она прекрасно видела его сущность сквозь его фальшивое актёрство, и втайне презирала его всё это время. Так что, её не удивило, что он не стал связываться с Леди Биной относительно рабыни Аллисон, чтобы договориться о цене, или чтобы принять её в качестве подарка, ни даже просто поинтересоваться о ней. Это именно то, чего ожидала рабыня.

— Ясно, — хмыкнул Лик.

— Кроме того, — не унималась я, — этот Десмонд из Харфакса настолько презренен и бесстыден, что даже не признался в своей двуличности своим товарищам. Он — мелкий, хитрый, примитивный человек, не попрощавшись и не поблагодарив, куда-то убежавший, не оставив никакого символа хотя бы самой слабой благодарности тем, с кем он делил бедствия и опасности, тем, без кого он мог запросто погибнуть в Волтае. У него даже не нашлось достоинства и доброты, любезности и заботы, чтобы посетить этот ужин. Уверяю вас, для меня это — большая радость, что он не принял меня, даже когда меня ему предлагали в качестве подарка. Мне только и остаётся, что радоваться своей удаче. Пусть все знают, как я рада этому. Что может быть страшнее для меня, чем возможность принадлежать ему. Я постаралась бы быть для него худшей рабыней! Я презираю бесстыдного, неблагодарного, лицемерного и вероломного Десмонда из Харфакса! Я ненавижу его! Я ненавижу его! Он — вор доверия и любитель отговорок. Он мелочный, хитрый, вульгарный и ничего не стоящий! Он — монстр! Он позорный лицемер и двуличный мошенник.

— Спасибо, Аллисон, — сказала Леди Бина, бросив короткий взгляд на дверь своей спальни.

— Да, — протянул Астринакс, — не думал я, что он такой негодяй.

— Вот и я тоже, — вздохнул Лик.

Я только пожала плечами и уставилась в пол.

— Давайте уже уделим внимание к нашему банкету, — предложил Астринакс.

Джейн и Ева дёрнулись, порываясь встать, чтобы обслуживать гостей.

— Постойте, — сказала Леди Бина, улыбаясь. — Аллисон недавно принесла пакет из магазина Аминта. Давайте посмотрим, что он содержит.

Лорд Грендель достал маленький мешочек из своего кошелька, притороченного к сбруе, и Леди Бина развязала узел.

— Это — узел подписи Аминта, — сообщила она. — Да, это — колода карт, несомненно, сложенная в изначальном порядке.

И женщина положила мешочек на стол около своей тарелки. Лорд Грендель тогда вручил ей свернутый листок бумаги, который она и развернула.

— Аллисон нам поможет, — сказала моя хозяйка. — Она, конечно, неграмотная, но карты по картинкам распознать может, и она весьма сносно освоила мастерство их подготовки.

— А как же ужин? — спросила я.

— Сначала давайте посмотрим, что мы тут имеем, — заявила Леди Бина и начала читать список карт.

Поскольку колода была рассортирована по порядку, карты легко находились, и я быстро переложила их в требуемом порядке.

— Хорошо, — кивнула женщина. — Вот и сообщение.

Астринакс и Лик улыбнулись, что не добавило мне оптимизма.

Кроме того, в памяти всплыли те необычности, что бросились в глаза во время моего последнего посещении магазина Аминта, где я и получила тот пакет, который только что был вскрыт. Эти воспоминания совсем не добавили мне спокойствия и не успокоили моих нехороших предчувствий.

— О, смотрите! — просияла Леди Бина. — Там есть что-то ещё.

И она вытряхнула из мешочка две монеты, блеснувшие серебром.

— Две, — прокомментировал Астринакс.

Лик окинул меня оценивающим взглядом и сказал:

— Кажется около дела.

— А вот и сообщение, Аллисон, — объявила Леди Бина, повернув одну сторону колоды ко мне. — Оно простое и короткое, и написано на простом гореанском, без каких-либо шифров. Хочешь прочитать, что там написано?

— Я не умею читать, Госпожа, — напомнила я.

— Но это имеет прямое отношение к тебе, — заметила она.

— Я не умею читать, Госпожа, — повторила я.

— Астринакс? — сказала Леди Бина, передавая колоду ему.

— Как было согласовано, — прочитал Астринакс, — получите два серебряных тарска в обмен на полное и ясное право на рабыню-варварку, в настоящее время известную как Аллисон, собственность Леди Бины из Ара, проживающей в доме Эпикрата из Ара, торговца глиняной посудой.

— Госпожа? — ошеломлённо пролепетала я.

— Ты продана, Аллисон, — объявила Леди Бина.

— Аминту из Ара? — прошептала я.

— Вовсе нет, — усмехнулась она.

— Тогда кому, Госпожа? — спросила я онемевшими губами.

— Там ясно написано, — указала моя, теперь бывшая, хозяйка.

— Так кому же, Госпожа? — взмолилась я.

Леди Бина вопросительно посмотрела на Астринакса и кивнула.

— Десмонду из Харфакса, — прочитал тот.

Мой дикий взгляд метался в одного лица на другое.

— Продана? — переспросила я.

— Он не захотел получать тебя как подарок, — пожала плечами Леди Бина. — Он хотел, чтобы Ты знала, что была куплена, и за тебя было заплачено как за животное, за собственность, который Ты и являешься. Он полагал, что это поможет тебе лучше понимать, что Ты — рабыня, что Ты не только можешь быть куплена, но и была куплена и за тебя заплатили. Монеты перешли от одного владельца к другому, и теперь Ты — его имущество.

— Он купил меня? — прошептала я.

— Именно, — подтвердила женщина.

— Я была куплена?

— Как мог бы быть куплен тарск, — заверила меня она, — или животное любого другого вида.

— То есть теперь я принадлежу ему?

— Совершенно верно, — кивнула Леди Бина.

— О, Госпожа! — воскликнула я, не в силах сдержать своего ликования.

— Уверен, Ты должна быть погружена в отчаяние, — усмехнулся Астринакс.

— О, пожалуйста, пожалуйста, дорогая Леди, дорогие Господа, — взмолилась я, внезапно поражённая осознанием и страхом, — только не рассказывайте моему Господину о том, что я наговорила этим вечером, только не говорите ему о том, что сказала!

— Мы не скажем ему ни слова, — пообещала мне Леди Бина.

— Ни слова, — поддержал её Астринакс.

— Ни словом не обмолвлюсь, — заявил Лик.

— Спасибо, Леди, — облегчённо выдохнула я, — спасибо, Господа!

— В этом нет необходимости, — сказала Леди Бина. — Он и так каждое слово слышал.

И я уставилась на дверь её спальне. На пороге стоял Десмонд из Харфакса собственной персоной.

— Господин! — вскрикнула я, бросаясь к нему и растягиваясь на животе у его ног, не в силах говорить членораздельно в радости.

Я попыталась прижаться губами, пылко и страстно, губами рабыни, его рабыни, к его сандалиям, но не смогла этого сделать.

Он отступил и приказал:

— Раздевайся.

Я поднялась на колени и, стянув с себя тунику через голову, отложила предмет одежды в сторону.

— Господин! — сказала я.

Но он, не говоря ни слова, повернул меня спиной к себе и, толкнув вниз, повалил на живот. Мои запястья были рывком заведены за спину и связаны. Через мгновение то же самое было сделано с моими лодыжками.

— Пожалуйста, Господин! — простонала я. — Простите меня! Я не имела в виду того, что сказала! Я люблю Вас, мой Господин! В глубине моего сердца, хотя я и сопротивлялась этому, я всегда знала, что я ваша рабыня, с того самого раза, как впервые увидела вас на Суловом Рынке! И неужели Вы, глядя на меня, стоящую на коленях у ваших ног, не знали, что видели перед собой вашу рабыню?

Но уже в следующее мгновение я замолчала. Трудно, знаете ли, говорить, когда тебе в рот втиснули большой кожаный шар, да ещё и затянули ремешок, застегнув пряжку на затылке. Я больше не могла издавать членораздельные звуки. В таковых мне теперь было отказано. Я попыталась скулить, но его рука сгребла мои волосы, и чуть повернулась, натянув их и заставив меня задрожать. Мне давали понять, что я не имею права издавать даже такие звуки.

Затем он встал надо мной и опустился на колени, практически усевшись на моё тело. Краем глаза я увидела блеск металла, а потом и почувствовала его на своём горле. Ошейник прилёг плотно, он точно соответствовал размеру моей шеи. А потом раздался чёткий, решительный щелчок замка, возвестивший, что он заперт на мне. Но я всё ещё носила ещё и ошейник Леди Бины.

— Ключ, — потребовал Десмонд из Харфакса, протягивая руку в сторону.

Леди Бина тут же вложила ключ от своего ошейника в его ладонь. Через мгновение тот ошейник, остававшийся её собственностью, каковой и я сама была до сего момента, был удалён. Десмонд из Харфакса поправил новый ошейник, свой ошейник, на шеё своей недавно купленной рабыни, варварки Аллисон. Моя шея не была свободна от ошейника даже в короткий момент перехода от одного к другому.

— Что Ты теперь собираешься с нею делать? — поинтересовался Астринакс.

— Всё, что захочу, — ответил ему Десмонд из Харфакса.

— Ты ведь услышал, что она тут наговорила? — уточнил Лик.

— Каждое слово, — хмыкнул Десмонд.

— Она о тебе ужасно отзывалась, — заметил Астринакс.

— Если бы такое сказал свободный мужчина, — заявил Лик, — это, несомненно, кончилось бы поножовщиной на высоких мостах.

— Или топорами за большими воротами, или мечами на рассвете на Площади Тарна, — предположил Астринакс.

— Однако свободная женщина, — улыбнулась Леди Бина, — могла бы произнести такую клевету безнаказанно.

— Верно, — согласился Лик, — если только она не схвачена, не раздета и не носит ошейник.

— Но тогда это уже была бы рабыня, — прокомментировал Астринакс.

— Которая была недостаточно почтительна, — добавил Лик, — и плохо отзывалась о свободном мужчине.

— Её бы заживо скормили слинам, — заключил Астринакс.

— Это было бы слишком быстро, — не поддержал его Лик.

— Тогда бросили бы в яму с остами, — пожал плечами Астринакс.

— Тоже слишком быстро, — отмахнулся Лик.

— Объедание угрями? — предложил Астринакс.

— Уже лучше, — похвалил Лик.

— Есть ещё много превосходных способов, — сказал Астринакс. — Тёмная клетка, заполненная голодными уртами, заросли кустов-пиявок, обмазывание мёдом и выставление насекомым и так далее.

Я, совершенно беспомощная, лежала на полу, связанная по рукам и ногам, нагая, с заткнутым ртом, и могла только тихонько скулить и трястись от страха. У меня не было никакой надежды на освобождение. Гореанский мужчина связал меня. Моя судьба была полностью в руках других. Я не могла ни попросить о милосердии, ни даже выполнить что-то из отчаянного умиротворяющего поведения, чему меня обучили в доме Теналиона, поведения, которое для рабыни могло бы означать границу между жизнью и смертью.

— Госпожа и Господа, она ведь даже не может умолять о милосердия, — вступилась за меня Джейн. — Разрешите хотя бы нам просить за неё! Будьте к ней милосердны!

— Я уверена, что она не имела в виду того, что говорила, — поддержала подругу Ева. — Это говорили её страдание и несчастье. Она просто обезумела от тоски. Она думала, что её отвергли и презирали!

— Она — рабыня, — пожал плечами Астринакс. — Для рабынь совершенно приемлемо быть отвергнутыми и презираемыми.

— Пусть знают, что они — рабыни, — кивнул Лик.

— Будьте милосердны к ней! — попросила Джейн.

— Пожалуйста, пожалуйста, Госпожа и Господа, будьте милосердны! — не отставала от подруги Ева.

— Ею не были полностью довольны, — сурово нахмурив брови, сказал Астринакс.

Джейн и Ева испуганно уставились на него. Потом Ева перевела взгляд на Лика и коснулась своего ошейника. Её пальцы дрожали.

— Помалкивайте, — бросил девушкам Астринакс.

— Да, Господин, — вздохнула Джейн.

— Да, Господин, — шёпотом вторила ей Ева.

— Теперь, Джейн и Ева, — обратилась к девушкам Леди Бина, — поднимайтесь и приступайте к своим обязанностям. Время подавать фрукты и салаты. Потом ступайте на кухню и разогрейте главные блюда. Принесите побольше ка-ла-на.

— Да, Госпожа, — хором отозвались Джейн и Ева.

— А позже, — добавила Леди Бина, — избавьтесь от ваших туник и подайте ка-ла-на вашим владельцам как подобает рабыням. Насколько я понимаю, это — красивая церемония, а впоследствии, на матрасах, которые я, так и быть обеспечу, вы сможете подать своим владельцам ка-ла-на своей красоты. Я слышала, именно так обычно происходит на пирах.

— Здесь, Госпожа? — опешила Джейн.

— Конечно, здесь, — подтвердила женщина.

— Да, Госпожа, — сказали Джейн и Ева.

— Так будем пировать! — воскликнул Астринакс.

— Пока хватит сил, — поддержал его Лик.

Десмонд из Харфакса взял меня за правую лодыжку и утащил в спальню Леди Бины, где приковал за левую щиколотку к кольцу в полу. А потом он вернулся в главную комнату и присоединился к организаторам праздника. Несколько ан, почти до самого рассвета, я слушала беседы, воспоминания, шутки, веселье, доносившиеся из соседней комнаты. Наконец, за стеной стало тихо, и я, после недолгой и бесполезной борьбы, сопровождавшейся лёгким звяканьем цепи на полу, державшей меня у кольца, заснула. Я не знала, что меня ждёт завтра. Но зная, что Десмонд из Харфакса был приличным и благородным мужчиной, хотя, конечно, он мог быть внушающим страх и требовательным рабовладельцем, я не боялась, что буду скормлена слину, брошена в заросли кустов-пиявок или что-то в этом духе. Единственное, чего боялась по-настоящему, так это того, что он может не захотеть оставить меня себе, что я могу быть подарена или продана. Я понимала, что вызвала его недовольство, а это — страшный, если не сказать ужасный момент для любой рабыни. Судя по тому, что когда я проснулась, утро, а скорее даже день был уже в полном разгаре, проспала я несколько анов. Когда моё сознание и память окончательно ко мне вернулись, я пошевелилась и обнаружила, что я как и прежде оставалась связанной. Судя по всему, Астринакс и Лик уже ушли, уведя с собой своих рабынь. Лорд Грендель должен был быть снаружи на крыше, обычно он в это время спал. Леди Бина находилась в комнате и сладко посапывала на своей кровати.

Осторожно повернувшись, я встретилась взглядом с Господином Десмондом, сидевшим на пороге, и, напрягаясь изо всех сил, поднялась на колени и склонила голову до пола.

Мужчина, взяв меня за волосы, потянул мою голову вверх, снова поставив на колени. Он не причинил мне боли, хотя как мой хозяин запросто мог бы это сделать. Затем господин расстегнул пряжку и вытащил кожаный шар из моего рта. Я боялась говорить, и предпочла держать рот на замке. Десмонд меж тем развязал мои лодыжки и, подтолкнув ко мне ночной горшок, вышел из комнаты. С благодарностью и за горшок, и за то, что ушёл, я облегчилась и, отодвинув горшок в сторону, вернулась в коленопреклонённую позу, в которой он меня оставил. Мои руки по-прежнему оставались связанными за спиной, а моя левая лодыжка прикованной цепью к кольцу. Колени я держала сжатыми. Когда он снова появился в дверном проёме, я поспешно склонила голову. Десмонд принёс кубок воды и придержал его, помогая мне напиться. Он опять ушёл, а когда вернулся, в руках у него было немного мяса и ломоть хлеба. Кормил он меня с руки. Я подняла на него взгляд полный благодарности за его доброту, изо всех сил надеясь, что он смог прочитать эту благодарность и мою надежду, нежность и страх в глазах своей рабыни. Я всё ещё не осмеливалась говорить.

— Вставай, — велел мой хозяин, холодным тоном.

Испуганная, я встала. Десмонд зашёл мне за спину, накинул на мои запястья рабские наручники и только после этого развязал шнур, которым я была до сего момента связана. Я заключила, что мы собирались выйти на улицу. Шнур можно было разрезать ножом, а от наручников без ключа не избавишься. И этот, и тот, что снял с моих лодыжек ранее, Десмонд убрал в свой кошель, а потом оттуда же извлёк поводок и кожаный ошейник. Значит, по улице мне предстояло идти на поводке, а судя по тому, что я не видела ни туники, ни камиска, ни та-тиры, ни хотя бы рабской полосы, было понятно, что ещё и голой, как низкая или наказанная рабыня. Насколько удивлены были бы другие рабыни, увидев меня в таком виде. Безусловно, я была варваркой.

Наконец, когда на мне уже были наручники и поводок, он освободил мою щиколотку от цепи.

— Пойдёшь впереди меня, — сообщил он мне.

— Да, Господин, — прошептала я.

Глава 52

Я вскрикнула от боли.

Я была на коленях, мои руки были привязаны передо мной к кольцу. Всё происходило в небольшом, залитом ярким солнечным светом внутреннем дворе, позади дома на Клайва, в котором Десмонд из Харфакса снимал комнату.

Плеть упала снова.

— Знай, что Ты — рабыня, — сказал Десмонд Харфакса, и новый удар взорвал болью мою спину.

— Да, Господин, — прорыдала я, — я знаю, что я — рабыня! Меня бьют плетью! Меня секут! Меня избивают как рабыню, которой я являюсь! Я — рабыня, рабыня!

— Чья плеть бьёт тебя? — спросил он.

— Того, кому я принадлежу! — выкрикнула я. — Десмонда из Харфакса!

И он нанёс мне новый удар.

— Да, Господин! — вскрикнула я.

Как глубоко и хорошо я теперь понимала слово «Господин»!

Я была рабыней, а он был моим господином.

Наконец, он оставил меня наедине с моими мыслями и болью.

* * * *

— Пожалуйста, накажите меня плетью, Господин, — попросила я.

— Почему? — поинтересовался Десмонд.

— Чтобы я знала, что я рабыня, — ответила я, — ваша рабыня.

— Плеть — это боль, — напомнил он.

— И я знаю об этом лучше, чем кто бы то ни было, — заверила его я.

— Почему тогда Ты хочешь, чтобы тебя били плетью? — уточнил мой хозяин.

— Чтобы я знала, что я рабыня, — повторила я, — ваша рабыня.

— У тебя не останется в этом ни малейших сомнений, — заявил он.

— Да, Господин.

* * * *

Он вернулся спустя несколько енов.

— Пожалуйста, не бейте меня больше! — попросила я.

— Ты довольна? — осведомился господин.

— Да, да! — ответила я.

— Может, Ты хочешь продолжить экзекуцию? — спросил Десмонд.

— Нет, не надо, Господин! — всхлипнула я.

— Ясно, — кивнул он.

— Пожалуйста, не бейте меня больше! — взмолилась я.

— Это больно, не так ли? — уточнил хозяин.

— Очень больно, Господин! — согласилась я.

— Зато теперь Ты хорошо знаешь, что Ты — рабыня, — заключил он, — моя рабыня.

— Да, Господин! — подтвердила я. — Это сделано. Не надо больше, пожалуйста! Не бейте меня снова! Я прошу вас!

— Это — плеть, — сказал он, подняв её передо мной.

Я вздрогнула.

— Я боюсь её, — призналась я, — один её вид внушает ужас.

— Ты можешь поцеловать её, — разрешил Десмонд, а когда я со всей возможной страстью поцеловала плеть, добавил: — Возможно, Ты постараешься быть хорошей рабыней.

— Я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы быть хорошей рабыней, — поспешила заверить его я.

— Тебя выпороли, — констатировал он.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

— Ты должна ожидать такой реакции, если вызовешь моё недовольство, — предупредил мужчина.

— Я буду стремиться к тому, чтобы Вы были мною полностью удовлетворены!

— Кто будет стремиться? — уточнил Десмонд.

— Аллисон будет стремиться к тому, чтобы Господин был ею полностью удовлетворён! — ответила я.

— И Ты думаешь, что я тобою полностью удовлетворён? — осведомился он.

— Боюсь, что нет, — вздохнула я.

— Кажется, — хмыкнул Десмонд, — Ты давно знала о моих прозрачных махинациях, о моём фальшивом актёрстве и так далее?

— Пожалуйста, простите глупые слова глупой рабыни, — простонала я.

— А ещё Ты втайне презирала меня всё это время? — напомнил он мне и поднёс плеть к моим губам.

И я, снова её поцеловав, ещё более пылко, чем в первый раз, воскликнула:

— Нет, Господин!

— Медленнее, — потребовал мой хозяин. — И оближи её, преданно, как и положено маленькой смазливой шлюхе, рабскому животному, которым Ты являешься.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Кажется, Ты утверждала, что если бы оказалась в моей власти, — припомнил Десмонд, — Ты бы постаралась быть для меня худшей рабыней?

— Нет, Господин, — заверила его я. — Я стремилась бы быть для вас самой лучшей рабыней, рабыней из рабынь!

— Очень странно, — покачал он головой. — Разве я не был мелочным, хитрым, вульгарным и ничего не стоящим, позорным лицемером и двуличным мошенником, монстром и всё такое?

— Это говорила не я, Господин, — попыталась объяснить я. — Это говорил мой гневом, моё разочарование, одиночество, осознание потери, моё понимание того, что я нежеланна, проигнорирована и отвергнута.

— Возможно, — заметил он, — тебя всё же нужно выпороть снова, выпороть без пощады.

— Пожалуйста, не надо, Господин, — простонала я.

— Ты боишься, не так ли? — осведомился Десмонд.

— Да, Господин, — признала я.

— Почему? — уточнил мой хозяин.

— Потому, что я — рабыня, — ответила я. — Я чувствовала плеть. Я знаю, на что это похоже. Я приложу все силы, чтобы мой господин был мною доволен.

Тогда он развязал плоские, узкие кожаные ремни, державшие мои запястья у кольца. Едва он сделал это, я обернулась, чтобы встать на колени перед ним. Мне оставалось только надеяться, что он позже разрешит мне одежду. Я пообещала сама себе, что сделаю всё возможное и невозможное, чтобы господин признал меня достойной предмета одежды, даже если им окажется всего лишь рабская полоса.

Мужчина окинул меня пристальным взглядом.

— Господин? — напряглась я.

— Я нахожу тебя рабски интересной, — сказал он.

— Рабыня рада, — нерешительно улыбнулась я.

Внутренний двор был небольшим, но засаженным деревьям, между которыми были разбиты клумбы с цветами, в основном талендерами, динами и веминиумами. Мощёная плиткой тропинка прорезала себе путь сквозь зелень растительности. По обеим сторонам тропинки рос цветущий кустарник. Тут и там в саду попадались маленькие, скрытые укромные уголки. В одном таком местечке стоял маленький резервуар, накрытый дощатой деревянной крышкой. День выдался тёплым. Слабый ветерок шелестел листвой наверху. Внутренний двор, как и большинство таких дворов на Горе, нельзя было назвать большим. От улицы его отделяло четырёхэтажное здание. С другой от здания стороны внутренний двор был огорожен забором с маленькой, непрозрачной, деревянной калиткой, открывавшейся в узкий переулок. С двух других сторон его ограждали стены зданий, смежных с четырёхэтажным домом.

Я кожей ощущала его оценивающий взгляд, такой, каким обычно смотрят на таких как я, на рабынь. Но я не возражала. Мы же не свободные женщины.

Как это согревает и радует, когда тебя рассматривают как предмет, который принадлежит владельцу.

Мы же не свободные женщины.

— Могу ли я говорить? — осторожно поинтересовалась я.

— Говори, — разрешил он.

— Где Господин был, в течение столь многих недель? — задала я так давно мучивший меня вопрос.

— Много где, — неопределённо ответил Десмонд, — даже в Порт-Каре.

— Но Господин не забывал о рабыне? — полюбопытствовала я.

— Некоторых рабынь, — усмехнулся он, — забыть трудно.

— Рабыню это не может не радовать, — улыбнулась я.

— Я должен был бы избавиться от неё, — покачал головой мужчина. — Я должен был бы продать её.

— Пожалуйста, не делайте этого, — взмолилась я.

— Есть в тебе что-то, — вздохнул Десмонд, — что представляет для меня интерес.

— Например, моя рабская интересность, — улыбнулась я.

— Конечно, — кивнул он.

— И, несомненно, тело рабыни, — добавила я.

На Горе мое тело было освежено, приведено в порядок, настроено, оживлено и превращено в инструмент для удовольствия мужчины.

— Есть ещё нечто большее, — сказал мой господин. — Такие вещи могут быть куплены на любом рынке.

— Что же тогда? — поинтересовалась я.

— Я не знаю, — развёл он руками.

— Независимо от того, что это такое, — улыбнулась я, — оно теперь находится в ошейнике Господина.

Я хорошо знала, что рабыня принадлежит целиком, каждой прядью волос, каждой каплей крови, каждым страхом, надеждой, дрожью, каждым чувством и мыслью.

— Ты, конечно, варварка, — сказал Десмонд.

— И я даже не умею читать, — вздохнула я.

— И Ты таковой останешься, — заявил он.

— Как будет угодно Господину, — разочарованно сказала я.

Я держала колени плотно сжатыми. Именно так я привыкла за прошедшие месяцы стоять на коленях.

— Господин не забыл обо мне, — заключила я.

— Не забыл, — признал мой господин.

Я с облегчением и радостью наблюдала, как он накручивает пять ремней рабской плети на рукоять, которую при желании можно было взять двумя руками.

— Мне кажется, Господин влюблён в меня, — сказала я.

— Не говори глупости, — буркнул мужчина.

— Насколько я понимаю, Господин находит меня интересной.

— С точки зрения интереса к рабыне, — поправил меня Десмонд.

— Возможно, рабыню можно было бы освободить, — намекнула я.

— Я что, похож на дурака? — осведомился он.

Конечно, есть такое высказывание, что только дурак освобождает рабыню. Я порой задумывалась, насколько оно верно. Какому мужчине, положа руку на сердце, не хочет рабыню?

— Но, возможно, Господин мог бы найти меня интересной с точки зрения компаньонки, — не отставала я.

— Ты же варварка, — напомнил он.

— Даже в этом случае, — сказала я.

Он медленно обошёл вокруг меня, а затем, снова оказавшись передо мной, констатировал:

— На тебе отличное клеймо и ошейник.

— Неужели Вы не хотели бы меня освободить? — спросила я.

— Нет, конечно, — ответил Десмонд, и я с тревогой заметила, что он медленно, задумчиво разворачивает ремни рабской плети.

— Господин? — севшим голосом прошептала я, когда он встряхнул плеть, и её ремни свободно повисали с рукояти.

Я видела их покачивающиеся тени на земле.

— Но я могу продать тебя, — напомнил мой хозяин.

— Пожалуйста, не делайте этого, — испугалась я.

— Так значит, Ты хочешь свободы? — уточнил Десмонд.

— На Горе я наверняка узнала то, что на Земле только подозревала, — призналась я. — То, что я — рабыня. То, что мне нужен господин.

— Для этого подойдёт любой мужчина, — пожал он плечами.

— Да, — согласилась я. — Любой мужчина подойдёт. Я из тех, кто рождены принадлежать и подчиняться. Но каждая рабыня надеется встретить господина своей мечта, хозяина её сердца, того, для чьего ошейника в течение многих тысячелетий создавалось её горло.

— И каждый господин, — признал мой господин, — ищет ту, которая рождена носить его ошейник.

— Рабыня, — сказала я, — жаждет принадлежать, любить, служить, быть беспомощной и подчинённой, подвергаться наказаниям, быть доминируемой без оговорок, уступок или компромиссов. Она хочет, чтобы её рассматривали как женщину, которой она является, хочет, чтобы её учили, покоряли и приказывали. Какая женщина захочет отношений с мужчиной, который не хочет её настолько, с такой силой и властью, с таким бескомпромиссным желанием, с такой жаждой, с таким голодом, что не будет удовлетворён ничем иным кроме как её абсолютным обладанием? Настоящий Господин не будет удовлетворён ничем иным кроме как своей рабыней, но и рабыня не будет довольна, пока не окажется в руках своего Господина.

— Может, Ты ожидаешь, что со мной тебе будет легко? — поинтересовался Десмонд.

— Нет, Господин, — заверила его я.

— Ясно ли Ты понимаешь, — спросил он, — что Ты была куплена, что я тебя приобрёл, заплатив деньги?

— Да, Господин, — кивнула я.

— Причём за нормальную цену, — добавил мужчина, — за ту, которую, как правило, можно было бы взять одну из таких как Ты с аукциона?

— Да, Господин, — ответила я.

— А понимаешь ли Ты, как Ты мучила меня в течение многих месяцев? — осведомился Десмонд.

— Возможно, я тоже мучилась, — прошептала я.

— Я видел тебя даже до нашей встречи на Суловом Рынке, — признался он, — наблюдал за тобой, угадывал линии твоей фигуры под твоей туникой, любовался движениями твоего тела, когда Ты шла, восхищался посадкой твоей головы, характерной для обученной рабыни, видел превосходную полосу металла на твоей шее. Я хотел тебя. Я не мог ни спать, ни есть! Но, увы и ах, я также знал и о монстре. И я знал, что были и другие такие как он. Я слышал о небесных кораблях, не таких как у Царствующих Жрецов. Я видел массы полурасплавленного, разрушенного металла, хотя иногда их быстро хоронили или убирали. В воздухе, иногда, витали намёки слухов. Я узнал о других, таких же как я, тех, кто тоже подозревал об опасности, которую большинство даже не замечает. Мне удалось связаться с ними. И мы решили начать расследование. Вести наблюдение, где только возможно. Нам нужно было определиться, не были ли наши подозрения беспочвенны. В конце концов, никто ведь не подозревает слинов и ларлов в интригах и заговорах. Существовала ли опасность в принципе? И если да, то какой величины? И как этому можно было бы противостоять, и можно ли вообще? Вот так, обнаружив на улицах Ара странное домашнее животное или телохранителя Леди Бины, чьё присутствие было замечено несколькими из нас, я попытался изучить его природу, планы и проекты, если таковые вообще имелись, его отношения с другими его собратьями и так далее. И вскоре я убедился, что он был разумен, и мог общаться с людьми посредством переводчика. А чуть позже я выяснил, что, когда он желал, вполне мог бы обходиться и без переводчика. А ещё через некоторое время я обнаружил, что Леди Бина, судя по всему, так или иначе связанная с этим зверем является владелицей той самой варварки, той самой рабыни, фигура и движения которой так меня измучили. Я смог выстоять перед ними на Суловом Рынке, но глядя на стоявшую на коленях рабыню, в тот момент полуголую, я понимал, что она должна быть моей, носить мой ошейник. Я должен сделать её моей! Она должна принадлежать только мне! Но в чём заключались её отношения с Леди Биной и монстром? Конечно, она была красивой рабыней, но что ещё? Я боялся, что она могла быть в некоторой ужасной опасности.

— Господин заботился о благополучии рабыни? — уточнила я.

— Просто о целостности и благополучии приятного для глаз набора линий фигуры, — проворчал Десмонд.

— Я понимаю, — улыбнулась я.

— Таковые имеют ценность, — добавил он.

— Я понимаю.

— И на них имеется хороший спрос.

— Конечно, — кивнула я.

— Но я думал также и о том, — продолжил мужчина, — что эта красивая шлюха могла бы оказаться и не столь невинной, как это выглядело на первый взгляд, что она могла бы быть вовлечена гораздо глубже, чем кажется, что она могла бы быть осведомлённой соучастницей, полноправной участницей некого тёмного замысла. А за такие вещи серьёзные последствия грозят даже рабыне.

— Лорд Грендель, — сказала я, — не хотел вреда, ни людям, ни миру.

— Но я-то этого в то время ещё не знал, — пожал он плечами. — Зато узнал, что он планирует таинственную экспедицию в Волтай.

— В его планы входило лишь помочь слепому зверю, — напомнила я, — он просто хотел вернуть его к его соплеменникам.

— Но мы знали, что в Волтае что-то затевалось, — сказал Десмонд из Харфакса.

— Только слепой кюр знал об этом, — сказала я. — Для Лорда Гренделя и всех остальных это было сюрпризом.

— В мои намерения входило, — продолжил Десмонд, — либо присоединиться, либо так или иначе последовать за этой экспедицией, чтобы держать её под наблюдением. Соответственно, узнав, что Астринакс подбирает для неё фургоны и закупает снабжение, я предложил себя в качестве возницы.

— И вас приняли, — заключила я.

— Ничего удивительного, — усмехнулся он. — В Аре нашлось немного тех, кого заинтересовало предложение рискнуть походом в Волтай, особенно в конце лета или осенью. Ещё меньше желающих оставалось после того, как они узнавали о том, что характер экспедиции, её цели, назначение, длительность и время возвращения, были не просто не ясны, но и секретны. Думаю, Ты помнишь, что экспедиция, когда она достигла Венны, по-прежнему нуждалась в охранниках.

— Трачин и Акезин согласились пойти с нами за плату, — кивнула я.

— Разбойники, — отмахнулся Десмонд, — чьим намерением был грабёж.

— Вас поставили водителем рабского фургона, — напомнила я.

— Я намекнул Астринаксу, что фигура рабыни небезынтересна для меня, — усмехнулся мужчина. — А он проявил любезность.

— Я понимаю, — улыбнулась я.

— Твои лодыжки, — сказал он, — такие соблазнительно тонкие, отлично смотрелись прикованными к центральному стержню.

— Леди Бина передала меня под вашу ответственность, — сказала я.

— Это было естественно, — пожал он плечами, — поскольку именно мне было поручено править рабским фургоном.

— Похоже, для вас всё сложилось как нельзя лучше, — заметила я.

— Вполне, — согласился Десмонд. — Я находился в наилучшей позиции, и чтобы контролировать ход экспедиции, и чтобы не выпускать из виду особую рабыней.

— Которая к тому же была передана под вашу опеку, — добавила я.

— Верно, — кивнул он.

— Но Вы так ни разу и не использовали её для своего удовольствия, — вздохнула я.

— Конечно.

— Честь? — уточнила я.

— Само собой, — подтвердил Десмонд. — Она принадлежала не мне. Её передали мне на хранение, а не для использования.

— Но, я надеюсь, что Вы быстро пришли к пониманию того, что она не являлась своего рода предательницей своего мира или своего вида, осведомлённой заговорщицей, склонившейся к сотрудничеству со злодеями, негодяями и изменниками?

— Такие деяния имеют серьёзные последствия, — сообщил он. — Свободную женщину ждал бы кол, а для рабыни, поскольку она — животное, по-видимому, всё могло закончиться тяжёлыми цепями и тележкой в рудных шахтах.

— Я рада, что Вы поняли, что она невиновна, — улыбнулась я.

— В любом случае, — сказал он, — я больше не боялся, что она могла быть сознательно вовлечённой в некое преступление планетарного масштаба, некий всепроникающий заговор.

— Уже хорошо, — проворчала я.

— Я нашёл её слишком простой, слишком мелочной, слишком неглубокой, слишком тривиальной для таких вещей, — заявил Десмонд. — Для таких расчётов, таких интриг и рисков ей недоставало глубины, силы и власти.

— Ясно, — надула я губы.

— Она была всего лишь бессмысленной, никчёмной маленькой варваркой, шлюхой, чей удел — ошейник, — заключил он. — Какой заговорщик мог бы получиться из такого ничтожества как она?

— Действительно, — буркнула я, не в силах скрыть своего раздражения.

— Она была всего лишь эгоистичным, простым, мелочным, наивным маленьким животным, — добавил Десмонд. — Тривиальное, эгоистичное существо, чей уровень — кража леденца у другой рабыни, да и то если она уверена, что смогла быть сделать это безнаказанно.

— Вам это рассказал Астринакс, — вздохнула я.

— Он ясно дал мне понять, кто именно находится в этом симпатичном ошейнике, — кивнул он.

— Теперь я другая, — заверила его я.

— Как мне хотелось взять тебя в руки, — признался мужчина, — и научить тому, чем должна быть рабыня!

— Но Вы этого не сделали! — воскликнула я.

— Можешь ли Ты вообразить себе пытку более мучительную, — сказал мой Господин, — чем быть с тобой рядом, каждый день, изо дня в день, ан за аном, так близко, желать дотронуться до тебя, хотеть схватить тебя, жаждать насладиться тобой, снова и снова. Как мне хотелось сгрести в свои руки всю тебя вместе с твоей бессмысленной мелочностью, и заставить кричать и стонать, беспомощно задыхаясь и подмахивая в моих руках, чтобы ты умоляла о большем, и боялась только того, что я мог бы, своего развлечения ради, слишком быстро прекратить те наслаждения, которым было бы подвергнуто твоё тело.

— Это Вы не только себя замучили, — возмутилась я. — Вы говорите мне о мучениях! Что Вы знаете о мучениях? Что Вы можете знать о рабских огнях женщины, мучающих её с того самого момента, как мужчины их разожгли и раздули в невыносимое пламя? Можете ли Вы представить себе каково это, чувствовать такой жар, не только в животе, но и всюду, везде в теле беспомощной рабыни? Но мы-то не можем хватать и приказывать рабовладельцам! Мы не можем выйти за пределы длины наших цепей! Мы можем только просить! И будут мужчины добры к нам или нет, это ещё под большим вопросом? Это их дело, а не наше, поскольку мы — рабыни! Хватит ли у вас воображения, представить себе, каково это, быть прикованной голой в рабском фургоне, видеть вас в пределах досягаемости руки, и не иметь права даже дотронуться? Можете ли Вы понять, что это такое, служить господину, готовить для него, подавать еду, стирать для него и не мочь даже прикоснуться к нему? Дано ли вам понять, что значит для женщины, носить узы мужчины и не быть эксплуатируемой им? Как вам объяснить, что значит, быть наполовину раздетой, носить ошейник, быть всего лишь рабыней, приготовленной всем окружением к тому, чтобы служить и ублажать, и быть игнорируемой? Вы, правда, способны понять, каково что, быть одетой только в тунику или камиск, как в Пещере, и находясь рядом с тем, кому ты жаждешь принадлежать, не мочь даже до него дотронуться?

— Выглядит так, — заметил Десмонд, — что мы просто мучили друг друга.

— Вот именно, Господин, — подтвердила я.

— Но это только, если Ты говоришь правду, — добавил он.

— Господин? — удивилась я.

— Ты же не думаешь, что я тебе поверил, не так ли? — осведомился он.

— Мне очень хочется надеяться, что Господин будет доверять своей рабыне, — сказала я. — Уверена, она будет наказана, если вдруг обнаружится её неискренность.

— Причём наказана сурово, — предупредил мой хозяин.

— Да, Господин, — согласилась я.

Он сердито отвернулся, и я теперь не могла видеть его лицо.

— Рабыни не свободные женщины, — напомнил он. — Рабыни не имеют значения, они бессмысленны. Почему кто-то заботится о них?

— Мужчинам свойственно любить своё имущество, — пожала я плечами.

Мне было известно, что некоторые мужчины, хотя и заявляют о презрении к своим рабыням, смеются над самой мыслью, что они могли бы найти их интересными, готовы рискнуть своими жизнями ради них, и даже умереть за них. Насколько драгоценной должна быть простая носящая ошейник шлюха, не больше чем товар с невольничьего рынка, для некоторых мужчин! И кто же тогда рабыня, а кто хозяин? Конечно, это становится ясно, когда плеть снимают с её крюка.

Разумеется, можно было бы рискнуть жизнью или даже умереть ради свободной женщины, потому что она свободна, потому что у вас с ней общий Домашний Камень, или потому что это ожидается, считается почётной обязанностью или вопросом чести. Но с какой стати кому-то нужно рисковать жизнью, или даже идти на смерть ради рабыни?

В чём причина?

Она — не больше, чем животное, принадлежащее своему хозяину. Она стремится самоотверженно служить ему. Она подчинена. Она работает. Ею владеют. Она ходит под угрозой наказания. Над ней доминируют, и доминируют как над рабыней. Она стремится, чтобы ею были довольны. Её переполняют потребности. Она хорошо знает неугомонность и муки рабских огней, наложенных на неё мужчинами. Она постоянно готова на своей цепи. Она сознаёт себя не больше, чем его бессмысленным, умоляющим объектом удовольствия. Она — нетерпеливое и подвластное животное, предназначенное для страсти.

Насколько кардинально отличается она от высокой, благородной, гордой свободной женщины, подозрительной и требовательной, ищущей выгоды и расчётливой, настаивающей на сотне своих прав, ревнивой к тысяче своих прерогатив!

Как странно тогда, что есть мужчины, готовые рискнуть своими жизнями и даже пойти на смерть ради рабыни, не больше, чем движимого имущества в их ошейнике.

— С какой стати мужчине заботится о тебе, — спросил он. — Разве кто-то это делает?

— Я не знаю, — пожала я плечами.

Господин снова повернулся ко мне, и я поспешила опустить голову, боясь встречаться с ним взглядом.

— Возможно, только как об инвестиции, — проворчал он. — Можно было бы улучшить тебя, дрессировать цепями, плетью, обучить рабским танцам, а затем продать, получив прибыль.

— Возможно, Господин, — задрожала я.

— В целом, Ты — недорогой товар, — заявил Десмонд.

— Вы думаете, я не смогла бы теперь уйти с торгов по хорошей цене, — спросила я, вскинув голову.

— Пожалуй, нам не составит труда это проверить, — усмехнулся он.

— Пожалуйста, не делайте этого, — попросила я.

— Бедный, никчёмный товар, — проговорил он, глядя на меня с высоты своего роста.

— Но Вы купили меня, — напомнила я.

— Верно, — кивнул Десмонд, — я купил тебя.

— Я знаю, Господин, что у вас было достаточно средств, чтобы купить любых других, — сказала я. — Почему же тогда Вы не купили их?

— Хочешь, чтобы я повторил порку? — осведомился мой хозяин.

— Нет, Господин, — отшатнулась я.

— Я не знаю почему, — развёл он руками в ответ на мой вопрос. — Загоны полны рабынь, хорошо изучивших свои ошейники и выдрессированных, чтобы удовлетворить самый взыскательный вкус.

— И всё же Господин не забыл меня, — констатировала я.

— Ты — самый дрянной, низкий, никчёмный товар.

— Возможно, теперь уже не настолько никчёмный, как было прежде, — предположила я.

— Говори, — приказал мужчина.

— Конечно, Господин, я по-прежнему остаюсь никчёмной и ничтожной, поскольку я — рабыня, — признала я, — но я думаю, что сейчас я сильно отличаюсь от той, кем была прежде, возможно, теперь я стала немного лучше, возможно, немного больше стоящей того, чтобы мною владеть. Возможно, я уже не являюсь столь же мелочной, хитрой, неглубокой, эгоистичной, тривиальной, никчёмной, какой я была когда-то. Я очень многому научилась за то время, что я ношу ошейник. Ошейник быстро учит, носящую его рабыню. Теперь я хочу быть достойной своего ошейника. Это — подарок, награда, данная мне мужчиной. Теперь я хочу, чтобы мой Господин был мною доволен. Я надеюсь быть достойной ношения его ошейника, не только в служении ему, преданности и беспомощной страсти, но и в характере. Я отчаянно хочу, чтобы он одобрил меня. Я попытаюсь быть рабыней, которая достойна быть его собственностью!

— Какая же Ты хитрая, — покачал он головой.

— Господин? — не поняла я.

— Ты думаешь, что я тебя плохо изучил? — поинтересовался Десмонд. — У меня было достаточно времени, в Аре, в фургоне, в Волтае, во время небольшого банкета в доме Эпикрата?

— Я не понимаю, — прошептала я.

— Ты — лживая маленькая шлюха, — заявил он.

— Нет, Господин! — воскликнула я.

Я спрашивала себя, насколько это имело отношение ко мне, и насколько к нему. Он что, боролся со своими собственными чувствами? Может всё дело в этом? Не боялся ли он самого себя, своих чувств, стоя перед той, кто была не более, чем стоящим на коленях, беспомощным животным, носящим клеймо и ошейник? И теперь он боялся, что мог бы влюбиться в простую рабыню?

Какой абсурд!

Чего ему было бояться? Ошейник ведь на моей шее, а плеть в его руке.

— Я долго ждал, когда Ты станешь моей, — сказал мой Господин.

— А разве я не столько же ждала, когда буду принадлежать вам? — спросила я и, подняв на него взгляд, внезапно испугалась.

Как сияли его глаза, как напряжено его тело!

Не так ли смотрит голодный ларл на привязанную самку табука, голодный слин на стреноженного верра?

На улице Ара я как-то видела, как хозяин тянул за собой рабыню, спотыкаясь и плача бежавшую за ним к его дому. Однако мужчина, по-видимому не нашёл в себе сил ждать, и девушка была брошена прямо на камни мостовой и публично, грубо изнасилована. Я отвернулась и поспешила уйти, но чувствовала, как меня возбудило это зрелище. Мне рассказывали также, о том, что покупатели, забрав свою покупку с прилавка, оказывались неспособны довести хотя бы до колец или рабских клеток, бросали и насиловали её прямо в проходах рынка.

Я была напугана, но взволнована так, как взволнована может быть только рабыня, поскольку она знает о своей беспомощности и отсутствии выбора, о том, что с ней будет сделано всё, что захочет её владелец. И нет для неё никакого убежища.

Я знала, что гореанские мужчины не были культурно угнетены, социально унижены, смущены, повреждены, приучены подозревать себя, сомневаться в себе, корить себя за самые простые и естественные чувства и желания, извращённо толковать их и бояться. Их не заставили предать самих себя и своё мужество. С тем же успехом в угоду неполноценным, безумным или эксцентричным, можно было бы заставлять всех остальных думать, что они неверно дышат, не то видят, что их сердце неправильно качает неправильную кровь.

Я знала, что гореанских мужчин не смогли приучить осуждать свою мужественность, как и выставлять её напоказ. Они просто жили этим, потому что были мужчинами. А без мужчин, как могли женщины быть женщинами?

Как это страшно быть рабыней, но лишь будучи рабыней можно почувствовать себя по-настоящему женщиной.

Я смотрела на него, и меня пугало то, что я видела.

Я буквально кожей ощущала его пристальный взгляд!

— Господин? — прошептала я.

Как он смотрел на меня!

Я поняла, что он действительно всё ещё считал меня недостойной, лживой, потенциальной воровкой, вероломной, эгоистичной, никчёмной, маленькой лицемеркой.

Именно такой он меня видел!

Возможно, я была такой на Земле, но я не думала, что меня можно было счесть такой теперь.

— Нет, Господин, — пошептала я, качая головой. — Нет, Господин.

Конечно, он смотрел на меня, как на движимое имущество, которое можно было купить или продать, в общем, как на ту, кем я была. Но при этом теперь он, казалось, видел меня не только простым движимым имуществом, совершенно никчёмным и достойным всяческого презрения, но тем, которое он нашёл, вопреки себе, и возможно вопреки своему рассудку, крайне интересным, рабски интересным, необоримо рабски интересным.

Я чувствовала, что он сердится на самого себя.

Возможно, он был даже в бешенстве на самого себя, от того, что нашёл в себе необоримое влечение ко мне. Неужели он презирал себя из-за этого? Неужели он ничего не мог с собой поделать? Не была ли я для него, спрашивала я себя, столь же неотразимой, как и он для меня?

Могло ли это моё предположение быть правдой?

Его пристальный взгляд давил на меня.

Я стояла перед ним на коленях, голая, испуганная и дрожащая.

Я знала, что меня хотят. Причём не так, как могли бы хотеть свободную женщину, во всем её высоком, драгоценном, августейшем достоинстве, окружённом традициями, кодексами, обычаями, соглашениями, правами и правилами приличия. Меня хотели так, как желают рабыню со всей грубой, бескомпромиссной, полнотой и похотью. Как бесправное животное, повиновение которого должно быть мгновенным и несомненным, кому остаётся только надеяться, что им останутся довольны, кому оставлена лишь одна надежда, надежда на то, что ему позволят служить господину. Как животное, страсть которого не должна быть чем-либо ограничена или сдержана. Как животное, которое существует только для того, чтобы принадлежать. Как находящуюся в собственности женщину, обязанную доставить ему необузданное удовольствие.

— Ты — презренная, тщеславная, надменная, измучившая меня маленькая самка слина, — прошипел мужчина, — но теперь, моя маленькая самка слина, твоё время мучить меня кончилось.

— Я не понимаю, — пролепетала я.

— Ты достаточно наигралась в свои игры, — сказал он.

— Я не понимаю, — испуганно повторила я.

— Расставь колени в стороны, — бросил мой хозяин.

— Господин? — воскликнула я.

— Живо, — рявкнул Десмонд.

— Да, Господин, — вздрогнула я.

— С этого момента, это — способ, которым Ты должна стоять на коленях, — сообщил мне он, — это то, чем Ты должна быть.

«Да, — подумала я про себя, — это — то, чем я должна быть, и чем я хочу быть. Даже на Земле я была рабыней, просто на меня никто не надел ошейник. Я жила за чужой счёт, была эгоистичной, мелочной, неглубокой и скверной. А затем, совершенно заслуженно, полностью правильно, я была переправлена на Гор, где должна носить ошейник, для которого родилась».

— Я стою перед моим Господином в позе рабыни для удовольствий, — констатировала я.

— Тебя обучали как рабыню для удовольствий, не так ли? — осведомился мой хозяин.

— Да, Господин, — подтвердила я, — в доме Теналиона в Аре.

— Встань, — приказал он, — повернись спиной ко мне, отведи руки назад.

Едва я это сделала, как на моих запястьях сомкнулись наручники.

Рука мужчина тут же сгребла в кулак мои волосы, я была согнута головой к его бедру, а затем в таком положении, спотыкаясь на каждом шагу, была увлечена вглубь внутреннего двора, где в скрытом от чужих глаз месте, он бросил меня к своим ногам, на толстый слой мягкой травы, такой богатой, глубокой и живой.

Я испуганно смотрела на него и, намного натянув цепочку наручников, удивлённо спросила:

— Здесь, Господин?

— Я устал мучиться, — прорычал Десмонд. — Ты можешь быть никчёмной, ничего из себя не представляющей, но Ты — заманчивый кусок мяса, которым я собираюсь пировать.

И в следующее мгновение, очутившись в его руках, я почувствовала охватывающий меня экстаз.

— Да, да, Господин! — выкрикнула я в третий раз и взмолилась: — Пожалуйста, освободите мне руки!

— Нет, — отрезал он.

Позже, когда моим рукам всё же дали свободу, я вцепилась в него под лунами Гора. Позже он позволил мне сползти к его бедру. А ещё позже мой Господин поднял меня на руки, почти как если бы я могла быть свободной, и отнёс меня в дом, в свою комнату. Там он засветил лампу и приковал мою лодыжку к кольцу в ногах его кровати. Я заключила, что мне будет позволено спать здесь, на цепи у его ног.

— Спасибо, Господин, — всхлипнула я.

В его ошейнике я нашла своё место в жизни, свою радость и своё искупление.

— О, пожалуйста, Господин, ещё раз, — попросила я, протягивая к нему руки.

И он снова привлёк меня к себе.

— Но я же не буду снова закована в наручники? — поинтересовалась я.

Но мои запястья были отведены за спину и на них сомкнулись браслеты наручников.

— На меха, — скомандовал Десмонд. — На колени, голову вниз!

— Да, Господин, — промурлыкала я, и почувствовала его руки, сжавшие мои бёдра.

Я дернула руками, но была беспомощна в его узах.

— О-о-ох, — протяжно вскрикнула я. — О! О-о! Да, Господин, да-а!

* * * *

— Господин ведь не собирается меня продавать, не так ли? — испуганно спросила я.

— А Ты считаешь себя насколько стоящей? — поинтересовался Десмонд.

— Уверена, у Господина появилось некоторое понимание моей возможной ценности, — предположила я.

— А вот это мы ещё посмотрим, — усмехнулся он.

— О-о-охх! — протяжно закричала я.

— Ну что, Ты достаточно унижена? — осведомился мой хозяин.

— Я была унижена уже в течение долгого времени, — сказала я. — Я была унижена с того самого момента, как на меня первый раз надели ошейник. Рабыне не позволена гордость.

— Тем не менее, — хмыкнул мужчина, — иногда я чувствовал, что Ты бывала немного надменной.

— Трудно быть надменной, — заметила я, — когда на тебе рабская туника, то есть ты практически полуголая.

— И всё же, иногда Ты вела себя как высокомерная маленькая шлюха, — вспомнил он, — когда Ты, будучи под моей опекой, знала, что тебя не будут трогать.

— Именно это меня и сердило, — объяснила я.

— То есть Ты хотела, чтобы тебя трогали, — заключил Десмонд.

— Конечно, — кивнула я.

— Ты была соблазнительной маленькой тастой, — сказал он.

— Возможно, я немного дразнила вас, тонким движением, позой, поворотом головы, взглядом через плечо, улыбкой.

— Я хорошо знал об этих хитростях, — заверил меня он.

— А я очень надеялась, что господин о них знает, — призналась я.

— Одно дело, когда такими вещами развлекается свободная женщина, — заметил Десмонд. — И совсем другое, когда это делает рабыня.

— Я не вижу большой разницы, — не согласилась я.

— Рабыня после такого запросто может оказаться в руках мужчины, — пояснил он.

— Конечно, — улыбнулась я.

— Вы — обольстительные маленькие животные, — усмехнулся мой господин.

— Мы — рабыни, — засмеялась я.

— А рабыни хотят чтобы их трогали, — заключил он.

— Конечно, — согласилась я. — О-о-охх!

Я не удержалась от протяжного стона, поскольку он дотронулся до меня, и именно так, как можно было бы трогать рабыню.

Насколько же мы беспомощны!

— Должен заметить, — усмехнулся Десмонд, — что это довольно приятное занятие, трогать тебя.

— Уверяю вас, — выдохнула я, — теперь я хорошо тронута.

— Это — только начало, — пообещал он мне.

— Теперь Вы уже не думаете о том, чтобы продать меня, не так ли?

— Теперь, когда Ты была унижена, потрясена и несколько раз хорошо использована, — задумчиво проговорил мужчина, — когда Ты накричалась до хрипоты, жалобно умоляя меня о большем, было бы забавно отвести тебя на рынок и избавить себя от твоего присутствия.

— Со мной может быть сделано всё, Господин пожелает, — вздохнула я, — поскольку я — рабыня.

— А чего хотела бы Ты сама? — полюбопытствовал мой хозяин.

— Чтобы Вы оставили меня в своём ошейнике, — ответила я. — Я ваша, и была таковой с того самого раза, когда увидела вас на Суловом Рынке!

— И Ты думаешь, что сможешь быть хорошей рабыней? — осведомился он.

— Я буду стараться изо всех сил, Господин! — пообещала я.

— Что ж, очень хорошо, — кивнул Десмонд. — Тогда ублажи меня как рабыня, которой Ты являешься.

— Да, Господин, — с благодарностью откликнулась я.

— В своём прежнем мире, — сказал он спустя некоторое время, — насколько я понимаю, Ты была грамотной.

— Да, Господин, — подтвердила я.

— И у тебя были положение и средства, Ты была образованной и рафинированной, могла ходить, где тебе захочется, выбирать свою дорогу в жизни, изысканно одеваться и обуваться и всё такое? — поинтересовался он.

— Да, Господин, — ответила я.

— А здесь Ты — голая рабыня, — подытожил Десмонд.

— Но я не оставляю надежды, — улыбнулась я, — что мой Господин, если я окажусь достаточно приятной для него, может предоставить мне некий предмет одежды.

— Например, тряпку или что-нибудь в этом роде, — усмехнулся мой хозяин, — если, конечно, Ты окажешься не достаточно приятной, а полностью приятной.

— Да, Господин, — согласилась я.

Ещё на Земле я ощутила, что должна быть рабыней мужчин, таких как мужчины Гора, но я никак не могла ожидать, не своего переноса на Гору, не своей продажи.

— И здесь, — добавил Господин, — Ты — неграмотная.

— Я даже не могу прочитать надпись на моём ошейнике, — пожаловалась я.

— Тебе и не нужно это читать, — пожал он плечами, — вполне достаточно, что Ты знаешь, что там написано.

— Как раз этого я пока не знаю, — напомнила я. — А можно мне спросить, что там написано?

— Там сказано, — ответил он, — «Я принадлежу Десмонду из Харфакса».

— Я надеюсь, он будет мною доволен, — улыбнулась я.

Среди рабынь распространено, интересуясь у другой девушки о её владельце, спросить: «Кто бьёт тебя плетью?». В такой ситуации я бы ответила: «Десмонд из Харфакса», или «Мой Господин — Десмонд из Харфакса». Безусловно, девушка могла бы вообще ни разу не почувствовать плеть. Ведь если девушкой полностью довольны, с плетью ей приходится встречаться крайне редко, если вообще приходится. И, естественно, мы изо всех сил стараемся, чтобы нами были довольны, и надеемся, что нас сочтут приятными. Это ведь, прежде всего, в наших интересах, чтобы нами были довольны. Мы ведь не свободные женщины. Мы — рабыни. Безусловно, боязнь плети — более чем веская причина стремиться и надеяться, чтобы тобой были довольны, но, я думаю, что не менее распространено, особенно после того как девушка провела в ошейнике своего господина какое-то время, стремиться и надеяться, чтобы ею были довольны, потому что она сама хочет этого, не из страха перед плетью, а по другой причине, которую, возможно, от господина лучше скрывать.

— Мы скоро должны отправиться в Харфакс, — сообщил мне Десмонд.

— Я даже не знаю касту своего Господина, — пожаловалась я.

— Она — та, какой я хочу, чтобы она была в данный момент, — сказал он, — Кузнец, Лесник, Поэт или Певец, Ткач, Крестьянин, Писец и так далее.

— Я не понимаю, — растерялась я.

— Иногда удобно быть представителем одной касты, иногда другой.

— Это — маскировка, — догадалась я.

— Конечно, — кивнул мужчина. — Во время неких мероприятий, лучше быть из той касты, которая хорошо гармонирует с временем и местом, чтобы привлекать меньше внимания.

— Но у Господина должна быть каста, — заметила я.

— Мои одежды, — пожал он плечами, — если бы я решил их носить, были бы бело-золотыми.

— Действительно, — признала я, — они бы слишком выделялись.

— Как Ты могла бы догадаться, — сказал Десмонд, — в Торговых палатах, особенно в высоких Торговых палатах, можно узнать много интересного и важного. Например, там можно ознакомиться с маршрутами и городами, с товарами и рынками, с таможней и политикой, с опасениями и сплетнями. Вхожий в этот круг очень многое может услышать, увидеть и изучить. Мне случалось иметь дело с людьми из Торвальдслэнда, из Бази, Шенди и Турии. Таким образом, благодаря общению в Торговых советах, встречам на ярмарках, мне стало известно о необычных покупках, о караванах иногда загружавшихся для экспедиций в неясные места назначения, которые кажутся лежащими вне привычных рынков. Кто-то опасался нарушения прерогатив нашей касты, другие, игнорирования источников прибыли или сокрытия их от касты, третьи того, что вокруг разворачиваются таинственные события, относительно которых следовало бы провести некоторое расследование. Узнал я о таинственных кораблях, и о существовании кюров, и о присутствии их в нашем мире. Всё это не добавляло спокойствия, я начал всерьёз подозревать о наличии обширного заговора, опасаться интриг, начатых чужими нашему миру существами. И я отправился в Ар, который, как я предположил, вероятнее всего, мог стать центром таких событий, если они не были плодом моего воображения. В одной из таверн Ара, скорее случайно, от мужчины по имени Петран, я узнал о Леди Бине и Гренделе.

— А Господин часто посещает таверны? — тут же полюбопытствовала я.

— Возможно, я продам тебя в одну из них, — пригрозил мне он.

— Пожалуйста, не надо, — попросила я.

— Я подумал, что было бы неплохо изучить этот вопрос, — продолжил Десмонд свой рассказ. — Мимоходом я повстречал потрясающе привлекательную рабскую девку, которая, крайне нелепо, оказалась рабыней женщины. Лично мне было ясно с первого взгляда, что она должна была быть рабыней мужчины.

— Да, Господин, — не могла не согласиться я, прижимаясь к нему поплотнее.

— Большую часть из остального, — закончил он, — Ты знаешь.

— Господин установил контакты, — заметила я. — Господин добрался даже до Порт-Кара. Рабыня предполагает, что о том, что мы узнали в Волтае, следовало сообщить другим, тем, кто тоже может быть обеспокоен подобными вещами и кто может задействовать большие силы.

— Моё мнение было точно таким же, — кивнул Десмонд.

— Насколько я понимаю, листы с кодами каиссы, информация о планах кюров и заговоре были преданы, кому следует, — заключила я.

— Я и другие, сделали всё, что смогли, — сказал мой господин. — Думаю, что к настоящему времени с советами ста городов, по крайней мере, связались. Безусловно, у меня есть причины подозревать, что находящиеся во власти войны фракций советы большинства городов просто проигнорируют полученную информацию, либо отнесутся к ней как к смехотворным выдумкам, отмахнувшись от неё, как от не имеющего значения, нестоящего внимания фарса, обмана или истерии, возможно, приняв их в лучшем случае за неоправданные тревоги, переданные сумасшедшими.

— Господин сделал, что мог, — попыталась успокоить его я.

— На данный момент, — кивнул он. — Теперь пришло время заняться моими делами, которыми я долго пренебрегал.

— Господин отправляется в Харфакс? — уточнила я.

— Да, — подтвердил он. — На этот раз под личиной фургонного мастера.

— Это — тот, кто делает фургоны или их обслуживает? — попыталась угадать я.

— Верно, — подтвердил Десмонд.

— Наверное, никому не придёт в голову подозревать, что у ремесленника может находиться богатство, вывезенное из Волтая.

— Я куплю фургон и тарларион, а потом присоединюсь к каравану, — сообщил мне он.

— А Харфакс — красивый город? — полюбопытствовала я.

— Я считаю, что да, — ответил мой хозяин.

— Я буду с нетерпением ждать встречи с ним, — заверила его я.

— И впервые Ты увидишь его, — заявил Десмонд, — идя на цепи, примкнутой к задку моего фургона.

— Я должна буду быть прикована к фургону? — удивилась я.

— У тебя есть возражения? — осведомился он.

— Нет, Господин, — поспешила заверить его я, не имея никакого желания снова подвергаться порке. — Так значит Харфакс — красивый город?

— Я в этом уверен, — ответил Десмонд.

— Думаю, что там хватает рабынь, — предположила я.

— Конечно, — кивнул он. — Харфакс славится красотой своих рабынь.

— Я ревнива, — предупредила я.

— Там будет много красивых рабынь, — усмехнулся он. — И многих там продают.

— Оставьте меня себе, Господин, — попросила я.

— Посмотрим, стоишь ли Ты того, чтобы тебя оставлять, — сказал мой хозяин.

— Я приложу все усилия, — тут же пообещала я.

— Прежде чем мы уедем, — сообщил мне Десмонд, — мы посетим Гренделя и Леди Бину, Астринакса и Лика, и возможно некоторых рабынь.

— Я очень надеюсь сделать это, — призналась я.

— Небольшой банкет, или даже два, — сказал он, — были бы уместны.

— В ресторане Менона есть неплохой частный кабинет, — сообщила я.

— Превосходная мысль, — признал Господин, — но я также подумываю и о саде позади дома.

— У Господина остались приятные воспоминания об этом саде? — улыбнулась я.

— Да, — подтвердил он.

— Рабыня очень рада, — сказала я.

В этом саду мой Господин получил от своей рабыни большое удовольствие. Её чувства ничего не значили, но могла ли она забыть траву, запах цветов, ветер, шелестевший листвой наверху, силу его рук и свою беспомощность, его прикосновения и губы, его нежность и язык, вынуждавшие её вынести сотни прикосновений, некоторые ожидаемые, другие неожиданные, некоторые властные, другие красиво тонкие. Часто ему приходилось зажимать ей рот, чтобы крики, вопли и стоны бескомпромиссно используемого, эксплуатируемого движимого имущества не раздражали соседей.

— Мы могли бы поставить там стол и сидеть вокруг него на циновках, — предложил он.

— Но не в особом месте, — улыбнулась я.

— Верно, — расплылся в ответной улыбке Десмонд, — в особом месте не стоит.

Тем местом, которое мы имели в виду, был тихий, скрытый от глаз, поросший мягкой травой и цветами, укромный уголок сада, лучше всего подходящий для пиров рабовладельца.

— Леди Бина может захотеть повторить развлечение больше чем пару раз, — заметила я.

— Подозреваю, что так и будет, — согласился мой Господин. — Но мы не можем тянуть с возвращением в Харфакс вечно.

— И когда мы отправляемся? — поинтересовалась я.

— Через несколько дней, — неопределённо ответил Десмонд.

— Я голая и прикованная, — намекнула я. — Я во власти Господина.

— И что? — словно не понял он.

— Разве сейчас не самое время проверить кандалы? — спросила я.

— Ах Ты, самка слина, — улыбнулся мужчина.

— Господин? — выдохнула я, когда он опустился на колени рядом со мной и положил руку на мою левую щиколотку.

Он тщательно исследовал замок ножного браслета, убедившись, что моя лодыжка надёжно заперта. Я немного поёрзала, стоя на коленях. От близости моего господина меня начала бить лёгкая дрожь. Затем он подергал цепь, проверяя её крепление к кольцу браслета, а потом и к рабскому кольцу, установленному в ногах его кровати.

Когда мужчина встал, я протянула к нему свою руку.

— Рабыня прикована надёжно, — констатировал он.

— Господин! — воскликнула я.

— Что? — как ни в чём не бывало, спросил Десмонд.

— Ничего, — вздохнула я, опустив голову.

Он снова отвернулся и у меня непроизвольно вырвался испуганный шёпот:

— Господин.

— Что-то не так? — осведомился мой хозяин, и встретившись со мной взглядом, спросил: — Что случилось?

— Я начинаю понимать, — всхлипнула я, — каково это, быть отвергнутой.

— Только сейчас? — уточнил Десмонд.

— И раньше тоже, иногда, — согласилась я, — среди фургонов, на ночёвках в Волтае, в Пещере.

— Но теперь особенно? — угадал он.

— Да, — вздохнула я.

— Они ненадолго успокоились, — объяснил господин. — А теперь всё начинается снова.

— Это Вы сделали это со мной? — спросила я.

— Не я один, — развёл он руками. — Но Ты ведь чувствовала такие вещи и раньше.

— Да, — неуверенно сказал я.

— Это обычное дело, — кивнул мужчина. — Иногда это начинается прямо на сцене торгов, когда ты стоишь босыми ногами, утопая в опилках, а мужчины предлагают за тебя цену, и Ты осознаёшь, что тебя продают. Иногда уже впервые оказавшись в рабской клетке, когда Ты стоя на коленях и сжимая прутья, выглядываешь наружу. Иногда это случается ещё раньше, уже когда с тебя срывают одежду и защёлкивают на твоём горле ошейник. Уверен, что Ты даже на своей прежней планете должна была чувствовать такие эмоции.

— Неутолённые желания, страсть, любопытство, беспомощность следовало отвергать, — сказала я.

— Но здесь всё по-другому, — напомнил Десмонд.

— Здесь я — рабыня, — прошептала я.

— Теперь ты знаешь о своей уязвимости, о том, что ожидается от тебя, о том, чем Ты можешь и должна теперь быть, как и о том, что ты всегда хотела этим быть.

— Я боюсь, — призналась я.

— Уверен, тебе уже случалось чувствовать беспокойство, возбуждение, дискомфорт, напряжённость рабыни и прежде, — заметил он.

— Это делает меня беспомощной, — пожаловалась я.

— Готов поспорить, что твои рабские огни начали разгораться уже в доме Теналиона, — предположи Десмонд.

— Ничего нельзя поделать с такими вещами, — вздохнула я.

— Ты и не должна, — пожал плечами господин.

— Мне нужно попытаться подавить их, отрицать и перебороть их, — заявила я.

— Ты больше не на Земле, — напомнил мне он.

— Нужно попробовать! — всхлипнула я.

— Ты на Горе, — повторил Десмонд. — Здесь это не разрешено.

— Нужно попробовать! — прошептала я.

— Почему? — спросил мужчина.

— Я должна побороть их!

— Ты не сможешь, — заявил он.

— Конечно же, Вы войдёте в моё положение и будете добры ко мне, — сказала я.

— Нет, — отрезал господин, — и никто, ни один не другой рабовладелец не будет.

С какой радостью я услышала то, что мне не будет оставлено никакого выбора, кроме как быть безоговорочно такой, поскольку я сама хотела быть такой, уязвимой рабыней во власти моего господина.

— Я думаю, — покачал он головой, — что Ты, как я уже предположил ранее, всё ещё не можешь до конца понять того простого факта, что в это вовлечено гораздо больше чем просто запреты, разрешения, команды и так далее. Как только эти вещи начались, а я уверен, что они уже живут в тебе, они возьмут своё, с той же неотвратимостью, как голод или жажда.

— От таких лишений можно умереть, — простонала я.

— К счастью нет, — успокоил меня господин, — в противном случае, насколько я понимаю, женская половина населения твоего прежнего мира было бы значительно уменьшена.

Я не ответила на это. В действительности, я знала, что многие, если не вообще все женщины моего прежнего мира жили в сексуальной пустыне. Насколько же ошеломлены были некоторые из них, оказавшись на Горе, когда открыли для себя истинных мужчин, тех, у ног которых их раздели и заключили в ошейники, тех, перед которыми они могли с благодарностью стоять на коленях.

— Они могут, конечно, — добавил Десмонд, — быть несчастными, сознавать, что мучаются, и терпеть постоянно терзающий их дискомфорт.

— Да, Господин, — согласилась я, вспомнив рабынь в доме Теналиона, которых в порядке подготовки к продаже лишали секса.

Я часто слышала, как они стенали и царапали пол в своих клетках. Мне также рассказывали о красивых рабынях, ползущих к ногам ненавидимых ими хозяев, жалобно умоляя о ласке и облегчении.

— Рано или поздно, — продолжил господин, — рабские огни начинают разгораться в животах всех рабынь. Затем, в течение довольно долгого времени, их вспышки становятся всё более частыми и более интенсивными. Они будут бушевать внутри тебя, выворачивать тебя наизнанку, жечь твои живот и тело своим всепроникающим настойчивым пламенем.

— Как жестоки мужчины, — всхлипнула я.

— Они — мужчины, — развёл руками Десмонд.

— Они — Господа! — добавила я.

— А женщины? — уточнил он.

— Рабыни! — сердито буркнула я.

— Я сомневаюсь, что Ты в настоящее время сознаёшь это, — сказал господин, — но самые сильные узы на рабыне — это не верёвки и не кожа, не шнуры и не железо. Это — её рабские потребности.

— И это мужчины сделали её такой! — воскликнула я.

— Да, — не стал отрицать он.

— Но я не хотела бы, — шёпотом призналась я, — ничего иного.

— А ничего иного и не будет, — заверил меня Господин.

— Неудивительные, что свободные женщины нас так ненавидят! — проворчала я.

— Они знают, что женщины принадлежат мужчинам, — усмехнулся он, — и, видя перед собой рабыню, они видят лучшее доказательство этого. Ведь она именно та женщина, которая реально принадлежит мужчинам.

— Да, Господин, — не могла не согласиться я.

— Также, — продолжил Десмонд, — они в ярости от того, что красота рабыни выставлена напоказ, поскольку они сами втайне желают продемонстрировать свою. А ещё их бесит, что мужчины хотят удовольствий, вместо того, желать статуса, возможностей, карьеры, положения и престижа, которые они могут дать, и ищут не их, а рабыню. Они негодуют из-за того, что сексуальные потребности рабыни глубокие, сильные и явные, и что она может удовлетворить их. К тому же, они подозревают об эротических экстазах рабыни, сотрясающих всё её тело и разум, о жаре, наполняющем всё её подчинённое существование, о глубоких не поддающихся контролю оргазмах порабощённой женщины, о восторгах, о мольбах, о ежедневной радости в больших и маленький вещах той, кто познала ошейник господина.

— Господин, — шёпотом позвала я.

— Что? — спросил он.

— Возьмите меня, — попросила я.

— Твои рабские огни начали обжигать, не так ли? — уточнил Десмонд.

— Да! — призналась я.

— И Ты начала ощущать то, что они могут сделать с тобой, чем Ты можешь стать?

— Да! — простонала я.

— Вероятно, я должен был бы тебе отказать, — покачал он головой.

— Нет, пожалуйста, не отказывайте мне, Господин, — взмолилась я. — Будьте милосердны, Господин!

— То есть, Ты, бывшая женщина Земли, — уточнил мой хозяин, — просишь о сексе?

— Да, Господин, — подтвердила я. — Я прошу о сексе. Я умоляю об этом!

— Ты просишь о сексе так, как это делает рабыня? — поинтересовался он.

— Да, Господин, — сказала я. — Я прошу о сексе. Я прошу о сексе так, как это делает рабыня!

— Очень хорошо, — улыбнулся Десмонд, делая шаг ко мне.

— Господин! — вскрикнула я с благодарностью и радостью. — О, Господин!

Глава 53

Харфакс действительно очень красив.

Это послание, как это и должно быть, и как, я предполагаю, вполне очевидно, адресовано, прежде всего, гореанам.

По понятным причинам я написала его на своем родном языке, который у нас называется «английский», а здесь он неизвестен для большинства из вас. Мой Господин, Десмонд из Харфакса, владелец дома Десмонда в Харфаксе, входящего в высшую Торговую палату Харфакса, насколько я понимаю, собирается организовать перевод этого рассказа на гореанский. Тем самым он намеревается, по крайней мере, частично, привлечь внимание хотя бы некоторой части тех, кто говорит и читает по-гореански. По крайней мере, несколько копий будут распечатаны и распределены. Однако, рискну предположить, что к этому вряд ли отнесутся более серьезно, они уже отнеслись к многочисленным предупреждениям, которые уже были конфиденциально разосланы в муниципалитеты различных городов известного Гора. Более того, как я поняла, от них отмахнулись как от шарлатанства. Но я бы не исключала, что с некоторыми из тех, кто с такой лёгкостью отказался всерьёз воспринимать ту информацию, уже связались агенты кюров. Фургоны Паузания покинули Волтай задолго до того, как Лорд Грендель и его товарищи смогли достичь цивилизации.

Я должна принести извинения Господам и Госпожам, свободным гореанам, которые могли бы прочитать этот рассказ. С одной стороны, я, несомненно, рассказала то, что вам и так хорошо известно. Моим оправданием, я предполагаю, может послужить моя прежняя жизнь, совершенно отличающаяся от вашей. Соответственно, боюсь, я часто уделяла слишком много внимания тем вопросам, с которыми Вы и так знакомы, но которые мне самой казались интересными или даже шокирующими. Но мне также сказали, что этот мой рассказ, возможно, смогут прочитать и на языке его оригинала жители моего прежнего мира. Так что, в некотором смысле это написано для двух миров. Основным мотивом для написания этого письма, я предполагаю, должно было стать побуждение, особенно гореан, к консолидации населения против странной, в значительной степени непризнаваемой опасности. Безусловно, насколько я понимаю, мой прежний мир, планета Земля, несмотря на её отравленность и загрязнённость, исчерпание ресурсов и экологические раны, несмотря на её грязь и перенаселённость, не избежит внимания кюров. Очевидно, и Гор, и Земля, по крайней мере, на некоторое времени, обязаны своей сомнительной безопасностью личному интересу Царствующих Жрецов, которые предпочитают, чтобы кюры, в своей массе, были ограничены отдалёнными, относительно безвредными средами обитания, скрытыми среди далёкой «Каменной Реки». И хотя кюров прежде всего интересует Гор, этот свежий, неиспорченный мир, ресурсы Земли и её относительная близость к орбите Гора, делают её опасным плацдармом для сосредоточения войск и нападения на Гор. Многое в этом повествовании, конечно, является очень личным. Мой владелец, Господин Десмонд из Харфакса, проявил большую снисходительность в этом вопросе. Он признал, что этот рассказ мог бы не только послужить в целях предостережения и принятия соответствующих политических и военных мер, особенно это касается Гора, но и быть ценным для его рабыни, позволив ей выговориться, поведав свою историю. Фактически это было для неё «разрешение говорить». Насколько счастливы мы, когда нам разрешают выговориться! Иногда мой господин, когда ему это нравится, дёргает кончик раздевающего узла моей туники, позволяя ей упасть на мои лодыжки, связывает мне руки за спиной и, приказав встать на колени перед ним, откидывается в курульном кресле и разрешает мне говорить. Конечно, у меня есть общее разрешение говорить, но как я люблю такие моменты, напоминающие мне о том, что я — рабыня перед своим господином, и что мне требуется разрешение говорить. В действительности, именно в один из таких моментов, мне и пришло в голову попросить разрешения записать мою историю. К своему восторгу я узнала, что он и сам уже собрался приказать мне взяться за такой рассказ. На то у него было три причины. Во-первых, предостережение, ибо ему было необходимо довести до сведения гореан, да и других тоже, о грозящей опасности. Во-вторых, личные мотивы, касающиеся меня, чтобы дать мне возможность выговориться и получить пользу от этой, своего рода, исповеди, позволяющей по-новому взглянуть на многие моменты, заново пережить их и понять. И, наконец, в-третьих, ему хотелось узнать о своей рабыне как можно больше, о её самых сокровенных чувствах, мыслях, желаниях и эмоциях. Ничто в рабыне не может быть спрятано от владельца. И в этом нет ничего необычного, поскольку мужчины зачастую крайне обеспокоены своим имуществом. Многие рабовладельцы, например, отлично знают тело своей рабыни, каждую его часть, каждый шрамик, каждое пятнышко. Я не знаю, но подозреваю, что очень немногие из свободных спутниц изучены и исследованы с подобным интересом и тщательностью. Фактически, это, скорее всего, было бы неподобающе. И конечно, точно так же, как хозяин мог бы хотеть досконально знать прекрасную, уязвимую карту тела рабыни, точно так же его может заинтересовать карта её истории, её прошлое, её чувства, мысли и так далее. Мне рассказывали, что даже рабовладелец, имеющий большой сад удовольствий, укомплектованный лучшими кейджерами, может потребовать от бедной рабыни, чтобы та подробно рассказала ему о себе, до или после того, её использования. Безусловно, хватает и таких рабовладельцев, насколько я понимаю, для которых рабыня — не больше чем испуганный, обезличенный объект, заслуживающий беспокойства не больше чем его любимый слин или кайила. В действительности, я боюсь, что очень многие из рабынь начинают свой путь именно с этого. Не думаю, что они были бы счастливы и в дальнейшем оставаться на этом уровне.

Полагаю, что я ясно дала понять, что большинство рабовладельцев наотрез отказываются признать, что они могли бы испытывать тёплые чувства к своей рабыне. Кому, например, придёт в голову признаться в любви к простому животному? Они — ничто. Их можно купить на любом невольничьем рынке. Покупайте и продавайте их. Они дёшевы.

Пора заканчивать эту историю.

Пожалуйста, простите меня, Леди и Господа, за мои слабости, за мои оплошности, за мою глупость, за множество моих ошибок.

Всё это ведь вполне ожидаемо от рабыни.

Дорогие Господа, оставайтесь верными своему доминированию.

Дорогие Леди, помните, что мы не столь уж отличаемся от вас, и что на ваших шеях тоже однажды может сомкнуться ошейник.

Желаю вам всего хорошего.

Content

Джон Норман
Заговорщики Гора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53