Джон Норман

Контрабандисты Гора

John Norman

SMUGGLERS OF GOR

Copyright © 2012 by John Norman

© Андрэ Ранкахов, перевод на русский язык, 2020

Переведено специально для группы «Джон Норман»

Глава 1

Какой беспомощной чувствуешь себя, будучи связанной!

Его нога перевернула меня на спину.

— Полтарска, — произнёс он.

Я не поняла того, что он имел в виду, но у меня даже мысли не промелькнуло о том, чтобы как-то прояснить это. Я была предупреждена, что должна держать рот на замке.

Таким как я, насколько я уже успела для себя уяснить, прежде чем открыть рот, нужно сначала получить разрешение.

Мне не хотелось бы, чтобы меня избили плетью, как это произошло с другой девушкой, которая посмела заговорить. Теперь она была молчаливее рыбы. Уверена, больше она открывать рот не посмеет.

Сама я даже представить себе боялась то, что могла бы почувствовать, пройдись плеть подобным образом по моему обнажённому телу. Все мы были раздеты. Я заключила, что таких как мы можно было держать в таком виде. Нас уложили бок обок в четыре линии, так что между рядами получилось три прохода. Можно было подумать, словно мы были для них не людьми, а связанными животными. А ведь мы все были женщинами! Из-за того, что мы лежали, размеры мужчин, их сила и то насколько мы отличались от них, произвели на меня такое впечатление, которого, я думаю, никогда прежде не производили.

Кроме того, мужчины стояли, прохаживались среди нас, а то и переступали прямо через наши тела.

Мы были у них под ногами, в буквальном смысле этого слова.

Меня до крайности удивила одежда этих мужчин. Они были одеты в своего рода туники, а обуты в высокие сандалии, закрывавшие голень спереди, закреплённые на ногах несколькими кожаными ремешками. Волосы некоторых были подвязаны лентами, а двое сжимали в руках плети.

Происходившее было выше моего понимания. Фактически, я знала только то, что, как и другие, была раздета догола и лежала на полу, связанная по рукам и ногам.

Один из странных мужчин двигался среди нас, останавливаясь то перед одной, то перед другой девушкой. В руке у него была смотанная плеть. Подойдя к кому-нибудь, он приседал, поднося плеть к её губам, и требовал: «Поцелуй это и скажи „Ла кейджера“».

Вскоре он добрался и до меня, лежавшей на спине. Я попыталась вытянуть руки из опутавших их верёвок, но всё было бесполезно. Мужчина присел около меня, и тяжёлые, похожие на свернувшуюся змею витки плети приблизились к моему лицу.

— Поцелуй это, — приказал он, — и скажи «Ла кейджера».

Чтобы поцеловать плеть мне пришлось немного приподнять голову.

— Ла кейджера, — повторила я за ним, совершенно не представляя, что это могло означать.

— Капсулы готовы, — крикнул какой-то мужчина.

Значения этой фразы я тоже не поняла.

Вслед за первым, буквально парой мгновений спустя, ко мне приблизился второй товарищ, тоже присевший около меня. Я успела заметить в его руке большой, толстый квадрат мягкой, сложенной в несколько слоёв, белой ткани. Одну руку он подсунул под мой затылок, удерживая голову неподвижно, и другой рукой плотно прижал ткань к моим носу и рту. Я попыталась бороться, крутить головой, но была полностью беспомощна. Ткань была влажной, и от неё шёл резкий, необычный, незнакомый мне запах. Конечно, я попыталась задержать дыхание.

Перед глазами был высокий потолок какого-то большого помещения, похожего на склад. Лампы горели, но свет их был тусклым. Чувствуя, что кислород в лёгких заканчивается, я снова попыталась крутить головой и выворачивать лицо из-под толстых слоёв влажной ткани, но ту лишь плотнее прижали к моим носу и рту. Я задёргалась, пытаясь бороться. Я крутила руками и ногами, тянула их в разные стороны, в тщетной попытке вытащить скрещенные запястья и лодыжки из тугих витков верёвки. Я была совершенно беспомощна. Сначала в помещении потемнело, потом свет погас и остался только обволакивающий резкий запах. А затем я потеряла сознание.

Глава 2

Почему проходя мимо неё, я подцепил её ногой и перевернул? Тому было несколько причин. Во-первых, большинство уже лежали на спине, так что, казалось более подходящим, и даже более эстетичным, чтобы лоты, в этой партии, были расположены однородно. Во-вторых, когда они лежат на спине, им удобнее преподавать их первый урок, а именно, тот факт, что они объекты для наказания, что символизировала плеть, которую он целовали, и первые слова, которые они должны были произнести на том, что будет их новым языком. И, наконец, в-третьих, в этом положении, их можно было легко, быстро и систематически готовить к транспортировке. Когда товар доставили, каждый лот был помещён в положение бара, то есть, уложен на живот, с головой, повёрнутой влево, с запястьями, скрещенными сзади, и со скрещенными же в щиколотках ногами. Правда, сами они пока ещё названия этой позы не знали. В этом положении удобно связывать их руки и ноги. Некоторые из лотов пытались бороться, и кому-то приходилось их придерживать в этом положении, пока другие связывали им запястья и лодыжки. Позже они уже не сделают даже намёка на сопротивление, поскольку им доходчиво объяснят, что результатом даже малейшего намёка на сопротивление будет удар хлыста или плети. Они будут бояться настолько, что будут принимать любую позу, которую им прикажут принять настолько быстро, насколько это возможно, причём ещё и максимально изящно, поскольку тем, кем они должны в скором времени стать, не позволено быть неловкими или неуклюжими.

После того как их связали, многие из них, в первую очередь те, которые пытались сопротивляться повернулись на спину или на бок. В текущий момент их новой жизни это не имело большого значения. Сейчас основной задачей было просто дать им почувствовать себя беспомощными, полностью беспомощными. Та, которую я перевернул ногой, как и некоторые другие, до сих пор, оставалась в позиции бара. Я счёл это превосходным знаком, прекрасным свидетельством того, что товар в этой партии нам попался очень умный. Они признали, что были размещены в данной позе по праву, и поняли, что им не дано разрешение изменить это положение. Также, учитывая тот факт, что их раздели и связали, они, несомненно, начали понимать кое-что об их новом статусе и о той жизни, которой им теперь предстоит жить. Точно так же некоторые из них, включая и ту, которую я перевернул ногой, будучи уложены в положение бара, послушно сохраняли эту позу, ожидая пока их свяжут, причём, иногда в течение нескольких енов. Все эти нюансы — признаки присутствия у товара высокого интеллекта и, возможно, чего-то ещё, чего-то имеющего отношение к возможному принятию, готовности, облегчению, пониманию таких вещей. Возможно, они в течение многих лет ждали того, что кто-то их так свяжет.

Однако была и ещё одна причина, по которой я перевернул именно её. Мне захотелось получше её рассмотреть. Я нашёл её интересной, причём ещё несколько недель назад, когда столкнулся с нею в магазине, где она работала продавцом. Насколько поражена она была, когда поймала на себе мой оценивающий взгляд. Её губы задрожали, как будто она собиралась задать мне какой-то вопрос, например, относительно нашего возможного знакомства или общих знакомых. Разумеется, мы никогда прежде не встречались и знакомы друг с другом не были. И всё же было в её глазах что-то, что казалось своего рода узнаванием. Это понравилось мне. Через пару мгновений она отвела взгляд, явно смущённая. Возможно, предположил я, это было попыткой избежать моей оценки. Что до меня, то я своего пристального взгляда отводить не собирался. В результате она, явно напуганная, отвернулась и поспешила скрыться в другом проходе. Конечно, я её оценивал. Я прикидывал, как она могла бы выглядеть, голой на сцене невольничьего аукциона, послушной умелым прикосновениям плети аукциониста, на что она могла бы быть похожей, спеша босиком по улицам, стараясь избежать встреч со свободными женщинами, в тунике и стальном ошейнике, лёгком, запертом и плотно прилегающем к её шее. Почувствовала ли она мои мысли? Не знаю. Возможно. В любом случае я, на всякий случай, внёс её в начальный список, и организовал обычное в таких случаях расследование, для изучения её привычек, происхождения и окружения, интересов и вкусов, обычных маршрутов и любимых мест, и так далее. Также, сама того не подозревая, она была несколько раз снята на камеру, в разных предметах одежды и на разных фонах. Все записи были тщательно просмотрены и изучены. Как я и ожидал, её нашли приемлемой для приобретения, так сказать, для сбора урожая. Соответственно, её имя оказалось в заключительном списке. Её образование и острота ума были даже выше, чем я ожидал. Также знающие люди разглядели в ней и её поведении некоторые тонкие намёки, физиологические и психологические, указывавшие на наличие у неё необычной латентной сексуальности, которая, своевременно признанная и стимулируемая, могла бы распалить её живот до такой степени, что она станет не только превосходно отзывчивой, но и уйдёт далеко за эти рамки, вплоть до полной беспомощности перед собственными потребностями. Она явно страдала от обычных путаницы и лишений, столь характерных для молодых женщин в той среде, что их окружала. Наряду со многими другими, она, по-видимому, считала свою жизнь замкнутым кругом банальностей. Что поделать, если её жизнь действительно в целом была скучна, пуста и бессмысленна. Она мучилась от беспокойства, нервных расстройств и неудовлетворённости. То, чем она должна быть, что должна делать, думать и пытаться чувствовать, было в значительной мере продиктовано ей культурой идиосинкратических стереотипов. Даже взгляды, которых она должна была придерживаться, ценности, которые она должна была поддерживать, или делать вид, что поддерживает, были ей предписаны, и эти предписания не предусматривали ни вопросов, ни отклонений. У каждой культуру всегда найдётся множество своих простых последователей, наивных и не сомневающихся, догматичных и не склонных проверять верительные грамоты своих догматов, готовых бездумно следовать одной из тысяч заповедей, каждая из которых противоречит остальным. С другой стороны, всегда найдутся некоторые, очень интеллектуальные или, возможно, просто обладающие более живым умом, или владеющие информацией, которые, скрывшись за стенами тайных замков их собственного ума, задаются вопросом, размышляют и задумываются над альтернативами, хотя и предпочитают делать это втайне от остальных, поскольку такой подход является благоразумным при любой тирании, обычно склонной ограждать себя оружием или идеологией, и готовой убивать миллионы и писать историю кровью собственных граждан.

Она тоже смотрела на меня. Я не думал, что она могла узнать меня, всё же с нашей мимолётной встречи в магазине прошло уже несколько недель. К тому же, освещение в складе оставляло желать лучшего, и на мне теперь были не те неудобные варварские предметы одежды, в которых она видела меня в тот раз.

Насколько громоздкими и тесными казались нам те одежды! С каким облегчением мы от них избавлялись.

С высоты своего роста я разглядывал лежавшую у моих ног нагую, связанную девушку. Что ни говори, она была настоящей красавицей, в противном случае, её не стали бы включать в список на приобретение. Впрочем, это касалось и всех остальных, собранных в этом складе, среди которых хватало и тех, кто, несомненно, были красивее, чем она. По моим прикидкам, на своей первой продаже этот лот мог бы принести что-то около половины тарска. В принятых в её среде измерениях, её рост был примерно пять футов пять дюймов, при весе около ста восемнадцати фунтов. Брюнетка, глаза карие, черты лица правильные, телосложение среднее, происхождение обычное, в общем, ничего особенного. Конечно, фигура у неё была превосходная, аккуратная, стройная, хорошо сложенная и волнующая, но в этом тоже не было ничего необычного. Их всех выбирали, держа в памяти такие нюансы.

Я присмотрелся к ней повнимательнее.

Она тоже не сводила с меня своего испуганного взгляда. Она даже попыталась немного подёргать руками, но быстро прекратила это бесполезное занятие, осознав себя надёжно связанной.

Лично я нашёл её весьма интересной, но при этом я сомневался, что её первая продажа принесёт больше половины тарска. Могли ли её оценить выше? Возможно, если бы она была неординарно красивой. Несколько лотов в этой партии, кстати, можно было счесть именно такими. Однако красота женщины часто с течением времени увеличивается. В этом нет ничего необычного. Полагаю, что это закономерный результат той жизни, которая ей предстоит, полной открытости, честности, признания своего «Я», удовольствия и счастья.

«Да, — подумал я про себя, вспоминая, как она целовала плеть, — со временем она может стать по-настоящему красивой». Она была напугана, что и говорить, но при этом, сделала она это с явной благодарностью. Её мягкие губы плотно прижались к тугой коже, а поцелуй был нежным, почтительным и искренним. Короче говоря, мне понравилось, как она поцеловала плеть. В заключение этой маленькой церемонии, как и было приказано, она сказала: «Ла кейджера». Она проговорила эти слова мягко, отчётливо и покорно. Вряд ли она знала, что это могло означать. В скором времени ей предстояло изучить это. Впрочем, не будем исключать, что она вполне могла подозревать значение сказанного. Кто может знать это наверняка? На тот момент мне было совершенно ясно лишь то, что она была чрезвычайно умна и, неявным образом, несмотря на всю идеологическую обработка и пропаганду её необычной культуры, глубоко биологически женственна.

Глава 3

Я быстро научилась называть мужчину Господином, а вскоре после этого и свободную женщину Госпожой. Пропасть между свободным человеком и рабыней глубока и значима, а именно в статусе последней, по крайней мере, в целом, я оказалась в этом невероятно свежем и прекрасном мире, таком чистом и зелёном. Мне сразу дали понять, что я товар, не больше чем домашнее животное, доставленное сюда, чтобы оказаться на рынке. Вскоре я была заклеймена, чтобы ни у кого, в том числе и у меня самой, не оставалось никаких сомнений в том, кем я теперь являлась. Как эта простая отметина преобразовала меня! Теперь я радикально отличалась от той, кем я была раньше! Но я сама знала себя таковой, и да, была благодарна за случившееся. О да, конечно я кричала от боли, беспомощно растянутая на железной полке с зажатым в тисках бедром и запястьями, заключенными в аккуратные плотно прилегающие металлические браслеты, закреплённые за моей головой. Я рыдала, но, мои слёзы, не знаю, знали ли это те, кто со мной это сделал, были слезами радости. Наконец-то это было сделано со мною. Наконец-то, я была свободна! Разве не это происходило со мною в моих мечтах, в тысяче снов и фантазий? Разве я сама тысячи раз не представляла на себе подобную отметину, столь определённо, столь откровенно, столь безошибочно меня идентифицирующую?

Действительно ли я настолько ужасна? Возможно да, возможно нет.

Как это странный, что я, столь униженная и низведённая до объекта для цепей, плети и ошейника, теперь была свободна, наконец-то, свободна! Это была та свобода, в которой от меня ничего не зависело, в которой я ничего не решала, это была свобода, наложенная на меня другими, и другой у меня не будет.

Я была благодарна им за то, что они взяли меня в свои руки, и просто стали рассматривать меня как ту, кто я есть, как женщину, только это и ничего больше, во всей простоте и великолепии этого понятия.

Уже начиная с того момента как началось моё половое созревание, я ощутила то радикальное различие, которое существует между женщинами и мужчинами. Меня переполняло негодование, но я не осмеливалась бунтовать против той лжи, что распространялась вокруг этого вопроса, я не настаивала на ошибочности того, что меня упорно наделяли претенциозными, неудобными, чуждыми ролями, которые я, как ожидалось, должна была с радостью принять. Я не претендую на то, чтобы выступать от имени всего моего пола, но я полагаю, что могу говорить от лица как минимум одного индивидуума, от себя лично.

Несомненно, все женщины разные, мы сильно отличаемся одна от другой. Одни могут желать чего-то, что для других может показаться совершенно неприемлемым. Одни могут завидовать мужчинам, другие могут счесть эти эмоции непостижимыми. Одна может рассчитывать, что ей будут служить, другая сама жаждет служить. Кто-то может ненавидеть, а кто-то любить. Есть много вещей, которые я никогда не могла понять, и какими в свете этого невежественными и глупыми кажутся мне идеологи, тираны и глупцы, которые рассматривают сложность с точки зрения условной, запрограммированной простоты. Кто они такие, чтобы считать себя конструкторами общества? Их что, кто-то назначал? Что они собрались сконструировать? Кто заказывает и принимает их работу? И кому нужно, чтобы они что-либо конструировали? Почему вообще нужно, чтобы что-то было сконструировано? Разве кто-то конструирует цветок или правду? К чьим пальцам тянутся тайные нити управления? Насколько грубы, узки и прозрачно корыстны очень многие из навязываемых ими ценностей, принципов, суждений и запретов. Что за верительные грамоты появились у диктатуры, рассматривающей мысль об ограничении веры, и о присвоении себе полномочий государства на насилие, чтобы защищать и преумножать привилегированную ортодоксальность? Впрочем, чтобы ни говорили, а прецедентов таких преступлений в истории мира было предостаточно. Любой, кто обеспокоится ознакомлением с биографией нашего вида, найдёт их великое множество. Сколько было проведено в жизнь притеснений, сколько ересей преследовалось, сколько верований было запрещено, сколько истин отрицалось, и сколько нелепостей было объявлено истиной! Позади сверкающей вуали запросто может скрываться уродливый монстр.

Насколько же я наивна, насколько неполиткорректна.

Почему меня так манит цепь? Почему вид плети и знание того, что она может быть использована на мнея, так волнует меня?

Интересно, уникальны ли мои чувства.

Признаться, я так не думаю.

Насколько патологичен мир, из которого меня забрали!

Сколь много там тех, кто, протягивая руку для приветствия, в другой руке, спрятанной за спиной, сжимает нож!

Как можно судить о том, что приносит счастье, не попробовав жизнь на своём опыте, и на себе не испытав последствия такой жизни?

Интересно, говорю ли я только от себя лично? Возможно да, возможно нет. Но всё же, я буду говорить.

В течение многих лет я хотела быть у ног мужчин, с покорно склонённой головой стоять перед ними на коленях, голой, в ошейнике, подвластной и послушной, целовать и облизывать их ноги, быть связанной, если им это доставит удовольствие, беспомощно извиваться от страсти в их объятиях, служить им всеми возможными способами, без промедлений и без сомнений выполнять их приказы, принадлежать им и быть им подчинённой.

Клеймо выжгли высоко на левой ноге, на бедре, чуть ниже ягодицы. За то время, что мне довелось провести здесь, я носила множество ошейников, время от времени, сменявших друг друга. Моё клеймо — курсивный «Кеф», самое распространённое клеймо кейджеры, которым помечено большинство рабынь. Его ещё иногда называют «Жезл и ветви», красота под дисциплиной. Это — красивое клеймо. Оно хорошо смотрится на мне, да и на других тоже. Конечно, это всего лишь одна из множества таких меток. Ведь не обязательно же, любое имущество метить одинаково. Однако рекомендуется, чтобы каждое имущество такого рода была помечено. Это предписано Торговым Законом. Моим первым ошейником стала сомкнутая вокруг моей шеи ударом кувалды тяжёлая, толстая, округлая полоса железа. Это произошло в том доме, где я проходила обучение. Это был временный аксессуар, но он оказывал на нас своё, весьма эффективное, влияние. Когда я однажды, по глупости, посмела сделать кое-что, вызвавшее неудовольствие, он был заменён на ещё более тяжёлый, железный, шипастый ошейник, носить который было, мягко говоря, неприятно. Сама не знаю, почему мне приспичило сделать это. Не исключено, что я решила, что от меня требуется продолжать соответствовать некому имиджу, чуждому мне самой, моему самому глубинному «Я», ведь в моём прежнем мире от меня именно такое поведение и ожидалось. Но возможно, мне просто стало любопытно проверить, что могло бы произойти, если бы я оказалась не в состоянии подчиниться хотя бы в некой мелочи, если бы я рискнула продемонстрировать хотя бы видимость сопротивления или упрямства. Конечно, урок мне преподанный был очень быстрым и недвусмысленным. Возможно, я просто хотела установить очерченные для меня границы или пределы, так сказать, длину поводка. Конечно, это метафора, но для нас нет ничего необычного в том, чтобы быть взятыми на поводок. Нас часто публично выводят на прогулку на поводке. Наши хозяева часто гордятся нами и любят представлять нас в самом выгодном свете. А разве в моём родном мире не так же поступают с лошадьми, собаками и другими домашними животными? Мы должны держать осанку и идти красиво. Иногда нам даже оставляют руки свободными. В любом случае, до моего сведения быстро довели, и границы, и пределы, и, так сказать, длину поводка, и много чего ещё. Что интересно, меня нисколько не огорчили последствия моего маленького эксперимента, скорее, поощрили и дали чувство уверенности. Зато, какой благодарностью я была переполнена, когда я заслужила свой первый, более типичный ошейник, лёгкий, плоский и плотно обнимающий мою шею. Какое облегчение и гордость охватили меня, когда, по окончании обучения, он был впервые заперт на моём горле. Я знала, кто я такая, и я хотела, чтобы он был там. Я знала, что принадлежала ошейнику. Я подозревала об этом, даже на моей прежней планете, на Земле.

Глава 4

Очевидно, что её ещё ни разу не продавали. Новую девку видно с первого взгляда. Не то, чтобы они пытались сопротивляться или кричать, желание делать что-то подобное у них отбивают уже после второго или третьего дня обучения. Это неприемлемо. Как правило, столь прискорбно, глупо и по-дурацки бесполезно ведут себя лишь те, кто всего день или около того как были сняты с общей цепи, кто не успели дойти до работоргового дома, а побывали только на ночёвках в полевых лагерях, те, кого ещё не успели толком проинструктировать, кого пока ещё не начали дрессировать. Удар или два плети, и они замолкают и становятся послушными, как те, кто они есть. Ещё пара ударов и они, упав на живот, тянут руки к покупателям, умоляя их купить.

Скорее, в большинстве случаев, отличия заключаются в другом. Тут и удивление и неуверенность, колебания и робость, инертность и неестественность, нехватка изящности и артистизма, готовности и рвения.

На лицах одних читается явное страдание и испуг. Другие ошеломлены и напуганы до слабости в животе, настолько, что перестают его контролировать, непреднамеренно пуская воду, а то и опорожняя кишечник. Некоторых тошнит. Так что, вовсе не случайно и не беспричинно сцена торгов посыпана слоем опилок, настолько толстым, что их ноги тонут в них по щиколотки. Влага и грязь может быть впитана и присыпана опилками перед выходом последующих лотов! Безусловно, такие эксцессы, скорее редкость, чем правило, вероятно, по причине того, что с товаром зачастую проводятся репетиции торгов. Таким образом, лоты знают о том, что их ожидает. Конечно, не всем и не всегда этого оказывается достаточно, одно дело репетиция, другое — аукцион, так что всегда есть место для сюрпризов и неожиданностей. Невозможно ведь поведать каждому новому лоту обо всём, что с ней может быть сделано на подиуме. Рискну предположить, что они вряд ли смогут забыть свою первую продажу. О причинах этого нетрудно догадаться, всё же именно первая продажа является самой трудной. Впрочем, не буду утверждать это со стопроцентной уверенностью, всё же всегда есть варианты, поскольку тут многое может зависеть от дома и аукциониста, от рынка и настроения покупателей, и от множества других нюансов. Например, если покупателям становится известно, что данный лот когда-то был свободной женщиной вражеского города, то даже третья или четвёртая продажа может стать пугающим опытом. Многих, конечно, пугает и даже ужасает то, как с ними обращаются и как выставляют напоказ. Многие, что, интересно, даже несмотря на их обучение, чувствуют себя пристыженными и оскорблёнными. А чего ещё они ожидали? Кто станет покупать одетую рабыню? Быть может, они не ожидали, что это будет сделано настолько очевидно? Или не ожидали того, что их обработают и продемонстрируют как тех, кем они теперь являются? Возможно, также, что это имеет отношение ко всей ситуации целиком, к её реальности, к её новизне, к эмоциям, свету факела, аукционисту, крикам мужчин, предлагающим цену.

Некоторые из лотов кажутся оцепенелыми, почти шокированными. Само собой, это мешает аукционисту. Порой со стороны кажется, что они даже не сознают ловких прикосновений его плети, приподнимающей подбородок или руку, поворачивающей тело, заставляющей вытянуть ногу. Признаться, не уверен, что все лоты поначалу даже понимают, по крайней мере, до конца, что с ними делают. Это довольно странно, учитывая пройденный курс обучения и репетиции. Возможно, они просто не хотят верить в происходящее. Думают, что это не может происходить с ними, что это — сон. Но это не сон. Это реальность. А потом они понимают. Их продают. Они двигаются, как их направляют. Они — товар, демонстрируемый покупателям. Лот хорошо освещён, в отличие от аудитории. Многие крики прилетают от невидимых претендентов, неясных в толпе, невидимых в темноте. Зачастую лот даже не знает, кому именно её продали. Ей известно лишь то, она была куплена.

Возможно, они всё ещё незнакомы с весом своих цепей, с тяжестью своих кандалов.

И всё же, даже в этом случае, насколько же они красивы!

Конечно, совершенно другое дело — рабыня, познавшая свой ошейник, приученная стоять на коленях и поцеловавшая дюжину плетей. Проходит совсем немного времени, и её живот начинает разгораться. Мужчины проследят за этим. И стоит только этому произойти, и она больше не принадлежит себе, она становится собственностью мужчин. Весьма распространено, если позволяет время, и состояние рынка благоприятно, за несколько дней до продажи изолировать такие лоты в их конурах или клетках. Об их потребностях ясно дают понять царапины на стенах конур. Они отчаянно жмутся к прутьям клеток, с мольбой и стонами тянут руки к охранникам, которые, впрочем, их игнорируют. В результате, когда их выводят на сцену торгов, они полностью готовы. Как жалобно и отчаянно они стараются привлечь к себе внимание покупателей, как стремятся они заинтересовать их.

Конечно, нетрудно понять надежду большинства лотов на хороший спрос и активные торги, и, как следствие, естественное желание показать себя с самой лучшей стороны. Ведь чем лучше будет продемонстрирован товар, тем, при прочих равных условиях, выше вероятность того, что он уйдёт за лучшую цену, и, соответственно, попадёт к более богатому владельцу, в чьём доме и жизнь может быть легче, и работы меньше, и престиж выше. Вот и вспыхивают среди таких товаров ярким пламенем своеобразные конкурсы тщеславия, которым, само собой, никто из знакомых с такими вещами препятствовать не собирается, в которых каждый лот желает добиться самой лучшей цены, в особенности, по сравнению с ближайшими соперницами, или с конкурентками из других домов. А кому не хочется быть самой красивой и самой желанной? Зато насколько горда та из них, что ушла по максимальной цене! Надо ли удивляться той конкуренции, которая разгорается на подиуме между опытными лотами, стремящимися распалить покупателей и превзойти друг дружку. А как превосходно они рекламируют товары того или иного дома, иногда тонко и хитро, иногда нагло и смело, но всегда заманчиво и обольстительно! Многие мужчины, которым недостаёт монет на то, чтобы предложить реалистичную цену на аукционе, часто посещают рынки, фургоны распродаж, прогуливаются мимо уличных полок и выставочных клеток, обходят платформы, лагеря и сараи, в надежде найти ту, которая, так сказать, станет покупкой их мечты. Всё же большая часть такого товара идёт задёшево, и я не имею в виду только кувшинных девок или девушек чайника-и-циновки, которые доступны даже владельцам пустых кошельков.

Иногда богатый мужчина может заявить, что выступление надменной, тщеславной, удивительной красивой девушки — не более чем показная мишура, пыль в глаза и лицемерие, или даже обман. Это может вызвать стоны разочарования у некоторых мужчин в толпе, особенно у того из них, который уже выкрикнул самую высокую цену, но кто будет спорить со знатоком, разглядевшим её двуличность. Впрочем, это никоим образом не отменяет факта необычной красоты рабыни. Возможно, со временем, она сможет кардинально измениться, если ей как следует преподадут её ошейник и соответствующим образом покорят. Насколько самодовольной выглядит она, уходя с подиума по самой высокой цене! Но как она будет ошарашена, когда на вилле своего хозяина ей швырнут драную тряпку и отправят пасти верров или убираться в загонах тарсков. Возможно, несколько месяцев спустя, когда она окончательно осознает тот факт, что она — рабыня и ничего больше, ей могут разрешить приползти к подножию его кровати с мольбою о ласке.

Время было уже довольно позднее, но я по-прежнему сидел в средних рядах и всё не покидал торгов, хотя сам не был уверен относительно причины этого.

Ближе к концу вечера я заметил, как к сцене подвели невысокую, широкобёдрую, хорошо сложенную брюнетку. Внимательно присмотревшись к ней, я её вспомнил. Она была одной из тех, кого несколько недель назад именно мне посчастливилось найти в мире рабынь. Не могу сказать, что она была неординарно красивой, в том смысле, который обычно вкладывается в это понятие, но в ней явно ощущалась некая тонкая привлекательность. Признаюсь, я не был полностью уверен в своём выборе, но мои коллеги подтвердили правильность моего первого впечатления. Она оказалась подходящим мясом для ошейника. Есть определённый сорт женщин, на которых достаточно мельком взглянуть, чтобы сказать, что они принадлежат ошейнику. Она была именно такой женщиной. Мне вспомнилось, как я подцепил её, лежавшую голой и связанной на полу арендованного нами склада, ногой и перевернул на спину. Не думаю, что она могла запомнить меня по нашей мимолётной встрече в том магазине. Вплоть до того момента она оставалась в положении бара, как и некоторые другие, не нарушая той позы, в которую её уложили, даже не будучи связанной. Такие нюансы — свидетельство ума, и даже больше того, возможного понимания. Некоторые женщины повинуются, потому что они вынуждены, но есть те, которые поступают так, потому что они должны, хотят и надеяться делать это, и даже жаждут этого.

Критерии отбора строги. И они выходят далеко за рамки тех канонов красоты, которые могли бы быть схвачены механическим описанием. Есть красота движения и смены выражений лица, тонких, недолговечных и прекрасных, подобных движению ручья между его берегами, подобных траве, волнующейся на ветру, шелесту листьев. Каждая частичка жива и драгоценна. А есть ведь ещё красота живости сознания, мыслей и эмоций, потребностей и готовности, надежды и желания, красота скрытой страсти.

Немногих сочтут достойными гореанского ошейника. Конечно, важно, чтобы они оказались подходящими, ведь их намереваются продать.

Итак, она поднялась на сцену.

Я остался, чтобы посмотреть.

Её вытолкнули вперёд, в круг, очерченный светом факела.

В этот момент она показалась мне гораздо красивее, чем я запомнил её, по нашей первой встрече.

Конечно, я не забыл, что она была весьма привлекательной особой, очень неплохо выглядящей. Но теперь, так или иначе, мне показалась, что её привлекательность стала значительно выше. В чём это выражалось? Может, она потеряла немного в весе? Или её талия стала уже, а её фигура стройнее?

Перед продажей дом старается привести свой товар к идеальным измерениям подиума, определённым для каждого лота персонально, и отличающимся от лота к лоту.

Но, вне этих, чисто механических определений, не была ли она теперь мягче, податливее, живее? Не начала ли она приходить к лучшему пониманию самой себя?

Для себя я решил, что она красива. Но знала ли, спрашивал я себя, она сама об этом?

А ещё я чувствовал, что она будет отзывчива, а со временем станет отзывчивой до беспомощности от переполняющих её потребностей, готовой умолять о легчайшем прикосновении.

Несомненно, в данный момент она ещё не была в состоянии понять того, что могло бы быть сделано с нею.

Это забавно, делать это с ними.

Я нисколько не сомневался, что мужчины будут оборачиваться, чтобы посмотреть ей вслед, спешащей босиком по улицам в откровенной тунике и ошейнике.

Что-то в ней казалось особенным, и я не был уверен, чем это могло бы быть. Конечно, она была всего лишь ещё одним прекрасным животным, ещё одной бусинкой на цепи работорговца, ещё одним лотом на торгах, одним из более чем сотни, уже представленных нам. Тем не менее, было в ней что-то, что казалась чем-то особенным, что выделяло её из череды всех остальных. Впрочем, возможно, только для меня, поскольку я не заметил особого интереса, или особого ропота ожидания вокруг себя. Конечно, мы привыкли к первосортному товару. Много его уже прошло перед нами. Большинство пользовались хорошим спросом. Но к этому времени предложения уже стали не столь активными.

Было ли это, спрашивал я себя, просто результатом того, что она была столь необычайно женственной, столь очевидно женственной, и это несмотря на столь малый срок, проведённый ею в неволе, несмотря на культуру, из которой она была доставлена? Или же дело скорее было в том, что она просто и очевидно была рабыней? Очень многое в ней тонко подводило к этому выводу, очень многое, что трудно ясно выразить словами.

Конечно, с первого взгляда на неё, я разглядел, что она подходит для ошейника.

Таким как она место на сцене аукциона.

Было очевидно, что её ещё ни разу не продавали. Новую девушку видно с первого взгляда.

Нет, она была полностью покорна, и хорошо слушалась, но это делают они все, точнее, почти все. Что ни говори, а плеть — штука неприятная. Она явно боялась волновать покупателей. За время пребывания в доме она изучила кое-что о том, чем должна быть женщина, в особенности на Горе. У Гора свои законы и традиции, свои принципы и соглашения, своя мораль и чувствительность, иногда острая, когда дело касается вопросов чести. Но женщине, доставленной сюда из мира рабынь, поначалу всё это, вероятно, покажется немногим более чем беззаконие и дикость, хаос желания и доминирования, непредсказуемыми джунглями, полными угрожающей свирепости, страной опасностей и варварства. Лично мне подобная точка зрения кажется странной, учитывая бессердечие, варварство и сложности её собственного мира, с его помешанностью на богатстве и власти, с извечной конкуренцией за контроль над вооружением государств, чтобы иметь возможность применить столь ужасные ресурсы под предлогом законности, ради собственного возвеличивания. Это мир ложного блеска и пропаганды лицемерия, фальши, алчности и жестокости, мир, который не любит, но угрожает, мир невежества и нигилизма, мир обмана и ядов. Я не слышал о животных, которые гадили бы в своём собственном логове или загрязняли бы собственную нору. Так каким же надо быть странным животным, чтобы разрушать землю, с которой надеешься собирать урожай, загрязнять моря, в которые забрасываешь свои сети, отравлять сам воздух, которым тебе же придётся дышать? Варвары, просто не знают о том, что они — варвары.

Чего ещё достойны их женщины, кроме как быть рабынями? Так в ошейник их, и пусть повинуются!

К сожалению, лишь немногие из созревших и никем неохраняемых рабских фруктов, были тщательно отобраны и легко сорваны в садах Земли, для доставки на рынки Гора. Возможно, существенное различие между этими мирами заключается в том, что в одном природу боятся и отрицают, так что в итоге их цивилизация — по существу отречение от природы, почти что её антитеза, в результате мы имеем войну, ведомую против подозрительной природы, как если бы природа была врагом, который должен быть подавлен любой ценой, а не служить фундаментом для всего бытия. На Горе же цивилизация не бежит от природы, а принимает её, рафинирует и улучшает. Гореанская культура основана на природе, а не противопоставлена и не оторвана, она внутри неё, а не над ней. Страдания, лишения и отсутствие счастья — не слишком ли это высокая цена за ниспровержение природы? Полагаю, что это даже хорошо, что жертвы поощрены думать, что их тревоги, горе и душевная нищета — это признаки добродетели. Вы можете сказать птице, что полёт — это зло, и сломать его крылья, но её сердце никогда не забудет о небе.

Аукционист меж тем начал принимать предложения на варварку.

Я в торгах не участвовал и цену предлагать не собирался. Зачем? Ведь таверны не закрываются почти до рассвета.

Кое-кто из мужчин пришли сюда со своими рабынями, которые теперь, низко опустив головы, стояли на коленях у левых колен своих, сидевших на скамьях, владельцев. Большинство девушек держали руки, закованные в наручники, за спиной. Практически все они были одеты в короткие туники, что весьма распространено с рабынями мужчин. С шей большинства свисали поводки, другие концы которых либо лежали на коленях владельцев, либо были свободно намотаны на их левое запястье. Некоторые из этих рабынь находились достаточно близко к поднятой платформе аукциона и её факелу, так что, возможно, были видимы для продаваемых лотов. Возможно, кое-кто из продаваемых могли бы задуматься над тем, не могли ли и они когда-нибудь снова оказаться на торгах, но уже по ту сторону света факела. Обычная причина, по которой рабыню могут привести на аукцион, состоит в том, что их владельцам просто нравится иметь их под рукой, получать удовольствие от их присутствия, а потому они не хотят оставлять их дома, запертыми в клетке, в конуре или прикованными цепью к кольцу в ногах кровати. С другой стороны многим рабовладельцам нравится появляться в компании своих рабынь, чтобы другие могли бы им позавидовать. Всё же такая собственность как красивая рабыня, привлекает внимание и повышает престиж, примерно так же как могли бы привлечь внимание роскошная кайила или великолепный слин. Другие, подозреваю, приводят их, либо чтобы встревожить рабыню, напомнив ей, что и она точно так же может быть легко продана, либо даже, иногда, чтобы предложить их кому-либо для частной продажи.

Время было уже довольно позднее и некоторые посетители торгов покидали ряды скамей.

Варварка явно боялась волновать мужчин. Это было вполне понятно, по крайней мере, на данном этапе.

На Горе к природе, как я уже упомянул, относятся с уважением. Например, мужчины не настроены против самих себя, они не пристыжены и не унижены, не высмеяны и не наказаны, не приучены с подозрением относиться к своим самым естественным чувствам и импульсам. Чувство вины страшнее и мучительнее меча, поскольку оно сродни ножу, который ты сам проворачиваешь в собственном животе. Какое существо кроме человека, окажется столь же глупым, чтобы мучить себя? Кто продаёт эти ножи, и кто взимает за них арендную плату? Странно выглядит врач, средства к существованию которого зависят от размещения припарок на ранах, которых нет, правда, только не для него самого. Есть много путей, которыми можно заработать себе на жизнь. Некоторые трудно понять, если искать поводы, а не причины.

Для многих преступлений не придумано никаких названий.

И что же насчёт женщин, живущих в таком мире? Как они, не зная мужчин, могут познать самих себя? Как мы могли бы оценить день, если бы не было ночи, а как понять, что такое лето, если бы не было зимы? А здесь без там? А это без того? Как мы поймем что есть женщины, если нет мужчин? Без мужчин они будут оставаться телами, но смогут ли они быть женщинами?

Да, она явно боялась волновать покупателей.

Несомненно, ей было известно, какой маленькой, какой слабой, беззащитной и беспомощной она была. Кроме того, к настоящему времени, у неё уже появилось некоторое понимание характера гореанских мужчин. Немногое на её прежней планете могло подготовить её к этому, к таким мужчинам, с их здоровьем и выносливостью, их естественностью и открытостью, невинностью и честностью, их цельностью, властностью и силой, собственничеством и агрессивностью, к тому, как они будут рассматривать её, а именно без долгих размышлений или реверансов, как ту, кто она есть, как женщину и как самку.

Как отличалось это от её мира!

Разве не была она столь же уязвима, как самка табука, оказавшаяся среди прайда ларлов?

— Превосходно, — прокомментировал мужчина, сидевший неподалёку от меня, когда лот был согнут в рабский лук, то есть, аукционист, схватил её за волосы и потянул голову девушки назад и вниз.

Я не мог с ним не согласиться. Линии её фигуры были превосходны.

На мой взгляд, аукционист прекрасно знал и делал свою работу, особенно, учитывая тот факт, что имел дело с новой девушкой. Некоторые аукционисты работают на различных рынках, и даже выезжают в другие города. С другой стороны, большинство, как правило, заключает контракт с конкретным домом или рынком. Квалифицированный аукционист дорого берёт за свои услуги. Некоторые работают за процент с продажи.

Предложения выкрикивали, но не слишком активно. Всё же время было довольно позднее. Покупатели по большей части уже разошлись. Я боялся, что шнурки многих кошельков к этому моменту были завязаны мёртвым узлом. Этим днём, незадолго до начала торгов, лоты были выставлены напоказ в демонстрационных клетках. Она шла под номером сто девятнадцать. Я нашёл её в одной из клеток, запертой там вместе с несколькими другими девушками. Некоторые стояли на коленях, другие сидели, трети стояли или прохаживались перед решёткой. В клетках им оставили миски с рабской кашей, кастрюли с водой и вёдра для естественных нужд. Было несложно понять, кто из рабынь уже продавались прежде, и возможно не по одному разу. Они явно хотели поскорее попасть к хозяину. Они нуждались в господине. Их взгляды, позы, движения, трудно было с чем-то перепутать. Их потребности были очевидны, написаны на их лицах, ясно читались во взглядах, которые они бросали сквозь решетку. В их глазах застыла мольба. Некоторые стискивали прутья, прижимались к ним лицом, словно хотели пропихнуть его наружу. Другие симулировали безразличие, и даже дерзость. Такое поведение иногда побуждает мужчин предложить цену, хотя бы для того, только получить удовольствие от вида такого смелого, высокомерного животного, съёжившегося у твоих ног и тянущего губы к твоей плети. Когда потенциальный покупатель подзывает девушку, та должна приблизиться к решётке, чтобы показать себя в тех позах, которые он потребует. Номер её лота хорошо виден, поскольку он написан на её левой груди жировым карандашом. Я тоже подозвал к себе одну из девушек, ту самую темноволосую варварку, казавшуюся потерянной и напуганной тем фактом, что её, заперли голой в клетке на глазах у такого количества мужчин. Однако я не стал приказывать, чтобы она выступила передо мной. Мне просто хотелось узнать номер её лота. Не думаю, что она, учитывая количество мужчин, прошедших мимо её клетки, узнала меня. К тому же в этот раз я был одет не в те варварские одежды, в которых предстал перед нею на её переполненной, загрязнённой, потерявшей ориентиры, несчастной планете, и не в рабочую тунику, в которой она видела меня на складе. На этот раз я был в одежде, подобающей для моей касты, тёмной, с маленькими сине-жёлтыми шевронами внизу на левом рукаве. В складках одежды скрывался мой гладий. Узнав то, что мне было нужно, я отослал её жестом руки, каким обычно отсылают рабынь. Девушка торопливо отбежала от решётки, и поспешила смешаться с остальными, по-видимому, рассчитывая скрыться среди них.

Существует много стратегий организации торгов. На этом рынке, называемом «Драгоценности Брундизиума», только не надо путать его с пага-таверной того же названия, расположенной недалеко от причалов, как правило, в том числе и этим вечером, вечер делят на пять этапов. Первый и второй, за исключением одного или двух особых лотов, служат, так сказать, для разогрева. Их задача подготовить почву для третьего и четвёртого этапов. К тому времени припозднившиеся посетители уже расселись, толпа подогрета, вошла в раж, готова и стремится к более активному соперничеству в предложении цены за выставленный на торги товар. Обычно те лоты, которые расцениваются как наиболее вероятно могущие уйти по высоким ценам, выставляют именно в эти этапы. Сейчас как раз шло самое начало пятого этапа. Что интересно, в зале присутствовали некие необычные покупатели, одежды и облик, которых мне были совершенно незнакомы. Они сделали много покупок во время первой и второй фаз торгов. Их кошельки оказались довольно глубокими. Конечно, у них имелось серебро, а в третьем и четвёртом этапе выяснилось, что даже золото, причём, судя по всему, его у них ещё оставалось немало. К этому моменту ни один лот не покинул сцену непроданным, к счастью для этих лотов, так как в противном случае их ожидала бы примерная порка. Правда, стоит отметить, что некоторые из девок в первой и второй фазах ушли задёшево, за медь, от двадцати до восьмидесяти тарсков, медных, само собой. В Брундизиуме, как вам, наверное, известно, сто медных тарсков обычно составляют один серебряный. Впрочем, ни один лот не был продан меньше чем за двадцать-сорок медью, то есть за двадцать медных тарсков, сорок бит-тарсков. Также в Брундизиуме сто бит-тарсков равняется одному медному тарску, в отличие от многих других городов, например, Ара, Беснита, Тентиса, Ко-ро-ба и прочих, где бит-тарск более ценен. Там медный тарск чаще всего состоит из восьми или десяти битов. Ничего не могу сказать относительно обменного курса в Турии или на островах. В Брундизиуме дневная заработная плата докера обычно колеблется между двадцатью и сорока бит-тарсками. Свободный гребец, как правило, получает больше.

Некоторые утверждали, что необычного облика покупатели были тачаками, но другие отрицали эту версию. Оттенок их кожи и разрез глаз намекали на родственную тачакам кровь, но вооружены они были не как кочевники, и казалось, конечно, насколько такие нюансы могли быть установлены, они понятия не имели о босках, кайилах и ландшафтах юга. Кое-кто также утверждал, что незнакомцы чисто внешне были выше тачаков ростом и худощавее, но также они вели себя более официально, выглядели более холоднокровными, цивилизованными, замкнутыми, более изящными и, возможно, скрытым образом более напряжёнными. Некоторые, встреченные мною на улицах, казались более чем способными и готовыми дать отпор своими необычного вида слегка изогнутыми клинками, которых у каждого было по два, один длинный, другой короткий. Они уже успели привлечь к себе внимание, в том числе и тем, что оказались владельцами нешуточного богатства, достаточного для закупки рабынь, фрахта множества кораблей и найма мужчин, многие из которых были беженцами и вооружёнными наёмниками, успевшими ускользнуть из Ара во время недавней внезапной, ошеломительной, кровавой реставрации Марленуса, Убара Ара, которого иногда называют Убаром Убаров. По городу ходили слухи, что зафрахтованные ими корабли возят грузы куда-то на север. Их цель была неясна. Моряки с некоторых кораблей, уже возвратившихся из первых рейсов, рассказывали, что они выгрузили грузы и высадили солдат и рабынь на каменистых пляжах, окружённых северными лесами.

Ряды скамей к этому моменту уже наполовину опустели. Мужчины проходили мимо меня, торопясь к лестнице, ведущей к выходу. Дежурные внизу и у стен ждали команды погасить факелы. В полутьме у сцены, у подножия её лестницы, слева, если смотреть из зала, можно было разглядеть ещё четыре или пять фигур. Это были последние лоты, приготовленные для продажи на торгах этого вечера.

— Двадцать, кто больше? Двадцать! Двадцать кто-нибудь даст больше? — выкрикивал аукционист, обводя зал взглядом.

Лот был ясно идентифицирован как варварка первой продажи. Брюнетка, глаза карие. Ничего необычного или особенного. Выше всего на рынках обычно ценятся тёмно-рыжие волосы. Вот если бы у неё были волосы такого оттенка, её, несомненно, выставили бы на подиум в третьей или четвёртой фазе торгов. Затем огласили измерения варварки. Такие измерения включают в себя не только охват бёдер, талии и груди, но также и окружность лодыжек, запястий и горла, имеющие отношение к размерам наручников, кандалов и ошейника. Её прогресс в изучении гореанского к настоящему времени, как объявили, был превосходен, что не могло меня не порадовать. Это было явным свидетельством высокого интеллекта варварки. Собственно, ум — главный критерий, с точки зрения которого мы выбираем рабынь. Кому хотелось бы владеть глупой рабыней? Умная рабыня и язык своего хозяина изучает быстрее, и ещё быстрее изучает то, как ему понравиться, как это сделать отлично и всеми возможными способами. Кроме того, будучи умной, он с большей вероятностью будет соответствовать своей глубинной женственности, её глубоким потребностям. Она будет первой, кто искренне оближет и поцелует цепи, которые её сковывают.

— Двадцать! Кто предложит больше? Двадцать! — продолжал призывать аукционист. — Да! Двадцать пять. Кто больше? Тридцать? Тридцать!

Рабыня, как и следовало ожидать, была красным шёлком. Иногда белошёлковая девушка может стоить больше, хотя, казалось бы, без какой бы то ни было понятной причины. Кого могут заботить такие вещи в случае рабыни? Кому интересно девственность тарска или верра? Кого волнует кто вскроет их первым?

И тогда аукционист, стоявший позади рабыни и удерживавший её голову за волосы своей левой рукой, небрежно и неожиданно, мягко, но твёрдо, ремнями своей смотанной плети, подверг девушку тому, что называется «нежность работорговца».

Она вскрикнула в страдании, задёргалась, и попыталась выкрутиться, но не тут-то было

— Остановитесь, остановитесь! — простонала варварка.

Мягкое прикосновение, настойчивое и непримиримое, оставалось неустанным и неумолимым. Девушка даже поднялась на кончики пальцев ног, словно надеялась уйти от прикосновения. Вдруг её тело дико затряслась, и она, скорее всего не устояла бы на ногах, если бы не рука аукциониста в её волосах. Варварка попыталась повернуться и встать к нему лицом, но тот крепко удерживал её в прежней позиции. Ей оставалось только беспомощно корчиться и рыдать, стоя лицом к рядам скамей.

— Нет, нет, не надо! — умоляла она, но из полупустого зала слышался только смех. — Пожалуйста, нет!

— «Пожалуйста, нет», что? — переспросил аукционист.

— Пожалуйста, нет, Господин! — выдавила она из себя. — Пожалуйста, не-е-ет, Господи-и-ин! О-о-оххх, Господи-и-ин!

Только тогда он разжал руку, освободив её волосы, и девушка рухнула на колени, наполовину утонув в опилках.

Её тело вздрагивало, пылало алыми пятнами. Варварка встряхнула головой, и спрятала лицо в ладонях.

Некоторые из тех, кто всё ещё оставался в зале, смеялись над замешательством рабыни.

Насколько я мог судить, товар оказался превосходно отзывчив. Такие нюансы хорошо поднимают цену девушки. Было интересно размышлять, на что она могла бы походить, проведя больше времени в ошейнике.

— Тридцать пять! — выкрикнул кто-то.

— Тридцать шесть! — перебил его предложение другой.

Признаюсь, я был рад, что аукционист не стал наказывать варварку за её оплошность. Разумеется, рабыня должна обращаться ко всем свободным мужчинам «Господин», а ко всем свободным женщинам — «Госпожа».

Девушка стояла на коленях у ног аукциониста, и её плечи вздрагивали от рыданий. Конечно, рабыня должна понимать, что потенциального покупателя интересуют все качества товара. Почему же тогда её так расстроило то, что она, как показал опыт, была здорова и полна жизненной энергии? Впрочем, напомнил я себе, она же происходила из мира, в котором с уважением относились к фригидности и инертности, по крайней мере, публично, в котором формальность, отстранённость, колебания, умалчивание, страх и неспособность чувствовать возводились в ранг заслуг. Это всё равно, как если бы кайила хвалилась хромотой, слин хвастался неспособностью выследить даже раненного табука, а тарн гордился тем, что не осмеливается расправить крылья и взлететь.

— Сорок пять! — предложил мужчина, сидевший несколькими рядами ниже и правее меня.

В конечном итоге она ушла за сорок восемь медных тарсков. Когда-то я предположил, что она, как варварка и девка первой продажи, принесёт что-то около половина серебряного тарска. Она не добрала до этого двух полных медных тарсков, но я не был разочарован. Рынки изменчивы. В другое время и в другом месте за неё могли бы дать даже серебряный тарска, а то и два медных в придачу. К тому моменту, как её вывели на сцену многие из покупателей уже покинули торги, а у тех, которые ещё оставались, кошельки, возможно, были несколько облегчены предыдущими покупками. Профессиональные перекупщики, спекулянты, держатели таверн, маркитанты и тому подобные деятели, часто покупают по нескольку лотов. Брюнетку купил агент, предлагавший цену от имени тех странно одетых незнакомцев, которых некоторые, очевидно ошибочно, принимали за тачаков.

Я поднялся по ступенькам и вышел из торгового зала. В памяти отложилось, что номер её лота был сто девятнадцать.

Глава 5

Как мог он подумать, что я могла бы не узнать его!

Как я могла забыть его, пусть и видела всего несколько секунд в проходе супермаркета, зато в каких-то нескольких футах от себя? Я тогда испугалась, что это был он, тот самый мужчина из моих снов. Я внезапно ощутила себя маленькой и беспомощной, почувствовала себя той, кем я была, женщиной и самкой, радикально и только ей, слабой, беспомощной женщиной, сознающей себя несравнимо меньше и ниже его. Кому хотелось бы иметь отношение с иным мужчиной? И кто смог бы как-то иначе относится к нему, имея дело с таким мужчиной? Почему я никогда раньше не чувствовала себя такой перед другими мужчинами? Я почувствовала, что меня не просто заметили, но обратили внимание, рассмотрели и оценили. Я внезапно ощутила, что меня рассматривали не просто как женщину или самку, пусть даже маленькую, слабую и беспомощную, но как ту, кем я так часто себя представляла, как рабыню. Конечно, он не мог знать моих самых тайных мыслей, характера моих самых неподобающих, самых пугающих снов и заветных фантазий. Никогда, ни один из известных мне мужчин, не рассматривал меня так пристально и так откровенно оценивающе. Под его взглядом я почувствовала себя замеченной, впервые в жизни по-настоящему замеченной. Я почувствовала себя раздетой этим взглядом. Насколько отличаемся мы от мужчин, от таких мужчин! Как он рассматривал меня! Не представлял ли он меня нагой, испуганной, съёжившейся у его ног, прикованной к кольцу, в ожидании удара плети, или на платформе, выставленной на показ перед покупателями? Мне пришлось бороться с безумным импульсом опуститься перед ним на колени и склонить голову в страхе быть им наказанной. Я хотела обратиться к нему, попытаться познакомиться, узнать о нём что-нибудь, но оказалась не в силах это сделать. Меня начала бить крупная дрожь. Я вдруг осознала, что не смогу говорить с ним, без запинок и заиканий, даже если очень сильно захочу и постараюсь это сделать. И, возможно, мне даже не позволено это сделать, по крайней мере, без разрешения. Когда наши глаза встретились, по идее, я должна была улыбнуться, подойти к нему и, как нас инструктировали, спросить что-нибудь вроде: «Могу ли я быть вам полезной?», или «Могу ли я вам помочь, сэр?». Но я не смогла заставить себя сделать это. Я чувствовала себя так, словно для меня, так или иначе, было неподходяще стоять в его присутствии. Это могло бы быть приемлемым, и даже соответствующим для некоторых женщин, но, я подозревала, не для меня, не для такой женщины, какой была я. Я попыталась вырваться из тех странных чар, которые, казалось, опутали меня. Неужели это так сложно сделать? Разве он не был просто ещё одним современным мужчиной, ещё одним одобренным, разрешённым мужчиной, насмешкой и пародией над мужественностью, предательством того, каким мог бы быть настоящий мужчина? Сколько туловищ были похожи на таких мужчин, но оказались не более чем фасадом, позади которого прятались неуклюжесть, немощь, малодушие или вообще ничего. Разумеется, в мире хватало мужчин столь же высоких, столь же крупных, узкобёдрых и широкоплечих, столь же мускулистых и большеруких, красивых такой же мрачной красотой, как он. Тогда что в нём было такого особенного? Он выглядел гибким и сильным, но разве многие не таковы? Чем он мог зарабатывать на жизнь? Какими навыками мог обладать? Эти вопросы промелькнули у меня в голове. Он казался мне совершенно неуместным в этом времени и в этом месте. Я подумала, что он выглядел тем, кому ближе горы, а не эскалаторы, лошади и соколы, а не дома с машинами и калькуляторами, луки и сталь, а не огнестрельное оружие. Казалось, от него веяло неким чужим, или даже чуждым ароматом. Если бы он заговорил, то я нисколько не удивилась бы, услышав иностранный акцент. Но он не заговорил. Я попыталась отвлечь себя на то, как неловко он носил свою одежду. Костюм, казалось, был пошит на заказ, и всё же, так или иначе, сидел на нём крайне неуклюже. Незнакомец не выглядел в этой одежде непринужденно. Возможно, он предпочёл бы что-нибудь менее стесняющее, что-нибудь такое, в чём мужчина мог бы двигаться свободно, быстро и уверенно.

Он рассматривал меня.

И я буквально кожей ощущала, что он видел меня такой, какой не видели меня другие мужчины. Я чувствовала, что он, под моей одеждой, видел рабыню. Как это было пугающе, оказаться под таким взглядом, таким всепроникающим, всё замечающим, способным распознать даже то, кем я была!

Конечно, я просто всё неправильно поняла. Я просто нафантазировала себе не пойми что! Этого просто не могло быть!

И тогда, наконец разорвав чары, напуганная до дрожи в коленях, я отвернулась, шагнула в другой проход и поспешила, фактически побежала между прилавками, товарами, покупателями, на другую сторону магазина. Моя поспешность, боюсь, привлекла внимание. Я задыхалась. Те пугающие мгновения, та пауза нашего зрительного контакта, короткая, но показавшаяся мне невероятно долгой, настолько долгой, словно вокруг нас словно замерли время и пространство, должны быть отброшены и забыты, и как можно скорее.

Но я оказалась не в силах заставить себя забыть те мгновения.

Да и как я могла забыть те острые, тёмные, спокойные глаза, столь пристально рассматривавшие меня, как никто и никогда не рассматривал меня прежде, казалось, видевшие меня насквозь, такой, какая я есть, со всеми моими чувствами и мыслями?

Не позабавило ли его, что я могла стоять в его присутствии, представляя себя, словно я могла бы быть свободной женщиной?

Я подозревала, что он знал, кто я, даже лучше меня самой.

Последующие дни я провела в попытках прогнать от себя, смущающие, отвлекающие, заставляющие краснеть воспоминания. Я старалась изо всех сил, но они с жестокой настойчивостью преследовали меня. Как часто порицала я себя за свою непонятливость, за свою глупость. Как это оказывается легко, неверно истолковать и раздуть до неимоверных размеров даже самые незначительные инциденты, даже самые бессмысленные вещи! И всё же, я, так или иначе, чувствовала, что вопрос не окончен. Время от времени у меня возникало странное, необъяснимое ощущение, что за мной следят, что я могла бы находиться под наблюдением. Возможно, меня фотографировали. Возможно, даже снимали на видеокамеру, в том или ином месте, возможно даже не раз. Я, как могла, гнала от себя такие предчувствия, уговаривая себя, что они необоснованны, и даже абсурдны. Однако, в то же самое время, я нашла, что начало разгораться моё любопытство, что задето моё тщеславие. Могло бы быть так, что за мной кто-то следит? Я так не думала, но мне показалось, что было бы забавно, сыграть в такую игру, чтобы она могла со всей ясностью показать мне нелепость моих страхов. Я решила встретить вопрос, так сказать, с открытым забралом, и притвориться, для самой себя, что за мной действительно наблюдают, что я достаточно красива и желанна, чтобы быть подвергнутой такому исследованию. Соответственно, я начала уделять больше внимания своей внешности, больше чем было общепринято. Я обновила гардероб и обувь. Я внимательно следила за своими движениями, осанкой и выражением лица. Чего проще, красиво сидеть, вставать и стоять, изящно поворачиваться и ходить. Конечно, теперь, здесь и сейчас, я не посмела бы делать это как-то иначе. И, вероятно, я бы просто не смогла бы сделать это, даже если бы захотела, учитывая ту дрессировку, которой меня подвергли. Ты настолько меняешься, что это становится частью тебя. Точно так же, нет ничего сложного в том, чтобы улыбаться, говорить ясно и слушать внимательно. Итак, я решила, что буду играть определённую роль и, тем самым, сначала минимизирую свои проблемы, а затем и смогу от них избавиться. Я притворюсь, что было то, чего не могло бы быть. Пусть меня нельзя было назвать писаной красавицей, но я буду действовать так, как если бы я была таковой, даже дерзко и вызывающе. Пусть я не считала себя неотразимо желанной, но я буду вести себя так, словно я могла бы быть такой, даже если придётся, пробудив интерес, затем насмешливо разбить его. Таким образом, я стала следить за своей фигурой, для чего села на диету и выделила время для ежедневных упражнений, позаботилась о своих волосах, уделила внимание макияжу, расширила гардероб, пополнив его предметами одежды, выставлявшими меня в наилучшем свете. Теперь я тщательно контролировала свои позы, речь, поведение, держала голову высоко, как могла бы держать её высокая, холодная свободная женщина. Какой показухой это казалось мне самой, ведь я знала, что в глубине своего сердца я была рабыней. Я должна была держать голову покорно склонённой! И я должна была бояться плети! Но это была игра, своего рода спектакль, вы должны это понять. Разве по закону я не была свободной! Была! Я была свободна! Я вела себя так, и вы должны это понять, просто чтобы развеять свои страхи, чтобы встать с ним илицом к лицу, чтобы посмеяться над ними, бросить им вызов, отбросить их, высмеять их, доказать их необоснованность, и только это. И как же ужасно и смешно, что, несмотря на мои столь невинные намерения и, разыгранный мною из самых лучших побуждений спектакль, а, возможно, и благодаря ему, я оказалась в цепях, в гореанской темнице, вместе с другими, в ожидании погрузки и отправления сами на знаем куда. Фактически я знала только то, что мы находились где-то около причалов. На это указывал плеск волн, накатывавших на сваи и свежий запах моря. Мы были раздеты и закованы в тяжёлые цепи. Цепи были везде, где только можно, на наших шеях, на запястьях, на лодыжках. Но простите меня, Господа. Простите моё тщеславное сердце. Что я такого сделала? Я знаю, что мне не позволено лгать. Свободные женщины могут солгать, я — нет. Но, действительно, почему я повела себя так, как повела, столь вульгарно, столь нагло и вызывающе? Конечно, мне хотелось, и теперь я это понимаю со всей очевидностью, заинтересовать и заинтриговать возможных наблюдателей. Я хотела произвести на них впечатление. Знали ли они это? Подозреваю, что догадывались. Возможно, их это позабавило. Конечно, для рабыни важно быть рабыней. Разве лучшие из рабынь получаются не из тех, кто должны быть рабынями? Почему мы должны бороться с нашей рабской предрасположенностью? Почему мы должны делать вид, что мы являемся кем-то ещё, что мы лучше, чем мы есть на самом деле? Я предполагаю, что теперь ясно, почему я поступила так, как поступила. В действительности делала это не для того, чтобы противостоять страху и преодолеть его, а скорее для того, чтобы показать себя. Если бы я действительно находилась под наблюдением, а это вполне могло быть так, то мне оставалось только надеяться, что я могла бы понравиться наблюдателям. Я хотела, чтобы их отчёт обо мне был благоприятным. Даже претензии на свободу, высокомерие и презрение, недоступность и холодность, были направлены на то, чтобы спровоцировать. Я рискнула предположить, что некоторым мужчинам могло бы понравиться взять в свои руки такую женщину, надеть на неё ошейник и превратить её в нагую, униженную, возбуждённую, просящую рабыню.

Думаю, что я сыграла свою роль более чем хорошо.

Но насколько чужда была эта роль моим потребностям. Как странно, что я, одинокая, потерянная в своём безразличном мире, жаждущая прикосновения мужчины, должна была симулировать безразличие, презрение и высокомерие! Я думаю, что была ближе к себе самой, чем многие. И ближе к ногам господина.

Я продолжала игру в течение нескольких дней, при этом, безо всякой причины, которую я ясно понимала в то время, всё больше теряя надежду, и становясь всё более подавленной. Разумеется, я должна была бы радоваться. Конечно, у меня всё получалось. Я показала самой себе, что мне было нечего бояться, что мои предчувствия и проблемы были необоснованны. Какое облегчение и радость должна я была бы испытывать! Понимала ли я тогда, что я делала на самом деле, чего я в действительности хотела? Я так не думаю. Зато я понимаю это теперь. Потом, однажды ночью, прижимая к себе подушку, рыдая навзрыд, я решила, что пора заканчивать эту игру. Я со всей ясностью поняла её бессмысленность и тщетность. Мне оставалось только принять горесть и тусклость, скуку и бессмысленность, нищету и пустоту действительности моей жизни. Какой жалкой была я, несчастная, потерянная рабыня, вынужденная жить в мире, где нет рабовладельцев. Как вышло, что женщины вроде меня рождались здесь, в этом месте, в это время? Разве не было в этом некой ужасной ошибки? Я не была, и не хотела быть как все, среднестатистической, нейтральной, экспонатом, продуктом, маской, ролью, противником, врагом. Я честно пыталась быть теми вещами, которыми я не была, но чем мне говорили быть, тем, чем мне предписывали быть, но потерпела неудачу. Я нашла себя сосланной на своей собственной родине.

Конечно, требования были ясны. И моё тело повиновалось им, но моё сердце не могло.

Я действительно уверена, что он полагал, будто бы я его не узнала.

Может он решил, что я глупая? Но я вовсе не глупа. Я умна, и, думаю, даже очень умна. А разве не это является одним из их основных критериев отбора?

Уверена, умная женщина должна принести более высокую прибыль, в ошейнике, в рабском ошейнике она должна стоить больше.

Спустя несколько дней после окончания моей «игры», после того как я, насколько смогла, выкинула из головы инцидент в магазине, так необъяснимо смутивший, обеспокоивший и поразивший меня, который так по глупому взволновал и заинтриговал меня, я вернулась к своей размеренной и расписанной прежней жизни, с её привычками, предсказуемостью и рутиной. Время от времени, конечно, тот инцидент всплывал в моей памяти. Не так-то легко оказалось забыть ту встречу. Воспоминания пробивали себе дорогу сквозь повседневную рутину, вспыхивая тревожащими фантазиями, и не раз возвращались в моих снах, от которых я, по-видимому, не способная разрешить их на месте и неспособная их избежать, резко просыпалась. В такие моменты я спрашивала себя, как вышло, такие сны приходи ко мне снова и снова? Может, это я сама позволяла им делать это.

Однажды поздно вечером, почти ночью, я возвратилась домой с работы. Начались распродажи, и магазин не закрывался допоздна. Это был вечер среды, ноябрь. Было прохладно, и я, приготовив и перекусив лёгким ужином, утомлённая за день, легла спать. Что произошло дальше я не знаю. Трудно сказать, очнулась ли я на следующее утро, или это произошло несколькими днями позже. Либо это не была осень, либо это была другое место с иным климатом. Я не знаю. В некоторых случаях, это очевидно происходило несколькими днями спустя. К тому же транспортировка в каждом отдельно взятом случае, должна была быть той или иной степени протяжённости. В любом случае я пришла в себя. Точнее начала приходить. По-видимому, всё ещё пребывая в полубессознательном состоянии, я пошевелилась. Меня тут же охватила тревога. Что-то очень отличалось.

— Эта просыпается, — донёсся до меня голос.

Это было сказано по-английски. Я была поражена, осознав, что это был мужской голос. В первый момент я предположила, что всё ещё пребываю во сне. Но уже в следующее мгновение уверенность в этом начала исчезать. А потом я со всей ясностью поняла, что не сплю. Я была раздета, лежала на животе, на твёрдой, деревянной поверхности. На полу! Я вскрикнула. Точнее я подумала, что вскрикнула, на самом деле, это был еле слышный, испуганный писк. Я попыталась подняться, но нога, поставленная мне на спину, припечатала меня к полу.

— Соблюдать тишину, — предупредил меня мужчина, явно тот самый, который удерживал меня на месте, поставив ногу мне на спину.

Мгновением позже, давление исчезло, но я больше не пыталась встать или как-то поменять положение. Я замерла, я была напугана. Я решилась лишь на то, чтобы немного приподнять голову. Я убедилась, что была не единственной, лежавшей здесь на полу. Вокруг меня были другие тела, некоторые лежали на спине, другие, как и я, на животе. Все были женщинами, и все, точно так же как и я были, раздеты догола. Некоторые были явно связаны.

— Скрести лодыжки, — потребовал голос. — Теперь скрести запястья за спиной. Голову повернуть влево.

Я послушно сделала то, что мне было приказано. А потом до меня донёсся крик одной из девушек. По-видимому, ей тоже приказали молчать, но она не послушалась и начала что-то выкрикивать. А затем раздался звук, резкий, заставивший меня вздрогнуть, безошибочный, хотя я никогда не слышал его прежде, хлопок плети по плоти. Он прозвучал дважды, а потом наступила тишина. Я не понимала ничего из того, что происходило вокруг. Я просто удерживала то положение, которое мне было приказано принять. Должно быть, прошло несколько минут, в течение которых я оставалась в той же позе, пока рядом со мною не присел мужчина. Петли лёгкого, шелковистого шнура, молниеносно захлестнули мои запястья, плотно прижав одно к другому, а спустя мгновение точно так же поступили с моими лодыжками. Всё было сделано стремительно, с надёжностью и небрежной уверенностью, выдававшими большой опыт в таких вопросах. Когда мужчина, сделавший это со мной, отошёл, чтобы уделить внимание другим, я проверила свои путы. Я лишь убедилась, что была беспомощна, абсолютно беспомощна. Позже, меня перевернули на спину. Мужчина даже не счёл нужным наклоняться, сделав это ногой, обутой в высокие сандалии. Он окинул меня, лежавшую на спине у его ног, голую и связанную, оценивающим взглядом, и без каких-либо эмоций произнёс:

— Полтарска.

Сказано это было вроде бы на английском языке, но я его не поняла. Затем он отвёл от меня взгляд. Это был он! Тот самый мужчина из магазина, с которым я столкнулась несколькими неделями ранее. Разумеется, я моментально узнала его. Ведь после того раза я видела его тысячи раз, в воспоминаниях, в мимолётных фантазиях, во снах. Но даже в этих своих грёзах я не лежала голой и связанной у его ног. Чуть позже была проведена короткая церемония, или то, что я приняла за церемонию. Смотанную плеть поднесли к моим губам и потребовали её поцеловать, а потом мне приказали повторить «Ла кейджера». Я с готовностью подчинилась и выполнила оба требования. Разве я не слышала хлопок плети? Конечно, я боялась её, и совершенно не жаждала на собственном опыте испытать, каково это почувствовать такой удар своей кожей. И всё же, и что ещё более важно и интересно, хотя я едва осмеливалась допускать такие мысли в то время, я была взволнована тем, что прижалась губами, нежно и покорно, к той властной и строгой коже. Я была напугана, но, одновременно с этим, я чувствовала, что мне, так или иначе, была дарована привилегия сделать это. Я подозревала, что плеть подносили не к любым губам. Плеть была очевидным знаком, символом доминирования. Есть ли более подходящий способ, которым рабыня могла бы выразить и признать своё подчинение, своё уважение и благодарность, своё принятие и празднование своей безоговорочной сдачи перед бескомпромиссной энергией доминирования, о которой она так долго тосковала? А разве я сама, в течение долгих лет, начиная с вступления в возраст половой зрелости, не ждала такой возможности? Так что, я впервые поцеловала плеть, лежа на спине, нагой и связанной, поднимая мою голову ей навстречу, и сделала я это нежно, покорно и с благодарностью. Конечно, обычно плеть целуют, стоя на коленях. Я не знала значения слов «Ла кейджера», но при тех обстоятельствах догадаться об их посыле было нетрудно. Это, кстати, были первые слова, которые мне предстояло изучить на своём новом языке, на гореанском, на языке моих хозяев. «Ло кейджер» и «Ла кейджера» можно перевести как «Я — раб» и «Я рабыня». «Ло кейджер», само собой — мужской род, и относится к рабам мужчинам, а «Ла кейджера» — к женской части невольников. Соответственно, первое можно было бы понимать как «Я — самец раба», а второе как «Я — самка раба». Возможно, лучшим переводом на английский язык выражения «Ла кейджера», учитывая то презрение, с которым к нам относятся, поскольку мы — товар, животные для работы и получения удовольствий, можно считать «Я — рабская девка». Когда я очнулась на деревянном полу, в просторном помещении с высоким потолком, осознала себя голой, одной среди многих, уложенной так, чтобы меня было удобно связывать, то сразу, едва смогла мыслить логически, поняла, что я и все остальные были отобраны. Ну а раз уж нас каким-то образом отобрали, то, я предположила, нас оценили, а оценив, признали приемлемыми.

Но для чего нас признали приемлемыми?

В тот момент, когда узлы на шнурах, опутавших мои запястья и лодыжки, были затянуты, осталось немного сомнений относительно этого вопроса.

А потом меня перевернули на спине, и я увидела его. Я предстала перед ним голой, связанной по рукам и ногам, распростёртой у его ног.

Это был он, тот самый незнакомец из магазина!

Я ни на мгновение не забывала его.

Насколько отличалась эта наша встреча, от той, что произошла в магазине!

— Полтарска, — бросил он и отвернулся.

«Помнит ли он меня», — задавала я себе вопрос. Возможно да, возможно нет. Откуда мне было это знать? Нас было много, уложенных на полу в несколько рядов.

Я часто думала, что он должен был помнить меня. Иногда меня охватывало дикое раздражение. Как он посмел не помнить меня! Как он мог забыть? Разве не он сделал это со мною? Не он ли принёс меня к моим цепям? Кто, как не он был ответственен за такое радикальное преобразование моего статуса, моей жизни, моего будущего? Кто ещё мог быть причиной моего унижения и деградации? Разве не его я должна ненавидеть больше всего на свете! Разве не должна я сожалеть о своём состоянии, настолько беспомощном и безвозвратном! А ведь я ещё и нахожусь на другой планете! В такие моменты я часто стискивала свои цепи и что было сил, встряхивала их. Впрочем, вероятно, он переправил сюда и других, возможно, сотни мне подобных, рутинно приведя их к подобным тягостям и бедствиям. Скорее всего, я ни в чём не являюсь особенной. Теперь я изучила это. Возможно, он не помнит меня. Разве я — не всего лишь никчёмная «шлюха в ошейнике», одна из многих, как мне это сообщили? Впрочем, что да, то да. Я — она и есть, только это, и ничего более. Почему меня нужно помнить? Разве выражение «шлюха в ошейнике», не достаточно информативно? Думаю, более чем. Оно отлично просвещает меня о том, кто я, что я, и для чего я.

Насколько отличаются мужчины этого мира от моих бывших знакомых мужского пола, коллег, сотрудников и так далее! Рискну предположить, что на Земле должны быть истинные мужчины, возможно, много. Но где они? Почему я никогда не встречала ни одного из них? Полагаю, ответы на такие вопросы очевидны. На Земле культура построена таким образом, чтобы унизить, повредить, уменьшить, подчинить и смирить мужественность. Мужественность должна быть аннулирована и преодолена, поскольку она является препятствием для успеха воинствующих патологий. Почему мужчина должен стыдиться своих чувств и желаний? И почему своих чувств и желаний должна стыдиться женщина? Действительно ли потребовались десятки тысяч поколений, чтобы обнаружить, что природа была ошибкой? Не странно ли объявлять о подрывном характере своей природы, стыдиться, отрицать и бороться с мужественностью или женственностью? Неужели кто-то найдёт привлекательным хромого льва или ядовитую розу? Мужчины Гора, во многих аспектах, ничем не отличаются от землян, поскольку они являются представителями одного и того же вида Гомо Сапиенс, если не его разнообразных рас. Ну разве что, я предполагаю, что среднестатистический гореанин может быть крупнее, сильнее, быстрее, выносливее, умнее и так далее, если сравнивать его с теми из землян, которых переправили на эту планету, но на Земле тоже найдётся немало мужчин, я в этом уверена, столь же крупных, сильных, быстрых, выносливых и умных как их гореанские собратья по полу. Как мне кажется, разница, и весьма значительная кроется в иных вопросах, по-видимому, имеющих отношение к культуре. Гореанская цивилизация не находится в состоянии войны с природой, она с ней объединяется. На Горе мужчина склонен быть уверенным, творческим, самодостаточным, амбициозным, агрессивным собственником и доминантом. Никто не пытается убедить его, что быть самим собой неправильно. На Горе, к примеру, в противоположность социальным технологиям Земли, не видят никакого смысла шельмовании, отрицании, унижении или отторжении сексуальности. Здесь культура не предписывает в интересах странных меньшинств, стыдящихся их собственных тел и фальсифицировать природу.

Помещение было большим. Пол покрывала солома. Череда ступеней вели к зарешеченной двери почти под самым потолком. Тут и там в стену были вмурованы железные кольца, к которым были прикованы некоторые из нас.

Я раздета. Точно так же, как и остальные. Кому придёт в голову одевать животных?

Цепи тяжёлые. Они удержали бы мужчину. Для таких как мы было бы вполне достаточно лёгких тонких цепей.

На мне клеймо. Это — красивая отметина. Её выжгли высоко на моём левом бедре, чуть ниже ягодицы. Не думаю, что на этой планете меня теперь с кем-нибудь могли перепутать. Я отмечена более чем ясно. Нет, в этом мире, а возможно и в любом другом, меня точно ни с кем не спутают.

Скоро они принесут кашу.

Меня уже давно мучил голод.

Я давно осознала себя женщиной, которая стремилась подчиняться, принадлежать, быть покорной собственностью, служить, стремиться угодить, быть объектом для наказаний. Я давно осознала себя естественной и законной рабыней.

Настолько ли это ужасно?

Что неправильного в том, чтобы быть собой?

Возможно ничего.

Я не претендую говорить от имени других. Но почему тогда они должны говорить от моего имени?

Я никогда не хотела отношений с мужчиной, который был бы мне ровней. А может, стоит спросить шире, какая женщина хотела бы этого? Каким жалким был бы такой мужчина, чего, кроме презрения заслуживал бы такой предатель своей природы. Уж лучше быть покорной собственностью того, кто несравнимо превосходит меня, естественного, сильного, доминирующего и зрелого, того, кто рассматривал бы меня, как ту, кем я была, и поступал со мной соответственно, как ему захотелось бы, для кого я могла бы быть только рабыней. Но на Земле я так ни разу и не встретила, да и не ожидала встретить такого мужчину, мужчину достаточно сильного, чтобы разглядеть во мне ту, кем я была, и делать со мной то, что должно. Когда-то я думала, что таких мужчин существовать не может. Но здесь, к своему ужасу, я нашла именно таких мужчин, которые не видели никаких проблем в том, чтобы взять таких как я в свои руки, заклеймить, надеть ошейник и обучить в соответствии со своими вкусами и желаниями, выдрессировать тщательно и бескомпромиссно, как любое другое животное, коими мы теперь являлись. Теперь я стою на коленях перед такими мужчинами и сознаю себя рабыней, правильно и законно. Они не оставляют мне выбора. Но я и не хочу, чтобы мне его оставляли. Они привели меня к моему истинному «Я». Я довольна.

Почему же тогда они так презирают меня, меня, носящую их ошейник, такую слабую и беспомощную?

Могу ли я что-то поделать с тем, что не являюсь одной из их великолепных свободных женщин? Интересно так ли уж я отличаюсь от них? Не может ли быть так, что под их одеждами прячутся точно такие же рабыни?

Вчера вечером меня продали. Я предполагаю, что многие женщины, по крайней мере, на моей прежней планете, не могут себе даже представить, что их можно продать. Это интересно, если вспомнить тот факт, что нами торговали, нас продавали, дарили и обменивали в течение нескольких тысячелетий и, несомненно, в течение многих тысячелетий, прежде чем отчёты о таких сделках были нацарапаны на коре или выдавлены в табличках сырой глины. Так ли было необычно в истории, быть обмененной на ячмень или корову, на овцу или свинью, на слитки железа или горсть звонких металлических кругляшей? А разве женщин не рассматривали, причём достаточно часто, в качестве трофея, который можно было бы разделить среди победителей, или продать с аукциона в чужих столицах? Да что там простые женщины, разве в королевских домах принцесс не меняли на земли, союзы и власть? Разве не случалось дочерям богатеев служить обеспечением сделки? И разве мы сами весьма часто не стремились торговать собой ради своей собственной выгоды? Не искали ли мы, так сказать, золотую кровать и того, кто предложит самую высокую цену? Однако, одно дело торговать собой как товаром ради своей собственной выгоды, при этом со всей возможной страстью отрицая это, и совсем другое найти себя признанной товаром, недвусмысленно и бесспорно, открыто и объективно, и быть проданной ради прибыли других.

Странное это чувство, особенно вначале, понять, что тебя продали, что ты теперь принадлежишь кому-то другому, настолько же, насколько могли бы принадлежать свинья или ботинок.

Между тем, мне сказали, что к этому быстро привыкаешь. Подозреваю, что на Горе редко можно встретить девушку, которая была бы продана лишь однажды. Зачастую уже после первой продажи рабынь волнует не столько сам факт продажи, не то, что тебя продали, поскольку все они прекрасно сознают, что они — рабыни, сколько качество рынка, категория, в которой продают, скажем, как кувшинную девку или как рабыню для удовольствий, цена, которую могут за тебя предложить, особенно по сравнению с другими, и, конечно, характер покупателя, скажем, частное лицо, на что надеется большинство если не все, или ферма, таверна, муниципалитет и так далее Иногда кейджеру покупают для себя, иногда для перепродажи. Девушка, дёшево купленная на одном рынке, может быть перепродана в другом месте со значительной прибылью. Очевидно, что состояние рынков тщательно отслеживается, информация о ценах и тенденциях передаётся и обменивается. Мне говорили, что у больших торговых домов есть свои источники информации, которым могли бы позавидовать даже враждующие Убары.

Меня продали за сорок восемь медных тарсков. Насколько я понимаю, это не такая большая сумма, но я также знаю и то, что некоторых продали за куда меньшие деньги, хотя многих продали дороже. Я не знаю, что можно было бы купить за сорок восемь медных тарсков, кроме того, что на них можно купить одну, такую как я. Номинальная стоимость монеты не имеет смысла. Монета стоит только то, что на неё можно купить. Это достаточно очевидно, но очень многие на моей прежней планете, каким бы это не показалось странным, похоже не сознают этого. Они радуются сотне монет и думают, что стали в десять раз богаче, чем когда имели только десять, и отказываются замечать, что на их сотню сегодня можно купить меньше, чем они когда-то покупали за пять.

Я мало что запомнила из своей продажи, кроме того, что произошло ближе к самому концу. Всё проходило словно в тумане. В памяти сохранились только какие-то отрывки ощущений и образов. Опилки под ногами, сцена, факелы слева и справа, тёмный зал, размытые лица и очертания фигур, призывы аукциониста, редкие ответы из зала, прикосновения плети, помогающие мне, направляющие меня, то поворачивающие меня, то поднимающие мне подбородок и так далее. Боюсь, я была слишком напугана, слишком напряжена, чтобы улыбаться, чтобы показать себя с лучшей стороны. Но он не бил меня. Каким он казался понимающим, каким добрым! И вдруг он схватил меня за волосы и сжал кулак, не давая мне даже пошевелить головой. Я замерла в недоумении. И тут он дотронулся до меня! Это было сначала нежно и быстро, а затем всё настойчивее, плотнее и неумолимее! Ремни плети! Я была беспомощна! Я вскрикнула, попыталась увернуться, выкрутиться, но рука в моих волосах крепко удерживала меня на месте, не оставляя ни единого шанса избежать этой ласки. Я пыталась бороться с этим прикосновением, с чувствами и эмоциями, которые оно дарило, но я принадлежала этому! Я извивалась, корчилась, рыдала и умоляла. Потом я почувствовала, что теряю контроль над своим телом, вдруг ставшим диким, сотрясаемым спазмами. Он должен остановиться, но он этого не сделал! Я больше не могла контролировать себя. А потом я услышала смех. Когда он отпустил меня, я была в тысячу раз более голой, чем когда-либо прежде. Я была выставленной напоказ рабыней! Я рухнула на колени, утонув в опилках. Слёзы лились неудержимым потоком. Моё тело сотрясали рыдания. Наклонившись вперёд, я спрятала лицо в ладонях.

Насколько я была опозорена и пристыжена. Я слышала смех в зале.

Как далеко в прошлом остался теперь магазин и мужчины, которых я знала!

Мне приказали покинуть сцену, и даже помогли спуститься по вниз по лестнице. Если бы не поддержка помощника аукциониста, боюсь, я не устояла бы на подгибающихся, отказывающихся держать мой вес, ногах.

Меня продали.

Иногда я спрашиваю себя, а что если великолепных свободных женщин этих мужчин, столь высокомерных и отстранённых, столь величественных и гордых, столь защищённых и уверенных в собственной безопасности, так изобильно и красиво одетых и завуалированных, закутанных с головы до пят, раздеть и вывести на сцену торгов, на которой подвергнуть такой же ласке, не закричат ли они точно так же как и я, не начнут ли извиваться, не прыгнут ли навстречу ласкающей их руке, так же постыдно и покорно, беспомощно и позорно, с тем же облегчением и спазмами, как это произошло со мной? Насколько ничтожны мы в своих тряпках на их фоне! Но, когда все сказано и сделано, так ли уж сильно они отличаются от нас? Не может ли быть так, что все мы — рабыни?

Гореанские мужчины терпеливы.

Я слышу, скрежет засова на двери, к которой ведут ступени. Скоро у нас в корытах будет каша, и в мисках у тех, кого приковали цепями к тяжёлым кольцам, вмурованным в стену.

Нам пока ещё не разрешают есть, используя руки.

Глава 6

Перед каждым открыты тысячи дорог.

Почему человек выбирает именно эту дорогу, а не какую-то другую? Иногда любопытство, иногда жажда приключений, иногда просто потому что это — новая дорога, ещё не обозначенная ни на одной из известных карт. И всё же, фактически никто не знает, куда может привести его даже самая знакомая и прозаическая дорога. Сотни дорог ведут в Ар, но не случается ли так, что в конце этих дорог может не оказаться Ара? Зачастую впереди виден лишь туман, в который ведёт дорога. Но в конечном итоге, разве не все дороги ведут в туман? А когда налетает порыв ветра и рассеивает туман, путник весьма часто удивлённо взирает на ту страну, в которой он оказался.

Мой кошелек был достаточно тяжёл, во всяком случае, раньше. Почему его вес не удовлетворял меня?

То дельце оказалось выгодным. Мы заполнили все капсулы до единой.

И почему я не оплатил проезд до Дафны заранее, когда приблизилось время весенних рандеву? Серый небесный корабль надолго не задерживается, даже в том далёком месте. Откуда был родом тот корабел, задавался я вопросом, который смог построить такой корабль. Мне объяснили, что где-то в ночи, даже за орбитой лун, существовали острова.

Я часто думал о другом мире, спрашивая себя и не находя ответа, почему эти глупцы ускорят его разрушение, за что они его так презирают и уничтожают, отравляя его почву и задымляя его небеса, загрязняя моря и превращая воздух в яд, почему вырубают его леса и взрывают его поверхность. Они его так ненавидят? Если нет, то почему они пренебрегают им и ранят его? У них что, имеется под рукой другой мир, секретный, лучший и более удобный? Но разве они не оскорбили бы и не ограбили бы его точно так же, как и этот? Что такого ужасного в деревьях и траве, в белых облаках и синих небесах? Возможно, им не нравятся такие вещи? Быть может они предпочитают жить в мире, таком как тот, в какой они превратили свой, переполненный и задымлённый, воняющий и вызывающий отвращение. Возможно, они желают именно такой мира, и только его и заслуживают.

Зато как здорово снова очутиться на Горе.

А ещё на небесных кораблях хорошо платят.

Кроме того, нам часто дают возможность подобрать что-нибудь для себя. Для моих товарищей нет ничего необычного в том, чтобы зарезервировать для себя особый объект, обычно во временное пользование. Зачастую это оказывается та, кого они сочли высокомерной или раздражающей, чтобы получить удовольствие от введения её в её ошейник. Спустя несколько дней её, уже хорошо уяснившую свою неволю, можно заковать в наручники, закрыть капюшоном, взять на поводок и отвести, рыдающую и упрашивающую оставить её себе, на ближайший рынок. Я подумывал о том, чтобы сохранить за собой, временно, конечно, одну особу, придирчивую и властную, дорого и претенциозно одевавшуюся, как это иногда бывает с потенциальными рабынями, которая строила из себя отчуждённую, высокомерную, надменную и холодную стерву. Однако пораскинув мозгами, не стал этого делать. Они, кстати, достаточно быстро начинают пресмыкаться у твоих ног, выпрашивая хотя бы полоску ткани, хотя бы тряпку. Честно говоря, она меня фактически озадачила, поскольку, когда я увидел её в первый раз, она заметно отличалась от себя последующей. Сначала она была одета скромно, со вкусом и с учётом времени года. На ней был простой свитер, блузка и юбка. Она казалась застенчивой и полной скрываемых потребностей, отлично сознающей своё место и, вероятно, немного боящийся того, что она могла бы быть привлекательной для мужчинам, как женщина, подходящая для того, чтобы быть присвоенной, изящно женственная и, очевидно готовая и заждавшаяся. Наши глаза встретились, и мне было нетрудно разглядеть в ней, стоящей передо мной, поражённой и испуганной, рабыню, которой она была, хотя и стальная полоса ещё не сомкнулась на её горле. Я уже подумал, что ещё немного, и она опустится на колени и склонит голову. Честно говоря, я уже даже наполовину ожидал этого. Не могу сказать, что она была сногсшибательно, или хотя бы поразительно красивой, как многие из женщин, которых мы переправляем на Гор, но было в ней что-то, по крайней мере, для меня, что притягивало к ней взгляд. Конечно, мои коллеги поддержали моё мнение. Она была, по-своему, превосходным выбором для гореанского рабского подиума.

Я вспоминал её. Она принадлежала к тому виду женщин, которых трудно представить себе как-либо ещё, кроме как босой и в рабской тунике. Очевидно, что некоторые женщины рождены для этого, особенно для откровенной туники, которая не оставляет, ни для носительницы, ни для наблюдателя, случайного или нет, сомнений относительно того, что она собой представляет.

Мне хотелось бы выбросить её из головы.

Но почему тогда я время от времени заходил в трюм с капсулами, и разглядывал её, лежавшую в одной из капсул, нагую и спящую? Её левую лодыжку охватывал стальной анклет, с написанным на нём её идентификационным номером. Этот браслет обычно снимают перед тем, как их будут приводить в себя. К капсуле подходили два шланга, один в голове, другой в ногах, первый, чтобы подавать кислород, второй — удалять продукты дыхания.

Я часто, к своему раздражению, ловил себя на мысли, что думаю о ней. Я пытался изгнать её образ из своего ума, но это оказалось не так легко сделать.

Конечно, она не была красавицей. Или всё же была?

Она накрепко врезалась в мою память. Но почему именно она?

Вокруг так много других, и каждую можно бросить под свою плеть, стоит только захотеть, стоит только им провиниться, дать малейший повод. Разве с нею было бы не то же самое, если бы она посмела стать причиной неудовольствия. Несомненно, она, за время своего обучения, уже познакомилась с плетью, почувствовала на себе, что это такое. После этого все они отчаянно стремятся не повторять своих оплошностей.

Мне не помогли ни пага, ни звенящие колокольчиками шлюхи в пага-тавернах. С тем же успехом закончилась попытка отвлечься у крутящихся колёс рулетки, за игрой в карты или кости. Никакого облегчения. Разве что мой кошелёк изрядно полегчал.

И тогда я решил прийти на её продажу. Можно сказать, что в целом она не слишком преуспела на подиуме. Что поделать, это ведь была её первая продажа. Однако, было очевидно, что она старалась понравиться аукционисту. Полагаю, что это понятно. В конце концов, в его руке была плеть. С другой стороны, судя по той информации, которую я почерпнул из общения с дрессировщиками и охранниками, она, как я и ожидал, была женщиной, которая понимала, что была женщиной, и соответственно, как это и заведено природой, хотела подчиняться мужчинам и быть им приятной. Такие наклонности — очевидные последствия природы наследственных генов. Как бы ни искажали, ни ограничивали, ни препятствовали, наложенные патологической культурой её прежнего мира запреты и правила, останавливающие рост интеллекта и сокращающие жизнь, природа, заключённая в каждой клетке человеческого теле, никуда не исчезает. Природу, как живое растение, можно повредить, иссушить, её можно отрицать, отравить, и, в случае необходимости, искоренить и разрушить, но она возвращается снова и снова, терпеливая, скрытая, готовая, ожившая, в каждом новом ребенке, в каждом новом семени.

Самое интересное в её продаже произошло ближе к концу, когда аукционист, похоже раздосадованный вялостью торгов, решил продемонстрировать её рабские рефлексы. Как я и ожидал, они оказались превосходными.

Насколько она была ошеломлена и обеспокоена! Как глупо это выглядело на сцене рабского аукциона. Она что, всё ещё думала о себе, как о свободной?

Пожалуй, было бы интересно посмотреть, какой она станет позже, когда её рабские огни запылают во всю свою мощь. Мне несложно было представить её ползущей на животе к её хозяину, и со слезами на глазах, умоляющей о прикосновении.

Что может быть приятнее, чем владеть такой женщиной?

Какой мужчина не хочет этого?

Также мне было интересно, насколько она будет способной к домашним работам, скажем, сможет ли она шить, готовить и так далее. Во время их обучения таким нюансам также уделяется некоторое внимание. Безусловно, основной предмет обучения рабыни состоит в том, чтобы научить её доставлять неординарное сексуальное удовольствие хозяину. Это — то, для чего она нужна прежде всего. Я даже не задавался вопросом относительно её горячести. Никаких сомнения, она быстро станет горячей рабыней. Периодически и часто, она будет становиться беспомощной перед своими вновь и вновь вспыхивающими отчаянными сексуальными потребностями. Она будет возбуждаться и течь от случайного взгляда. Её потребности будут бежать по её бедрам. Для своего владельца она станет сочным пудингом, пышным и аппетитным. Она станет сладкой конфетой, манящим леденцом, стенающей тастой, задыхающейся и извивающейся на её палочке.

Вот только, снова спрашивал я себя, будет ли она при этом в состоянии шить, готовить и выполнять прочие подобные работы. Впрочем, если её усилия в этом направлении окажутся так или иначе неудовлетворительными, или её обслуживание, её позы или изящность покажутся недостаточно подходящими, а забота о доме не вполне тщательной, то её всегда можно ограничить, а то и вовсе отказать ей в прикосновении господина. Такое наказание становится особенно жестоким, когда на неё накатывают её отчаянные потребности.

Рабыня, конечно, должна научиться ублажать своего хозяина, без сомнений и в то же мгновение, всеми возможными способами.

Главным является его удовлетворение, а не её.

И всё же, горячая рабыня — драгоценное имущество. Одно из восхитительных удовольствий для рабовладельца — играть с его игрушкой, терпеливо ласкать, целовать и лизать свою собственность, возможно, беспомощно связанную или прикованную, превращая её извивающееся, умоляющее, рыдающее, подчинённое, принадлежащее, задыхающееся, выгибающееся, прекрасное, беспомощное, восторженное животное.

Она ушла за сорок восемь медных тарсков, примерно за ту сумму, которую она, по моему мнению, должна была принести, то есть что-то около половины серебряного тарска.

За несколько недель до этого, как мне дали понять, силы Коса, Тироса, их союзники и наёмники, причём последних было больше всего, покинули Ар. Отчёты об этом событии разнились до полной противоположности. Одни утверждали, что оккупационные силы выполнили свою миссию, Ару был преподан урок, его стены снесены, казна разграблена, и теперь он, обедневший, покорный и подчинённый, больше не представлял угрозы для цивилизованных городов. Соответственно, оккупационные силы выполнили аккуратный отвод войск от города, предположительно, планировавшийся заблаговременно, в течение многих месяцев. Другие утверждали, что войска Коса, Тироса и других, покидали город, маршируя по улицам, усыпанным цветами, под крики радости и благодарного населения, освобождённого от грубого деспотизма и тирании прошлого. Но некоторые вполголоса рассказывали, что на самом деле в городе без всяких предпосылок и предупреждений вспыхнуло восстание, штормовой волной вытекающей из трущоб и коллекторов, из таверн и стойл, из подвалов и инсул, прокатившееся по улицам, сметая всё на своём пути. Тысячи горожан, многие из которых были вооружены только дубинами и камнями, набросились на оккупантов и их пособников, чьей крови они жаждали столько времени. А ещё ходят слухи, что Марленус, Убар Убаров, вернулся в Ар. Что бы там ни случилось на самом деле, но многие из прибрежных городов и полисов, в том числе и Брундизиум, теперь были наводнены теми, кого, как я понимаю, иначе как беженцами назвать было трудно. Вот они-то и рассказывали, что отступление из Ара по сути было бегством, стремительным и беспорядочным, причём в некоторых случаях даже кадровые войска бросали щиты и бежали, спасая свои жизни. Если бы к этому времени часть городских стен не была разрушена, возможно, многим тысячам не удалось бы выбраться из города. Несметные горы трупов высились бы у ворот. Но даже в этих условиях горожане Ара делали всё возможное, чтобы перекрыть путь остаткам бегущих их города оккупационных сил и сотням им сочувствующих и коллаборационистов. Группы наёмников, которым не повезло быть расквартированными внутри того, что осталось от городских стен, зачастую вынуждены были прорубать себе дорогу в предместья. Но их продолжали преследовать и там, и даже когда они достаточно удалились в поля. На них развернулась настоящая охота, иногда с неба тарнсмэнами Ара, более не обязанных защищать одетых в форму грабителей, и держать в повиновении угнетённых, обиженных горожан, с которыми они делили Домашний Камень. На пасанги вокруг города поля были усыпаны трупами, на которых пировали падальщики джарды. В городе были оглашены длинные списки проскрипций, и восставшие прочёсывали один дом за другим в поисках предателей и предательниц. Сотни кольев были украшены корчащимися жертвами. Немногим из свободных изменниц, которым удалось сбежать из города, удалось долго оставаться свободными. Обычной ценой за разрешение им сопровождать вооружённых мужчин, убегающих куда глаза глядят, лишь бы подальше от Ара, и не желающих нянчиться со свободными женщинами, было их раздевание и ошейник. Многих из этих женщин в настоящее время предлагали на рынках Брундизиума и других прибрежных городах. Некоторые из выставленных на недавние торги, те самые, которые я посетил, в недавнем прошлом были высокими женщинами Ара. Теперь они являлись голым имуществом, стоившим только то, что мужчины были готовы за них заплатить. Многие из беженцев, всё ещё наводнявших Брундизиум, фактически были изнурёнными, полуголодными оборванцами. Некоторые из них даже продали свои мечи. Другие сбились в крупные и мелкие разбойничьи шайки и теперь бродили по дорогам, превратив сотню пасангов вокруг города в зону опасности, хаоса и анархии. Путешествие до Тироса или Коса — дело дорогостояще, а многие из вновь прибывших в Брундизиум, были лишены каких-либо средств. Некоторые, вооружившись дубинами, охотились на причальных уртов. Двоих мужчин недавно убили за кражу рыбы. Кроме того, ходят слухи, что различные города и полисы, и даже деревни, в самих островных убаратах не слишком рады тому, как повернулись события, и что они менее чем готовы приветствовать возвращение побежденных, нищих ветеранов. Неужели они не могли сохранить свою честь перед лицом поражения, и даже разгрома? А если истории об их триумфе были верны, то где тогда их богатство, их трофеи? Так что, по любым причинам, оправданным или необоснованным, зачастую их ожидал весьма неприветливый прием. Многие, даже кадровые солдаты, сумевшие вернуться на острова, нашли себя отверженными и презираемыми, лишёнными возможности получить работу или службу. «Где твой щит, — могли бы услышать они, — где твой меч?» С другой стороны, Брундизиум — оживлённый порт с доступом прибрежной торговле как в северном полушарии, так в и южном, в том числе и с доступом к главным островным убаратам, лежащим на западе, то есть к Косу и Тиросу. Здесь раздолье для монет, которые оставляя один кошелек, вскоре находят убежище в другом.

Но помимо нескончаемого, с каждым днём всё более обильного, притока беженцев, толпами осаждающих столы найма, устраивающих набеги на мусорные контейнеры, спящих прямо на холодных, мокрых мостовых, делающих и без того опасные улицы ещё опаснее, помимо противоречащих один другому рассказов о событиях на юго-востоке, помимо череды слухов, было очевидно, что в Брундизиуме происходило нечто необычное, другое, никак не связанное с беженцами, с событиями в удалённых регионах, с проскрипциями и казнями, с покрасневшей травой и окровавленными камнями, с опасностью и местью, с политическими перестановками, со сменой власти и с тем, о чём говорили как о «улицах залитых кровью».

Это имело отношение к тем, кого называли пани.

В Брундизиуме их насчитывалось порядка двух или трёх сотен. Возможно, где-то на севере были ещё. Они привлекали к себе внимание своей необычной одеждой, тёмными, раскосыми глазами, длинными тёмными волосами, зачёсанными назад и собранными в тугой клубок на затылке. Это были мужчины со стройными, гибкими, как у пантеры фигурами, молчаливые, не общительные, избегавшие таверн, вооружённые необычным оружием. Было совершенно непонятно, откуда появились эти странные воины. Некоторые, основываясь на форме их глаз, считали, что они были тачаками, но другие, которым повезло, или скорее не повезло столкнуться с кочевниками лично, например, некоторым ограбленным, и оставленных в живых после нападения на их караван, ради выкупа, торговцам, наотрез отрицали это утверждение, указывая в том числе и на то, что ни один из них не носил раскрашенные, ритуальные шрамы, принятые у тачаков. Некоторые высказывали предположения, что незнакомцы прибыли в Конца Мира, но, как известно, концом мира являются Дальние острова, а за ними ничего нет. Предполагалось также, что они могли прибыть с Равнин Турии, с далёкого юга, из Бази или Шенди, или из раскинувшихся на востоке Прерий. Даже если что-либо из этого было верно, почему не было никаких свидетельств их приближения, никаких отчётов о прохождении их караванов?

Как бы то ни было, их много и они в Брундизиуме.

Они говорят на вполне разборчивом диалекте гореанского, правда, на таком, который мне совершенно не знаком. Они ведут дела в основном через агентов. У них есть золото, и очевидно, золота у них много. И они явно затевают некий серьезный проект. Их агенты фрахтуют корабли, и нанимают на работу мужчин. Много кораблей. И много мужчин. Некоторые из зафрахтованных кораблей, экипажи которых были дополнены вооружёнными мужчинами, уже покинули порт, взяв курс на север. Их трюмы были под завязку загружены товарами и продовольствием. Тщательно охраняемые склады около причалов были забиты ящиками, бочками, тюками, керамическими сосудами, вроде амфор, только с тупым дном, связанными между собой за ручки, чуть не лопающимися мешками и тяжёлыми сундуками. Такое впечатление, что они планировали некое большое путешествие, но зафрахтованные ими корабли были небольшими каботажниками, пригодными только для прибрежного плаванья. На многих из них нечего было даже думать рисковать рейсом в Темос или Джад. К тому же, всё выглядело так, что они двигались на север. Но что могло бы находиться в северных лесах или Торвальдслэнде, что объяснило бы столь мощный поток людей и товаров? Может, они собираются заложить город в устье некой далёкой северной реки, скажем, на Лауриусе или ещё более отдалённой Александре? Такие места казались слишком удалёнными и неблагоприятными для жизни. Кроме того, что интересно, среди закупленных ими товаром было много того, что иначе как военными припасами не назовёшь, точнее даже военно-морским снабжением. Зачем могли потребоваться военно-морские припасы во вновь основанном городе или хотя бы деревне? Другие товары, казалось, позволяли предложить торговую экспедицию или даже набег. Были закуплены рулоны шёлка, мотки проволоки, медные лампы, фляги с мазями и бальзамами, коробки с косметикой, а также нанизанные на шесты рабские цепи и кандалы. Они что, правда, думают, что на севере найдётся так много рабских фруктов? Кроме того, они уже закупают рабынь. Они скупают их с полок, из клеток на причалах, на припортовых рынках и напрямую в работорговых домах. Например, люди, о которых известно, что они работают агентами пани, купили несколько девушек на недавних торгах, что я засвидетельствовал лично. Кстати, включая и ту, к которой у меня был некоторый незначительный интерес, ту самую, с которой я впервые столкнулся в большом магазине на другой планете. Вряд ли она помнила меня, хотя это именно я поспособствовал тому, что она оказалась в ошейнике и под плетью, где, собственно ей, и ей подобным самое место. Некоторых девок купили прямо у ворот, забрав их из караванов, в которых их привели разбойники или беженцы. Здесь тоже вставал вопрос, для чего проводились эти закупки, или, по крайней мере, многие из них. Если их планировали перепродать, то казалось бессмысленным везти их на север. Лучшие рынки находились в других местах. Можно, конечно, предположить, что их брали для обмена или в качестве подарков. Но для кого? И где? Конечно, красивая женщина, сама по себе, роскошный подарок, и, во многих ситуациях, может быть обменена на какие-нибудь преимущества. Но кому их дарить или продавать на севере? Причём в таких количествах? Безусловно, множество мужчин садились на корабли, направляющиеся на север, и рабыни могли бы предназначаться для них, если не для прямой покупки, то для борделей, рабских домов или таверн. Мужчины наверняка захотят иметь кейджер под боком. Многих из купленных рабынь держали около причалов, в зонах хранения, в подвалах складов и тому подобных местах. В некоторых из таких помещений в стенах имелись высокие, узкие, зарешеченные окна, через которые внутрь проникало немного света, они могли слышать перебранку портовых грузчиков, их крики во время погрузки, грохот колес по доскам причалов, скрип деревянных настилов, звуки трепыхавшегося на ветру брезента на каком-нибудь из круглых судов, плеск воды, омывающей сваи. Мне знакомы такие места, поскольку я сам приводил в них рабынь. Как они стонут, стенают и рыдают, когда их гонят вниз по лестнице к соломе и кольцам! Нет ничего приятного в том, чтобы быть узницей такого места, зачастую тёмного, холодного и сырого, устланного провонявшей гнилой соломой и снабжённого тяжёлыми цепями. Возможно, именно в одном из таких мест оказалась та самая особая рабыня.

Правда, наверняка я этого не знал.

Как они должны быть рады, когда их выводят к свету и передают в руки их владельцев!

Как я уже упомянул, пани через своих агентов нанимали мужчин. Можно было предположить, что в текущей обстановке, сложившейся в Брундизиуме, а также в связи с событиями на юго-востоке, ставшими причиной дикого притока беженцев, обернувшимся для Брундизиума настоящим бедствием, столпотворение и голод будут значительно уменьшены, поскольку мужчины получали работу и увозились из города в неизвестном направлении, к сожалению, лишь частично. К добру или к худу, агенты пани не стали передавать это дело столам найма, а проводили расспросы лично, осторожно, тщательно, если не тайно. Кроме того, они, насколько это было возможно, собирали сведения о заинтересовавших их людях. Они часто посещали таверны и трущобы, прилегающие к докам, где приближались к претенденту, часто в темноте, по двое или трое на одного. Иногда при этом слышался звон мечей. Казалось, что их больше всего интересуют те мужчины, которые сохранили свой оружие и гордость. С другой стороны честь, преданность Домашнему Камню, заверения в лояльности и так далее, похоже, не являлись основными требованиями для рассматриваемого найма. Некоторых претендентов они выкупили из тюрьмы, заплатив золотом, причём кое-кто из выкупленных были приговорены к смерти и уже ожидали казни. Казалось, пани особенно интересовали сильные, проворные, решительные, необузданные и опасные люди. У меня сложилось впечатление, что они набирают мужчин, не просто знающих с какой стороны браться за клинок, но и не склонных задавать лишние вопросы в тех случаях, когда этот клинок прикажут обнажить. Кроме того, мне показалось, что в некотором отношении они совершенно не следили за своим выбором. Они не отказывались принимать на работу бродяг, откровенных бандитов, наёмников с дурной репутацией, головорезов, хвастунов, лгунов, игроков и воров. Таких мужчин можно было контролировать только пагой, золотом, обещанием женщин и угрозой неотвратимого наказания, столь же быстрого и беспощадного как бросок оста. Соответственно, многие, к кому подходили с предложением о найме, отказались наотрез, даже несмотря на обещание золотых статериев Брундизиума, когда им стал ясен вероятный характер многих из их возможных компаньонов. Кому захочется иметь врага под боком, а то и за спиной. Другие послали подальше вербовщиков, когда те отказались назвать им длительность и особенности контракта, назначение и даже место службы. В действительности, я думаю, что многие, а возможно и большинство вербовщиков сами не знали ответы на такие вопросы. В общем, всё, что было известно, это то, что первым этапом будет их переправка на север, причём куда именно на север, неясно. Что могло произойти там, или куда они направятся далее — тоже неясно. Ещё более пугающим моментом, по крайней мере, для многих, был требуемый от претендентов уровень навыков в обращении с оружием. Многих потенциальных соискателей проверяли реальным поединком, ставя одного против другого, и только победитель быть принят. Некоторым пришлось убить нескольких противников, чтобы попасть на их место.

— Карты сегодня отказали вам в удаче, — констатировал мужской голос.

— В последнее время это стало традицией, — вздохнул я.

— Ещё паги? — предложил женский голос.

— С него на сегодня достаточно, — вмешался мужской голос.

— Ты откуда? — поинтересовался я.

— С Асперича, — ответила девушка.

— А как оказалась здесь? — спросил я.

— Меня взяли прямо в моей деревне, — сказала она. — Это был набег корсаров Порт-Кара. Позже меня продали на юг.

— И сколько Ты принесла? — полюбопытствовал я.

— Два серебряных тарска, — заявила красотка.

— Здесь? — уточнил я.

— Да, Господин, — кивнула она.

— Когда? — осведомился я.

— В последнюю руку перехода, — ответила девушка.

— Позови-ка кого-нибудь из помощников владельца этого заведения, — хмыкнул я. — И пусть он захватит плеть.

— Господин? — опешила она.

— При текущем состоянии рынка Ты не принесла бы больше тридцати пяти монет, — пояснил я, — медью, конечно.

Задрожав, рабыня упала на колени и, глотая слёзы, пролепетала:

— Простите меня, Господин.

Раздражённым взмахом руки я дал ей понять, что она может убираться.

— Спасибо, Господин, — облегчённо вздохнула рабыня и, вскочив на ноги, в перезвоне колокольчиков поспешила убежать от невысокого круглого стола, за который я сидел, скрестив ноги.

— Ты что, слабак? — спросил тот же мужской голос. — Почему Ты не выпорол её?

— Ты, правда, думаешь, что я слабак? — нахмурившись, поинтересовался я.

— Нет, — тут же поспешил пойти на попятный он, окинув меня быстрым оценивающим взглядом.

— У меня нет оружия, — успокоил его я.

— Конечно, — кивнул незнакомец, — оружие потребовали оставить у двери.

— Они в своём праве, — сказал я, глядя ей вслед.

Колокольчики на левой лодыжке были всем, что она носила помимо своего ошейника. Это заведение трудно было назвать высокой таверной.

— Как Ты узнал, что она врёт? — полюбопытствовал он.

— Сезон, состояние рынка, — развёл я руками.

— Похоже, Ты превосходно разбираешься в таких вещах, — хмыкнул мой собеседник.

— В каких вещах? — уточнил я.

— В вероятной цене мяса для ошейника, — усмехнулся он.

— Я — Торговец, — пояснил я.

— Точнее, Работорговец, — предположил мужчина.

Я только пожал плечами.

— Работорговец, — подытожил он.

— Хорошо, Работорговец, — не стал отрицать я.

Мы расцениваем себя как подкасту Торговцев. В конце концов, разве мы занимаемся не тем, что добываем, покупаем и продаём? В чём мы от них отличаемся, кроме характера товара?

— Работорговцы, — заметил он, — парни хитрые. И знающие толк в оружие.

— Примерно как парни их алой касты, — кивнул я.

— Или из чёрной, — добавил незнакомец.

— Я не Ассасин, — заверил его я, но при этом задался вопросом, не был ли таковым мой нежданный собеседник.

— Работорговцы должны уметь планировать и совершить набеги, — сказал мужчина. — Им ведь зачастую приходится пробиваться в дом или сад удовольствий, и прорубать себе дорогу обратно.

— Мне случалось скрещивать клинки на мостах, — кивнул я.

По правде говоря, когда нанимаешься на работу на небесные корабли, опасность невелика, за исключением моментов взлёта и посадки, а также входа и выхода из атмосферы. Ещё меньше опасность, когда работаешь на планете рабынь. Похоже, они совершенно не заботятся о защите своих женщин. Возможно, они не понимают их ценности.

— Ты сегодня слишком много выпил, — заметил мой собеседник.

— А Ты следовал за мной от самого игорного дома, — сообщил ему я.

— Ты проигрался в пух и прах, — сказал он. — Не исключено, что сегодня вечером тебе придётся добывать ужин из мусорных вёдер.

— Возможно, — не стал разубеждать его я. — Ты кто?

— Тот, кто выкладывает в стол золотые статерии, — усмехнулся незнакомец, и на столешницу упал жёлтый кругляш.

Я взглянул на маленький, круглый, золотой диск. Статерии Брундизиума ценятся на улицах Монет в сотне городов. По желанности он уступают только монетам, отчеканенным в Аре.

— Я не Ассасин, — бросил я.

— Я и мои товарищи, — сообщил он, — ищем клинки, и тех, кто знает с какой стороны за них надо браться.

— Для странных людей, — хмыкнул я.

— Для пани, — поправил меня агент.

— Выглядит так, что те, кого они нанимают, — заметил я, — в большинстве своём воины.

— Не только, — пожал он плечами, — нанимают многих.

— В Брундизиуме, сейчас полно народу, — сказал я.

— Но не все подходят, — усмехнулся мой собеседник.

Я снова посмотрел на монету, лежащую на столе, и подумал о том, что такие маленькие, неподвижные предметы могут приводить в движение мужчин, корабли, кавалерию и армии.

— Некоторым мужчинам за всю жизнь ни разу не случалось видеть такую монету, — задумчиво проговорил я.

— Ты имеешь в виду чернорабочих, грузчиков, крестьян и пастухов, — отмахнулся он. — У этого золотого дружка есть и товарищи.

— Что я должен буду делать? — поинтересовался я.

— Для начала сесть на один из кораблей, отправляющихся на север, — ответил мужчина.

— Они отправляются каждый день? — уточнил я.

— Каждые два или три дня, — сказал он, — иногда по два или даже больше за раз.

— Ну а какова дальнейшая цель? — спросил я.

— Это станет известно в своё время, — уклонился от ответа агент пани.

— Я бы предпочёл прояснить этот момент сейчас, — проворчал я.

— Так ли это важно, когда платят так щедро, — заявил он, легонько касаясь статерия, словно собираясь придвинуть его ко мне.

— Насколько я понимаю, место надо заслужить мечом, — предположил я.

— Иногда, — кивнул мужчина.

— А если места ограничены? — уточнил я.

— Тогда, конечно, — развёл он руками.

— Я имею представление о товарищах, которых вы подбираете, — предупредил я.

— Парней, вроде тебя, — заверил меня агент.

— Не горю желанием почувствовать нож в своей спине, — буркнул я.

— Если кто-то решится на такое, конец его ждёт быстрый и крайне неприятный, — поспешил успокоить меня мой собеседник.

— Только мне уже будет всё равно, — заметил я.

— Дисциплина там строгая, — сказал он.

— А среди таких, другой и быть не должно, — усмехнулся я.

— Разумеется, — согласился агент.

— Так значит, парней вроде меня? — переспросил я.

— Боюсь, что да, — расплылся он в улыбке.

Теперь уже было слишком поздно отправляться на Дафну к точке рандеву, даже если бы нашёлся корабль, отправлявшийся этой ночью, даже если бы у меня нашлись средства оплатить проезд. По неким причинам я слишком надолго задержался в Брундизиуме. И что мне взбрело в голову? Но, с другой стороны, я уже путешествовал на небесных кораблях, и не раз. Признаться, я не был уверен, что хочу повторить это снова. Я подумывал оставить этот вариант на потом, на будущее. Есть много дорог. Я принял то предложение в основном из-за хороших условий оплаты, но также не в малой степени из-за новизны, опасности, приключений. А также ради удовольствия затягивать узлы на шнурах, окруживших запястья и лодыжки рабских фруктов, аппетитных, двуногих, варварских животных.

Но теперь я снова был на Горе, и теперь, по крайней мере, на какое-то время, с меня было довольно путешествий в другой мир. Есть много других дорог.

И конечно здесь тоже было достаточно много земных женщин, если вкусы лежали в этом направлении.

Я часто думал о земном товаре, теперь уже вполне привычном на гореанских рынках. Каким возбуждающим и красивым столь часто оказывался этот товар! Безусловно, мы, да и другие команды были разборчивыми, очень разборчивыми.

Несомненно, это имело значение, огромное значение.

Как мало мужчины Земли ценили своих женщин. Почему они не защищали их лучше? Похищение свободной женщины из гореанского города, да даже и рабыни, связано с нешуточной опасностью, зачастую смертельной, но оно стоит того, чтобы рискнуть и даже жизнью. Мы стараемся защитить наших свободных женщин, и даже наших домашних животных, наш верров, кайил, рабынь. Неужели мужчины Земли совсем не ценят своих женщин? Неужели они не понимают, насколько они привлекательны, волнующи, ценны, замечательны и желанны? Это что, так трудно увидеть? Мои мысли плавно перетекли на истинных свободных женщин, наших собственных женщин. Насколько отличались от них женщины Земли, не имеющие Домашних Камней, нагло выставляющие напоказ свои лица, открыто демонстрирующие лодыжки. А что можно сказать об их тайном белье, столь мягком и шелковистом, умоляющем сорвать его, пригодном только для рабынь. Они даже близко не стояли рядом с гореанскими свободными женщинами. Их место на сцене рабского аукциона! Я был не в силах понять, почему мужчины их мира не видят этого, почему они не понимают, насколько ценны их женщины, и что может быть с ними сделано. Разумеется, это достаточно ясно нам. Неужели земляне не могут разглядеть, каковы они, в чём они нуждаются, чего они хотят? Разве этот так трудно, понять их? Почему они отказывают им в собственности и доминировании, без которого женщины не будут довольны, без которого они не могут быть женщинами? Почему бы земным мужчины не поставить своих женщин на колени и не сообщить им, что они — самки, и отныне принадлежат мужчинам и будут рассматриваться как таковые? Может, они думали, что их женщины не были самками? Что они были чем-то ещё, нейтральными, бесполыми существами или чем-то в этом роде, инертными культурными конструктами? Неужели они не понимали, как это здорово, иметь одну такую у своих ног, в ошейнике, принадлежащей, обученной под свой вкус, надеющейся, что она сможет доставить удовольствие?

Это очень приятно.

Впрочем, точно так же приятно взять гореанскую свободную женщину и преподать ей ошейник, разжечь её рабские огни, и тогда она с мольбой поползёт к вам на животе, ни в чём не отличимая от варварки, и такая же, как и они, навсегда рабыня и только это.

Они все — женщины. Все они — самки.

Нет между ними никакой реальной разницы.

Все они женщины.

Пока я размышлял, золотой статерий переместился ближе ко мне.

Но я толкнул монету назад.

— Нет? — удивлённо поднял брови агент.

— Нет, — подтвердил я.

— А жаль, Ты именно тот парень, который нам нужен, — вздохнул он, пряча монету в свой кошелёк. — И мы обычно получаем то, что мы хотим.

— Я так не думаю, — хмыкнул я.

— Ты знаешь, кто я? — спросил незнакомец.

— Нет, — ответил я.

— Меня зовут Тиртай, — представился мой собеседник.

— Мне это имя не знакомо, — пожал я плечами.

— Ну тогда запомни его, — процедил он, — как и то, что Ты отказал Тиртаю.

— Почему я должен это запомнить? — осведомился я.

— Объяснение можно отложить немного на попозже, — усмехнулся Тиртай.

— Чтобы послужило уроком для других? — уточнил я.

— Возможно, — бросил он.

— Оружие у двери, — напомнил я. — Хочешь встретиться снаружи?

— Желаю всего хорошего, — попрощался агент, вставая на ноги.

Он повернулся и покинул таверну. Я заметил, что ещё двое здоровяков встали и последовали за ним через дверь.

А в мою сторону направился помощник тавернера. На мгновение, задержавшись у моего стола и бросив взгляд в сторону двери, через которую только что вышли трое мужчин, он, не глядя в мою сторону, негромко сказал:

— Будь осторожен.

— Паги, — потребовал я.

— Я пришлю девку, — кивнул он.

— Господин, — произнесла мгновение спустя, опустившаяся на колени всё та же бывшая свободная женщина с Асперича.

— Колени, — буркнул я, и она тут же расставила их, моментально покраснев.

Она что, не знала, как следует стоять на коленях перед мужчиной?

— Паги, — повторил я своё требование.

— Да, Господин, — отозвалась она, поднялась и, раздражённо звякнув колокольчиками, удалилась.

Мне её действия показались недостаточно почтительными. А ещё она солгала мне несколько енов назад, но я воздержался от немедленной порки.

Может она всё ещё полагала, что была свободной женщиной? Может она всё ещё не осознала, что она теперь рабыня? Свободной женщине, конечно, не возбраняется лгать, но никак не рабыне.

Я предположил, что она принадлежала к тому виду рабынь, которые снисходительность принимают за слабость, к тому виду рабынь, которые злоупотребляют терпимостью. Это крайне неблагоразумно с их стороны, поскольку нет ничего сложного в том, чтобы напомнить им об их неволе, сурово и с безошибочной ясностью.

Мне вспомнилась другая женщина, та, которую именно мне удалось найти в большом магазине на планете Земля. Она хорошо выглядела, лёжа на спине у моих ног на деревянном полу склада, раздетая, связанная по рукам и ногам, смотрящая на меня и очевидно готовая к обработке. Я был уверен, что она не оказалась бы настолько глупой. Ну а если всё же оказалась, то плеть быстро довела бы до её сведения правила поведения таких как она.

И всё-таки женщины очаровательны, и даже милы, в своём тщеславии. Не стоит их наказывать за ложь о цене, за которую их продали, о богатстве и положении их владельцев, о благородстве их бывшего статуса и тому подобных мелочах. Но, совсем другое дело, если они вызовут у вас хотя бы малейшее неудовольствие.

Интересно наблюдать, как некоторые из них сначала осторожно, а потом всё смелее проверяют очерченные им границы, флиртуя с терпением хозяина, практикуя уважение на грани дерзости, и затем заметить в их глазах тревогу, когда плутовки обнаруживают, что владелец сдвинул границу настолько, что они оказались на явно неправильной стороне, на стороне, где хозяйка — плеть. Будучи проинформированы о том, что их игры закончены, они отныне стремятся вести себя абсолютно правильно, с совершенством рабыни, которыми они теперь себя сознают.

Настолько легче тогда становятся вещи для всех заинтересованных сторон. Возможно, они просто хотели, чтобы им преподали их ошейник. Если так, то их желание было исполнено. Рабыня ведь не свободная женщина. Она — собственность, имущество, животное, которым владеют. От неё ожидается только полная покорность, уважение и подобострастие, мгновенное и несомненное повиновение, а также, по слову или щелчку пальцев, предоставление полного и восхитительного удовлетворения.

— Эй приятель, — окликнул я помощника таверенера.

Тот, приблизился к моему столу. Парень выглядел напряжённым. Такие нюансы нетрудно рассмотреть. С его пояса свисал кошель с монетами.

— Кто такой Тиртай? — поинтересовался я у него.

— Мне доводилось слышать это имя, — сказал он. — Остерегайся его.

— Я отказал ему, — признался я.

— Он это запомнил, — кивнул мужчина.

— Вы позволяете своим девкам касаться монет? — осведомился я.

— Нет, — ответил работник таверны, демонстративно встряхнув кошелём с монетами на своём поясе.

Я бросил взгляд за спину товарища, в дальний конец зала, где в нескольких ярдах от нас рабыня с Асперича ждала своей очереди, чтобы опустить кубок в чан. Тавернер, грубый тучный малый в грязном фартуке, лично присматривал за чаном. Это была низкая таверна. Монетный ящик со щелью и замком, стоял позади него.

— Ты тоже думаешь, что я слишком много выпил? — полюбопытствовал я у помощника тавернера.

— Возможно, — осторожно ответил он.

— Вот моя острака, — протянул я кусочек керамики с номером. — Принеси моё оружие.

— Боюсь, что его уже нет, — сказал мужчина, избегая смотреть на меня.

— Почему это? — опешил я.

— Простите нас, господин, — вздохнул он. — Мы хотим жить.

— В таверне имеется чёрный ход, — заметил я.

— Боюсь, что там тоже ждут, — развёл руками помощник тавернера.

Рабыня уже зачерпнула кубком из чана и обернулась.

— Ясно, — кивнул я.

— Им нужна ваша служба, — намекнул мужчина, — а не ваша жизнь.

Я предположил, что тут он был прав. Но арбалетный болт, прилетевший из темноты, может показаться кому-то подходящим решением для такого вопроса. Не успеешь заметить даже тень, не то что выхватить меч.

— Что находится на севере? — поинтересовался я.

— Откуда мне знать, — пожал он плечами.

— Держись поблизости, — сказал я ему.

— Господин, — обратилась ко мне девушка, становясь на колени.

Под моим пристальным взглядом она развела колени. Но кубок поставила на низкий стол, за которым я сидел со скрещенными ногами.

— Кажется, Ты раздосадована тем, что носишь ошейник, — заметил я.

— Я в ошейнике, — проворчала она. — Что ещё можно к этому добавить?

— Возможно то, что, Ты ещё не изучила его, — предположил я и, не дождавшись её ответа, добавил: — Возможно то, что Ты никак не можешь понять, что принадлежишь ему.

— Я могу уйти? — спросила рабыня.

— Позиция, — бросил я, и она тут же приняла правильную позу, выпрямив спину, втянув живот, расправив плечи, подняв голову, прижав ладони к бёдрам.

Услышав команду «Позиция» и приняв такую позу её уже нельзя нарушить без разрешения.

Я достал свой кошелёк, в котором, признаться, мало что осталось, и вытащил один брундизиумский бит-тарск, монету довольно крупную, возможно, чтобы размером компенсировать её незначительную ценность.

— Открой рот, — потребовал я.

— Мне не разрешают касаться денег, — попыталась протестовать она.

Но я уже вставил монету ей в рот.

— Не вздумай уронить! — пригрозил я.

Монета была слишком большой, чтобы проглотить, и, держа её во рту, рабыня не могла говорить. Она была эффективно и смущающе заставлена молчать.

Девушка бросала дикий, жалобный взгляд на помощника тавернера.

— Полагаю, — заявил я, — что сегодня я и вправду выпил слишком много.

И в следующее мгновение я выплеснул содержимое кубка в лицо ошеломлённой, отпрянувшей рабыни. Она затрясла головой и заморгала, пытаясь стряхнуть с себя жидкость, разлившуюся по её волосам, лицу и верхней части тела. Пага ручейками сбегала по её телу на живот и на бёдра. От девки теперь несло пагой, как от завзятого выпивохи. Она задрожала, когда я повернулся к помощнику тавернера и сообщил:

— Я нахожу, что она вызвала недовольство.

— Она будет выпорота, — заверил меня тот.

— Позже, — отмахнулся я.

— Сэр? — удивился он.

— Сейчас Ты наденешь вот это, — сказал я, снимая свой плащ, — надвинешь капюшон и выйдешь передо мной через дверь.

— Ни за что, — отшатнулся мужчина.

— А я думал, что Ты хочешь жить, — хмыкнул я.

Он накинул на себя плащ и сдвинул капюшон, прикрыв им лицо.

— Что здесь происходит? — спросил тавернер, выходя из-за чана.

— Не вмешивайся, — бросил я ему.

Посетители с интересом уставились на нас, некоторые поднялись, но никто не приблизился.

— А теперь, — сказал я помощнику тавернера, — Ты выйдешь из таверны, и повернёшь налево, к причалам.

Ему ничего не оставалось кроме как натянуть капюшон и, плотнее запахнув плащ, направиться в выход из таверны. Я дал ему отойти на несколько ярдов, а потом пошёл следом. Когда он покинул зал таверны, я на некоторое время задержался на пороге. Наконец, вышел и я.

Как и ожидалось, вскоре из тени вынырнули фигуры. Две, хотя я ожидал троих. Они последовали за помощником тавернера, а уже за ними последовал я. Огни таверны быстро исчезли позади. Улицы в этой части города узкие, извилистые и неосвещённые. Обычно припозднившиеся горожане, которым нужно пересечь такие улицы, берут с собой фонарь или факел, либо доверяют их нести другим, нанимая для этой цели охранников.

Вполне в соответствии с моими ожиданиями, вскоре две фигуры ускорили шаг, догнали и схватили помощника тавернера. До меня донеслись звуки ударов. По-видимому, в ход пошли дубинки. Подозреваю, в их намерения входило только избить и оглушить жертву, чтобы потом связать и доставить в некое заранее оговоренное место. Вот только парни не догадались посмотреть по сторонам, и не заметили моего приближения.

Это была даже не драка, а расправа.

— Что Вы с ними сделали? — простонал помощник владельца таверны.

— Они в порядке, — успокоил его я. — Вы не потеряете двух клиентов.

Я не стал ломать шею первому, или перебивать хребет второму. Мне показалось, что будет вполне достаточно привести их в бессознательное состояние, что я и сделал, схватив обоих за волосы, когда они наклонились над своей упавшей жертвой, и столкнув их дбами. Две дубинки валялись где-то на тротуаре, но искать их в темноте было делом сложным, да и не нужным.

— Что Вы делаете? — спросил мужчина, услышав шорох.

Было темно, хоть глаз выколи.

— Вознаграждаю наши усилия, — усмехнулся я. — Ты неплохо сыграл свою роль.

— Мою роль? — не понял он.

— Конечно, — хмыкнул я, вложив в его руку один их кошельков, оставив себе второй.

— Здесь поблизости найдётся бак для мусора? — поинтересовался я.

— Да, — ответил мужчина, — даже несколько, ближайший ниже по улице, ближе к берегу.

— Отдай мой плащ, — велел я. — У воды будет холодно.

Нам не понадобилось много времени на то, чтобы дотащить двух бузотёров до мусорного бака и перевалить их тела через его край.

— Ну и как это теперь объяснять? — спросил помощник тавернера.

— На них кто-то напал в темноте, оглушил и ограбил, — усмехнулся я.

— Не думаю, что их наниматель обрадуется, — заметил мой попутчик.

— Подозреваю, что он будет рад даже больше, чем Ты можешь себе представить, — отозвался я.

— Вы превзошли его ожидания? — уточнил догадливый малый.

— По крайней мере, я на это надеюсь, — хмыкнул я.

— Выходит, ваш наём будет стоить два статерия? — предположил он.

— Думаю да.

— Я должен вернуться в таверну, — сказал мужчина.

— Мы пойдём вместе, — сообщил ему я. — Полагаю, что теперь смогу получить моё оружие.

— Конечно, — согласился он.

На каком корабле, размышлял я по пути к таверне, я отправлюсь в путешествие? Конечно, эти дни я частенько наведывался на причалы, последний раз сегодня утром, ожидая, сам не знаю чего. Кого я высматривал, кого ждал?

Я помнил что, её номер на торгах был сто девятнадцать, но она не имела никакого значения.

Она была рабыней.

Глава 7

Меня вместе с несколькими другими девушками течение многих дней держали в то ли подвале, то ли темнице, у подножия лестницы, на сырой, провонявшей соломе. Только по изменению тусклого света, просачивавшегося внутрь сверху, сквозь узкие зарешеченные окна, мы могли судить о времени проведённом здесь. Первые четыре дня меня держали в сирике, но потом его сняли. Наконец-то я смогла свободно двигать руками и ногами, и не чувствовать тяжесть на своей шее. Насколько беспомощны мы, находясь в сирике, но и, возможно, красивы. Однако, спустя всего два дня, меня, как и некоторых других, приковали к стене. Они могут делать, да и делают, с нами всё, что они придёт в голову. Это было сделано посредством ошейника и цепи, которая шла к тяжёлому кольцу, свисающему со штыря, вмурованного в стену. Теперь я чувствовала себя ещё более беспомощной, чем когда носила сирик, в котором я хотя бы могла перемещаться, хотя и маленькими шажками. Также сирик позволяет поднимать руки, например, чтобы поднести пищу ко рту, когда нам разрешают использовать для руки, чтобы питаться. Теперь я могла перемещаться не далее, чем на два или три фута от стены. Ошейник тяжело оттягивал мою шею, цепь лязгала при каждом моём движении. Несомненно, самого подвала, или темницы, с её толстыми, массивными стенами, было вполне достаточно, чтобы удержать нас на месте. Внутри помещения мы были совершенно беспомощны, учитывая стены, зарешеченную дверь наверху узкой каменной лестницы, нашу наготу, мужчин вокруг и много чего ещё, но, как мне кажется, у цепей, того или иного вида, скорее всего, была и другая цель или цели. Не исключено, они должны были послужить для нас символическим, консультативным или, возможно, поучительным моментом, который должен был окончательно избавить нас от сомнений в том, что мы были рабынями, только этим и ничем, кроме этого. Или же, возможно, дело было просто в том, что мужчинам нравится видеть нас такими, столь уязвимыми и беспомощными в таких узах, в узах, которые они выбрали для нас. Я предполагаю, что должна была бы негодовать из-за своей наготы и таких вот ограничений, а также из-за частого выставления на открытое, публичное, тщательное исследование, стоило только мужчинам того пожелать. Они рассматривали и оценивали нас так, словно мы были животными, впрочем, мы теперь и были животными, и прекрасно сознавали это, особенно, когда были вынуждены пить и есть из корыт, стоя на четвереньках и не имея права использовать руки. Но я почему-то сочла, что всё это, моя беспомощность, моё подчинение бескомпромиссному мужскому доминированию, так или иначе, мне подходит, соответствует, успокаивает и волнует. Здесь, как никогда на Земле, я почувствовала себя женщиной, впервые, радикально и фундаментально женщиной, далеко вне того, что я испытала на Земле. Можно сказать, что здесь я, наконец-то, изучила, кем я была по своей природе и характеру. Мне больше нет нужды симулировать быть кем-то ещё, своего рода искусственным мужчиной, псевдомужчиной или гротескной копией мужчины, ни даже чем-то напоминающим мужчину, или существом, для которого пол должен быть незначительным или не важным, а то и вообще существом среднего рода, без пола и без смысла к существованию, меньше чем ничто, не больше, чем социально сконструированный артефакт. Теперь я была той, кем я была на самом деле, причём полностью, пусть мои ноги по щиколотку тонули в гнилой соломе, пусть я была нагой и находилась на другой планете. Несомненно, это было связано не только с моими потребностями и той несчастливостью, с которыми я столкнулась на Земле, но также и с мужчинами этого мира, доминирующими, властными, зрелыми, рассматривавшими меня как женщину и как рабыню, и обращавшимися со мной как с таковой. Эти мужчины оказались настолько естественными, настолько ошеломительными и сильными, что перед ними я окончательно осознала себя рабыней, что перед ними я могла быть только рабыней.

Женщины вокруг меня постоянно менялись, одних приводили, других уводили. Иногда в подвале появлялись мужчины в богатых одеждах, разительно отличавшихся от простых туник охранников. Они рассматривали нас, сверялись с какими-то списками, делали в них какие-то пометки. В работорговом доме, пока шёл процесс моего обучения, я изо всех сил налегала на гореанский, стараясь улучшить мои знания и произношение. Всё же это был язык моих владельцев. Достаточно часто мне, когда я допускала ошибку в грамматике, или осмеливалась плохо подбирать или использовать неподходящее слово, приходилось чувствовать предостерегающий удар хлыста от моих наставниц, носивших, так же как и я, клеймо и ошейник. Здесь, в этом подвале, или в темнице, в этом отношении мне было намного легче. Здесь мои ошибки вызывали только развлечение, насмешки или презрение. Зачастую я обменивала часть своих порций на уроки языка. Несколько раз некоторым из нас приказывали встать в ряд, широко расставив ноги и держа руки на затылке, и обследовали. Со мной это было сделано дважды. Иногда ту или иную рабыню отводили в сторону и использовали прямо на соломе. Для большей части нас гореанский был родным языком, далеко не все мы, сидевшие в том подвале, были иномирянками, животными, доставленными из мира рабынь. Гореанки часто подлизывались к охранникам, пытаясь выведать у тех хотя бы крохи информации. Они перекрикивались с часовыми от подножия лестницы, поскольку вставать на ступени рабыням не разрешалось, за исключением тех случаев, когда их приводили в это место или забирали из него. Боюсь, разведать им удалось немного. Фактически наверняка мы знали только то, что находились около воды. Снаружи доносился плеск прибоя. Через некоторое время я поймала себя на мысли, что могу понимать большую часть из того, что говорили гореанки вокруг меня. Из их переговоров я уяснила, что это здание, довольно большое, судя по размеру подвала, было своего рода складом, товары из которого, по крайней мере, те, которые хранились в нём в настоящий момент, будут отправлены куда-то на север. Это следовало из случайно подслушанных замечаний и обмолвок. Охранникам, похоже, самим было неясно, где именно на севере находится пункт назначения. Теперь даже во сне я говорила по-гореански.

Я часто думала о том мужчине, с которым меня свела судьба в магазине, перед которым я впервые почувствовала себя рассматриваемой как та, кем я втайне от всех считала себя, то есть как рабыня.

Я не могла забыть его, единственного среди всех прочих.

Я в мельчайших подробностях помнила нашу встречу на складе, когда он перевернул меня на спину. Я смотрела на него, возвышающегося надо мной, лежащей у его ног, нагой, связанной и беспомощной. Я узнала его мгновенно. Подозреваю, что он даже не вспомнил меня. А смотрела на него и спрашивала себя, представлял ли он себе, когда увидел меня в магазине, в юбке, блузке и свитере, как я могла бы выглядеть голой, беспомощно связанной, голой рабыней у его ног. Когда наши глаза встретились впервые, меня поразило страннейшее, шокирующее ощущение, что я не только подходящая рабыня, стою перед настоящим господином, возможно впервые в жизни, но что я могла стоять перед Моим Господином. Мои колени ослабли, дыхание стало быстрым и прерывистым. Я испугалась, что ещё немного и упаду в обморок. А ещё я почувствовала странное желание встать перед ним на колени и покорно склонить голову в жесте подчинения. Тогда я повернулась и убежала, чуть не сталкиваясь с пораженными покупателями, чем немало озадачила своих коллег. После нашей встречи на складе, когда он оказался не в состоянии узнать меня, а может мне это только показалось, я не видела его вплоть до дня моей продажи. Как часто во время своего обучения, я украдкой бросала быстрые взгляды вокруг себя, на охранников, на посетителей и потенциальных покупателей, на дрессировщиков и врачей, надеясь увидеть его! Я знала, что из меня вышла бы слишком бедная рабыня, чтобы представлять интерес для такого мужчины, возможно, человека высокого мастерства, статуса и богатства, тем не менее, я не оставляла надежды увидеть его. Я была уверена, что это именно он был тем, кто привёл меня к раскалённому железу и ошейнику. Это говорило о том, что я, как минимум, ему понравилась! Но я так и не увидела его, вплоть до того дня, когда меня, вместе с другими, посадили в демонстрационную клетку. У таких клеток важное предназначение. Они позволяют потенциальным покупателям осмотреть товары перед торгами, сравнить, сделать пометки и так далее. Выставочная и демонстрационная клетка заметно отличается от обычной рабской клетки. Начнём с того, что обычая рабская клетка, как правило, предназначена для одной единственной жительницы. Она крохотная. Объём её таков, что рабыня внутри обычно не может ни стоять, ни лежать вытянувшись во весь рост. Кроме того, прутья решётки поставлены очень близко. Из-за этого рабыню, находящуюся внутри, не так просто хорошо рассмотреть. Малые размеры позволяют устанавливать много клеток даже в помещении с довольно ограниченным объёмом. Некоторые разработаны так, чтобы их можно было закрепить вместе, или даже уложить штабелем. Выставочная клетка — совершенно другая. Во-первых, она довольно большая. Рабыня внутри ней может не только стоять, но и перемещаться, причём с непринуждённостью. Расстояние между прутьями большое, хотя и не настолько большое, чтобы девушка смогла между ними протиснуться. Оно ровно такое, чтобы позволить клиентам, прохожим и просто зевакам, наслаждаться относительно беспрепятственным исследованием товара, который будет предложен позже на торгах этого же дня. Девушку можно подозвать к решётке для более пристального осмотра, и она, если от неё потребуют, должна улыбаться, позировать, принимая различные позы и так далее, чтобы покупатель мог составить лучшее представление относительно её цены. Девушка не осмеливается возражать. Плеть всегда рядом. Некоторые из девушек сами пытаются привлечь внимание тех или иных покупателей, особенно молодых и красивых парней, или тех, кто одет в одежды побогаче, то есть тех, у кого кошельки будут тяжелее. Иногда в клетке вспыхивают потасовки, если одна рабыня, возможно по неосторожности, попытается привлечь взгляд возможного покупателя, на которого уже положила глаз другая её товарка, или даже оттолкнёт её, чтобы продемонстрировать свои прелести. Рабыни в такой клетке в основном должны помалкивать, общение друг с дружкой, или с мужчинами по ту сторону решётки, мягко говоря, не приветствуется. Мы можем ответить на вопросы, относительно своего обучения, происхождения, степени знания гореанского и так далее. Стандартная фраза, которую нам разрешают произносить, и даже требуют, это ритуальная просьба: «Купите меня, Господин». Каждая из нас отмечена, на левой груди жировым карандашом надписан номер лота. Мне сказали, что моим номером был — сто девятнадцать. Варварок обычно оставляют неграмотными.

В клетке нас было несколько, возможно, больше, чем было бы подходящим для имеющегося пространства и для удобства рассмотрения, но торги, насколько я поняла, планировались большие, обещавшие растянуться не на один ан. Очевидно, многих рабынь планировали закупить для вывоза из Брундизиума, одним или несколькими таинственными покупателями, которых, казалось, не слишком волновал вопрос цены. Соответственно, различные дома, представленные на аукционе, стремились принять активное участие в столь привлекательном мероприятии. На рынке Брундизиума в это время оказалось много рабынь, что, в основном, было следствием политических событий, которые, кажется, имели место где-то на юге. В результате на рынке сложилась необычная ситуация, товар вроде бы в относительном изобилии, и в то же время цены, что интересно, оставались относительно устойчивыми. Очевидно, причиной этого диссонанса стали покупатели, не испытывавшие трудностей с монетами, и планировавшие вывезти товар и вести свои дела где-то в другом месте.

Мужчина указал на меня и жестом подозвал к прутьям демонстрационной клетки.

Это был он!

На мгновение у меня перехватило дыхание. Воздух с трудом удавалось пропихнуть в лёгкие. Я едва могла двигаться. В течение стольких дней и недель я надеялась снова увидеть его, жаждала увидеть его, и теперь я была вызвана им к решётке! Я испугалась, что мои ноги ослабли настолько, что ещё немного, и они не смогут держать мой вес. Было трудно дышать. Я чувствовала себя почти так же, как в нашу первую встречу, когда я увидела его впервые. Но теперь это я была в его мире, а не он в моём. И я была нагой молоденькой кейджерой, смотревшей на него сквозь прутья выставочной клетки. Сначала я боялась, что я не смогу дойти до решётки, но я справилась. Потом, приблизившись к нему, я испугалась ещё больше. Мне хотелось броситься на живот, протянуть руку между прутьями, дотронуться до него и просить, умолять его купить меня. Мог ли он не знать, что я была его рабыней, с того самого мгновения, как увидела его? Но, к своей тревоге, я поняла, что он не узнал меня. Он не узнал меня! Я ничего для него не значила! Я была уверена, что однажды он нашёл меня представляющей интерес, иначе я не оказалась бы здесь, иначе Кеф не выжгли бы на моём бедре. Но, возможно, он нашёл сотни женщин, достойных схожего интереса. Чем я была для него? Возможно, всего лишь одним из пунктов в бухгалтерской книге, ещё одним маленьким, гладким животным, ещё одним куском рабского мяса.

Я хотела поговорить с ним, мне так много надо было ему сказать. Но слова застряли у меня в горле.

Возможно, я должна была в ярости закричать на него, обвинять и трясти прутья в беспомощном и бесполезном гневе. Но я этого не сделала.

Не он ли был тем, кто увидел меня, оценил и счёл целесообразным принести меня в неволю? Разве я не должна была ненавидеть его за это?

Вместо этого я скорее хотела встать перед ним на колени.

Я хотела быть его. Его собственностью.

Я хотела жить для него, любить его и служить ему, полностью и самоотверженно. Но я была не достойна даже того, чтобы принести ему сандалии в своих зубах.

Не думаю, что у меня даже получилось стоять перед ним как полагается рабыне, красиво, гордо выпрямив спину и покорно опустив голову.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы просачиваются между сомкнутыми веками. А когда я их открыла, его уже не было. Он ушёл.

Он даже не вспомнил меня.

Меня должны были продать. Вскоре я должна буду принадлежать другому.

Я вернулась к остальным девушкам, упала на колени, спрятала лицо в ладони и разрыдалась.

* * *

Со скрипом распахнулась дверь на верхней площадке лестницы.

Я подняла взгляд туда. Увесистый ошейник оттягивал мою шею. От ошейника к кольцу шла тяжёлая, толстая цепь. Я нисколько не сомневалась, что эти ошейник и цепь, как и все остальные в этом подвале изначально предназначались для мужчин, возможно преступников или военнопленных, приготовленных к отправке в карьеры или на галеры. Я предположила, что этот подвал или темницу, арендовали или выкупили для размещения рабынь из-за нашего количества, необычного для этого места или сезона. Я мало что понимала из того, что происходило вокруг нашей тюрьмы. Можно сказать, что и ничего. Никто не собирался нас информировать. Мы — кейджеры. Предполагается, что любопытство нам не подобает. Стали бы пастухи делиться своими планами с веррами или кайилами? Конечно, я бы предпочла цепи, браслеты и прочие аксессуары работоргового дома, в котором меня обучали. Они лёгкие, тонкие, тщательно выделанные, привлекательные и предназначенные для женщин. Они, как клеймо и ошейник, предназначены для того, чтобы подчеркнуть и усилить нашу красоту. Узы женщины, как и её одежда, если ей таковую разрешат, должны служить для того, чтобы на неё было приятно посмотреть. В них она должна быть оформлена, представлена и показана предельно волнующе и привлекательно, чтобы у любого, кто её видит, возникло желание её купить. Полагаю, что осталось только добавить, что также мы в них столь же прекрасны и женственны, сколь и беспомощны. Они ограничивают нашу свободу с совершенством.

Судя по всему, было раннее утро.

По лестнице спустились три человека. Один держал несколько коротких отрезков шнура и полосы тёмной ткани, с плеча второго свисало несколько петель верёвки. Последний из вошедших, одетый в синюю тунику, нёс доску для письма и карандаш.

Рабыни вжались в стены, словно хотели быть как можно дальше от них.

Если я не сбилась со счёта, то это был мой одиннадцатый день, проведённый в этом, то ли подвале, то ли темнице. Мне уже приходилось видеть этих троих прежде, возможно, четыре или пять раз. Они были охранниками или дежурными, которые приводили девушек сюда, или сопровождали их вверх по лестнице на выход из подвала.

Без приказа или сопровождения охранников нам было запрещено подниматься по этой высокой, узкой лестнице шедшей вдоль одной из стен и заканчивавшейся зарешеченной дверью, открывавшей доступ к остальным зонам хранения. Нам было известно назначение шнуров, полос ткани и длинной верёвки.

В доме и в этом подвале, из разговоров девушек я узнала о прекрасном Ко-ро-ба, шумном Харфаксе, могущественном Аре и даже о далёкой, обширной Турии.

Почему нас не могли купить для таких мест?

Но мы узнали шнуры, полосы ткани и длинную верёвку.

— Всем молчать, — предупредил нас товарищ в синем.

Мы уже стояли на коленях, поскольку находились в присутствии свободных мужчин. В этом мире рабов и свободных отделяет пропасть. Подозреваю, что немногие на моей прежней планете были бы не в состоянии хотя бы начать постигать характер этой пропасти. Разумеется, это касалось и меня в бытность мою на Земле. А потом я стала рабыней. Свободный человек — человек, рабыня — нет. Она — животное, и как таковое её обычно отмечают клеймом и ошейником. И как любое другое животное, она может быть продана и куплена, и с нею будут поступать так, как понравится её владельцам. У свободного человека есть каста, клан и Домашний Камень. Рабыня не имеет ничего, она сама принадлежит. Свободный человек сознаёт себя свободным и ощущает себя таковым. Рабыня знает о своей неволе, и ощущает себя соответственно. Она существует для господина и надеется, что он будет ею доволен.

Глаза мужчины скользнули по нам, стоявшим на коленях в грязной соломе, голых, замерших в ожидании под их оценивающими взглядами.

Конечно, мы были напуганы. Мужчины могли сделать с нами всё, что им могло понравиться. Мы были рабынями.

— Вспомните номера своих лотов, — приказал товарищ в синем, с доской и карандашом.

У нас не было имён. Нас ещё никак не назвали. Да даже если бы нас назвали, если бы назвали вообще, то это были бы не имена, а рабские клички, данные нам хозяевами, которые могли их с такой же лёгкостью отобрать или поменять, стоило им только этого захотеть. А разве у верра или тарска есть имя?

— Я называю номера, а вы встаёте в линию, стоя, лицом ко мне, голову держать опущенной, запястья скрещенными за спиной, — сообщил нам мужчина в синем.

В прежние разы в шеренгу вызывали то десять, то, и это гораздо чаще, целых двадцать девушек.

— Шестьдесят восемь, — вызвал он, глядя на доску и сверяясь со своими записями.

— Господин, — откликнулась рыжая девушка.

Она встала и, звеня цепью сирика, поспешила к указанному месту. Сирик с неё было снят и брошен к подножию лестницы, а она тут же скрестила запястья за спиной и опустила голову. Она была девушкой рослой, возможно, пять футов и девять дюймов, или около того. Обычно караван выстраивали по росту, начиная с самой высокой и заканчивая самой маленькой девушкой.

— Сорок один, двадцать два, сто шесть, — продолжил зачитывать мужчина в синем.

— Господин, — отзывалась каждая из вызванных, идентифицируя себя.

Они заняли свои места, две сразу, после чего их избавили от сириков, а две позже, после того как с них сняли ошейники, державшие их у стены.

— Восемнадцать, — произнёс мужчина.

— Нет, нет, нет! — закричала девушка, вскакивая на ноги.

И она бросилась бежать. Проскочив мимо товарища в синем, разбрасывая солому ногами, рыдая, спотыкаясь, падая и вскакивая снова, девушка устремилась к лестнице, наверху которой, почти под потолком манила тёмная, зарешеченная дверь. А когда до лестницы осталось несколько футов, она закричала от боли. Тот из мужчин, который принёс моток верёвки, поймал беглянку за волосы и, остановив резким рывком, развернул её, грубо бросил к своим ногам и присел рядом, продолжая удерживать за волосы. Затем он выпрямился, сердитым рывком поставив рабыню, закричавшую от боли, на ноги, и согнул её в талии в ведомое положение, держа её голову у своего бедра. Через мгновение она уже стояла перед товарищем в синей тунике. Мужчина, продолжая удерживать девушку за волосы, другой рукой заломил её маленькие руки за спину и сжал своей лапой в запястьях. Она тихонько скулила. Удерживаемая таким способом, она могла смотреть только вниз, в солому у своих ног. Она держала голову неподвижно, чрезвычайно неподвижно, только так она могла избежать усиления боли, поскольку рука охранника продолжала сжимать её волосы в кулаке.

— Я разочарован, восемнадцатая, — покачал головой мужчина в синей одежде.

— Простите меня, Господин, — пролепетала рабыня.

— Ты неловко двигалась, — сообщил он ей, мягким голосом, словно желая пожурить. — Ты была неуклюжа. Фактически, Ты упала. Это свободные женщины могут позволить себе двигаться неловко, неуклюже, натянуто, однако они в своём праве. Но Ты, Ты должна иметь в виду, что Ты больше не свободная женщина. Теперь Ты — кейджера. Уверен, тебе известно, что кейджеры должны двигаться красиво, с очарованием и изящностью, а в ситуации вроде этой, только с разрешения.

— Да, Господин, — всхлипнула восемнадцатая.

— Я надеюсь, Ты не поранилась? — осведомился он.

— Нет, Господин, — ответила девушка.

— Ты не имеешь права на это, поскольку Ты — чья-либо собственность, — напомнил ей мужчина. — Твой хозяин не обрадовался бы, узнав, что Ты понизила ценность его имущества.

— Да, Господин, — простонала она.

Я не думала, что ей был известен её хозяин. Не больше, чем всем остальным нам, присутствовавшим в подвале. Мы понятия не имели, ни кем мы были куплены, ни по какой причине. Разве что, основываясь на слухах, мы пришли к выводу, что нас должны были отправить куда-то на север, в некий неизвестный пункт на побережье.

— Отпусти её, — велел товарищ в синей тунике охраннику.

Девушка тут же упала на колени, опустив голову к самым ногам мужчины с доской и карандашом.

— Я была из Торговцев, — глотая слёзы, попыталась оправдаться она, — из Высоких Торговцев!

— Больше нет, — заметил товарищ в синем.

— Да, Господин, — не могла не признать рабыня.

— Теперь Ты сама — товар, — добавил он.

— Да, Господин, — согласилась она.

— Тебе очень повезло, что в своём коротком, глупом и опрометчивом побеге Ты не успела добраться до лестницы, — сказал мужчина.

— Да, Господин.

— Иначе Ты была бы наказана.

— Да, Господин, — прошептала восемнадцатая. — Спасибо, Господин. Простите меня, Господин.

— Тебе не кажется, что было бы уместно выразить благодарность тому, кто спас тебя от избиения? — намекнул он.

— Да, Господин, — поспешила согласиться рабыня.

Она повернулась и поползла к тому из охранников, который пресёк её столь опрометчивое бегство.

— Спасибо, Господин, — прошептала девушка и, опустив голову, губами и языком в течение некоторого времени уделяла внимание его ногам.

Целование и облизывание ног господина — весьма распространённое умиротворяющее поведение рабыни. Это — ритуал, такой же как целование плети, являющейся символом её подчинения. Но такое поведение или ритуалы, часто богаты и сложны. Например, нас учили облизывать и целовать плеть мужчины такими способам, которые могли бы довести его до безумия от страсти. Кроме того, это, конечно, имеет свой эффект ни а рабыню. Думаю, очевидно, что целование ног также является символом подчинения, причём столь же богатым по своей значимости. Например, этот процесс прямо указывает на то, что рабыня — животное своего владельца. Часто — это умиротворяющее поведение. Им рабыня может выразить своё раскаяние, свою благодарность и любовь. Также, это — способ, который можно использовать, чтобы напомнить господину о себе и попросить о внимании. Порой я начинала ощущать приближение тех потребностей, которые иногда могут быть очень мучительными для нас. Как это страшно, быть настолько во власти мужчины, быть настолько переполненной потребностями, что становишься полностью зависимой от него! Как она надеется и умоляет о том, чтобы он оказался расположен оказать ей милосердие и доброту. Она — всего лишь рабыня. Для себя я решила, что должна бороться с такими вещами. Но, с другой стороны, я не желала бороться с ними, скорее я хотела так принадлежать своему господину, быть его полностью. Я лишь надеялась, что он окажется добр ко мне. Подобного поведения, целования и облизывания ног, в своей ненависти к рабыне иногда может потребовать свободная женщина, которая тем самым хочет напомнить девушке, что она — невольница, не больше, чем собственность, незначительное движимое имущество.

— Теперь Ты, Восемнадцатая, — сказал товарищ в синеё тунике, — можешь занять своё место в строю.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила она и, поднявшись на ноги, встала рядом с остальными, скрестила свои запястья за спиной и склонила голову.

Это — красивая поза и очень подходящая для рабынь. Кроме того, девушку в таком положении удобно связывать и прикреплять к каравану.

Я подумала, что она легко отделалась. Безусловно, ей не удалось добраться до лестницы. Не думаю, что я или остальные, сильно возражали, или посочувствовали ей, если бы она получила несколько ударов плетью. Фактически, как не печально это признавать, мы, скорее, только порадовались бы этому. Восемнадцатая не была особо популярной среди нас особой, по причине её заносчивости, её важничанья и претензий на превосходство. Пусть-ка она порыдала бы под тугой кожей! Перед плетью мы все равны. Вот и надо было дать ей изучить это! Также у неё был более низкий номер, как по сравнению с моим, так и с большей частью остальных девушек в подвале, что указывало на то, что она была выставлена на торги раньше нас, фактически очень рано. Нетрудно догадаться, что это тоже не способствовало нашей любви к ней. Безусловно, лучшие могли быть предложены и позже, всё зависело от стратегии продаж. Я заключила, что в том доме, в котором обучали меня, как правило, самые прекрасные бриллианты с «ожерелья работорговца» обычно распределяли так, что бы они выставлялись равномерно в течение дня и вечера. Предположительно, это украшает и разогревает торги, возбуждает ожидания и позволяет извлечь выгоду из внезапного восхищения. Такая стратегия, в теории, удерживает покупателей, подготавливает и держит в напряжении.

Почему мужчины не выпороли её? Конечно, она была очень красива. У меня даже возник вопрос, не были ли рабовладельцы более снисходительны к красивым рабыням. Нет, подумала я по размышлении, они — гореане. Но почему они не стали наказывать её? Впрочем, она не добралась до лестницы. Мне даже стало жаль, что она не смогла добежать до неё. Мне даже стало интересно, не могло ли её наказание зависеть от количества ступенек лестницы, на которые она успела бы подняться. Иногда может показаться, что в такие вопросы вовлечена пикантная арифметика. Хотя может быть, это только кажется. Впрочем, она в любом случае не достигла лестницы.

Удары плети — вещи довольно неприятные. Меня били ей однажды во время моего обучения, чтобы дать мне представление об этом. У меня не было никакого желания снова почувствовать нежность, пусть и краткую, этого орудия, пятиременной гореанской рабской плети, разработанной специально для наказания и улучшения рабынь, но не оставляющей незаживающих шрамов, которые могли бы понизить ценность товара. Я настолько боялась почувствовать это снова, что была готова пойти на всё, лишь бы избежать этого. Но одновременно я чувствовала неописуемое волнение и острые эмоции, ощущение уверенности и безопасности, даже идентичности и реальности, от осознания себя объектом её внимания, от осознания того, что она будет использована на меня, если бы я окажусь не в состоянии полностью удовлетворить запросы своего господина. Плеть, как ничто другое, превосходно заверяла меня в том, что я была рабыней.

— Сто девятнадцать, — произнёс товарищ в синем.

— Господин! — откликнулась я, чувствуя внезапно накативший страх.

Как естественно это слово вырвалось у меня!

На моей прежней планете, на работе или на улицах, мне никогда не приходило в голову, что я могу быть настолько унижена, что я буду превращена в рабыню, и что это так мне подойдёт. Я никак не ожидала, что буду стоять на коленях перед мужчинами, принадлежать им, полностью и бескомпромиссно, в полном значении и реальности, выраженном в слове «Господин».

Но в этом мире всё обстояло именно так.

И всё же, как естественно это слово слетело с моих губ!

Ключ вставили в замок ошейника, повернули, и тяжесть свалилась с моей шеи. Я могла покинуть своё место у стены и занять место в шеренге. Я, как и остальные до меня встала туда, опустив голову и скрестив запястья за спиной.

Девушка, стоявшая передо мной, как я ранее указала, прежде была из касты Торговцев, и даже высоких Торговцев, независимо от того, что это могло бы означать. Конечно, она как-то попыталась похвастаться перед нами этим фактом. Правда, её хвастливая декларация, не принесла ей ничего кроме насмешек и издёвок со стороны её сестёр по цепи.

— А где же твои одежды и вуали? — спрашивали у неё.

— Не тебя ли я в последнее время видела исключительно голой, если не считать превосходного сирика? — спрашивала другая.

— А мне показалось, что два дня назад, — издевалась третья, — я видел как тебя приковывали за шею к стене.

— Если у неё есть каста, — рассмеялась четвёртая, — то это каста голозадых.

— Вот-вот, взгляните на её голую задницу! — воскликнула пятая.

— На ней же клеймо! — прыснула шестая.

— Ах, моя дорогая, — всплеснула руками вторая. — Выходит, Ты всего лишь лживая рабыня.

— Рабыня не может лгать, — сказала третья.

— Боюсь, что тебя следует наказать, — заявила шестая.

— Пожалуйста, не надо! — вскрикнула девушка, но другие схватили её, бросили в солому и избили.

После того раза она больше не говорила с остальными, словно могла бы всё ещё быть свободной. Тот случай намекал на то, что очень многие относились к Торговцам, мягко говоря, с нелюбовью, по-видимому, завидуя их богатству. О них говорят, что они ничего не производили, и ничего не делали, а были разбойниками без логова, разбойниками, которые грабили, ничем не рискуя, проливали кровь золотыми ножами. Члены касты Торговцев, конечно, очень отличались друг от друга. Ими могли быть и странствующие коробейники, и владельцы больших домов, ведущих бизнес в дюжине городов. Торговцы, и на мой взгляд вполне оправданно, расценивают себя как одну из высших каст, однако немногие гореане причисляют их к таковым. Традиционно высшими кастами считаются пять: Посвященные, Строители, Врачи, Писцы и Воины. Рискну предположить, что никто не решится подвергнуть сомнению тот факт, что Воины — высшая каста. Впрочем, пусть Торговцы и не являются высшей кастой, но очевидно, что они — важная каста. Говорят, что это именно они заправляют в советах и пишут законы, что их золото прячется и позади тронов, что города прислушиваются к их словам, что даже Убары зачастую берут у них в долг. Несомненно, среди Торговцев, как и в любом другом сообществе людей, найдутся как проницательные, благородные, честные, прилежные и верные своему слову, так и лживые, жадные, жестокие, чёрствые, продажные и бессердечные. Девушка, стоявшая в шеренге передо мной, как она утверждала, когда-то могла быть из высоких Торговцев, и наверняка была богата. Но теперь она была частью, причём, очень незначительной частью богатства кого-то другого. Насколько потерянной она чувствовала себя среди нас, настолько изолирована и одинока она была, насколько уменьшена по сравнению со своим прежним статусом, насколько презираема своими сёстрами по рабству. Ничего удивительного, подумала я, что она, возможно, дав выход накопившемуся напряжению, столь абсурдно и глупо, попыталась добежать до лестницы. Трудно сказать, чего она ожидала там, на верхней площадке, может того, что просунув руки сквозь прутья сможет вызвать жалость, а может, думала, что дверь не будет заперта и она сможет выбраться на свободу?

Неужели она не знала, что у гореанской рабской девки, коей она теперь была, не было ни единого шанса на побег? Уж не думала ли она, что её заклеймили, чтобы освободить? Э нет, здесь клеймят именно для того, чтобы покупать и использовать.

Разумеется, у меня тоже не было никаких шансов избежать неволи. Куда мне здесь было бежать? Моё собственное тело, отмеченное раскалённым железом, объявляло меня рабыней. Рано или поздно, мне всё равно придётся носить ошейник. Я не боялась ошейника. Я знала, что принадлежала ему. Он будет заперт на моей шее, и я не смогу от него избавиться. Он будет публично и подобающе объявлять меня рабыней, зачастую ещё и идентифицируя рабовладельца, собственностью которого я была бы. Иногда, если рабыне дают имя, то оно также может появиться на ошейнике. «Я такая-то, рабыня такого-то», «Я такая-то, принадлежу тому-то» и так далее. Иногда надпись на ошейнике довольно проста: «Я принадлежу тому-то», «Я — собственность того-то» или просто «Верните меня тому-то». Будь у меня выбор, я знала, о чьём ошейнике я бы попросила. Но выбора у меня не было никакого. Я была рабыней.

Типичный ошейник практичен и информативен, лёгок и удобен, а кроме того привлекателен. Иногда я задавалась вопросом, не завидовали ли свободные женщины нам и нашим ошейникам. Они значительно усиливают красоту женщины, как эстетически, так и, конечно, своей значимостью. Они возбуждают мужчин, и имеют свой эффект и на женщину. Разве они не сообщают ей о том, что она такое и для чего она нужна? Я знала, что отличалась от других девушек, по крайней мере, от некоторых из них. В отличие от них, я даже на Земле знала о том, что была рабыней. Несомненно, со временем, они тоже должны были прийти к пониманию того, что были рабынями, причём были ими всегда, испытывая лишь недостаток в господине и ошейнике. Это стало бы для них возвращением к себе домой, к тому, чтобы быть принадлежащими и доминируемыми. Какая гормонально нормальная женщина не захочет встать на колени перед господином? Разве это не достаточно очевидно из их снов и их чувств? Кому не захочется быть принадлежащей мужчине? Кто не захочет чувствовать его узы, его губы и руки на своём теле, принадлежащем ему, владеемом и покорённом, рассматриваемом им так, как он того пожелает? Какая женщина не хочет, чтобы её так небрежно и беззаботно, но так властно, лаской приводили к подчинению, вынуждая терять себя от наслаждения ради удовольствия мужчины, принуждающего её вынести, хочет она того или нет, потрясающие, спазматические экстазы подчинения, экстазы, о которых она будет просить снова и снова, как его покорённая рабыня?

— Какой была твоя каста? — спросила меня как-то одна из соседок.

— У меня не было никакой касты, — ответила я.

— Она же варварка, Ты что, не видишь? — вступила в разговор другая девушка.

— Послушай, как она говорит, — посоветовала третья. — Это сразу заметно по её акценту.

— Она даже не в состоянии как следует говорить на языке, — усмехнулась четвёртая.

— У варваров не бывает касты, — объяснила вторая.

— Варварки глупы, — заявила третья.

— И вовсе я не глупа, — возмутилась я.

Мужчина в синей тунике продолжил называть номера лотов.

Были вызваны семнадцать девушек, пять из которых носили сирики, четыре, включая меня, были прикованы цепью к стене, а остальные имели возможность наслаждаться относительной свободой и могли перемещаться по помещению, как им хотелось, за исключением разве что того, как уже было отмечено, что они не могли без разрешения подниматься по лестнице, ведущей к зарешеченной двери.

Мы стояли в шеренге в указанных нам позах, опустив головы и скрестив запястья за спиной, и ждали. Мы уже не раз видели, для чего использовались длинная верёвка, шнуры и полосы ткани. Нас должны были увести из подвала. Шнур двумя петлями обвился вокруг моих запястий и, мгновение спустя, рывком затянулся, закрепив мои руки за спиной. Чуть позже длинная верёвка была завязана узлом на моей шее, после чего оба охранника пошли дальше, занявшись запястьями и шеей той девушки, что стояла передо мной, той самой, которая утверждала, что была из высоких Торговцев. Вскоре после этого позади меня встал мужчина с полосами ткани в руке.

— Подними голову, — приказал он, и в то же самое мгновение я ослепла.

В этот момент я вдруг почувствовала, что меня охватывает паника. Насколько совершенно беспомощной чувствуешь себя, когда Ты связана, привязана и неспособна видеть! Обычно это делают, начиная с конца каравана, и движутся к его началу. Предположительно, это помогает сохранять спокойствие в колонне и снижает вероятность того, что кто-то, запаниковав, бросится наутёк. Я помнила неблагоразумное бегство той девушки, что теперь стояла рядом со мной. Я услышала, как она в ужасе заскулила, похоже, ей тоже уже завязали глаза. Насколько же мы беспомощны!

— Повернулись налево, — послышалась команда.

Говорят, что любопытство не подобает кейджере. Обычно нас и держат в неведении. Несомненно, это помогает держать нас под контролем. Зачастую мы не знаем ни того, куда нас должны вести, ни того, что собираются с нами сделать. Мы — рабыни, и этим всё сказано. Когда нас привели в это место, мы тоже были в караване, на наших глазах были повязки, а руки связаны за спиной. Мы были бы не в состоянии узнать ни внутреннюю часть здания, ни его внешний вид, ни улицы вокруг. В действительности, всё, что мы знали, это то, что находились в Брундизиуме. Очевидно это — большой город и порт. Также, по плеску волн и запаху моря можно было сказать, что подвал в котором нас держали, располагался где-то у воды. Ещё, как уже было отмечено ранее, мы предполагали, по крайней мере, на это указывали слухи, что нас должны были отправить куда-то на север.

Я почувствовала, как верёвка немного пошевелилась, а затем натянулась, надавив на заднюю часть моей шеи, и я сделала первый шаг.

— Осторожно, ступеньки, — предупредил нас мужской голос.

Глава 8

— Могу ли я говорить? — поинтересовалась она.

— Можешь, — разрешил я.

Девушка стояла на коленях около меня. На ней была белая туника из шерсти скачущего хурта, её запястья были закованы в наручники за спиной, а её поводок, обычный коричневый кожаный шнур, петлями свисал из моей руки.

— Почему мы здесь? — спросила рабыня.

— Это что, любопытство? — осведомился я.

— Простите меня, Господин, — тут же пошла она на попятный.

Было раннее утро. Задувал свежий, пронизывающий ветер, трепал вымпелы на фалах. Большие глаза, нарисованные на носах кораблей с каждого борта, чтобы те могли видеть свой путь, равнодушно взирали на царившую на причалах обычную суету. Люди приходили и уходили.

В воздухе висел запах рыбы. Первые рыбацкие лодки уже вернулись с промысла. Гирлянды грантов и парситов были растянуты между шестами. Крабов продавали прямо из корзин.

Именно от таких причалов небольшие судёнышки, главным образом каботажники, а не круглые корабли, каждые два или три дня отправлялись на север.

Почему мне пришло в голову интересоваться ими?

Конечно, это было глупостью. Я запомнил, что номер её лота был сто девятнадцать, но разве это имело какое-то значение?

Она была рабыней.

Кто может понять побуждения мужчин, свои побуждения?

Я был зол на неё, не больше чем на одну из многих шлюх, чьи бёдра отмечены клеймом, чьи шеи окружены ошейниками. Тем не менее, она хорошо выглядела, лёжа у моих ног на том складе. Так ли отличалось её порабощённое тело от тел других беспомощно связанных красоток? Быть может, что-то было в её глазах, которыми она смотрела на меня? Она даже не узнала меня. Меня, того, кто привёл её к верёвкам и железу! Какой неуверенной она была, как дрожала и встревожено озиралась, как пугало её то, что она стоит голой на сцене торгов и рутинно демонстрируется собравшимся покупателям. Я часто вспоминал тот первый раз, когда увидел её в странных, скрывающих, варварских предметах одежды, и как наши взгляды встретились, как её глаза расширились, а губы приоткрылись и задрожали. Казалось, ещё немного и она либо упадёт в обморок, либо опустится на колени. В своём испуге она очень походила на поражённую, большеглазую, беспомощную самку табука, поймавшую на себе пристальный взгляд ларла. Она отвернулась и убежала. Как будто она могла бы сбежать от нас, если мы нашли её интересной. Я внёс её в список, как возможное приобретение, и её взяли под наблюдение. Вскоре после этого её имя уже значилось в списке приобретения, и с этого момента, хотя на ней ещё не было клейма и ошейника, для всех осведомлённых лиц она была гореанской рабской девкой.

Да, я часто вспоминал нашу первую встречу.

Какой она тогда казалась поражённой, какой напуганной. Не ощущала ли она, глядя на меня, так или иначе, того, чем это могло бы быть для неё, быть рабыней? Не ощутила ли она уже тогда, что это могло бы означать, принадлежать, стоять на коленях перед мужчиной, раздетой, закованной в цепи, с клеймом на бедре и ошейником на горле, и быть его полностью? Не осознала она себя уже тогда, внезапно, неожиданно, возможно, впервые в жизни, рабыней в присутствии господина? Если бы у меня получилось увидеть её снова, я смог бы её забыть, я чувствовал это. Я хотел увидеть её снова, хотя бы только за тем, чтобы выкинуть её из своей головы, чтобы вытравить воспоминания о ней из моей крови. Конечно, она ничем не отличалась от тысяч других, разве только в худшую сторону.

Уверен, она была хуже даже той шлюхи, что стояла на коленях у моего бедра.

Если бы я смог увидеть её снова, я был уверен, что у меня получится изгнать её из себя.

Возможно, я смог бы даже посмеяться над нею, плюнуть на неё, ударить, а затем, ухмыльнувшись, прогнать, отправив её идти своей дорогой, дорогой никчёмной рабыни, к той судьбе, которая могла бы её ждать, какой бы ни была эта судьба.

Она была просто никчёмной. Она даже не смогла принести половину серебряного тарска, несмотря на все старания аукциониста. Почему же тогда я постоянно вспоминал о ней?

Вчера вечером неподалёку от местной таверны случилась неприятность. Кажется, не повезло двоим парням, которых оглушили и ограбили. Впрочем, такие происшествия были дело весьма распространённым в Брундизиуме даже в более спокойные времена.

Я не забыл о предложенном мне золотом статерии. Наведя справки, я узнал, что большинство получало предложения в медных тарсках, в лучшем случае, до серебряного статерия. Но мне предложили золотой. Я не думал, что мой меч был настолько ценнее мечей остальных. С какой стати, в таком случае мои услуги оценили так дорого? Что мог сделать я, чего другие не могли? Кроме того, меня терзало любопытство на предмет кораблей, малоразмерных судёнышек, а не круглых кораблей, которые брали курс север.

Что находится там на севере?

Кто такие эти таинственные пани?

Своих агентов они, казалось, хорошо снабжали золотом. Золотом, в то время, когда в цене была даже медь. Фрахтовались корабли, нанимались на работу люди, и не только моряки, штурмана, рулевые, гребцы и прочие, но и воины. Сотни наёмников, многие из которых не то что не имели даже Домашних Камней, но скорее всего, были просто отребьем, бродягами, разбойниками, ворами и головорезами, заключили выгодные контракты.

На севере не было сколь-нибудь крупных городов, и, я был уверен, не велось никаких войн. Для чего же тогда на севере понадобилось такое количество моряков и солдат, фактически небольшой армии?

Номер её лота — сто девятнадцать, я запомнил это число. Маркировка, если её не оттереть или не смыть, держится несколько дней. Вероятно, цифры всё ещё на ней. И на других тоже. Рабынь, несомненно, сортировали и размещали на судах исходя из их номеров. В таких вопросах ведётся строгий учёт.

На север отправлялось много мужчин. Соответственно, наряду с провизией и питьём, вместе с другими полезностями и необходимыми вещами, в лагеря, форты, деревни, города или что там могло быть, требовалось доставить и кейджер. У гореанских мужчин под рукой должны быть рабыни, они просто не желают обходиться без них. Это именно то, для чего хороши женщины. И пусть свободные женщины не забывают об этом.

— Могу ли я говорить? — поинтересовалась девушка, стоявшая на коленях около меня.

— Нет, — отрезал я.

Она была родом с Асперича, вначале она попала в руки корсаров Порт-Кара, а потом они продали её юг. Я купил её у местной таверны.

— Не продавайте меня ему! — взмолилась она, узнав, зачем я прошёл.

Помощник тавернера, с пояса которого свисал кошелёк одного из бузотёров, был сама любезность. Она испуганно съёжилась в клетке, когда на неё упал свет фонаря. Из других клеток послышался треск цепей. Остальные рабыни, взволнованные и терзаемые любопытством, подползли к решёткам и, вцепившись а прутья, выглядывали наружу. Колокольчики с её лодыжки, как и с лодыжек остальных девок, на ночь отвязали. Обычно их носят только в зале и в альковах. Многим мужчинам нравятся перезвон колокольчиков, сопровождающий самое крошечное движение рабыни.

Девушка стиснула лёгкое одеяло, накинутое на её тонкие плечи. Владелец таверны стоял рядом со мною. Это именно он держал фонарь.

— Это — та самая, — указал я на съёжившуюся в пятне света девушку. — Она недавно вызвала моё недовольство.

— Пожалуйста, нет, Господин! — простонала она.

— Прежде, чем покинуть таверну, если Ты помнишь, — сказал я помощнику тавернера, — я оставил требование примерно её наказать.

— Да, позже, — кивнул тот, но встретившись со мною взглядом, удивлённо спросил: — Что, прямо сейчас?

— Да, — подтвердил я.

— Пожалуйста, нет, Господин! — вскрикнула рабыня.

— Слишком долго откладывал я это дело, — покачал головой владелец таверны. — Давно надо было научить тебя, как нравиться клиентам!

— Я буду! — воскликнула она. — Я буду им нравиться! Нет! Не надо!

Она залилась слезами, когда оба замка дверцы её клетки были отомкнуты. Судя по тому смеху, что послышался из некоторых других клеток, я заключил, что девица с Асперича не слишком нравилась даже своим сёстрам по цепи.

— Выползай, шлюха! — донеслось из одной из клеток, когда рабыне жестом дали понять, что ей следует покинуть её крошечное убежище.

Из клетки она выползла на четвереньках и, понурив голову, направилась к кольцу, вмурованному в пол, перед которым она встала на колени, и к которому немедленно были привязаны её маленькие руки. Помощник тавернера снял плеть с крюка, вбитого в стену, справа от входа в зону клеток.

— Всыпьте ей как следует! — выкрикнула одна из рабынь.

— Девка двух серебряных тарсков! — засмеялась другая.

— Скорее пяти медных, я бы сказала, — издевалась третья.

Девушка, теперь стоявшая на коленях и привязанная за запястья к кольцу, обернулась и, уставившись на меня диким взглядом, почти обвиняя, сказала:

— Вы же не стали бить меня, когда я оговорилась о цене, за которую меня продали.

— Когда Ты солгала, — поправил её я.

— Вы не похожи на других, — заявила она. — Вы милы, нежны, добры, чувствительны и полны понимания. Вы же не станете избивать несчастную, беспомощную девушку. Вы не можете так поступить! Вы не будете! Вы не станете!

— Десять ударов, — бросил я помощнику тавернера.

— Нет! — завопила она.

Из других клеток послышался смех.

— Думаю, нет нужды поручать ей считать удары, — заметил я, — поскольку для неё может оказаться трудным делать это уже после третьего или четвёртого удара. Также не обязательно ожидать от неё благодарности по окончании экзекуции. Вероятно, она не сможет быть по-настоящему благодарной.

— Я ненавижу вас, я ненавижу вас! — прошипела она, а потом вскрикнула, поскольку на её спину упал первый удар. — Пожалуйста, не надо больше! Я буду приятна, мною будут довольны!

— Мы все на это надеемся, — сказал тавернер, кивая своему помощнику.

— Ай-и-и! — зарыдала девушка.

Один за другим посыпались остальные удары, и вскоре всё закончилось. Она лежала на животе с вытянутыми перед собой, прикреплёнными к кольцу руками. Она вздрагивала от рыданий и немного ёрзала. Совсем не так как она извивалась и вопила под обжигающим дождём тугой кожи. Помощник тавернера хорошо справился с порученной ему работой. Она посмела вызвать недовольство, и вот теперь лежала у кольца, как несчастная наказанная рабыня.

Из других клеток слышался смех и язвительные комментарии.

— Неужели всё? Её следует бить больше! — крикнула одна из рабынь.

— Всыпьте ей ещё! — просила другая.

— Нет, пожалуйста, — простонала наказанная.

Дерзость, грубость, непочтительность, наглость, невежливость, неряшливость, скверность характера, нетерпение, небрежность, неуклюжесть и так далее в рабыне не приемлемы. Рабыня не свободная женщина, которая может быть такой, какой она пожелает. Рабыня принадлежит и должна быть такой, какой её хочет видеть хозяин. На её шее ошейник. Соответственно, она должна быть почтительной, послушной, внимательной, покорной, изящной и говорить мягко и разборчиво.

— Надеюсь, теперь Ты будешь более озабочена тем, чтобы не вызвать неудовольствия? — осведомился владелец таверны, державший фонарь.

— Да, Господин! — выдавила она, вызвав больше веселья у других девушек.

Она получила хороший урок. Теперь она гораздо лучше чем прежде, знала о том, что значит быть рабыней, как и о том, что она была рабыней.

Помощник тавернера вернул плеть на прежнее место, а потом освободил запястья рабыни от кольца.

— Теперь можешь возвратиться в свою клетку, — сообщил её тавернер и добавил: — На четвереньках.

— Да, Господин, — простонала она.

Уже перед самой дверцей клетки она обернулась и, подняв голову ко мне, сказала:

— Из-за вас меня выпороли.

В её глазах стояли слёзы. Мокрые дорожки блестели на её щеках.

— Конечно, — кивнул я. — Ты повела себя до некоторой степени неприятно.

— Я ненавижу вас, — заявила она, — я ненавижу вас!

— Будь осторожна, — предупредил её я.

— Я ненавижу вас! — прошипела она снова и повернулась, чтобы войти в клетку. — Ай!

Это моя рука, намотавшая на кулак её волосы, остановила её движение. Я оттащил её назад и, опрокинув на спину перед собой, прижал к полу ногой и повернулся к тавернеру.

— Сколько Ты за неё хочешь? — спросил я.

— Нет, нет! — закричала девица.

— Сколько? — повторил я свой вопрос.

— Не продавайте меня ему! — взмолилась она.

— Три серебряных тарска! — заявил тавернер.

— Один, — буркнул я.

Это было намного больше того, что, как я предположил, заплатил за неё он сам. За серебряный тарск, при текущем состоянии рынка, он мог бы купить двух таких как она. Само собой, эта девка не стоила серебряного тарска, но не всегда мы покупаем или продаём из чисто экономических соображений. Я был зол. А кроме того, в настоящий момент деньги не имели для меня очень большого значения. Буквально несколько енов назад, на улице, неподалёку от таверны, пара добрых малых обеспечила меня дополнительными средствами.

— По рукам! воскликнул мужчина.

— Нет, нет, — всхлипывала девушка.

А из других клеток слышался смех и добрые пожелания:

— Всыпьте ей как следует!

— Продайте её на корм слинам!

Я выудил серебряный тарск из кошелька хулигана и бросил его тавернеру, который ловко поймал его левой рукой.

— Пожалуй, я останусь у вас на ночь, — сообщил я ему.

После происшествия на улицы минуло уже четверть ана, и я не был уверен в том, что могло бы поджидать меня в темноте. Я ничего такого не ожидал, но путь до гостиницы Тасдрона, где я оставил свои вещи, находившейся почти в центре города, был, мягко говоря, неблизкий.

— Таверна закрыта, — упёрся мужчина.

Я выразительно похлопал по эфесу меча, висевшему слева на бедре. Оружие я забрал сразу по возвращении в таверну. Помощник тавернера не стал вмешиваться в мои действия. Теперь клинок покоился в своих смазанных жиром ножнах. Портупея была переброшена через тело с правого плеча к левому бедру, всё же мы не на враждебной территории. Ещё у меня имелся нож, ножны которого были закреплены на моём ремне за спиной, так что спереди его видно не было. Зато его быстро и легко можно было выхватить правой рукой.

— Хорошо-хорошо, — тут же пошёл на попятный тавернер.

— Ещё я загляну на вашу кухню, — заявил я. — Я сегодня пропустил ужин.

— Как пожелаете, — сказал мужчина, переводя взгляд с большой монеты в его руке на клинок на моём бедре.

Я же посмотрел на лежавшую на спине, дрожащую рабыню. Её левое колено было чуть приподнято. Помощник тавернера как раз снимал с неё ошейник. Она была продана.

— Колокольчики на неё и цепи, — бросил я парню, — и пусть ждёт меня в первом алькове.

— Будет сделано, — пообещал тот

— Полагаю, что альков хорошо снабжён, — предположил я, — различными аксессуарами, стрекалом, плетью и тому подобными вещами.

— Конечно, — заверил меня он.

Когда рабыню выводили из помещения, она обернулась и бросила на меня испуганный взгляд через плечо. Её тёмные волосы были рассыпаны по спине.

— Мой помощник сказал, что на улице возникло недоразумение, — заметил владелец таверны.

— Не берите в голову, — успокоил я его. — Никто не знает, что я остался здесь. Репрессии маловероятны. А к рассвету меня здесь уже не будет. Если кто-либо спросит обо мне, говорите им, что меня можно найти на причалах, и я буду вооружён.

* * *

— Могу ли говорить? — поинтересовалась девушка, стоявшая на коленях около меня.

— Нет, — отмахнулся от неё я.

Она стоила мне серебряного тарска.

После этого рабыня надолго замолчала. Она была одета в короткую белую тунику. У неё были тонкие лодыжки и приятной для глаз формы икры. Для меня не была секретом причина, по которой корсары не оставили её на деревенской площади, голой и связанной, высокомерно отвергнутой. Это ведь ни разу не совпадение, что большинство рабынь — «рабски красивы», не будь они таковыми, маловероятно, что их бы сделали рабынями. Представьте себе ловца, который задался целью изловить дикую кайилу. Разве он не хотел бы, чтобы то животное, которое он пригонит в стойло для продажи, было бы в максимально возможной степени превосходным? Практически, то же самое имеет место и в случае с женщинами. Порабощение — это по-своему признание красоты и желанности женщины. Иногда о свободной женщине, если не в лицо, то за глаза, могут сказать «рабски красивая», подразумевая, что она достаточно красива, чтобы быть рабыней. Предположительно, это довольно оскорбительно для свободной женщины, и, как правило, приводит к крикам гнева и протеста, однако, если подобная прискорбная оценка будет доведена до её внимания, вероятна, втайне она только порадуется. Какая женщина не хотела бы, чтобы её считали «рабски красивой»? Безусловно, учитывая одежды сокрытия, вуали и всё такое, зачастую трудно знать, является ли свободная женщина «рабски красивой» или «страшной как тарлариониха». В случае же с рабынями, учитывая те предметы одежды, в которые наряжают их мужчины, с подобными трудностями, разумеется, можно столкнуться крайне редко. Вернувшись утром в гостиницу Тасдрона, я забрал свои вещи, заранее уложенные в небольшой рюкзак, как я это обычно делал, на случай, если мне срочно понадобится отбыть. Кто может знать, когда длинные багры оттолкнут тот или иной корабль от причала, а парус, заберёт ветер или лопасти вёсел вспенят воду, а потом, в водопаде сверкающих на раннем утреннем солнце брызг, поднимутся снова. Иногда в такие моменты кажется, что гребцы извлекают из воды радуги.

Пока я не увидел ничего интересного. Я опасался, что и этим утром просто потеряю время. Возможно, её уже отправили на север.

Внезапно я почувствовал, что девушка склонила голову ко мне, и я ощутил её мягкие губы на своём бедре. Насколько робким и скромным был тот поцелуй! Быть может, она боялась получить за это оплеуху? Мне вспомнились как ближе к утру она кричала, ошеломлённо и умоляюще, и как она прижималась ко мне всем телом. Войдя в альков порабощённой женщиной, вышла она из него уже рабыней.

— Можешь говорить, — разрешил я.

— Я не знаю, как меня зовут, — вздохнула она. — Я не знаю имени моего господина. Я даже не знаю того, что написано на моём ошейнике.

— Будь довольна тем, что знаешь, — отмахнулся я. — Не отвлекай, я наблюдаю.

— А господин был доволен? — спросила она.

— Доволен чем? — уточнил я.

— Ну…, - замялась девушка, — в алькове.

— Больше к утру, чем вначале, — ответил я.

— Господин хорошо знает, как подчинить рабыню, — улыбнулась она.

— Мне была нужна рабыня, — пожал я плечами.

— Рабыня надеется, что у неё получилось доставить удовольствие своему господину, — сказала она.

Разумеется, она со всем пылом старалась мне понравиться.

— У рабыни получилось, — кивнул я.

— Значит рабыня рада, — промурлыкала девушка.

Прежде чем мы покинули таверну, я отвязал колокольчики с её ноги, оставив их в алькове. Ещё не рассвело, горизонт только начал сереть, и с моря тянуло сыростью и холодом. В районе причалов в это время суток особенно зябко, так что я кутался в плащ, а она, несвязанная, следовала за мной, торопливо семеня позади. Мы направлялись к гостинице Тасдрона. С колокольчиками на ноге она мне понравилась особенно. Я даже задался вопросом, повяжет ли хозяин колокольчики на другую рабыню. Я имею в виду ту земную шлюху, которую продали всего за сорок восемь медных тарсков. И что стала бы делать земная шлюха будучи голой и с колокольчиками на лодыжке? Я предположил бы, что любая женщина поймет, какого вида должна быть женщина, что на неё навешивают колокольчики, а также значение этих колокольчиков.

В гостинице Тасдрона я прежде всего наведался в столовую, где приказал своей покупке встать на колени около моего стола. Поскольку предыдущий вечер значительно пополнил мои ресурсы, завтрак у меня был обильным, яйца вуло, жареные сулы, хорошо прожаренный стэйк боска, са-тарна и ларма, и даже чёрное вино, зёрна для которого собирают на далёких склонах гор Тентиса, и, возможно, с немалым риском, доставляют на запад. Для своей девки я заказал миску рабской каши, которую поставил на пол около стола, приказав ей есть опустив голову и не пользуясь руками. Помимо меня в зале были ещё двое мужчин с рабынями, стоявшими у их столов на коленях. Этим рабыням тоже досталась рабская каша, но их владельцы позволили им держать миски обеими руками, правда, не дав разрешения использовать руки для еды. Одна из девушек, поймав мой взгляд, улыбнулась мне поверх края миски, но тут же застенчиво и кротко опустила глаза, а затем и голову, отдав должное еде. Я нисколько не сомневался, что, если бы её неосмотрительность была замечена, не избежать бы ей оплеухи. Рабыне стоит крайне осторожно разбрасывать свои улыбки, поскольку зачастую многие рабовладельцы пристально следят за такими вещами. Девка должна чётко держать в памяти, кому она принадлежит. У неё может быть только один хозяин. Две другие две рабыни были одеты в туники, весьма короткие, конечно, поскольку они были рабынями мужчин.

Я перевёл взгляд на свою рабыню, на четвереньках покорно поглощавшую кашу, и предположил, что предыдущей ночью она, возможно, попыталась бы возразить против такого способа. Зато этим утром она приняла это как само собой разумеющееся. Похоже, за время, проведённое в алькове, она многое поняла о себе самой. Почему-то снова встал вопросом, как некая рабыня-землянка могла бы выглядеть, питаясь подобным образом. Как любая другая рабыня, я бы предположил. Что интересно, мне почему-то казалось, что та земная рабская девка только приветствовала бы возможность так есть рядом со своим хозяином. Это возбудило бы её, дало чувство уверенности и доставило бы ей удовольствие. С первого же момента, как я увидел её, потрясённую, с, казалось, застывшим на ходу, аккуратным, прекрасно сложенным, волнующе стройным телом, а потом и её глаза, в которых мелькали удивление, сомнение, колебание, шок и уязвимость, её внезапно побледневшее, чувствительное, изящное лицо, её открывшиеся, готовые, приглашающие поцеловать их губы, в том большом, странном магазине, я ощутил, что её место было у ног мужчины. Я был почти уверен, что если бы я властно указал на свои ноги, она, возможно, подползла бы ко мне и припала к ним губами. Правда, в следующий момент она, чуть не закричав, нырнула в соседний ряд и убежала. Но я думал, что она могла бы это сделать. Да, я так думал. Посадить её на цепь и выдрессировать, и она могла бы стать источником неописуемого наслаждения. Она прекрасно ответила бы на мужское доминирование, на мужскую власть над собой, на ошейник, на то, чтобы быть беспомощной собственностью. Для неё было бы удовольствием принадлежать мужчине. Мнение моих коллег только подтвердило моё собственное. Её практически не потребовалось бы ломать к ошейнику. Я подозревал, что она, если можно так выразиться, уже его носила, начиная с того самого дня, когда началось её половой созревание. Да, подумал я, она будет превосходно смотреться, питаясь около стола мужчины или с его руки. Без господина она была бы неполной и несчастной. Она была рабыней, прекрасной рабыней. Я должен её забыть! Народу в столовой постепенно прибывало. Некоторые пришли со своими рабынями. Появились и несколько свободных женщин, естественно, взиравших на рабынь свысока, с удовлетворением и презрением, ясно читавшимися в их взглядах. Две из вошедших приблизились к моему столу, хотя я их не приглашал.

— Наденьте на неё ошейник, — потребовала одна из них, тыкая пальцем в сторону моей рабыни.

— Она недавно куплена, — объяснил я. — Это упущение вскоре будет исправлено.

Я предположил, что кое-какие мастерские кузнецов и скобяные лавки к этому времени уже открылись.

— Животные хорошо выглядят в ошейниках, — надменно заявила вторая.

— Верно, — не мог не согласиться я, автоматически прикинув, как она сама могла бы смотреться в ошейнике, правда, из-за её вуали сказать что-то определённое было сложно.

— И оденьте её, — продолжила приставать ко мне с претензиями первая из женщин.

Я заметил, что на глаза девушки с Асперича навернулись слёзы. Немного найдётся вещей, могущих настолько унизить и оскорбить рабыню как испепеляющий, высокомерный взгляд свободной женщины. Мало что может защитить их от свободных женщин, если рядом нет их владельцев.

— Я рассмотрю этот вопрос, — пообещал я, предположив, что тот или иной из магазинов одежды либо уже открыт, либо вскоре откроется.

— Очевидно, Вы не можете себе позволить одеть её, — съязвила первая из подошедших женщин.

— Или слишком скупы, чтобы потратиться на это, — усмехнулась вторая.

— Вот вам бит-тарск, — заявила первая. — Этого должно хватить на тунику.

— Или на тряпку, — поддакнула вторая.

Я поднялся на ноги и, убрав монету в свой кошелёк, сказал:

— Вы обе заботливые, щедрые, добрые и благородные леди, кроме того, вы, несомненно, столь же красивы, сколь и добросердечны.

— Возможно, — с вызовом отозвалась первая.

— А давайте посмотрим, — предложил я.

— Что? — вскрикнули они почти хором.

Но я уже схватил их обеих и швырнул их на низкий стол. Они с грохотом рухнули на живот прямо посреди тарелок и остатков моего завтрака.

Удержать их на месте не составило труда.

В следующее мгновение я сдёрнул их капюшоны и сорвал вуали.

— Гляньте-ка! — рассмеялся кто-то. — Сразу две гололицых!

Некоторые из свободных женщин вскочили из-за столов. Одна закричала, а у двоих так перехватило дыхание, что они не смогли выдавить даже хрип.

— Немедленно вмешайся! — потребовала одна из присутствовавших женщин, обращаясь к мужчине, спокойно стоявшему и наблюдавшему за происходящим, по-видимому, к своему компаньону.

— Ни за что! — усмехнулся тот, дважды ударяя по своему левому плечу ладонью правой руки.

— Животное! — закричала на него она.

— Сделай что-нибудь! — потребовала другая свободная женщина от своего то ли сопровождающего, то ли компаньона.

— Я и так делаю, — пожал плечами мужчина. — Не видишь, я смотрю.

— Отведи меня домой, — приказала она.

— Позже, — отмахнулся мужчина, — сразу после завтрака.

— Тогда я ухожу сама, немедленно! — заверещала она.

— Я бы не рисковал в одиночку ходить по улицам Брундизиума в это время, — хмыкнул он, и женщина осталась стоять около него, причём не казалась недовольной от того, что вынуждена так поступить.

— Сними с них сандалии, — приказал я своей рабыне, — и дай мне их ремешки.

— Прекратите! — закричала одна из свободных женщин, и затем и другая.

Через мгновение руки обеих были связаны за спиной.

Обе могли похвастаться длинными волосами, так что мне было чем воспользоваться, чтобы связать их вместе, голова к голове, вплотную друг к дружке.

— Нет! — заверещали они, когда мой нож начал срезать предмет за предметом их одежды.

— Не волнуйтесь, — успокоил их я. — Я остановлюсь, когда доберусь до нательного белья.

— Слин! — закричала одна из них.

— Ну если слин, — хмыкнул я, — тогда я, возможно, я не стану останавливаться на нательном белье.

— Мы — свободные женщины! — воскликнула вторая. — Свободные женщины!

— Пощадите, — взмолилась первая, — милосердия!

— Ага! — воскликнул я. — Шёлк! И не скажу, что чрезмерно длинный.

— Животное, монстр! — ругалась вторая.

— Да не бойтесь вы так, — усмехнулся я и потянув за волосы поставил их на ноги.

Теперь их лица были раздеты, да и от остальных одежд осталось немного. Кроме того, они были босы и связаны.

Я окинул женщин оценивающим взглядом.

— Пожалуй, я нахожу вас обеих ниже моей рабыни, — заключил я.

— Слин, слин! — прошипела первая.

— Ах, значит, всё-таки слин! — делано возмутился я. — Вот ваши кошельки. Если они вам нужны, вам придётся нести их во рту, как мог бы это делать домашний слин.

— Никогда! — воскликнула она.

— Значит, оставляете их здесь? — уточнил я.

— Нет! — простонала вторая.

— Тогда открывайте рты, — развёл я руками.

Теперь из ртов обеих свисали их кошельки.

— А теперь, пожалуй, я разрешу вам уйти, — объявил я. — Если снаружи вам вдруг захочется попросить некого товарища о помощи, боюсь, кошёлек упадёт. Возможно, лучшим, что вы могли бы сделать в такой ситуации, это встать на колени перед тем или иным мужчиной и, опустив голову до земли, выпустить кошелек. Тогда он будет рядом. В этом положении вы могли бы попросить, чтобы вас развязали. Безусловно, не исключено, что кошелёк могут просто забрать, а вы останетесь на коленях, босиком и связанными.

— Я бы сказал, что это чрезвычайно вероятно, — усмехнулся один из свидетелей произошедшего.

Что верно, то верно, времена в Брундизиуме настали трудные.

— А теперь проваливайте отсюда, — велел я свободным женщинам, — пока я не взял стрекало и не выгнал вас им из гостиницы как провинившихся рабынь.

Плача и спотыкаясь, связанные за волосы голова к голове, две свободных женщины поковыляли прочь из гостиницы.

— Это была шутка, достойная Убара, — заявил один из присутствовавших в столовой мужчин.

— Как по-твоему, как долго они будут держать свои кошельки? — поинтересовался другой.

— Не думаю, что долго, — усмехнулся я.

— Стражники схватят их, приняв за рабынь, — заметил третий посетитель, — они же босые, по существу, одеты как рабыни.

— Пройдёт ан, а то и больше, прежде чем они найдут свободных женщин, и те осторожно исследуют их тела, — заметил четвёртый.

— К тому времени, — хмыкнул пятый, — их могут успеть выпороть и запереть в выставочной клетке, как беглых рабынь, чтобы их хозяева могли их забрать.

— Боюсь, стражники могут разозлиться из-за причинённого беспокойства, — покачал головой третий.

— Они отнесутся к этому, как к весёлой шутке, — отмахнулся первый.

Не секрет, что многие гореане находили гордость и претензии свободных женщин, мягко говоря, раздражающими. Конечно, куда легче было иметь дело с женщинами, находящимися на их месте, у ног мужчин и в ошейниках.

Разумеется, я не стал бы вести себя подобным образом, если бы моим Домашним Камнем был камень Брундизиума. Вполне ожидаемо, я безропотно и любезно вытерпел бы оскорбления женщин, какими бы длительными и неприятными они ни были, поскольку они были свободны, а Домашний Камень был бы общим. Что-либо иное было бы не только неподходяще, но и, я бы сказал, вопиюще. С другой стороны, не все гореанские мужчины терпеливы с женщинами, даже с теми, с кем они могли бы делить Домашний Камень. Порой я задавался вопросом, почему свободные женщины иногда столь рискованно ведут себя перед мужчинами. Они злоупотребляли своей свободой, или проверяли её границы? Неужели они не знали, что были женщинами, причём в присутствии мужчин? Не исключено, что они, как говорится, «искали ошейник».

— Ещё чёрного вина, — заказал я официанту.

Большинство гореанских магазинов, особенно те, что торгуют всякими мелочами, открываются на рассвете. Их владельцы и работники обычно живут там же, либо на втором этаже, либо в комнатах позади торгового зала, а завтракают, как правило, прямо на месте, в ожидании клиентов. Никто ведь не хочет упустить возможного покупателя.

Допив чёрное вино, я поднялся, оставив на столе серебряный тарск. Довольно наглый жест, должен заметить, поскольку такой монеты хватило бы на полсотни подобных завтраков, если не брать чёрного вина. Но деньги, доставшиеся прошлой ночью, пришли слишком легко, и расставался я с ними без труда. Оставил я на столе и медный бит-тарск.

Выйдя из гостиницы, я направился в магазин. Следовало купить кое-какие мелочи. По пятам за мной семенила моя рабыня.

К тому времени, как я добрался до причалов, она уже была в тунике и на поводке. Её руки хорошо смотрелись, будучи закованными в наручники за спиной. Её шею обнимал запертый ошейник.

* * *

— Я благодарна за разрешение говорить, — сказала стоявшая около меня на коленях девушка, и не дождавшись ответа с моей стороны, заметила: — Мы здесь же ан, я слышала звон.

Я и сам боялся, что в очередной раз теряю время.

— Вы следите? — предположила она.

— Да, — кивнул я.

— За кем следит Господин? — полюбопытствовала рабыня.

— За грузом, — ответил я.

— За красивым грузом? — уточнила она.

— Да, — буркнул я.

— Этого я и боялась, — вздохнула девушка.

Мимо нас прошло двое мужчин, кативших телегу, загруженную головами сыра, завёрнутого в листья тур-паха. Следом за ними прошли ещё двое, сгибавшихся под тяжестью угрей, наловленных в гавани, выпотрошенных и засоленных, свисавших с длинного шеста. Потом были четыре докера с сетчатыми мешками красноватых сулов на плечах. По крайней мере, два каботажника готовились к отплытию. Босоногий мальчишка прогнал мимо меня небольшую отару верров, приблизительно с дюжину голов. На некоторых каботажниках, как и на круглых кораблях, имеются загоны для домашнего скота, правда, у первых, мелкосидящих и плоскодонных, они обычно расположены на открытой палубе, а у большинства вторых, учитывая опасности непогоды и расстояния, которые предстоит преодолеть, домашний скот держат ниже, в трюме или в твиндеке. Каботажники, как и длинные корабли на ночь обычно вытаскивают на пляж, чтобы команды могли поесть и поспать на берегу. Фактически, большинство гореанских моряков, когда это практически возможно, предпочитают не выпускать землю из виду. Тасса капризна и полна сюрпризов, у неё в запасе множество ветров и убийственных волн. Мимо нас то и дело проходили небольшие группы вооружённых мужчин, вероятно наёмников. Я не заметил даже намёка на какую-либо дисциплину в этих формированиях. Некоторые несли копья на плечах, у других были арбалеты. Но всех объединяло одно, все казались настороженными, опасными парнями.

Я разведал этот район причалов за свои прошлые визиты, так что знал о том, что оружие и другое снабжение, потребное для войны, а также тюки с другими товарами, независимо от того, что они могли бы содержать, в изобилии грузились в трюма готовых к отплытию кораблей. Нетрудно было заметить, насколько глубоко некоторые из них сидели в воде. Иногда идентифицировать товары было достаточно легко. Например, я видел инструменты, такие как топоры, тесла, уровни, клинья, зажимы и пилы, а также материалы вроде смолы, скипидара, холста, краски и проволоки. Возможно, предположил я, эти товары предназначались не для отправки на север, а для верфей, например для Арсенала Порт-Кара.

— Хо! — внезапно негромко воскликнул я.

— А можно мне посмотреть? — поинтересовалась моя рабыня.

— Оставайся на коленях, — бросил я.

Через двойные деревянные ворота, достаточно широкие, чтобы мог пройти фургон, из внутреннего двора тёмного здания, возвышавшегося позади причалов, появился писец, в своей синей рабочей тунике и с дощечкой подмышкой. Как я и ожидал, поскольку не раз наблюдал такую процедуру прежде, вслед за ним вывели караван раздетых рабынь, скреплённых вместе за шеи одной длинной верёвкой. Руки у всех были связаны сзади, а глаза закрыты повязками.

Караван остановил сразу по выходе из здания. Теперь им предстояло ожидать, пока за ними не придёт офицер с какого-либо из кораблей. Караван сопровождали три охранника, один занял позицию со стороны здания, двое других стояли со стороны подхода к причалам.

Я быстро намотал и закрепил поводок на шее моей рабыни.

— Господин? — удивилась она.

Но я уже шёл в сторону каравана, как делал это в прошлые разы, чтобы занять облюбованное мною место между ним и причалом, откуда я, вместе с другими, мог хорошо рассмотреть бусинки этого ожерелья.

Моя рабыня, послушная взмаху моей руки, сопровождала меня. Несомненно, она была благодарна мне за свою тунику. Я объяснил портному, что туника нам нужна «рабски короткая». У неё прекрасные ноги, так почему бы хозяину не продемонстрировать их? Как и положено обычной рабской тунике, у неё не было рукавов, и, естественно, как и у большинства предметов одежды рабынь, не имелось никакого закрытия снизу. Это помогает рабыне лучше понимать, что она — рабыня, что она всегда открыта для удобства своего владельца.

Я здесь был не один. Несколько мужчин, наёмники, докеры и просто зеваки, собрались около каравана.

— Отлично! — констатировал я, уверенный, что это была она.

— Господин? — спросила моя рабыня.

Мужчины, привычно рассматривали рабынь и комментировали их прелести. Рабыни, если неволя для них не в новинку, приучены к тому, что их публично рассматривают и обсуждают как товар, которым они, собственно и являются. Верр, кайила, тарларион и прочие ведь не возражает против этого, так, почему должны возражать рабыни?

— Держу пари, что каждая уже нагрелась, — заявил кто-то.

— Дайте мне десять енов и любая из них будет рыдать, брыкаться и умолять о большем, — усмехнулся другой.

— Полюбуйтесь на бока той высокой брюнетки, — предложил третий, указывая на темноволосую рабыню, стоявшую в караване первой.

— А какие лодыжки у той рыжей! — воскликнул четвёртый.

— Превосходные, — поддержал его пятый, — хотел бы я увидеть их в кандалах.

— Она просто пудинг, который потечёт при малейшем прикосновении, — засмеялся второй.

— Аппетитные вуло, — прокомментировал четвёртый.

— Сладкие тасты, каждая из них, — заключил пятый, — радость кондитера.

— Осталось только нанизать их на палочки, — усмехнулся первый.

Замечания, а также предложения и шутки были адресованы рабыням, но те не могли ответить, поскольку в караване им обычно запрещено говорить. Но я видел, что у некоторых из них повязки намокли от слёз. Губы у двух или трёх дрожали. Неужели они всё ещё не осознали, что были рабынями?

Я подошёл к той, которая меня так заинтересовала.

По-видимому, ощутив, что около неё кто-то есть, она встала прямее и красивее. Возможно, она предположила, что это был охранник. Кому хочется получить поучительный удар хлыста? Мужчины ожидают от рабынь многого. Они же не свободные женщины.

Как я и ожидал, на её левой груди, как и у остальных, всё ещё можно рассмотреть следы номера её лота, правда, сами цифры определить уже было практически невозможно. Но я-то знал, что когда-то там было написано сто девятнадцать.

Я зашёл немного сбоку, чтобы рассмотреть её миниатюрные запястья, скрещенные и связанные за спиной девушки. Непрозрачная ткань, дважды втугую обёрнутая вокруг головы и завязанная на узел на затылке, начисто лишала её возможности что-либо видеть. Единственное, что она могла, это чувствовать доски под ногами, лёгкий бриз на теле, и слышать скабрёзные шуточки столпившихся вокруг мужчин. Она была на той же самой длинной верёвке, что и остальные её сёстры по каравану. Верёвка обвивалась петлёй вокруг её шеи и шла дальше к следующей девушке. Петля была свободной, не давила на горло, но выскользнуть из неё было нереально.

Я окинул её оценивающим взглядом.

Животное было красиво, надо признать, и даже очень красиво.

Я почувствовал, как во мне поднимается волна раздражения. Она стала ещё красивее, чем я помнил её по первой встрече. Я-то хотел найти её усталой, осунувшейся и подурневшей, а нашёл, что теперь она красивее, чем прежде. Безусловно, она прошла кое-какое обучение, у неё теперь появилось кое-какое понимание того, чем она теперь была, как правильно стоять на коленях и как нужно повиноваться мужчинам.

Я был зол.

Я надеялся выбросить её образ из своей головы, избавиться от воспоминаний о ней. Мне не следовало приходить на причал! Я не должен был высматривать и ждать её, потеряв столько дней. Я мог бы сесть на корабль до Дафны ещё несколько дней назад, но вместо этого, без всякой разумной причины задержался в Брундизиуме. Я был глупцом.

— Господин? — робко окликнула меня моя рабыня.

Я не счёл нужным отвлекаться на неё.

Конечно, рабыня в караване не могла быть настолько красивой, насколько мне показалось. Я пробежался взглядом по остальным, и получил доказательства этого. Все они были прекрасны, и конечно, та чьей груди ещё оставались следы от числа сто девятнадцать, была ничем не лучше большинства, скорее даже хуже чем многие из них.

Тогда почему она показалась мне такой, какой казалась?

Я приблизился к ней почти вплотную, немного сзади и справа и легонько выдохнул на её шею чуть ниже правого уха.

— Ох! — негромко вздохнула она, явно поражённая, и потянула руки из шнуров, стягивавших её запястья, а также намеренно или рефлекторно, подняла свою голову.

Она ответила как рабыня, на нежность дыхания мужчины.

— Эй, не так близко, — усмехнулся один из охранников, и я попятился.

Это был простой тест, но он показал мне то, что я хотел знать. Она была рабыней, только рабыней, не больше чем рабыней и должна быть рабыней.

Я улыбнулся сам себе.

Она была ничего не стоящим куском рабского мяса, годного только для ошейника, ничем не отличающегося от десятков тысяч других.

Она принадлежала ошейнику и цепям, её место у ног мужчины.

Это бесспорно.

От борта одного из кораблей отделились двое мужчин, офицеров, и направились в нашу сторону. Один из них в руке держал дощечку. Я видел, как позади них по сходне с причала на палубу переходили несколько вооружённых мужчин.

Скоро меня должны были избавить от доставившей мне столько неприятных моментов рабыни. Как же я был рад этому! Я так и не смог забыть её, но теперь сделать это будет гораздо легче, ведь если её увезут на север, я никогда не смогу увидеть её снова.

Мне она запомнилась не такой красивой, какой она была теперь. Безусловно, к этому моменту она успела провести в неволе какое-то время. Известно, что красота женщины, когда она находится на своём естественном месте, назначенном ей природой, значительно увеличивается.

Но я должен забыть о ней.

Каково было бы, владеть ею, спрашивал я себя? Такая женщина должна принадлежать. С ними нужно обращаться с твердостью, и ни в коем случае не позволять им забыть, что они — простые рабыни. Их нужно держать на их месте бескомпромиссно и жёстко.

Я оглянулся назад и посмотрел на караван. Офицер и писец обменивались бумагами и делали какие-то примечания.

Мужчинам нужны рабыни.

Караван вскоре должны были повести по причалу к узкой сходне, по которой рабыням предстояло подняться на судно.

Я никогда больше не увижу её снова, думал я. Теперь можно будет забыть о ней. Это не могло не радовать. Но перед глазами почему-то стояла картина, как она, опустившись на четвереньки, ползёт ко мне, неся рабскую плеть, зажатую между её маленькими, ровными, белыми зубами. Помимо моей воли воображение рисовало мне картинки, в которых она, стоя передо мной на коленях, кротко и страстно ласкает губами и языком плеть, теперь зажатую в моей руке, адресуя к ней внимание рабыни, хорошо при этом, сознавая, что эта плеть, если я не буду удовлетворён полностью, будет использована на ней.

— Господин, — окликнула меня моя рабыня, выводя из раздумий, — может быть, теперь мы можем вернуться в гостиницу Тасдрона?

И снова я не счёл нужным отвечать ей.

— Она не столь уж и красива, не так ли? — спросила моя рабыня.

— Верно, — согласился я.

Караван уже подходил к ближайшему из двух маленьких кораблей. Докеры уже стояли у причальных кнехтов, готовые по первому требованию сбросить швартовы, которые тут же втянут их товарищи на борту судна. На баке, на миделе и на корме корабля уже заняли свои места моряки с баграми. Ещё четверо парней готовили к подъёму небольшой рей с пока ещё свёрнутым парусом. Весла всё ещё были втянуты внутрь борта. Оба рулевых уже стояли по местам.

Я решил подождать, пока корабль не отчалит, и посмотреть, как он удаляется за дальний волнорез и постепенно превращается в яркое пятнышко, исчезающее за горизонтом. Это должно будет стать последним воспоминанием о ней. Вопрос будет закрыт окончательно. Караван по сходне перевели на палубу, где поставили на колени и сняли с шей верёвку, но оставили связанными и ослеплёнными. Шнуры с рук и повязки с глаз с них снимут, только когда Брундизиум исчезнет за кормой. Любопытство не подобает кейджере. Впрочем, вполне вероятно, что даже когда корабль отойдёт достаточно далеко, им вряд ли удастся полюбоваться морем и проплывающими мимо берегами. Зачастую их уводили в основной трюм, подволок которого не выше талии, а вместо палубы — песок, используемый в качестве балласта, и там приковывали за шеи, после чего, наконец, избавляли от шнуров и повязок. Как мне удалось узнать, именно так поступили с караваном, приведённым из другого здания и погруженным на предыдущее судно. В основном трюме обычно темно, а песок — влажный. Иногда там держат верров, но чаще для них делают загон на открытой палубе. Я отметил, что на втором корабле тоже всё было приготовлено к отплытию. Вообще-то его погрузку закончили ещё вчера, но его капитан, по-видимому, решил подождать и выходить в море вместе. Грузы на обоих судах были практически идентичны, да и вооружённых до зубов пассажиров, как я заметил, поделились поровну. Вообще, считается, что идти двумя кораблями гораздо безопаснее, чем поодиночке. Конечно, излюбленной добычей «морских слинов» являются круглые корабли, но слин, когда голоден, не брезгует и меньшей добычей. В таверне мне удалось свести знакомство и пообщаться с товарищем, который, как оказалось, был командиром наёмников, отправлявшихся на втором судне.

Наконец, швартовщики сбросили троса с кнехтов, моряки навалились на багры, и первый корабль отвалил от причала. Рея фут за футом со скрипом поползла вверх, вытягивая за собой увеличивающееся, разворачивающееся полотнище паруса.

Докеры не спешили покидать причал, и я заключил, что второй корабль тоже был готов вот-вот покинуть гавань.

Меж тем судно, отошедшее первым, уже было в ста ярдах от причала.

— Ну давайте уже возвращаться в гостиницу, — попросила моя рабыня, отрывая меня от созерцания всё ещё стоявшего у причала корабля.

— Ты так соскучилась по их каше? — осведомился я.

— Мне страшно находиться на причалах, — пожаловалась она. — Здесь столько мужчин, и они так смотрят на меня.

— Тебе стоит поскорее привыкать к этому, — пожал я плечами. — Ты — желанная рабыня.

— Иногда, — сказала девушка, — в этих местах исчезают рабыни и даже свободные женщины.

— Ты слышала об этом в таверне? — уточнил я.

— Да, — кивнула она, встревожено озираясь.

— Не думаю, что с ними произошло что-то ужасное, — усмехнулся я. — Скорее всего, они в полной безопасности, где-нибудь на чьей-нибудь цепи.

Я смотрел вслед первому кораблю. Я всё ещё помнил стройную варварку. Но теперь, наконец-то, я был избавлен от неё. Теперь можно было со спокойной душой выкинуть её из своей головы.

Всё, вопрос закрыт.

Я размотал поводок с шеи своей рабыни и слегка потянул за него, давая ей почувствовать давление сзади на шее. Девушка подняла взгляд на меня. Она снова была пленницей поводка.

Первый корабль уже добрался до волнореза.

Вопрос закрыт. С этим давно следовало покончить. Это должно остаться в прошлом!

Я не смог сдержать рвущийся наружу крик, давая выход раздражению и злости.

— Господин? — испуганно уставилась на меня рабыня.

Я повернулся.

— Господин! — воскликнула она, — Гостиница Тасдрона в другой стороне!

Но я уже решительно шагал ко второму каботажнику.

— Тал, — бросил я мужчине, стоявшему у сходни, с которым мы познакомились в таверне.

Он представился как Тиртай. Именно он предложил мне золотой статерий.

— Тал, — откликнулся он, обернувшись.

— Вам всё ещё нужны мечи на севере? — осведомился я.

— Такой как твой, пригодится, — кивнул Тиртай.

— Значит, для меня найдётся место на судне, — заключил я.

— Я ожидал увидеть тебя на борту, — признался он, — правда я ожидал, что Ты будешь связанным по рукам и ногам, с кляпом во рту и мешком на голове, а путешествие проведёшь в трюме.

— Неужели мой меч настолько ценен? — полюбопытствовал я.

— Ты, и парни твоего сорта, — хмыкнул Тиртай, — можете быть даже ценнее, чем вы можете подозревать.

— Парни, которые не задают много вопросов? — уточнил я.

— Ассасины, работорговцы и тому подобные товарищи, — сказал он. — Мужчины, открытые для необычных возможностей, те, кто за золотом пойдёт на многое, и не станет задавать лишних вопросов.

Моя рабыня, как только мы остановились, тут же опустилась на колени у моёго бедра, и склонила голову, как ей и подобало. Поводок петлями свивал из моего левого кулака.

Тиртай окинул девушку оценивающим взглядом.

— У тебя превосходная рабыня, — констатировал он.

— Она пока ещё не до конца обучена, — пожал я плечами.

— Разные мужчины обучают их по-разному, — заметил мой собеседник.

— Верно, — согласился я.

— Она ведь из таверны, не так ли? — уточнил он.

— Точно, — подтвердил я.

— Похоже, теперь она сильно отличается от самой себя вчерашней, — усмехнулся Тиртай.

— Так и есть, — кивнул я.

— Как насчёт нескольких, таких как она, или даже лучше? — поинтересовался он.

— Почему нет, — пожал я плечами.

Кто-то рассматривает богатство через призму дисков с оттиском тарна, другие считают в кайилах или босках, а некоторые мужчины предпочитают смотреть на это с точки зрения количества рабынь.

— Я послал двоих парней, чтобы нанять тебя на работу, — сказал Тиртай, — но они провалили свою миссию.

— Да что Ты говоришь? — делано удивился я.

— Представляешь, на них напали в темноте, — продолжил он, — избили, и ограбили. Они утверждают, что их противников было не меньше дюжины.

— В темноте, должно быть, было трудно определить количество нападавших, — усмехнулся я.

— Но много, — сказал мой собеседник.

— Очень интересно, — кивнул я.

— Я предлагал тебе золотой статерий, — напомнил Тиртай.

— Но я не нанимаюсь меньше чем за два, — заявил я.

— Отлично, — расплылся он в довольной улыбке и выудил из своего кошелька два золотых статерия и, один за другим, вложил их в мою ладонь.

— Что происходит на севере? — поинтересовался я, убирая монеты в кошелёк. — Куда мы направляемся?

Он уставился на меня пристальным взглядом. Его глаза странным образом напомнили мне глаза змеи.

— Прошу прощения, — тут же пошёл я на попятный.

— Добро пожаловать на борт, — усмехнулся Тиртай.

Глава 9

Путешествие на север, начатое, как мне объяснили в Брундизиуме, заняло несколько дней, и для нас, большую часть времени проведших под палубой, в трюме судна, в темноте, в спёртом воздухе и на влажном песке, неспособных даже стоять вертикально, стало непередаваемо жутким воспоминанием. Нас было семнадцать, скованных друг с дружкой за шеи тяжёлой цепью. Мы в отчаянии ждали тех моментов, когда люк откроется, и нам разрешат подняться по трапу и выйти на открытую палубу.

Наш корабль был не единственным. По корме мы видели ещё одно судно. Помимо моряков на палубе присутствовали несколько солдат. Мы были слишком маленькими и слабыми, чтобы нас посадили за большие вёсла, которыми орудовали могучие гребцы, ритм которым задавался с помощью барабана. Впрочем, в основном судно двигалось под парусом. Несколько раз на ночь корабль причаливал, и матросы с солдатами вытаскивали его на берег, чтобы выспаться, приготовить еду, и, я так предполагаю, поохотиться, запастись водой и так далее. Нас всё это время держали в трюме. Несомненно, ночью выставлялись часовые. В случае тревоги, судно могло оказаться на плаву в течение считанных инов. Я это знаю точно, потому что пару раз капитан устроил тренировку. Каждый мужчина на корабле должен знать своё место и свои обязанности. Возможно, именно по причине возможности тревоги и срочного оставления берега нас и не выпускали из трюма. Разумеется, учитывая цепь, у нас не было никакой возможности убежать. Но даже если предположить, что мы всё-таки смогли бы убежать, то что нас ждало на пустынном берегу, кроме голода и зубов хищников. Я слышала, что в некоторых местах, где-то дальше на юге, есть женщины, живущие в лесах, которые не принадлежат мужчинам. Они — свободные женщины и ненавидят нас, поскольку мы-то как раз принадлежим мужчинам. Если им в руки попадаются такие как я, то они сначала избивают их, а потом продают. Но если ловят их самих, то, как говорят, они тоже быстро узнают, что принадлежат мужчинам. Очевидно, на них имеется хороший спрос.

Однажды, когда мы, получив разрешение, поднялись на палубу, нас сразу построили вдоль борта. Потом нам, одной за другой, связали руки за спиной. На этот раз мы увидели третье судно, шедшее параллельно нам. Казалось, его борта едва поднимались над водой.

Наш капитан, припав к окуляру подзорной трубы, рассматривал этот третий корабль.

— Они идут под флагом Брундизиума, — заметил один из его офицеров.

— Очень сомневаюсь, что они имеют хоть какое-то отношение к Брундизиуму, — без каких-либо эмоций сказал капитан.

— Порт-Кар? — уточнил офицер.

— Понятия не имею, — пожал плечами капитан. — Поднимите кодовые вымпелы с запросом. Посмотрим, что они ответят.

Фал с разноцветными Флажками был быстро поднят на мачту.

— Никакой реакции, — прокомментировал офицер.

— Похоже, они подумывают о том, чтобы сблизиться с нами, — предположил капитан. — Пусть солдаты скроются с глаз и не отсвечивают на палубе.

— Если они решатся на абордаж, — хмыкнул офицер, — их ждёт большой сюрприз.

— Точно, — кивнул капитан.

— Эта — цепь рабынь, — указал на нас офицер, — достаточно соблазнительная приманка для них?

— Скорее, — покачал головой капитан, — она кажется таковой. Слишком откровенно. Это их насторожит и заставит быть осмотрительными. К тому же, у нас по корме ещё один корабль, так что расклад два против одного не в их пользу. Думаю, что они просто разведывают нас.

— Тогда это корсар, — заключил офицер.

— Согласен, — кивнул капитан. — Я тоже так думаю. По крайней мере, они не из Брундизиума, несмотря на их флаг.

— Как, по-вашему, нападут? — поинтересовался офицер.

— Нет, — ответил ему капитан.

Мы ещё примерно ан простояли у борта, скованные цепью за шеи друг с дружкой и со связанными за спиной руками. Наконец, странный корабль отвернул.

В конечном итоге, мы достигли некой точки на северном побережье, где почти у самой воды начинался густой лес. Нас вывели на палубу, а затем, когда судно развернулось бортом к пляжу, не дойдя нескольких ярдов до берега, просто выбросили за борт. На мгновение я с головой ушла под воду. А когда вынырнула, то была оглушена рёвом прибоя. В первый момент меня охватила паника. Я была дезориентирована. Но вес цепи послужил мне ориентиром, а дно под ногами помогло немного прийти в себя. Кашляя, отплёвываясь, наполовину ослеплённая попавшей в глаза солёной водой, я выпрямилась. Глубина, как выяснилось, была небольшой, всего-то мне по пояс, но вода оказалась довольно холодной. Мы добрели до берега, где опустились на колени в указанном нам месте, в полосе прибоя. Волны, то и дело с шипением накатывавшие на берег, доставали до нас, омывали наши руки, закручивались водоворотами вокруг наших коленей и икр. Я дрожала от озноба. Когда я окончательно проморгалась, и выгнала остатки солёной воды из глаз, то смогла рассмотреть пляж, на который нас высадили. Песок и скалы. Дикое, пустынное, холодное место. Но за ним поднимались деревья, лес, казавшийся нетронутым и красивым. Вокруг не было заметно никаких следов цивилизации, и никого, кто бы мог нас встречать. Мне было совершенно непонятно, почему это место, казалось, ничем не отличающееся от десятков тысяч других, было выбрано для нашего выхода на берег. Вероятно, был с берега был подан некий сигнал. Естественно я понятия не имела, где мы оказались, за исключением того, что это был какой-то далёкий берег, где-то на севере. Прошло много дней с тех пор, как корабль покинул порт отправления.

— Позиция, — бросил мужчина, спустившийся с борта судна, и вместе с нами добредший до полосы прибоя.

Вот так, продрогшие, мокрые, дрожащие и несчастные, мы приняли «позицию», то есть откинулись на пятки, выпрямили спины, ладони рук прижали к бёдрам, подняли головы, уставившись прямо перед собой, и широко расставили колени, как и положено рабыням, которыми мы были.

После этого мужчины, казалось, забыли о нас.

Я осторожно, не меняя позы, попыталась осмотреться. Как известно, мы кейджеры — создания любопытные.

Мужчины продолжали перетаскивать на берег неодушевлённую часть груза. Несколько человек, стоя по пояс в воде, подхватывали сбрасываемые с борта коробки, мешки, тюки, какие-то запечатанные сосуды, кратеры и амфоры, и передавали их другим, которые выносили полученный груз за полосу прибоя. Некоторые из больших коробок просто бросали за борт. Они не тонули, и их толкали перед собой к берегу. Зато два больших ящика, до сего момента закреплённых на палубе и покрытых смазанным жиром холстом, аккуратно спустили с борта на верёвках, и с большой осторожностью, несколько мужчин доставили их на берег. Я понятия не имела, что могло быть содержимым тех ящиков.

— Ай-и-и! — вскрикнула я от боли и неожиданности, получив удар хлыстом по шее.

Мужчина, тащивший на плече небольшой бочонок, подошел сзади, так что я его не заметила.

— Разве в позиции твои не должны глаза смотреть вперёд? — осведомился он.

— Да, Господин! — простонала я. — Простите меня, Господин!

Теперь я лишь чуть-чуть и только время от времени крутила головой, пытаясь наблюдать за мужчинами.

— Ха! — немного позже услышала я. — Ты, и вы две, а ну глаза вперёд!

— Да, Господин! — отозвались девушки справа от меня и тут же вскрикнули от боли, — Простите меня, Господин!

Их крикам предшествовал свист хлыста и звуки ударов. Похоже, я была не единственной, кому было любопытно. Кожа сбоку на моей шее горела. Мне хорошо напомнили, что отклонение от правильного положения, пусть и малейшее, не приемлемо. Конечно, я была благодарна, когда мужчины не считали целесообразным стегать нас.

Зато глядя вперёд, я не пропустила момент, когда от стены леса отделилась фигура в зелёной одежде. Это был, как я поняла позже, кто-то из лесников.

Подойдя ближе, он поднял руку и сказал:

— Тал.

Потом он приблизился к группе мужчин, и перекинулся несколькими словами с командиром наёмников. Как я поняла, они обменялись паролем и отзывом. Вновь прибывшего, казалось, в первую очередь интересовали два больших ящика, которые с такой осторожностью спускали на верёвках с борта судна, а затем выносили на берег. Потом он прошёлся вдоль нашего строя, и уделил внимание каждой из нас.

— Эта — варварка, — сообщили ему, когда его взгляд остановился на мне, постаравшейся стоять на коленях настолько красиво, насколько я могла.

Я боялась встречаться с ним взглядом. Некоторые рабовладельцы не позволяют своим девушкам смотреть им в глаза.

— Какое это имеет значение, — пожал он плечами. — Все они потеют и пищат одинаково.

Затем лесник отступил и ещё раз обвёл нас взглядом.

— Неплохо, — заключил он.

Я буквально кожей ощутила облегчёние, которое прошло по цепи. Конечно, я тоже почувствовала это. Мы все отчаянно хотим, чтобы мужчинами нашли нас удовлетворительными. Для нас может стать пугающим опытом, если они этого не сделают.

Вдруг откуда-то из лесу донёсся рёв животного. Мы испуганно посмотрели друг на дружку. А затем нас, к моему удивлению, освободили от ошейников и цепи.

— Можете встать, — разрешили нам, и мы поднялись на ноги, по щиколотку утопая в песке и то и дело омываемые пенящейся водой.

Я стояла, обхватив себя руками. Моё тело тряслось от холода.

Цепь с ошейниками, как только их с нас сняли, один из мужчин унёс обратно на корабль. Моряки к этому времени, очевидно, закончили подготовку к отплытию. Весла торчали из бортов. Парус медленно полз на мачту. Нос корабля начал поворачиваться в открытое море. Мне было любопытно, почему они не стали вытаскивать судно на берег. Похоже, это место не вызывало доверия у капитана и его офицеров. Я подозревала, что они совершили уже не один рейс на север. Цепь с её ошейниками, несомненно, по возвращении украсит шеи новых обитательниц трюма, новых животных, таких же как я.

— Подойдите сюда, — крикнул нам мужчина, стоявший на берегу около кучи выгруженных с маленького корабля ящиков, мешков и тюков.

Мы с благодарностью, поспешили покинуть линию прибоя и сгрудились перед ним.

— А ну встали в колонну по росту, — приказал он, и мы построились в линию.

Из нас тут же начали формировать рабский караван, связывая одной верёвкой за шеи, начиная с последней, самой низкорослой девушки, точно так же, как это было, когда нас выводили из подвала в порту отправления. Правда, на этот раз обошлось без повязок на глаза. Я предположила, что один участок берега и леса здесь ничем не отличался от любых других участков, так что в повязках не было никакого смысла. Кроме того, нам не стали связывать руки, и скоро я обнаружила почему.

Наконец верёвка была обмотана вокруг моей шеи и завязана на узел. Мужчина, не задерживаясь, шагнул вперёд к следующей девушке. Я снова стала частью каравана. Такой караван ещё иногда называют «ожерелье работорговца». Мне хотелось надеяться, что я буду не самой непривлекательной бусинкой на этом ожерелье. Любая рабыня тешит себя надеждой, что она сможет понравиться мужчинам. От этого зависит очень многое. Но помимо всего прочего, я обнаружила, что сама хотела нравиться мужчинам, как женщина, и как рабыня, которой я была.

— Вы на краю огромного леса, — предупредил нас лесник, — в котором бродит множество диких животных.

До нас снова донёсся приглушённый расстоянием рёв, заставивший нас вздрогнуть.

— Например, это была лесная пантера, — сообщил нам он.

Не знаю, был ли это тот же самый зверь, голос которого мы слышали ранее, или другой, отвечавший ему. Я рискнула предположить, что такие животные каким-то образом, делили, отмечали и отстаивали свою территорию среди своих собратьев.

— Теперь, что касается вас, — сказал вновь прибывший, обращаясь к вооружённым мужчинам. — Мы сейчас отправляемся в место, называемое «Тарновый лагерь». Большинство из вас будет там работать и обучаться. Некоторые могут впоследствии пойти дальше на восток, в другой лагерь. Знать его название в данный момент вам не обязательно.

— Работать? — удивлённо переспросил один из солдат.

— Да, и работа вас ждёт тяжёлая, — подтвердил лесник. — Валить деревья, рубить сучья, ошкуривать и перевозить готовые на восток.

— Мой инструмент — меч, — заявил наёмник.

— Для него тоже достаточно скоро найдётся работа, — заверил его вновь прибывший.

— Я на такую работу не нанимался, — продолжил возмущаться вооружённый мужчина.

— Ты далеко от Брундизиума, — напомнил ему вновь прибывший.

Все дружно посмотрели в сторону моря. Корабль был уже более чем в ста ярдах от берега. Я не заметила никаких признаков присутствия второго судна. С нами, естественно, никто не собирался делиться информацией, относительно того, что с ним случилось. Учитывая, что мы всё время держались берега, не теряя земли из виду, мне казалось маловероятным, что корабль мог бы потеряться в море. В те разы, когда нас выпускали на палубу, мы всё время видели его парус по корме, так что я сомневалась, что пройдя такое расстояние вместе, тот корабль мог столкнуться с трудностями, с которыми не столкнулся наш. Также, учитывая как далеко мы забрались на север, казалось сомнительным, что он мог столкнуться с корсаром. «Морской слин» просто не нашёл бы в столь отдалённых и пустынных водах достойной добычи.

— Ничего, подожду другого корабля, — буркнул наёмник.

— Тогда тебя казнят как дезертира, — пожал плечами лесник.

— Всего-то надо, идти вдоль берега на юг, — не сдавался наёмник.

— Ты не успеешь пройти даже десяти ярдов, как будешь мёртв, — предупредил его мужчина в зелёной одежде, и поймав опасливый взгляд наёмника, обращённый к деревьям, подтвердил: — Всё верно, в лесу лучники.

В этот момент из лесу снова донёсся рёв. Но на этот раз он был более могущественным, казалось, от него затрепетал листва на деревьях.

— Это не лесная пантера! — воскликнул один из высадившихся на берег мужчин.

— Правильно, — кивнул лесник, — это — ларл.

— Ларлы не водятся так далеко на севере, — удивился другой.

— Они даже не забредают сюда, — сказал третий.

— Это — дрессированный зверь, на север его привезли, — объяснил мужчина в зелёных одеждах. — И он здесь не один. Они будут сопровождать нас да тарнового лагеря. Вокруг лагеря установлен периметр, отмеченный вешками. Пересекать эту границу, выходить за пределы вешек без разрешения запрещено. Вчера двух дезертиров ларлы разорвали в клочья.

— А у вас бывают случаи дезертирства? — поинтересовался мужчина.

— Иногда, — ответил вновь прибывший.

— Что же это за служба у вас такая? — проворчал возмущённый наёмник.

— Такая, за которую необычно хорошо платят, — усмехнулся мужчина в зелёной одежде. — Не каждый из вас смог бы заработать серебряный статерий, сидя в Брундизиуме.

Его слова были встречены молчаливым согласием высадившихся на берег мужчин.

— Выше нос, парни, — сказал лесник. — Придёт время, и у вас будет возможность омыть ваши клинки кровью врагов.

— Конечно, — засмеялся один из наёмников, — мы здесь втайне от всех хорошенько потренируемся, а затем сметём юг!

— Но почему так далеко на севере? — встревожено спросил другой, но вышедший из лесу товарищ ему не ответил.

Я обернулась и посмотрела на море. Сколько я ни всматривалась, мне так и не удалось заметить каких-либо признаков второго корабля. Скорее всего, думала я, из леса был подан знак, некий оговоренный сигнал, указывающий нашему кораблю пристать здесь. И тогда мне пришло в голову, что, возможно, для второго судна был предназначен иной сигнал, отличавшийся от того, который был подан первому. Возможно, второй корабль пристанет к берегу только получив соответствующее распоряжение. Таким образом, наёмники из разных партий не смогут собраться вместе, пока не окажутся в тарновом лагере, то есть внутри периметра, огороженного вешками. Я мало что знала о ларлах. И, разумеется, я их никогда не видела. Фактически, мне было известно о них лишь то, что это были хищники, и очевидно очень крупные хищники. Правда, я уже видела, в том доме, в котором проходила обучение, слина, неутомимого, жестокого, проворного, шестиногого, плотоядного, извилистого словно змея зверя. Он, каким бы это не показалось мне странным, оказался млекопитающим. Говорят, он непревзойдённый следопыт. Дикий слин обычно обитает в норах. Одомашненный, дрессированный слин используется для широкого спектра задач, одну из которых нам ясно дали понять, особенно тем из нас, которые были варварками. Я имею в виду выслеживание беглых рабынь.

Мужчина в зелёной одежде повернулся к лесу и поднял руку.

И тут я услышала звук, заставивший меня вздрогнуть. Это был хлопок плети, прилетевший из леса. Это — звук, слишком хорошо известный любой рабыне и способный заставить замереть от ужаса её сердце. Караван зашевелился, охваченный страхом.

— Ого! — воскликнули сразу несколько мужчин.

Из леса появилась колонна рабынь, не меньше двух десятков. С собой они принесли верёвки и шесты. Что интересно, они не были связаны в караван, и к моей радости, все были одеты в туники. Говорят, что свободная женщина может умереть от стыда, если на неё надеть рабскую тунику, но для рабыни такой предмет одежды, который, как ей хорошо известно, она может и не получить, а получив, в любой момент может этого лишиться, становится сокровищем, более драгоценным, чем полный комплект одежд и вуалей для какой-нибудь свободной женщины. Фактически, среди рабынь туника — это своеобразный символ статуса. Само собой, рабыни, заслужившие тунику, на голых рабынь обычно взирают свысока. И хотя рабыня вполне могла бы предпочесть ходить обнажённой перед своим господином, поскольку это позволяет ей ещё глубже прочувствовать себя его рабыней, почти ни одна девушка не хочет появляться неодетой в публичных местах. Быть посланной нагой с неким поручением, в магазин, на рынок или ещё куда-либо, обычно расценивается как элемент обучения, если невольница новообращённая, или, если это не так, то как свидетельство того, что она потеряла расположение своего хозяина, возможно, оказавшись не в состоянии быть полностью приятной в том или ином деле. Существует множество способов, которыми рабыню можно как похвалить или наградить, так и наказать или приструнить. Среди этих способов, наряду с цепями и верёвками, плетью и хлыстом, едой и жилищем, может фигурировать и одежда или её отсутствие. Пусть я покажусь кому-то тщеславной и бесстыдной, но я никогда не имела ничего против рабской туники. Меня бросает в трепет от одного вида самой себя в этом предмете одежды, выставленной напоказ, показанной как рабыня. На мой взгляд у меня превосходная фигура, стройные ноги и всё остальное, словно предназначенное для таких обрывков ткани, такой насмешки над одеждой, хотя, возможно, по местным меркам я немного худощава. Но я не заметила, чтобы мужчины возражали. Я думаю, что не отказалась бы быть обнажённой у ног моего господина, но в общественном месте я предпочту тунику. Возможно, мне будет доставаться хлыстом по икрам от свободных женщин, но я всё равно буду наслаждаться. По правде говоря, я не думаю, что они стали бы меня бить, если бы не завидовали мне. Возможно, им тоже хотелось бы побыть столь же тщеславными и бесстыдными, выставленными напоказ перед оценивающими взглядами мужчин. Рискну предположить, что очень многие женщины моего прежнего мира не уверены в своей желанности. Вероятно, в таком мире этого и следовало ожидать. Я знаю, что я была именно такой. Но вот я оказалась на Горе. И здесь я узнала, что, по крайней мере, по мнению некоторых мужчин, а именно тех, которые являются настоящими знатоками и ценителями женщин, я по-настоящему желанна. Они переправляют нас сюда, чтобы продать. Конечно, я не знаю, насколько я желанна, но знаю, что соответствую, по крайней мере, некоторым основным критериям, критериям невольничьего рынка. Я не хотела бы, чтобы мужчины убивали из-за меня, но мне нравится, что они готовы платить за меня. Это здорово, знать, что у тебя есть некоторая ценность, даже если это всего лишь горстка медных монет. Свободные женщины, конечно, могут считаться бесценными, но я также подозреваю, что за некоторых из них не дали бы и бит-тарск. Многие гореане вообще полагают, что все женщины — прирождённые рабыни. Не берусь судить, верно ли это утверждение или нет, кто может знать всех женщин, но я знаю, что я — прирождённая рабыня. Без ошейника я не смогу наслаждаться жизнью. Моё место у ног господина. Я хочу любить и служить, без выбора, в сладком смирении. Нам остаётся только надеяться, что с нами будут хорошо обращаться. Но с нами обращаются так, как хозяева посчитают целесообразным, потому что мы — рабыни.

Так ли уж мы отличаемся от свободных женщин?

Я не знаю.

Конечно, культура обуславливает огромные различия между нами. Свободная женщина — человек, гражданка, она может обладать Домашним Камнем. Мы — животные и имущество, отмеченные клеймом и носящие ошейник, и у нас нет, и не может быть Домашнего Камня, поскольку животным они не положены. И разумеется, наша одежда, когда и если нам её разрешают, представляет контраст с тем, что носят свободные женщины. Насколько откровенная туника или ничего не скрывающий камиск, отличается от красочных водоворотов прекрасных одежд и вуалей! Иногда говорят, что свободная женщина одевается, чтобы нравиться самой себе, а рабыня одета так, чтобы понравиться своему хозяину. И это верное утверждение, хотя, как мне кажется, чрезмерно упрощённое. Например, если свободной женщине понравится одеться как рабыня, то она запросто может в скором времени оказаться в ошейнике, а если рабовладелец пожелает нарядить свою рабыню как свободную женщину, то подвергнет её жизнь опасности. В эти вопросы вовлечены обычаи и традиции, а иногда и закон. Свободная женщина может одеваться, как ей нравится и хочется, но, кажется, что ей настойчиво рекомендовано делая то, что хочется, соответствовать, причём строго, множеству канонов, канонов вкуса, традиций, предписаний, а иногда и законов. В некотором отношении, социально она даже менее свободна чем рабыня. Фактически, культура считает важным, и свободные женщины на этом настаивают, чтобы между свободной женщиной и рабыней имелось ясное различие. Самым очевидным способом публично и удобно отметить это различие является ошейник или его отсутствие, а также одежда, скажем, одежды сокрытия по сравнению с туникой или камиском. Предположительно, с точки зрения свободных женщин, рабыня должна бы быть одета в серый, скрывающий фигуру, бесформенный мешок, вот только у мужчин на этот счёт другое мнение. Они гордятся своими рабынями, они хотят видеть их, и не прочь показать. Если бы у вас была прекрасная кайила, Вы бы набросили на неё рваное одеяло? Итак, короткая туника — общепринятый предмет рабской одежды. И мужчины от этого не отступят. Зато, как и можно было бы ожидать, свободные женщины считают тунику постыдной одежды, и с точки зрения этого суждения пытаются всячески позорить её носительницу. Иногда это эффективно, какое-то время, с новообращённой девушкой, но рано или поздно, рабыня, по крайней мере, когда рядом нет никаких свободных женщин, приходит к тому, что начинает наслаждаться лёгкостью и свободой движений, даруемой таким предметом одежды, а также и его лестным предательством её красоты, в противоположность стреноживающим препятствиям тяжёлых одежд и вуалей, пусть и великолепных, многослойных и красочных. Можно было бы упомянуть ещё об одном моменте, касающемся предметов одежды рабынь, особенно в плане их разоблачающего характера, помимо того, что это предпочтительно для мужчин. Я имею в виду тот факт, что это рассматривается как защита свободных женщин. Идея здесь, кажется, состоит в том, что странствующий тарнсмэн, налётчик, работорговец, ловец девушек и так далее, оказавшись перед выбором между очевидно интересной добычей, скажем, скудно одетой рабской девкой, и трофеем неизвестного качества, скажем, свободной женщиной, закутанной в одежды сокрытия, учитывая вовлеченные риски, с большей вероятностью, предпочтёт накинуть свой аркан на рабыню, а не в её высокую свободную сестру. Как говорится, кому захочется рисковать жизнью ради тарска? С другой стороны, нет сомнений, что захват свободной женщины, учитывая тщательность, с которой их охраняют, славу её завоевания и прочие аспекты, обычно рассматривается почётным купом. Обычным экзаменом на зрелость для молодого тарнсмэна является похищение свободной женщины из вражеского города. Воин должен суметь пробраться в дом, украсть добычу, доставить её домой, заклеймить, надеть ошейник, и заставить танцевать перед его семьей и друзьями, и прислуживать на его банкете победы. И первый кубок вина на таком банкете, после церемонии публичного целования и облизывания плети, до чего никто не может прикоснуться к еде или напиткам, будет подан ему его новой рабыней. А в остальном, похитителям остаётся только надеяться, что добыча, когда она доставлена в лагерь и раздета, окажется достойна риска и затраченных усилий. Разумеется, большинство рабынь однажды были свободными женщинами, свободными настолько, насколько женщина может быть расценена свободной, пока на ней нет ошейника.

— Взгляните на этих кейджер, — сказал лесник, указывая на рабынь, только что появившихся из леса. — Разве они не представляют интереса?

Судя по реакции мужчин, было более чем очевидно, что девушки представляли интерес.

— Они и многие другие, — продолжил мужчина, — прислуживают в тарновом лагере. Они там для того, чтобы служить вам и ублажать. Вы можете купить их, арендовать, или посетить в том или ином из рабских бараков. Пани, ваши щедрые работодатели, не скупятся на такие бессмысленные безделушки.

Некоторые из мужчин одобрительно хлопнули себя по левому плечу.

— Кроме того, вам всем известно о тех изменениях, что произошли в Аре. Честно говоря, я уверен, что присутствию здесь некоторых из вас мы обязаны именно этим изменениям.

Несколько из мужчин обменялись встревоженными взглядами.

— Мы все знаем о поражении и бегстве, — не стал останавливаться он, — и прискорбной судьбе оккупационных войск, и восстании горожан Ара, о кричащих толпах, вооруженных чем попало, об огне, о децимациях и развале армии, о дезертирстве офицеров и разбегании солдат, об отступлении под огнём и бегстве наёмных отрядов, ломке и рассеивании свободных компаний, о голодных и дезорганизованных мужчинах, которых преследовали, выслеживали и убивали словно полевых уртов.

Эти слова вызвали протестующее, сердитое ворчание среди некоторых из присутствующих, возможно, наёмников и даже кадровых солдат, отбившихся от своих отрядов и неспособных воссоединиться с ними. Я заметила, что у некоторых из мужчин на щеках блеснули слёзы.

— Кроме того, — продолжил сыпать соль на раны мужчина в зелёной одежде, — вы, несомненно, знаете о проскрипционных списках и бегстве из Блистательного Ара, куда только возможно, сотен предателей и коллаборационистов. Многим удалось добежать до побережья и оказаться, как и многие из солдат, измученными, голодными, лишёнными средств к существованию в Брундизиуме. Не исключено, что некоторые из вас, здесь присутствующих, были именно такими невезучими, нищими негодяями, на тот момент всего лишь побирающимися беженцами.

Судя по быстрому обмену взглядами, некоторые из них именно такими и были.

— Но если и так, раз уж Вы здесь, и если вы — мужчины, добро пожаловать. Радуйтесь, поскольку удача улыбнулась вам, как и остальным, тем из ваших товарищей, которые продали свои мечи на север. Вас ждут богатство и слава!

Это заявление явно пробудило внимание мужчин, всех мужчин.

— Правда, множество не лишённых привлекательности свободных женщин Ара, — сказал он, — спекулянток, изменниц, заговорщиц, предательниц Домашнего Камня, тоже бежали. Но они попали в те руки, в которые следовало. Так что они лишились своих волос, зато приобрели ошейники.

А вот эта шутка была встречена одобрительным смехом и единодушным согласием мужчин.

— И многие из самых красивых из них, — добавил он, — будут стоять перед вами на коленях в тарновом лагере и бояться только того, что они вам не понравятся.

— Из высших каст? — поинтересовался кто-то.

— Многие, — ответил лесник. — А какие ещё женщины, кроме как из высших каст, могу иметь возможность распоряжаться деньгами и властью, служить врагу, выдавать тайны, предоставлять информацию, скупать, перехватывать и отнимать имущество, добиваться концессий и получать тайные источники поставок, в общем, получать прибыль от оккупации?

Я предположила, что такие всегда найдутся в любом городе.

Максимум, что могли сделать женщины их низших каст, это сожительствовать с врагом. Из того, что я слышала, можно было заключить, что имена лишь немногих женщин из низших каст попали в списки проскрипций. Возможно, они были менее важны, или менее заметны, или были бы с меньшей готовностью осуждены, менее ненавидимы. Или же, возможно, они мало что могли предложить врагу, таким образом, были менее интересны для них. Не исключено также, что они были крепче своих более высокопоставленных сестёр, более готовыми к страданиям, терпению и невзгодам.

— Так что, — усмехнулся мужчина в зелёном, — женщины, которые когда-то не согласились бы общаться с вами даже через занавески своих паланкинов, женщины, которые с презрением взирали на вас в Аре, считая себя непередаваемо выше, расценивая вас не больше пыли под их туфлями, теперь, если их сочтут достаточно красивыми, будут голыми носить ведра горячей воды к вашим ваннам.

— Превосходная новость, — прокомментировал один из солдат.

Многие из тех женщин, предположила я, попав в руки разбегающихся солдат, в конечном итоге оказались в Брундизиуме и были проданы. Каждый добывал монеты, где и как он мог, и, рискну предположить, получение некоторых монет, могло оказаться чрезвычайно приятным делом, по крайней мере, по сравнению с остальными способами. Не трудно догадаться, что немногие из таких женщин дошли до своей продажи девственницами.

— Впрочем, — хмыкнул лесник, окидывая нас, недавно грубо выгруженных с корабля, взглядом, оценивая, как гореане оценивают рабынь, — я не считаю, что ваш собственный груз хоть в чём-то ниже.

Девушка рядом со мной, чей номер был восемнадцать, задрожала.

Некоторые из рабынь, вышедших из леса, презрительно поджали губы. Конечно, у них были туники. Но с какой стати, спрашивала я себя, они должны были считать себя настолько выше нас? Ведь вся разница между нами сводилась к тому, что их выгрузили на этот берег несколько раньше, чем нас, в таких же соединённых общей цепью ошейниках.

Вскоре, как только груз был распределён, я поняла, почему нам не стали связывать руки за спиной. Подняв руки над головой, я придерживала коробку. Она не была тяжёлой. В работорговом доме меня научили держать баланс и носить подобным способом различные предметы, в основном тюки или корзины. При таком способе переноски предметов, руки девушки подняты, что подчеркивает её фигуру, примерно так же, как закрепление рук девушки на затылке.

Большинство более тяжёлых предметов было подвешено к шестам, принесённых одетыми в туники рабынями. Остальные были распределены между мужчинами, водрузившими их себе на плечи.

Я так и не заметила никаких признаков второго корабля.

Мне оставалось только предположить, что он уже возвращался в Брундизиум. Возможно, он первым прибыл на точку рандеву, но я не знала.

Что интересно два больших ящика, которые были покрыты промасленным холстом и закреплены на открытой палубе, и к выгрузке которых моряки подошли с такой осторожностью, несли четверо мужчин каждый, привязав их к двум шестам. Фактически, их несли словно паланкин.

— Осторожнее, осторожнее! — предупредил их мужчина в зелёной одежде.

Когда один из ящиков раскачался, он метнулся к нему, придержав и вернув равновесие. Судя по звуку, который донёсся из ящика, когда тот качался, внутри могли находиться предметы из железа или стали. Похоже, его содержимое, если и не было хрупким, имело значительную ценность. Мне была не понятна их важность. Возможно, там были инструменты, или материалы, их которых эти инструменты могли бы быть сделаны. Как бы то ни было, я пришла к выводу, что это был груз необычного вида.

Коробка, которая досталась мне, не была тяжелой. Мужчины не перегружают рабынь, не больше, чем они перегрузили бы любое другое животное размера или веса рабыни. Это было бы непрактично и глупо.

— Могу ли говорить, Господин? — спросила я, обращаясь к мужчине в зелёной одежде, который в этот момент остановился рядом со мною.

— А Ты — смелая рабыня, — хмыкнул он.

— Простите меня, Господин, — пролепетала я, радуясь уже тому, что меня не ударили.

— Можешь говорить, — разрешил мужчина.

— Было два корабля, — сказала я.

— Второй причалил в другом месте, — пожал он плечами, — у него был иной маршрут.

— Я просто боялась, — пояснила я, — что с ним могло случиться что-нибудь плохое.

— Это маловероятно, — отмахнулся мой собеседник. — А почему тебя это интересует?

— Просто так, — попыталась я уйти от ответа, и внезапно напряглась под его пристальным взглядом. — Простите меня, Господин. Я всего лишь варварка. Был мужчина, господин. Я видела его в наших варварских землях. Я думаю, что это он был тем, кто привёл меня к цивилизации и ошейнику.

— Когда Ты видела его в последний раз? — спросил он.

— В Брундизиуме, перед самой моей продажей, — ответила я, — когда я была в выставочной клетке.

— А на самих торгах Ты его видела? — уточнил мужчина.

— Нет, — мотнула я головой, чуть не уронив ящик, — но сцену освещали факелы. Я практически не могла видеть тех, кто был в зале. Они были скрыты в темноте.

— Но Ты же слышала предложения цены, — заметил он. — Уверен, Ты ощущала напряжение мужчин, их интерес.

— Да, Господин, — признала я.

— Ты узнала бы его по голосу? — спросил мужчина.

— Думаю да, — ответила я.

Неужели он мог подумать, что я не смогла бы узнать тот голос, пусть он и сказал всего несколько слов в моём присутствии?

— А Ты слышала, чтобы он предлагал за тебя цену? — поинтересовался мой собеседник.

— Нет, Господин, — вздохнула я.

— Забудь о нём, — посоветовал он и, правильно поняв моё молчание, добавил: — Понимаю, для тебя это будет нелёгкой задачей.

— Именно у его ног я лежала голый и связанной на складе, это такое большое здание в варварских землях.

— А что, у них в варварских землях есть здания? — удивился мужчина.

— Да, Господин, — заверила его я.

— Интересно, — покачал он головой. — Признаться, я думал, что вы живёте в хижинах, палатках или фургонах, как Катайи или Паравачи.

— Большинство из нас — нет, Господин, — улыбнулась я, и вздохнув, добавила: — Я смотрела на него снизу вверх, лёжа на полу, а он разглядывал меня, стоя надо мной.

— И он видел тебя в выставочной клетке? — уточнил мужчина в зелёном.

— Да, Господин, — подтвердила я.

— Но не купил тебя, и даже не предложил за тебя цену?

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Забудь о нём, — повторил он свой прежний совет и, видя, что молчу, сказал: — Он ведь был работорговцем, если я правильно понимаю.

— Думаю, что да, — согласилась я.

— Тогда, — развёл он руками, — выкинь его из своей головы. Для таких как он, можешь мне поверить, Ты и тебе подобные, являетесь ничего не стоящим, ничтожным, рабским мясом, предназначенным для ошейника. Для такого мужчины Ты важна не больше чем один вуло среди других.

— Да, Господин, — вынуждена была согласиться, чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Не бойся, — успокоил меня он, — тебе предстоит много раз перейти из одних рук в другие. У тебя будет много хозяев.

— Да, Господин, — прошептала я.

— С тобой будут обращаться как с никчёмной, ничего не стоящей рабыней, которой Ты и являешься, и соответственно, часто и бескомпромиссно использовать.

— Да, Господин.

— И Ты будешь стремиться услужить каждому из своих хозяев со всем возможным совершенством, — сказал мужчина, — каждому, и со всем совершенством рабыни.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Ты должна была бы ненавидеть его, — заметил он.

— Господин? — удивилась я.

— Тебя лишили твоей свободы, — пояснил мой собеседник. — Именно по его вине, твоё бедро поцеловало раскалённое железо, отметив тебя, неоспоримо для всех, кто тебя увидит, как простой товар. Именно он сделал так, что твою шею окружила полоса железа, символизирующая неволю. Именно он, пусть и не лично, вывел тебя на сцену торгов, чтобы продать тому, кто предложит за тебя самую высокую цену. Это именно благодаря ему Ты теперь должна становиться на колени перед мужчинами и надеяться, что понравишься им. Именно он привёл тебя к конурам, клеткам и цепям. И как же Ты после всего этого можешь не ненавидеть его!

— Простите меня, Господин, — всхлипнула я, — но во мне нет такого чувства к нему.

— Уверен, Ты негодуешь из-за того беспомощного рабства и деградации, в которые тебя бросили, лишив всякого права выбора.

Я опустила взгляд, уставившись себе под ноги.

— Говори, — потребовал мужчина.

— Я надеюсь, — сказала я, — что я смогу понравиться моим владельцам.

Он отступил на пару шагом, и я выправила тело и немного приподняла голову.

— А Ты — аппетитная, — заключил он.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

— Как тебя назвали? — спросил лесник.

— Меня ещё не назвали, — вздохнула я. — Меня идентифицируют по номеру лота с торгов — сто девятнадцать.

— Рабынь как-то надо называть, — заметил он.

— Это будет сделано, как только мои хозяева пожелают, — сказала я.

Он отвернулся и, подняв руку, крикнул:

— Хо!

Мы все дружно двинулись в сторону стены деревьев, возвышающейся над берегом. Прежде чем войти в лес, я оглянулась и бросила взгляд назад, на холодный пляж и беспокойный мерцающий простор Тассы, раскинувшейся до самого горизонта и уходящей далеко за него.

Когда мы вошли под сень деревьев, я увидела ещё двух мужчин. Они носили туники неопределённого цвета, покрытые пятнами различных оттенков зелёного и коричневого. Пока они неподвижно стояли на месте, я их даже не замечала, вплоть до того момента пока не оказалась почти вплотную к ним. Оба были вооружены большими луками, которые они держали с длинными стрелами наложенными на тетивы, не натянутые, но очевидно, готовые в любой момент это сделать и начать стрелять.

Несколько мгновений спустя, на сей раз издалека и откуда-то справа от нас, снова донёсся могучий рёв, который я уже слышала прежде, тот рёв, от которого, казалось, начинали трепетать листья на деревьях. Это, как утверждал лесник, был рёв ларла. Иногда, за те нескольких последующих дней, пока мы шли по лесу к тарновому лагерю, я слышала его снова. Зверь, очевидно сопровождавший нашу колонну, прятался где-то в лесу.

Глава 10

Я ожидал, что оба корабля причалят к берегу вместе, но всё вышло иначе. Фактически, наше судно в точке рандеву даже не вытаскивали на берег. Рулевой развернул корабль параллельно берегу носом на юг, и тот закачался на волнах прибоя в нескольких ярдах от пляжа.

У меня была некоторая информация относительно груза первого судна, например, я был в курсе, что туда погрузили инструменты, провизию, рабынь и так далее. Однако наш корабль в основном перевозил солдат. Почти всё время перехода, во избежание проблем на палубе, я продержал девушку с Асперича в первом трюме. Это моё решение полностью поддержал Тиртай, которого я принял за старшего среди наёмников, хотя и не среди моряков.

— Это правильно, — кивнул он, — не хочу терять людей.

Он сказал это совершенно невозмутимо, глядя на проплывающий мимо берег, сказал так, как говорят о потере фигур в игре. В Тиртае я ощущал ум и властность, а также рассудительность и безразличие в выборе средств для достижения цели. В некотором роде он был намного менее опасен для своих товарищей, чем какой-нибудь идеалист или фанатик, готовый пожертвовать армиями и континентами, чтобы следовать за лицом в облаках, за идеалами, которых он даже не понимает, за целью, ради достижения которой, приходится предать все мечты, с точки зрения которых, этой цели добивались. Идеалистам и фанатикам останется только проклинать неизбежные плоды своего успеха, когда они найдут в своих руках медь, которую они принимали за золото, неощутимую тень, которую он считали субстанцией, яркую иллюзию, бывшую для них реальностью. Вы думаете, они будут оплакивать крушение народов и государств, фургоны костей и озёра крови? Как бы ни так. Скорее это станет их личным горем, это себя они увидят невинной жертвой предполагаемой лжи и измены, которую, узрели, наконец-то, открыв глаза, для них это будет столь же очевидно, как край утеса, на который они пришли. Но Тиртай не был, ни идеалистом, ни фанатиком. Он хорошо знал, что такое баланс между целями и средствами, между ресурсами и их ограниченностью. Я был уверен, что он будет как пастух оберегать и кормить своих людей, но при этом будет готов и пожертвовать ими, когда такая необходимость возникнет, как мог бы пожертвовать фигурой тёмный игрок, озабоченный не только одной доской и победой на ней, но и большой игрой, иной игрой, той, в которую играют не на досках. Из таких как Тиртай получаются практичные командиры, чей подход к расходу людей и ресурсов будет рациональным, разумным и холодным. Я задавался вопросом, а не был ли Тиртай Ассасином. Ассасинов не ослепляет мечта. Они не обнажают своё оружие бездумно, ради справедливости, в опьянении, в гневе. Они просчитывают варианты, выжидают, и только тогда, когда всё будет готово, рисуют кинжал. Они не убивают за идеалы или мечты. Они убивают за монету.

Это было необъяснимо, но я пришёл в ярость, когда исчез первый корабль.

С какой стати? Какое мне до него было дело? Мне даже не было до конца ясно, чего ради меня понесло на север.

Ах да, два золотых статерия!

Порой, я спрашивал себя, кем я выглядел в глазах Тиртая? Я подозревал, что причина моего найма была не в быстроте клинка, не в остроте меча. Не за это он заплатил мне два статерия золотом. Интересно, как он понимал Торговцев, и как Работорговцев? Какой была его собственная каста? Был ли он и вправду Ассасином? Лично я не был. И я ему об этом сказал прямо. Поверил ли он мне? За кого он меня принимал? Я боялся, что он видел меня через призму себя, как будто глядя через тёмное стекло.

— Вон там, — указал Тиртай.

— Это — сигнал? — уточнил я.

— Похоже на то, судя по действиям капитана, — кивнул он.

— Вам что, не сообщили? — удивился я.

— Это место нашей высадки, — сказал Тиртай, проигнорировав мой вопрос.

— Это — своего рода флаг или вымпел, — заметил я, разглядывая узкую прямоугольную полосу ткани, какой я прежде никогда не видел.

— Это — знамя пани, — объяснил он.

Обычная военная эмблема боевого подразделения, армии или компании — металлический штандарт, водружённый на шест или древко. Посредством таких штандартов и их движений можно передавать команды. Они могут функционировать примерно так же как барабаны или военные горны. С другой стороны, с их помощью, если достаточно рассвело, можно проводить развёртывание войск в тишине. Бойцы не пожалеют жизни, защищая свои штандарты. Если генерал падёт, ожидается, что его штандартоносец останется с ним рядом. Порой войны начинались ради того, чтобы вернуть утерянный штандарт.

— Приготовиться к высадке, — громко, чтобы его услышали больше сотни мужчин, присутствовавших на судне, скомандовал Тиртай.

— Пойду я освобожу свою рабыню и выведу её на палубе, — сказал я.

Большинство наёмников даже не знали о том, что она была на борту. Моряки не приветствуют присутствие на борту своих судов свободных женщин, за исключением круглых кораблей, да и на многих из них тоже. Это, как утверждается, может стать причиной напряжённости в экипаже, ссор и разногласий. К ним необходимо относиться с уважением, но, чем дольше рейс, тем голоднее становятся мужчины. Даже для хорошо выдрессированного слина станет искушением, лежащий перед носом кусок мяса, до которого ему запрещено прикасаться. И конечно, проблема становится ещё глубже, если свободная женщина настаивает на привилегии появляться на палубе или, скажем, если она небрежна к тому, как она стоит, когда ветер треплет её одежды. Вопросы могут стать совсем уж невыносимыми, если ей придёт в голову развлечься определенными удовольствиями, не неизвестными для созданий её пола и обычно безопасными, вроде флирта, ядовитых комментариев и поддразнивания мужчин. Они уверены в неприкосновенности своей свободы, возможно, защищены общим Домашним Камнем и всё такое, но одно дело играть в такие игры в театре, на улице или площади, и совсем другом на судне, находящемся в море. Здесь ведь далеко до таверн и паговых девок, где можно было бы сбросить напряжение. Больше чем для одной женщины начавшей путешествие свободной, такой вояж закончился на рынке какого-нибудь отдалённого порта. Иногда капитаны круглых кораблей берут в рейс рабынь, для отдыха своих людей. Разумеется, длинные корабли, вооружённые боевые ножи моря, редко выходят в море с рабынями на борту, зато они могут с ними возвратиться.

— Господин! — прошептала девушка, когда на неё упал свет маленькой, заполненной тарларионовым жиром лампы.

— Не нужно вставать на колени, — остановил я её порыв.

Она моргала глазами, ослеплённая светом лампы, довольно тусклой после палубы, но в темноте казавшейся ей нестерпимо яркой.

— Корабль стоит, — заметила рабыня.

— Мы высаживаемся на берег, — сообщил я ей.

— А где мы? — не удержалась она от вопроса.

— Понятия не имею, — пожал я плечами, — где-то к северу от Александры.

Она говорила тихо, поскольку с отплытием была предупреждена относительно этого.

— Лодыжка, — скомандовал я.

Девушка скользнула назад, прижавшись спиной к борту судна, и вытянула левую ногу.

Поставив лампу на песок, я отомкнул браслет.

— На борту больше сотни вооружённых до зубов головорезов, — напомнил я ей, — и это не считая моряков и судовых офицеров. Ты — единственная рабыня на этом корабле. Мужчины, в большинстве своём, не знают о твоём здесь присутствии. Держись как можно ближе ко мне.

— Уверена, Господин сможет защитить и сохранить меня, — улыбнулась она.

— Это было бы легче сделать, — хмыкнул я, — если бы у тебя было тело тарска и лицо тарлариона.

Она встала и, демонстративно встряхнув волосами, разбросала их во все стороны, а затем обеими руками зачесала за спину. После этого она выпрямилась и, проведя по бокам своими миниатюрными руками, пригладила тунику.

— Что же мне делать, если у меня нет тела тарска и лица тарлариона? — капризно поинтересовалась плутовка.

— Держись рядом со мною, — проворчал я, — и как можно ближе.

— Да, Господин, — улыбнулась она.

За весь переход я ни разу не использовал её даже в трюме, поскольку не хотел делить её с кем-либо. Таким образом, я предпочёл, чтобы в течение многих дней, проведённых в море, она не было доступна никому, даже и мне, её хозяину. Мне пришлось терпеть те же лишения, что и всем остальным. Но у меня не было желания пировать, в то время как все другие голодают. Я предположил бы, что эта моя причуда была вопросом уместности, и даже чести, но в этом, несомненно, было много и от благоразумия. Только дурак пересчитывает своё золото в общественном месте. Соответственно, я изо всех сил старался быть на виду, маяча на палубе, питаясь и спя там, занимая место у весла и так далее. При этом, конечно, я отлично знал о терзавшем мужчин голоде, поскольку я тоже делил с ними их голод, и о той опасности, которую он мог создать.

— Эй, взгляните! — воскликнул кто-то, когда я, придерживая люк, выдернул её с трапа на залитую светом открытую палубу.

— А ну успокоились все! — рявкнул Тиртай.

— Вуло! — крикнул один из моряков.

— Приготовиться в высадке, — приказал капитан.

— Её загрузили в Брундизиуме, — заключил другой моряк.

Толпа мужчин шатнулась в нашу сторону. Девушка с Асперича задрожала и, насколько могла, спряталась за моей спиной.

— Живее! — крикнул капитан.

— Хо! — попытался привлечь внимание Тиртай. — Все за борт!

Но никто не дёрнулся выполнять команду.

— Ну и кто будет первым, не подчинившимся приказу? — прорычал Тиртай.

Казалось, ни один не был готов потребовать такой чести для себя, но и никто не спешил прыгать за борт.

— Кто скрывал её? — поинтересовался какой-то парень, вперивая в меня недобрый взгляд.

— Ну я, — невозмутимо ответил я ему, а потом, чуть повернув голову, скомандовал рабыне: — Отойди от меня, назад и влево, и стой там.

Она повиновалась немедленно.

Клинок бузотёра уже покинул своё логово.

— Даю тебе разрешение убить его, — сказал мне Тиртай.

Последовал короткий обмен ударами, и парень отшатнулся назад, схватившись за порезанную руку. Его меч со звоном покатился по палубе.

— Ух ты, — выдохнули некоторые из мужчин.

— Господин, — послышался дрожащий голос девушки с Асперича.

— Почему Ты не убил его? — спросил Тиртай, явно заинтересованный.

— Будь его меч, более опасным, — пожал я плечами, — я бы так и сделал.

Тиртай повернулся к толпе и, окинув собравшихся, осведомился:

— Кто ещё хочет ослушаться приказа?

Ответа на свой вопрос он не получил.

— Тогда все за борт, — повторил он свой прежний приказ.

Мужчины тут же посыпались в воду. Когда напавший на меня парень, теперь баюкавший окровавленную руку, подошёл к борту, Тиртай быстро выхватил свой клинок и, коротким выпадом ударил ему чуть ниже шеи, перерубив позвоночник.

— Почему Вы это сделали? — в свою очередь поинтересовался я.

— Даже притом, что его меч слаб, — ответил он, — его нож в темноте мог быть опасен.

— Подозреваю, что риск этого был невелик, — заметил я.

— Ты мне нужен, — заявил Тиртай. — И это не тот риск, который я хотел бы брать на себя.

— Теперь у вас на одного человека меньше, — констатировал я.

— Зато среди остальных выше дисциплина, — парировал он.

— Вы даже не дали ему шанса защититься, — покачал я головой.

— Ты же видел его навыки, — хмыкнул Тиртай. — К чему было терять время?

— Я понял, — кивнул я.

— И на будущее, — сказал он, — не ожидай, что я и впредь буду доделывать твою работу.

— Не буду, — пообещал я.

Тиртай перевалился через планширь и исчез за бортом, по пояс погрузившись в беспокойную воду. Он задержался ровно на столько, чтобы убрать свой меч в ножны, а затем побрёл к берегу. Мужчины продолжали сыпаться в воду, и брели вслед за своим командиром.

Я сгрёб рабыню в руки, ступил на планширь и спрыгнул в воду. Мне потребовалось всего несколько инов, чтобы добраться до берега.

Двое мужчин пани, в своих коротких, непривычного вида белых одеждах с красными поясами, из-за которых у обоих торчали по два меча, ожидали нас посредине между линией прибоя и деревьями. Один из них держал древко со странным флагом.

— Куда мы идем? — поинтересовался я у того из пани, который не нёс флаг.

— В тарновый лагерь, — ответил тот.

Обернувшись, я отметил, что корабль уже отбыл и быстро удаляется.

Глава 11

На то, чтобы дойти от берега до тарнового лагеря нам потребовалось четыре дня. Всё это время наш путь лежал через лес, казавшийся бесконечным.

Хотя моя ноша не была тяжёлой, мне казалось, что её масса увеличивается с каждым аном пути. Уже вскоре после выхода мои руки начали болеть, тело сначала покрылось бисеринками пота, которые в скором времени превратились в ручейки. Верёвочная петля, державшая меня на моём месте в караване, начала натирать мне шею, я с каждым шагом всё отчётливее ощущала её присутствие. Спустя некоторое время даже одетые в туники рабыни начали спотыкаться.

— Груз на землю, привал, — раздалась команда, которую мы так жаждали услышать.

Мы же не были грузовыми тарларионами, или вьючными кайилами!

Но рабынь часто используют в качестве вьючных животных, для переноски грузов. Это особенно распространено в городах, где расстояния незначительны. Рабыня, нагруженная поклажей — обычное зрелище около рынков, причалов, загрузочных платформ, складов, зернохранилищ и стойл. Мы дешевле мужчин. В деревнях случается, что крестьяне запрягают нас в плуг, чтобы вспахивать свои поля. Поскольку рабыня — собственность, её, как и любое другое животное, можно использовать для любых задач, которые потребуются её хозяину. В действительности, некоторым мужчинам даже нравится смотреть на нас за работой, поручая нам какое-нибудь дело, даже когда в этом нет никакой необходимости. Это полезно ещё и с точки зрения дисциплины, и, конечно, это напоминает нам о том, что мы — рабыни. И даже более лёгкие работы могут служить этой цели. Какой рабыне не случалось натирать полы, голой и в кандалах?

Как же я вымоталась за то время, что тащила свою ношу!

Уверена, меня не для этого столько времени учили готовить, чистить, стирать и шить, красиво носить тунику и ходить с изяществом, говорить, как подобает рабыне, стоять на коленях и ползать на животе, ласкать и целовать, есть и пить из мисок, с благодарностью получать объедки из рук мужчин, пользоваться косметикой, приносить плеть или сандалии в зубах, украшать себя бусами и браслетами, ходить с колокольчиками на лодыжке, просить о ласке сотней способов, представлять себя в цепях и ублажать мужчин на мехах.

— Груз на землю, привал, — услышали мы.

С благодарностью я поставила ящик перед собой, и со стоном завалилась на бок в прошлогоднюю опавшую листву. Лёжа на земле, я заметила на стволе соседнего дерева, приблизительно на уровне глаз рослого мужчины, пятно желтоватого цвета. Мне вспомнилось, что прежде я уже несколько раз видела подобные пятна, но как-то не задумывалась об этом. Я предположила, что это могла бы быть форма необычного мха или своего рода паразитный нарост.

— На колени, — послышалась команда, — пора вас поить и кормить, смазливые животные.

Голос донёсся от головы колонны, оттуда, где находилась первая из одетых в туники рабынь. Я не спешила вставать на колени, оставаясь лежать, как я лежала, поскольку до нашей группы очередь ещё не дошла.

Впереди нас также были мужчины.

Меня мучило любопытство относительно того груза, который мог содержаться в двух больших ящиках, каждый из которых несли четверо мужчин, тем же способом, каким можно было бы нести паланкин.

Что было в остальных мешках, тюках и ящиках, особой тайны не составляло, и любопытства не вызывало.

Мои натруженные ноги саднило, икры болели.

— На колени, смазливые животные, сейчас будем вас поить и кормить, — услышали мы, на сей раз ближе.

Мы, связанные караванной верёвкой, со стонами поднялись на колени, запрокинули головы, завели руки за спину и обхватили левое запястье ладонью правой руки.

Наконец, очередь дошла и до меня, мне в рот втиснули сосок бурдюка, в который я тут же вцепилась зубами, с жадностью и благодарностью, втянув в себя порцию воды. Когда чуть позже я по команде широко открыла рот, в него вложили горстку рабской каши, попросту сырого месива, мягкого, безвкусного, но питательного. Чтобы не поперхнуться, её нужно было глотать крошечными порциями. Такая еда, конечно, рядом не стояла с тем, что мне учили готовить в доме, от жарки боска и тарска, выпечки свежего хлеба с мёдом и маслом, глазированного печенья до соусов на взбитых сливках, запрещённых в некоторых городах, согласно законам регулирующим расходы на предметы роскоши. Кстати говоря, свободным мужчинам, сопровождавшим наш небольшой караван, еда досталась не намного лучше и больше. Рационы гореанских воинов в походе, как мне объяснили, зачастую очень ограничены. Порой это две горсти размоченного в воде зерна, обычно са-тарны — «дочери жизни», маленький мешочек с которой лежит в рюкзаке или висит на поясе. Пани предпочитают рис. Иногда они его варят прямо в своих шлемах.

Привал объявляли каждый ан. На ночь наш караван размещали между двумя деревьями, к которым привязывали верёвку. На время сна руки нам связывали за спиной.

Меня озадачил тот факт, что в этом прекрасном, пустынном лесу, в котором кроме нас, казалось, никого из людей не было, наши мужчины не разводили костров. Также я не понимала, как они находили дорогу через лес, поскольку никаких тропинок или дорог здесь не было. И конечно я не заметила никаких признаков того, что мы следовали известным им путём. Не заметила я и чего-либо напоминающего компас, или что-нибудь похожее на прибор позволяющий определять направление. На судне компас был, я видела его, когда нас выводили на палубу, чтобы подышать свежим воздухом. Он был установлен на пьедестале между двумя рулевыми. Конечно, направление можно было определить и по солнцу, чьи лучи проникали сквозь навес листвы, зачастую раскинувшийся высоко над нашими головами. Я заключила, что на север с некой тайной целью курсировало множество кораблей. Возможно, существовало множество путей к месту нашего назначению, которое, насколько я поняла, было своего рода лагерем, не случайно же его называли «тарновый лагерь». И снова, я не понимала, как наши мужчины находили дорогу в этом лесу. Возможно, с нами были некоторые из тех, кто встречал нас на береге, и они служили проводниками. Мне оставалось только надеяться на то, что мы не заблудились.

— Подъём! — прилетела команда. — Взяли груз!

Я встала, подняла свою ношу на голову и приготовилась двигаться дальше. Я была не в той ситуации, в которой можно было бы расслабляться. Верёвка передо мной петлей охватывала шею восемнадцатой, а сзади шла к сорок третьей. Я была выше её ростом, точно так же как восемнадцатая была немного выше меня. Наш караван состоял из семнадцати девушек. Позже, по приходу в тарновый лагерь, нам предстояло быть распределёнными по-разному.

Внезапно, мы услышали череду последовательных громких шумов, словно что-то хлопало по навесу листвы, закрывавшей от нас небо. Все дружно подняли головы и посмотрели вверх. Листья, сорванные порывами ветра кружась, падали вокруг нас. Я заметила промелькнувшие тени, словно быстрые, жестокие, зубчатые облака на мгновение одно за другим перекрывали солнце. Но эти тени однозначно не могли быть облаками. Над нами было что-то живое! Пронзительный крик прорвался сквозь занавес листвы и некоторые из рабынь вскрикнули. Они, догадалась я, в отличие от меня понимали, что могло происходить там, над кронами деревьев. Но, даже не понимая, я была поражена и испугана настолько, что не могла издать ни звука. Остальные девушки обменивались дикими взглядами. Потом ещё одна стремительная тень пронеслась над нашими головами, и новый хлопок, подобный тому, какой раздаётся при резко растягивании сжатого шёлка, только усиленный до неимоверной громкости сорвал листья с деревьев. А затем снова раздался крик, и ещё одно тело промчалось выше крон. Таким криком, предположила я, можно было бы объявлять о марше Убаров, или заявлять свои права на мир.

— Целая стая, — восхищённо сказал мужчина, стоявший неподалёку от меня.

— Сколько их там? — спросил другой.

— Я насчитал как минимум два десятка, — ответил ему третий.

— Двадцать два, — уточнил первый.

— Жуткие твари, — заявил третий.

— Они прекрасны, — не согласился с ним первый.

— Вот и обнимайся с ними, — проворчал третий.

— Лучше держаться от них на безопасном расстоянии, — усмехнулся второй.

— Или оседлать их, — рассмеялся первый.

— Я скорее соглашусь поужинать с ларлами, — буркнул третий, а потом посмотрел на меня, боюсь, дрожавшую, ничего не способную справиться с охватившим меня страхом, и пояснил: — Это были тарны. Для них убить человека, то же что для нас прихлопнуть козявку. Но есть мужчины, которые управляют ими.

Я бросила опасливый взгляд вверх. Пара листиков, трепеща и кувыркаясь падали вниз. Один чиркнул по моему плечу и упал в траву.

Мужчины были добры к нам, но всегда нужно помнить о плети. И рабыня об этом не забывает. И она изо всех сил надеется, что ею останутся довольны. Здесь, в этом мире, женщины, по крайней мере, если они были такими как я, то есть рабынями, оказались на своём месте, предначертанном им природой. Здесь мы принадлежали мужчинам. Здесь мужчины нами владели, они так пожелали, и теперь делали с нами всё, что им нравилось.

Здесь, в этом мире, я обнаружила то, что так долго подозревала на своей прежней планете, я поняла значение моего меньшего, более мягкого и такого отличающегося от мужского тела, смысл его миниатюрности и форм. Здесь я нашла объяснение тысячи желаний, потребностей и надежд, которые мне приказывали игнорировать или отрицать в моём прежнем мире.

Итак, здесь, на этой планете, мужчины поступали с нами так, как они желали и делали с нами то, что им нравилось, по крайней мере, если мы были рабынями. Но я не возражала. Скорее я была благодарна, хотя бы за то, что меня не оставили в моём прежнем мире. Здесь были истинные мужчины, и я знала, что буду принадлежать им. Здесь были истинные мужчины, и я знала, что принадлежу их ошейнику, и я буду его носить. Я лишь хотела надеяться носить ошейник хорошо, чтобы это нравилось моему господину.

Я часто думала о своём прежнем мире.

Каким искусственным, каким неестественным и ложным казался мне тот мир теперь. Как пусты его ложь и оправдания. Насколько оторван он от природы! Действительно ли природа настолько страшна, что её нужно отрицать и предавать? Очень хотелось бы знать, в чьих интересах было это отрицание и предательство? Неужели биография мира кому-то казалась настолько ужасной, что от неё следовало уйти, а ворота запереть? И разве за этими воротами не остались зеленые поля, бодрящие ветры и тёплое солнце? Можно сжечь книги, но вы не сможете сжечь правду. Кто ответственен за выбор трагических путей, ведущих к страданию и нужде, к несчастью и лишениям? Откуда взялись эти чудовищные извращения, которые могут повернуть живое создание против самого себя, научить его подозревать, отрекаться и терзать своё собственное существо? Кто нашёптывал людям ради собственных преимуществ, объявлял истиной корыстные измышления, полные императивов и требований, скрытых под покровом запутанных формулировок? Кто был таким настолько болезненным и завистливым, ревнующим к здоровью и радости, кто эксплуатировал доверчивость и невинность честного и легковерного? Может ли большинство людей не поверить тому, что им говорят любые из тысячи непоследовательных конкурирующих структур, каждая из которых объявляет, что только она вещает правду?

Я была благодарна мужчинам за то, что у них было оружие. Лес, нас окружавший был тёмен, пустынен и красив. Ночью он было особенно пугающим. Как можно защититься, если твои руки связаны за спиной, и ты привязана за шею верёвкой? Чувствуешь себя стреноженным верром. В действительности, иногда связанных рабынь используются в качестве приманки. Разумеется, рядом в засаде бдит охотник. Дважды рядом с лагерем рыскали пантеры. К счастью, плотоядные животные в большинстве своём, если они не старые, если они в рассвете своих навыков и сил, если здоровы, вряд ли станут нападать на людей, поскольку человек не является их привычной добычей. Конечно, они могут напасть на человека, но если голодают или чувствуют, что угрожают их территории. В любом случае человек — для хищника добыча необычная, и редко становится его первой целью для нападения. Естественно, если зверь почувствует, что ему грозит опасность, на его территорию вторглись, или на него охотятся, он может стать чрезвычайно опасным. Самую большую опасность для человека обычно представляют старые животные, или с ослабленным здоровьем, те, которые уже неспособны охотится, для которых трудно настичь свою более естественную добычу. Безусловно, всегда может найтись необычное животное, например, которое такое, которое однажды, по той или иной причине попробовало человечину. У такого зверя человек, вероятно, будет включён в диапазон его добычи.

— Выпрямись, — велел мне мужчина.

— Да Господин, — откликнулась я.

— Не напрягайся, — сказал он, — будь гибкой, изящной!

— Да, Господин.

— Может, Ты думаешь, что Ты — свободная женщина? — поинтересовался он.

— Нет, Господин, — поспешила ответить я.

— Ты — кейджера.

— Да, Господин, — не могла не согласиться я.

— Ты ведь варварка, не так ли? — уточнил мужчина.

— Да, Господин, — подтвердила я, отчаянно надеясь, что он меня не ударит.

— Тебе больше не разрешено стыдиться своего тела, — напомнил он.

— Да, Господин.

— Так-то лучше, — кивнул он.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

— Мужчины сочли целесообразным, надеть на тебя ошейник, — сказал он.

— Да, Господин.

— Так гордись этим, — посоветовал мужчина.

— Да, Господин, — улыбнулась я.

— Кроме того, — усмехнулся он, — это больше не твоё тело.

— Господин? — не поняла я.

— Твоё тело больше не твоё, — пояснил мужчина. — Оно принадлежит тому, кому принадлежишь Ты сама, твоему хозяину. Ты должна показывать его так, как хочет он, красиво, бесстыдно, нагло, гордо, возбуждающе, уязвимо.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— И даже в присутствии свободных женщин, — добавил он, — хотя это и может означать плеть.

— Да Господин, — всхлипнула я.

— Покажи им, чем это должна быть женщина, — усмехнулся мой собеседник.

— Да, Господин.

Наконец мужчина, к моему облегчению, отступил от меня. Правда, он продолжил разглядывать моё тело. Более того, к нему присоединились два его товарища. Я держала голову поднятой и смотрела прямо перед собой.

— Аппетитное животное, — прокомментировал он.

Да, подумала я, пусть я животное, зато, аппетитное.

— Как и все остальные, — заметил его товарищ.

— Именно поэтому они здесь, — пожал плечами другой.

Как они смотрели на меня! Какими оценивающими были из взгляды.

Кем можно было себя чувствовать под такими взглядами, кроме как находящимся в собственности животным!

Но я и была находящимся в собственности животным!

Я сознавала себя имуществом, собственностью, принадлежащим кому-то животным.

Той ночью, в лагере, я корчилась, лёжа связанной на опавших листьях. Я плакала. Пылал каждый дюйм моего тела.

— Лежи спокойно, — буркнула моя сестра по каравану.

— Она хочет господина, — зевнув, объяснила другая девушка.

— Так же как и все мы, — сказала третья.

— Вроде как в тарновом лагере нас должны, то ли продать, то ли распределить, — заметила первая.

— Это имеет какое-то значение? — прошептала вторая.

Две из трёх гореанских лун просматривались сквозь листву. В нескольких ярдах от нас на корточках, опираясь на копьё, сидел часовой. Был ещё один, но он дежурил где-то в другом месте. В свете лун через полог листвы можно было рассмотреть случайные облака, одинокие и неторопливые, проплывавшие в ночной тишине над лесом.

Я лежала и вспоминала тот случай, что произошёл со мной в моём прежнем мире, в месте, казавшемся совершенно невероятным для такой встречи, в проходе большого, переполненного торгового центра. Тогда я заметила, что меня рассматривали так, как могли бы рассматривать рабыню, хотя я была полностью одета. Казалось он, своим пристальным взглядом, словно могучими руками, разорвал и сорвал мою одежду, вскрыв, как будто для оценки рабовладельца, то, что было непозволительно смело прятать под слоями ткани. В тот момент я ощутила, что на меня не просто смотрят, я ощутила, что меня рассматривают, оценивают. Как странно, насколько одно единственное мгновение, одна единственная случайная встреча, может изменить сознание и перевернуть жизнь, переупорядочив существование и его значение. Наверное, уже в тот момент я почувствовала, что где-то замерло в ожидании железо, которым будет отмечено моё бедро, насторожились цепи, готовясь окружить мои конечности, скучает ошейник, которому суждено обнять моё горло. Не ждали ли меня уже тогда, большой, массивный, высокий подиум, по опилкам которого пройдут мои босые ноги, неся меня к моей продаже?

Я заёрзала и пошевелила связанными руками.

Память снова вернула меня в тот полутёмный склад, в котором я лежала на спине у его ног, раздетая и связанная по рукам и ногам, и смотрела на него, возвышающегося надо мною.

Мне довелось увидеть его ещё раз, сквозь прутья выставочной клетки, незадолго до моей продажи, в месте, называемом Брундизиум.

Я не сомневалась, что это именно он был тем, по чьей вине я оказалась в неволе на Горе. Это его невидимая рука привела меня на сцену торгов. Наверное, я должна была бы ненавидеть его, но вместо этого я скорее хотела носить его ошейник.

Конечно, он рассматривал меня как рабыню. И он рассмотрел во мне рабыню. Но рассмотрел ли он во мне свою рабыню?!

Он подозвал меня к прутьям выставочной клетки, чтобы рассмотреть меня снова, но затем отослал меня, небрежно, как рабыню, которой я была.

Той ночью я был продана. И с тех пор я больше его не видела. И наверное больше никогда не увижу снова.

Одна из девушек сказала, что я хотела господина. Несомненно, она была права. Какая рабыня не жаждет найти своего господина? И какой мужчина не жаждет найти свою рабыню? Я начала ощущать, и теперь довольно часто, некое беспокойство в своём животе, некий дискомфорт, который, я боялась, со временем мог стать нестерпимым и невыносимым. Я даже представить себе боялась, насколько ужасны могли оказаться потребности рабыни, и насколько беспомощна она в их плену. Конечно, я должна сопротивляться росту рабских огней внутри моего тела! Насколько же беспощадны мужчины! И как забавляет их то, что они с нами сделали. Так не лучше ли быть ледяной свободной женщиной, рафинированной и сдержанной, не терзаемой потребностями её тела, не обеспокоенной, инертной и безмятежной? Что это по сравнению с ошейником, осознанием себя принадлежащей, как могло бы принадлежать животное? Что настолько преобразовывает нас, заставляет жалобно и беспомощно ползти к ногам рабовладельцев? Я помнила, как рабыни в доме, где меня обучали, стонали и кричали, царапали пол и умоляли. Я ни в коем случае не должна позволить себе так страдать, ни в коем случае не должна позволить себе становиться не больше, чем никчёмной, выпрашивающей ласки игрушкой властного животного. Но я боялась, что как бы я изо всех сил ни сопротивляясь этому, как бы ни трепетала перед этим, это могло быть сделано со мной, и это будет сделано со мной. Я была кейджерой! Но, спрашивала я себя, действительно ли свободные женщины настолько отличаются от нас? Сколькие из них, задавалась я вопросом, в одиночестве своих спален, рыдали, стонали и ворочались под одеялами, в расстройстве избивая свои шелковистые, холодные от их слёз подушки?

Было уже довольно поздно.

В доме мне преподали кое-что о том, как нужно ублажать мужчин, и охранники, которые под наблюдением, как это общепринято, испытали и проверили меня, похоже, были довольными моими реакциями, пусть и рудиментарным и зарождающимися, какими они, возможно, были на тот момент. В последний раз я просила его не оставлять меня, но он, смеясь, оттолкнул меня от себя. Конечно, к тому времени, как я вышла на аукцион, у меня уже было некоторое понимание того, чем я была, и что будет от меня ожидаться. Охранники в темнице были более милосердны, и мы все там находившиеся, в том числе и я, иногда соперничали друг с дружками за то, чтобы ублажить их.

Я никак не могла уснуть, то и дело перекатываясь с боку на бок на опавших листьях под лунами Гора.

Конечно, моё тело говорило мне о моей потребности в господине. Я предположила, что со временем, оно начнёт просить и требовать господина.

Я часто вспоминала одного мужчину, чаще других, чаще всех остальных.

Но он так и не использовал меня для своего удовольствия.

Как глупо, что девушка жаждет определённого господина, что должен быть тот к чьим ногам она желает прижать свои губы больше всего.

Она что, не знает, что она — простая рабыня, предмет, посуда для удовольствия мужчины, для удовольствия любого мужчины?

Я никогда не увижу его снова.

Он отослал меня, бегло осмотрев в выставочной клетке. Мы теперь находились где-то, далеко на севере. Брундизиум остался далеко позади. Я не знала, куда нас ведут, за исключением того, что то место называют тарновым лагерем.

Я никогда не увижу его снова.

Я плакала, нежеланная, покинутая, варварка рабыня.

Я немного покрутила руками в верёвках. Это было бессмысленно, конечно. Меня связал гореанский мужчина. Я была беспомощна, крайне беспомощна.

Последнее, что я услышала перед тем как провалиться в сон, была смена часовых.

Глава 12

Конечно, я выкинул мысли о ней из своей головы, по крайней мере, я собирался это сделать. Разумеется, единственной причиной того, что я сел на корабль, взявший курс на север, было любопытство, или интригующий риск возможного приключения. Кроме того, я, по тем или иным причинам, не смог добраться до Дафны, одного из Дальних островов, где было назначено рандеву с небесным кораблём. Я рискнул предположить, что он успешно взлетел и покинул планету. Если блокада и существует, то в ней, похоже, хватает дыр. Это почти, как если бы это дело было поручено облакам, которые существуют неустойчиво, или отличаются по своей суровости, время от времени и вовсе рассеиваясь. Приятно, конечно, изучать предложения мира рабынь, рассматривать, прицениваться, делать выбор, увы, ограниченный количеством капсул в невольничьем трюме. Насколько невинны они, и как наивны, сколь о малом они подозревают. Некоторые — тщеславные маленькие штучки, другие — необычайно красивые и сложные. Конечно, трудно быть сложной, когда стоишь на коленях, склонив голову, а твоё горло окружает рабский ошейник. Полагаю, что многие из них, хотя я в этом не уверен, никогда не думали о прилавке невольничьего рынка, или о том, сколько за них могли бы предложить, после того, как их продемонстрируют во всей красе на сцене аукциона. Уверен, немногие из них могут представить себя собственностью, соответственно и подходяще отмеченной клеймом и ошейником, хотя в это трудно поверить, поскольку очевидно, что они рабыни. Впрочем, не исключено, что будучи рабынями, они часто рассматривают такие вопросы. Кто может это знать наверняка. В любом случае приятно срывать рабские фрукты, ловить в свои сети фигуристых рабских животных и доставлять их на рынок. Мы обычно прячем и защищаем наших свободных женщин, скрываем их красоту одеждами и вуалями. А вот мужчины мира рабынь выставляют своих женщин напоказ, словно специально, чтобы мы могли оценить и приобрести их. Возможно, если бы они поняли, что их женщины были рабынями, то сами надели бы на них ошейники, и затем защищали бы их гораздо лучше. Трудно сказать. В любом случае, конечно, я забрался так далеко на север не для того, чтобы следить за рабыней, никчёмной шлюхой и к тому же варваркой. Это было бы невероятно. Она была ничем для меня. Кто захотел бы такую? Она была дешёвым товаром. Её даже не удалось продать за полный тарск. Скорее уж я прибыл на север ради денег, или из любопытства, или, по крайней мере, в поисках приключений. Но никак не ради рабыни, разумеется. Возможно, её здесь даже не было, да даже если и была, какое это будет иметь значение? Кому она может быть интересна? Почему, снова и снова задавался я вопросом, я подписал договор и прибыл в такое далёкое от цивилизации место. Что я надеялся здесь найти? Почему, спрашивал я себя, по какой причине я проявил такую безалаберность и даже безразличие к действительно важным вопросам, и так необъяснимо потратил время в Брундизиуме, что привело к моему опозданию с отправлением к точке рандеву на Дафне? Обычно я щепетилен, и даже скрупулезен в таких вопросах. Впрочем, всегда можно снова, конечно позже, рассмотреть возможность посещения рабских садов, стрижку далёких рабских отар. Несомненно, я так и поступлю. В такой работе есть много приятных аспектов, к тому же она неплохо оплачивается.

Но, не исключено, что я воздержусь от этого.

Пока я не знал этого наверняка.

Я не заметил никаких признаков её присутствия в тарновом лагере.

Была ли она здесь, спрашивал я себя. Неужели это имело какое-то значение?

Глава 13

Пани редко обращали на нас внимание, мы для них низшие. Признаться, я даже не уверена, что они хоть сколь-нибудь уважают своих наёмников и рабочих.

До большого, широко раскинувшегося посреди леса комплекса зданий и мастерских, называемого тарновым лагерем мы добрались на четвёртый день после высадки на берег Тассы. Теперь я носила ошейник лагеря. К моей радости мне бросили тунику, которую я, дрожа от нетерпения, поскорее натянула на себя. С того момента как я покинула работорговый дом, это был первый предмет одежды, которым я смогла прикрыть наготу. Полагаю, что кто-то счёл бы, что эта туника едва ли заслуживает звание предмета одежды, но для нас она драгоценна. Как животным нам не обязательно разрешать одеваться, но говорили, что во многих городах рекомендовано одевать рабынь, когда те появляются в общественных местах, предполагая, что наша одежда будет в достаточной мере прояснять, что мы — рабыни. Такое рассудительное решение рабовладельцы рассматривают в своё удовольствие. По-видимому, то, во что мы одеты, должно быть компромиссным вариантом, с одной стороны чтобы мы очевидно отличались от свободных женщин, а с другой стороны не волновали бы их чувствительность, и, возможно, чтобы до некоторой степени уменьшить приставания, столкновения, провокации и так далее, которые могли бы стать следствием появления в общественных местах полностью обнажённого, носящего ошейник имущества. Безусловно, рабыню, особенно в недавнем прошлом бывшую свободной гореанской женщиной, иногда могут публично выставить напоказ голой, не считая запертого на её шее стального кольца, чтобы она могла лучше понять, что отныне она — рабыня. Также, иногда так поступают с рабыней, которая чем-либо вызвала недовольство хозяина. Само собой мы стараемся не доводить до этого и делать всё возможное, чтобы нами были полностью удовлетворены. А те, кто не стараются, начинают стараться спустя очень короткое время. Каждая из нас надеется, что она понравится мужчинам, что они сочтут её желанной рабыней.

Мне и другим моим сёстрам по верёвке, выдали обычные кроткие туники. Как и у большинства таких туник, у них не было рукавов и, конечно, никакого закрытия снизу. Рабыня должна осознавать себя всегда доступной для своего владельца. На туники пошла самая дешёвая коричневая реповая ткань. Это не были туники, которые запахивались спереди, либо завязывались на левом плече на бантик, чтобы праворукому мужчине было удобно нас раздевать. Эти туники надевались через голову. В действительности это ни в коем случае не становилось препятствием для нашего использования, поскольку подол легко можно было поднять к талии. Думаю, что не может быть никаких сомнений в том, что рабская туника, в любых её вариациях является привлекательным, провокационным предметом одежды. Может ли женщина быть показана более привлекательной, или получить большее понимание своей женственности, чем будучи одетой в рабский предмет одежды? Некоторые утверждают, что в такой одежде женщина даже более обнажена, чем если бы была просто голой, по крайней мере, в том смысле, что такая одежда оставляет немного простора для воображения относительно её очарования, более того, она притягивает внимание и намекает на удовольствия, которые могли бы ждать при её удалении. Но даже несмотря на это, мы рады, несказанно рады, когда наши владельцы считают целесообразным одеть нас, хотя конечно, так, как было бы подходяще для рабынь.

Вскоре после того, как мы добрались до тарнового лагеря, и после того, как на нас надели ошейники, но до того, как нам выдали туники, нам всем приказали принять положение осмотра, то есть расставить ноги, запрокинуть голову, а руки сжать на затылке. Построенные таким образом, мы были обследованы, измерены и, боюсь, оценены, а также, насколько я поняла, в некотором роде зарегистрированы, поскольку при этом вёлся учёт. В ходе этой экспертизы у меня, да и у некоторых других, временами перехватывало дыхание, а кое-кто начинали скулить и даже стонать.

— Ох. Ай! — внезапно вскрикнула я.

Мои бёдра дернулись. Это было непреднамеренно! Я ничего не могла поделать с реакцией моего тела. Я наполовину согнулась в талии. Я чуть не опустила руки, но к счастью смогла удержать их на затылке. Иначе меня запросто могли выпороть.

— Выпрямись, — приказали мне. — Прими позицию.

— Да, Господин, — всхлипнула я, и снова замерла с запрокинутой головой.

Единственное, что я могла видеть, это синее небо и плывущие в нём облака, расплывающиеся из-за заполнивших мои глаза слёз. Зато я прекрасно знала о мужчинах, окруживших меня.

— Ну и как она? — осведомился товарищ, стоявший немного позади, и державший доску, на которой делал пометки.

— Ты, правда, недавно в рабстве? — поинтересовался тот, который обследовал меня, и обрабатывал так, как обрабатывать можно было бы только рабыню.

— Да, Господин, — ответила я.

Вообще-то, я уже потеряла счёт времени, к тому же я не понимала календаря своих владельцев. В исчислении моего мира, с того момента как я очнулась в этом странном, свежем, необычном, прекрасном мире, перенесённая сюда как рабыня, прошло что-то около пяти или шести недель.

— Для новой рабыни превосходно, — заключил осматривавший меня.

— Хорошо, — сказал товарищ с доской и стилусом.

Мне отчаянно хотелось попросить, того из мужчин который стоял ближе всех ко мне, того самого, который только что трогал меня, как рабовладелец трогает своих женщин, чтобы он снова дотронулся до меня, но я не осмелилась сделать это. Мне не давали разрешения говорить.

— Её хорошо отобрали, — заметил кто-то из мужчин.

— Как и всех остальных, — прокомментировал другой.

Чуть позже, закончив со мной, они сказали мне, что я могу опуститься на колени, что я с благодарностью и сделала. Каким естественным, казалось мне теперь, стоять на коленях перед свободным мужчиной! Просто теперь эта поза казалась правильной и подобающей для меня. Перед такими мужчинами мне, рабыне, надлежало стоять только так. Скорее я была бы очень смущена, и даже напугана, если бы стояла в их присутствии на ногах. Каким самонадеянным, высокомерным и рискованным было бы это для меня! На моей родной планете иногда, хотя и очень-очень редко, я чувствовала желание встать на колени перед мужчиной, перед тем или иным мужчиной, принять перед ним эту позу уважения и подчинения, подходящую для женщины перед мужчиной, но, конечно, я этого не сделала ни разу. Я сомневалась, что мужчины моего прежнего мира смогли бы понять мой порыв. Возможно, после мгновений удивления, ступора и смущения, они с озабоченностью поспешили бы поднять меня на ноги, вместо того, чтобы повелевать мною и приказывать служить им. Конечно, я хорошо запомнила одного мужчину, с которым я столкнулась в моём прежнем мире, правда этот мужчина никакого отношения к тому миру не имел. Столкнувшись с ним в проходе торгового центра, я была поражена настолько, что едва могла стоять. Перед ним я почувствовала, что должна опуститься на колени и, склонив голову, представить себя его исследованию и власти, отдать всю себя его власти и его мужественности. Но я этого так и не сделала. Вместо этого я повернулась и, охваченная испугом, убежала. Позже я увидела его снова, лёжа голой на спине и связанной по рукам и ногам. Кажется, в конечном итоге, меня нашли представляющей интерес, пусть и всего лишь как рабыню, собственность, имущество, игрушку. В любом случае, в моём прежнем мире нашлось немного мужчин, перед которыми можно было бы испытать желание встать на колени, перед кем мне показалось бы уместным стоять на коленях. Но тогда я ещё не знала, что могли существовать такие мужчины как гореане. Возможно, они были такими мужчинами, какими когда-то, возможно, были и мужчины моего прежнего мира, но почему-то перестали ими быть. В любом случае я знала, что, по крайней мере, моё место, как рабыни, находилось у их ног. Это было моё законное место. Они поняли это, так же как и я сама. Это нахождение рядом с ними, перед ними, развеивало все мои сомнения. Я была там, где мне надлежало быть.

Я посмотрела на него, на свободного мужчину.

— Ты недолго пробыла в ошейнике, — заметил он.

— Так и есть, Господин, — кивнула я.

— Ты — варварка, — констатировал он.

— Да, Господин, — подтвердила я.

— Имени у тебя ещё нет, — сказал он.

— Нет, Господин, — вздохнула я.

Я по-прежнему оставалась неназванным животным. Имя могло быть присвоено решением свободного человека, когда кто-нибудь из них решит, что пришло время.

— Как Ты была известна до сего момента? — осведомился мужчина.

— По номеру моего лота на торгах в Брундизиуме, — ответила я, — я была сто девятнадцатой.

— У рабыни должно быть имя, — покачал он головой.

— Оно у меня будет, как только мои хозяева пожелают, — сказала я.

— Цифры бесчувственны, — заявил он. — У рабыни должно быть женское имя, причём такое, которое ясно даёт понять, что она — рабыня.

— Оно будет таким, какое пожелают мои хозяева, — вздохнула я.

— Была ли Ты рабыней в своём прежнем мире? — поинтересовался он.

Когда Ты — женщина, стоящая на коленях перед мужчиной, иерархия подчинения предельно ясна, даже, я предполагаю, если Ты — свободная женщина. И конечно, это более чем очевидно, когда Ты — рабыня. Насколько я понимаю, свободную женщину, перед тем, как надеть на неё ошейник, тоже вынудят раздеться и опуститься на колени перед мужчиной.

— Нет, — ответила я.

— Нет? — удивился мой собеседник.

— Я не была заклеймена и не носила ошейник, — пояснила я.

— Упущение, — констатировал он.

— Возможно, — сказала я.

— Возможно? — переспросил мужчина, вперив в меня пристальный взгляд.

— Да, Господин, это было упущение, Господин, — поспешила согласиться с ним я.

— Однако здесь этот вопрос исправлен, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — признала я.

Конечно, я знала, даже на моей родной планете, несмотря на все её команды и запреты, что, по крайней мере, в глубине моего сердца, я была рабыней. На это вполне однозначно указывали мои невольные, но достаточно часто появляющиеся, неосторожные мысли, фантазии и сны, моя тоска, желания, надежды и потребности, моя неудовлетворённость в том, что я хотела от мужчин, а хотела я их силы и собственничества, которым я так жаждала подчиниться, целиком и полностью. На это указывало моё острое желание направляться господином, принадлежать ему и служить, быть его уязвимым, беспомощным, не задающим вопросов имуществом.

Теперь я стояла на коленях, моё бедро было отмечено, моё горло окружал ошейник.

— У тебя в твоём варварском мире ведь было имя, не так ли?

— Да, Господин, — кивнула я.

— Как тебя звали? — спросил он.

— Маргарет Алисса Кэмерон, — ответила я.

— Мар-гэр-рет-а-лис-са-кэм-эр-рон, — медленно, по слогам повторил мужчина.

Я решила, что для меня будет разумно помолчать. Признаться, я не думала, что у него так уж плохо получилось. Лично я не была уверена, что смогла бы повторить, по крайней мере, повторить легко, например, серию из девяти бессмысленных звуков.

— Мда, — хмыкнул он, — имена у варваров часто слишком сложные.

— Да, Господин, — поддакнула я.

— Знаешь ли Ты, — поинтересовался он, — что такие имена обычно встречаются в примитивных племенах, оторванных от цивилизации?

— Нет, Господин.

— Уверен, Ты сама можешь распознать в этом варварство, — заявил мужчина.

— Признаться, я об этом как-то не задумывалась, — осторожно отозвалась я.

— Конечно, не задумывалась, — хмыкнул он, — Ты же сама варварка.

— Да, Господин, — не стала спорить я.

— Такое имя не подойдёт, — подытожил он.

Я знала, что рабские клички обычно были довольно просты, впрочем, этого следовало ожидать, поскольку это имена животных. Как пример обычных рабских кличек, по крайней мере, на континенте, можно привести такие как Тула, Бина, Лана, Лейла, Лита и так далее в этом роде. Также можно отметить, что обычно у рабыни есть только единственное имя, но она может более ясно идентифицировать себя как, скажем, Тула, рабыня Флавия, с такой-то улицы или из такого-то района. Рабыням-варваркам обычно дают варварские имена, например, Аманда, Амбер, Эйприл, Берил, Этель, Трейси, Хизер, Роза, Вивьен, Виктория, Джоселин, Стефани и тому подобные. Такие имена не только отметят её как варварку, но и предположат, что она рождена для ошейника, в противоположность гореанской женщине, имеющей касту и Домашний Камень, и может рассматриваться соответственно. Очевидно, что такие имена многим гореанским мужчинам кажутся возбуждающими. Многие гореане получают особое удовольствие от обладания варваркой. И разумеется, у них хорошо получается преподавать нам наши ошейники. Иногда варварское имя дают гореанской по рождению рабыне в качестве наказания, чтобы оскорбить и унизить её, дать ей понять, что она в глазах хозяина не выше варварки, и может ожидать, что её будут рассматривать соответственно. Лично мне порой кажется довольно трудным, понять гореанскую точку зрения в некоторых вопросах. Например, как понять, что существует такое громадное различие между свободной женщиной и рабыней, и вдруг, раз, и нет никакого различия? Радикальное различие пролегло между гореанской свободной женщиной с кастой и Домашним Камнем, и рабыней. Свободная женщина высока и благородна, она почитаема, возвеличена и чтима, её уважают и выказывают огромное почтение. С другой стороны, если она, обычно захваченная в чужом городе, попадает в рабство, то всё это оказывается для неё в прошлом, и она находит себя не больше, чем ещё одним куском рабского мяса, товаром в ошейнике, проданного со сцены аукциона, точно так же как мог бы быть продан тарск вытащенный из его загона. Более того, многие гореанские мужчины делят женщин на рабынь, которые уже носят ошейники, и тех рабынь, которым этого пока удалось избежать. Возможно, различие лежит где-то между культурой и биологией. В любом случае я смею говорить только за саму себя. У меня давно не осталось никаких сомнений относительно того, что я была рабыней, что я хотела быть рабыней, и что я могла быть счастливой только будучи рабыней, что я могла бы быть удовлетворена только как рабыня моего господина. Некоторые женщины хотят служить и любить, подчиниться самоотверженно, полностью и беспомощно. Мы — рабыни наших владельцев. И с культурной точки зрения, в своём собственном случае, я не столкнулась с какими-либо проблемами в этом отношении. Я была определённым компонентом культуры, ожидаемой частью этой культуры, одобренной и желаемой этой культурой. Соответственно, в этой культуре я была свободна быть тем, чем я была и чем хотела быть. У меня не возникло никаких затруднений, когда я оказалась в ошейнике. Насколько я могу определить, мужчины и женщины Земли, моей прежней планеты, принадлежат к тому же виду гомо сапиенсов, что и мужчины и женщины Гора. В действительности, на Горе существуют легенды о том, что люди, некоторые люди, когда-то давно появились здесь из моего прежнего мира, доставленные сюда необычными существами. О них часто говорят шепотом, называя Царствующими Жрецами. Мне кажется, что это не более чем миф. Но, миф это или нет, а некоторого рода рассуждения и, версии и попытки разъяснить ситуацию, были бы небезынтересны. Возможно, в древние времена люди обладали передовыми технологиями, которые по тем или иным причинам были утеряны. Каждому приходилось слышать о Му, Атлантиде и других загадочных местах. В любом случае кажется очевидным, что многие гореанские мужчины склонны расценивать человеческих женщин, гореанки они или землянки, как естественную мужскую собственность. Безусловно, подобные предположения или суждения, редко в открытую высказываются гореанским женщинам, особенно высокопоставленным особам, представительницам высших каст и так далее. В любом случае, с того момента как на наших шеях появляется ошейник, различия между нами стираются. Все мы быстро изучаем наши ошейники. У гореанки может быть некоторое преимущество, поскольку она знакома с местной культурой. Фактически, она сама могла иметь своих собственных рабов, как мужчин, так и женщин. Вероятно, ей легче будет понять, по сравнению с женщиной моего мира, характер женской неволи и то, что ожидается от рабыни. Среди гореанок редко встречаются такие, кто после порабощения осмеливается быть менее чем полностью приятными для своих владельцев. Варварки, конечно, могут об этом знать гораздо меньше, по крайней мере, поначалу. Однако, это быстро доводится до нашего сведения.

— Нам, само собой, раз уж Ты варварка, понадобится варварское имя, — задумчиво проговорил он. — Опять же не хотелось пачкать о тебя прекрасное гореанское имя.

Я благоразумно промолчала.

— Имя должно быть коротким и простым, очевидной рабской кличкой, такой, которая ясно давала бы понять твою никчёмность и бесполезность, что Ты — простое, незначительное движимое имущество. И при этом, хотелось бы, чтобы имя было сексуально стимулирующим, таким, которое способно разжечь в мужчине интерес и агрессию. Мы хотим, чтобы оно само говорило: «Вот беспомощная, уязвимая рабыня, разве она не прекрасна, разве она вас не возбуждает? Так делайте с нею всё, что пожелаете!». Мы хотим, чтобы оно указывало на то, что Ты будешь беспомощна и приятна на конце цепи, или привлекательна, будучи беспомощно связанной, красиво перевязанным любвеобильным свёртком, хорошо смотрящимся на мехах. Иногда варварок наряжают в необычно откровенные туники. Зачастую их хозяевам нравится выставлять своё имущество в самом выгодном цвете, а заодно и помогать им иметь в виду, что они — рабыни. Они замечательно выглядят на поводке.

— Да, Господин, — согласилась я, про себя надеясь, что у меня получится красиво стоять, ходить, опускаться на колени, лежать или извиваться на поводке своего господина. Как естественно для животного быть на поводке!

— Позиция! — бросил мужчина.

Моё тело немедленно, повинуясь вбитому в него рефлексу, приняло правильную позу. Я широко расставила колени, откинулась назад, оперевшись ягодицами на пятки, выпрямила спину, подняла голову, прижала ладони к бёдрам и стараясь не встречать его глаза, замерла в ожидании.

Должно быть, подумала я при этом, моё тело точно так же среагировало бы на поводок.

Итак я стояла на коленях, снова, в предписанной позе. В какой ещё позе женщина могла быть более выставлена как рабыня? Кем ещё могла бы быть женщина, стоящая подобным образом? Странная фантазия промелькнула в моей голове, я представила себя в моём прежнем мире, в проходе большого магазина, идущей голой на поводке вслед за своим хозяином, а затем, когда он задерживается у стеллажа, становящейся на колени у его бедра и покорно опускающей голову. А другие тем временем сновали бы мимо, полностью одетые, а если бы они замечали меня, то сразу признавали бы меня рабыней. Интересно, задалась я вопросом, могло ли бы такое однажды произойти на моей прежней планете. Очевидно появились бы некие культурные регуляторы. На Горе такие сцены не беспрецедентны, хотя обычно рабыня была бы одета в тунику, откровенную и короткую, конечно, как было подходяще для её положения и статуса.

Мужчина отступил на пару шагов и окинув меня оценивающим взглядом, обернулся к своим товарищам, которых было двое, и один из них держал доску с примечаниями или отчётами.

— Что думаете, парни? — спросил он.

— Неплохой кусок рабского мяса, — усмехнулся второй, тот который не занимался ведением записей.

Я, изящно, но непреклонно, продолжала удерживать позу. Неприятно получить пощёчину или удар хлыстом. Ещё менее приятно оказаться под плетью.

— Так как мы её запишем? — поинтересовался тот, который общался со мною, у товарища с доской, бумагами и стилусом, и которому, казалось, было всё равно.

— Лаура, — пожав плечами, бросил мужчина с бумагами.

— Ты — Лаура, — объявил мне товарищ, снизошедший до общения со мной. — Как тебя зовут?

— Лаура, — ответила я, и тут же поспешила добавить: — Если это будет угодно Господину.

Мужчина кивнул и направился к следующей девушке в ряду. Я осталась стоять на коленях не спеша нарушать позу.

Итак, меня назвали. Теперь я была Лаурой.

Глава 14

Топор с влажным чавканьем вгрызся в дерево.

— Хороший удар, — похвалил Тиртай. — Многим пришлось бы ударить трижды, чтобы войти так глубоко.

— Странно, что мы не ошкуриваем эти брёвна, — сказал я.

— Этим займутся другие люди и в другом месте, — объяснил Тиртай. — Они проследят за тем, чтобы превратить их в брусья и доски, и придать им нужную форму.

Тяжёлые брёвна грузили на крепкие фургоны, запряжённые тягловыми тарларионами, которые оставляли тарновый лагерь и направлялись куда-то на восток по узкой просеке, проложенной через лес.

— В корабельном лагере, — предположил я, правда я там ни разу не был, а только слышал его название.

— Возможно, — пожал плечами Тиртай.

— Некоторые утверждают, — решил намекнуть я, — что там строится деревянный форт.

— В некотором смысле, — снова уклонился он от прямого ответа.

— Мы далеко от моря, — заметил я.

— В нескольких днях пути, — подтвердил Тиртай.

Я снова со всего размаху опустил тяжёлый топор на ствол дерева. Рукоять ударила по рукам и встряхнула всё тело. Спустя некоторое время от такой работы начинает болеть каждый мускул, и все твои мысли сводятся к одной: поскорей бы наступила ночь. Вообще-то, когда мне предлагали отправиться на север, меня никто не предупреждал, что работать придётся на лесоповале. Впрочем, это касалось и многих других, если не всех. Почему, спрашивал я себя, меня понесло на север? Ну да, конечно, два золотых статерия и приключения, чего же ещё? Конечно, никакой другой причины не могло быть в принципе. Люди в лагере роптали. Туровая чащоба это вам не хвойное редколесье, валить такие деревья куда как сложнее. Подрубленный ствол тарларион валил посредством талей и тащил к опушке, где были установлены огромные козлы со шкивами и противовесами, с помощью которых брёвна укладывали на постели фургонов. Если заряжал дождь, то в фургоны приходилось запрягать двойные команды тарларионов. Одинарные не могли вытянуть фургоны, зачастую по самые оси тонувшие в грязи. Иногда меня назначали в ремонтные партии, которые гатили дорогу, ведущую в восточном направлении, чтобы привести её в состояние пригодное для прохода. Правда, нам не позволяли заходить слишком далеко на восток. Возможно, для ремонта более удалённых участков просеки приходили бригады с другого конца этой дороги. Насколько я знал, им, в свою очередь, не разрешалось заходить слишком далеко на запад и приближаться к тарновому лагерю.

— Думаю, что Вы знаете больше, чем говорите, — заметил я.

— Нужно тщательно выбирать тех, кому можно довериться, — пожал он плечами.

— Верно, — не мог не согласиться я.

— Здесь есть река, — сказал я.

— Есть, — подтвердил Тиртай, — Александра.

— И вы решили построить форт в её верховьях для торговли внутри территории? — попробовал угадать я. — Есть компания? Вы что, планируете доставку мехов баржами вниз по течению реки к Тассе?

— Возможно, — опять уклонился он от прямого ответа.

Снова я вонзил топор в ствол дерева.

Четверо мужчин в нескольких ярдах от меня, по двое на каждой рукояти, работали большой двуручной пилой. Это тяжёлый инструмент. При каждом её движении из прорези сыпался ручей опилок. Иногда полотно застревало в дереве.

Я бросил взгляд в их сторону, а затем повернулся к Тиртаю и сказал:

— Они нас не услышат.

— Полагаю, что Ты прав, — согласился тот.

— Я уверен, что Вы были в другом лагере, в корабельном лагере, — заявил я. — Говорят, Вы даже бывали в павильоне Лорда Окимото.

— И кто же это распространяет такие слухи? — поинтересовался мой собеседник.

— Многие, — ушёл я от ответа.

— Кто угодно мог бы проявить уважение, — пожал он плечами.

Упомянутый Окимото был лордом, или даймё, тех пани, которые размещались в корабельном лагере. Лордом, или даймё тарнового лагеря являлся Лорд Нисида. Я видел его и не раз, обычно, когда он совершал обход лагеря. Как правило, во время таких инспекций его сопровождали воины пани. Они были одеты в свои обычные короткие одежды, с широким поясом, из-за которого торчали два мечами. Их волосы были зачёсаны назад и собраны в тугой клубок на затылке. Помимо пани в его свиту также входили несколько мужчин привычного для нас вида, по-видимому, принятых на работу в Брундизиуме. Именно через посредничество некоторых из них Лорд обычно общался с обычными наёмниками. Казалось, в это общение были вовлечены формальности, с которым я был незнаком. Впрочем, даже в простом общении пани между собой хватало нюансов совершенно непонятных посторонним. О другом даймё, то есть о Лорде Окимото я знал очень немного, можно сказать, что ничего. Из слухов, циркулировавших в лагере, я заключил, что у него было своего рода старшинство перед Лордом Нисидой, и последний, как ожидалось, подчинялся первому. Тиртай, по крайней мере, судя по слухам, бывал в корабельном лагере, дорога в который начиналась за тренировочным полем, и доступ на которую пани строго охраняли.

— Я не могу взять в толк, почему солдат, да ещё в таком количестве, переправили сюда, и используют для этой работы, — признался я. — Это не та работа, для которой нужны вооружённые мужчины. Их здесь намного больше, чем было бы необходимо для гарнизона торгового форта и контроля за движением по реке.

— Всё выглядит именно так, — согласился Тиртай.

— Слишком много древесины было отправлено в восточном направлении, — продолжил я, — вероятно, гораздо больше, чем требуется для строительства местного торгового форта, и даже для постройки нескольких барж.

— Возможно, — не стал спорить Тиртай.

— Обычно никто не вербует небольшую армию, без определённой цели, — заметил я.

— Возможно, цель есть, — сказал он.

— Я не слышал о существовании в этих местах каких-нибудь городов, — проворчал я. — Здесь нет стен, которые можно было бы штурмовать, нет дворцов, которые можно было бы разграбить, нет золота, которое можно было бы захватить, нет торговых маршрутов, которые можно было бы оседлать, и даже женщин не найдётся, чтобы привести их к ошейнику.

— Возможно, всё это есть где-то в другом месте, — заметил мой собеседник.

— Здесь совершенно дикая местность, — напомнил я.

— И именно поэтому мы здесь, — усмехнулся Тиртай.

— Здесь затевается некое тайное предприятие, некий проект, — констатировал я.

— Это очевидно, — согласился он.

В попытке выпустить пар, сбросить накопившееся раздражение, я сердито ударил топором по стволу дерева ещё три раза. Затем я встал с ним лицом к лицу и прямо спросил:

— Что это за предприятие, что за проект?

— Я знаю немногим больше твоего, — сказал Тиртай.

— Но всё же больше, — настаивал я.

— Да, — не стал отрицать он.

— Вы занимаете достаточно высокое положение, — заявил я. — Кого попало не допустили бы в павильон Лорда Окимото.

Мой наниматель только пожал плечами.

— Вы были известной личностью в Брундизиуме, — добавил я. — И Вы были глубоко вовлечены в набор пополнения. Судя по всему, люди вас опасались. Кроме того, именно Вы наняли меня.

— За два золотых статерия, — улыбнулся он.

— Не слишком ли высокая оплата за работу на лесоповале? — поинтересовался я.

— Уверен, — хмыкнул Тиртай, — эти статерии не окажутся плохой инвестицией.

— Но я так и не получил ничего больше, — заметил я.

— Как и все остальные, — сказал он, — пока ещё.

— И где же обещанные богатство, серебро, драгоценности, женщины, золото? — осведомился я.

— Не здесь, — развёл он руками.

— И где же? — не отставал я от него.

— В другом месте, — неопределённо ответил он.

— А яснее сказать нельзя? — спросил я.

Мужчина отошёл в сторону.

— Поберегись! — крикнул я, предупреждая окружающих.

Ещё четыре удара, и с оглушительным треском расщепляющейся древесины и рвущихся волокон, проламывая себе дорогу среди переплетённых ветвей леса, дерево рухнуло, ударившись о землю, высоко подбросив комель, наполовину утонув в облаке поднятой пыли и мельтешащих листьев.

— Вы приняли меня на работу, — напомнил я Тиртаю.

— Я решил, что Ты можешь оказаться полезным, — пожал он плечами.

— В чём я мог бы быть полезнее любого другого? — полюбопытствовал я.

— У тебя есть определённые навыки, — намекнул Тиртай.

— Найдётся много тех, кто мог бы исполнить песню стали лучше меня, — заметил я.

— Не думаю, что так уж много, — не согласился со мной он. — Я мог бы, Тэрл Кабот, командующий тарновой кавалерией, и, несомненно, несколько других, но не столь многие, как Ты тут прибедняешься.

Мне мало что было известно о тарновой кавалерии, разве что то, что она была сформирована и всё ещё находилась в стадии обучения неподалёку от тарнового лагеря. Мне казалось, что тарны были бы полезны для патрулирования реки, но, конечно, не кавалерия такого масштаба.

— Два статерия золотом, — хмыкнул я, — слишком высокая цена за один меч.

— Согласен, — кивнул Тиртай.

— Следовательно, — констатировал я, — в это вовлечено нечто большее.

— Разумеется, — признал он.

— За всё время, что мы здесь, это — первый раз, — сказал я, — когда Вы сочли целесообразным разыскать меня.

— Я не забыл о тебе, — усмехнулся мужчина.

— Так что же должны были купить, заплаченные мне деньги? — спросил я.

— Острый глаз, быструю руку, конечно, — ответил он.

— Но и что-то большее, — добавил я.

— Конечно, — не стал отрицать мой собеседник.

— И моя каста имеет некоторое отношение к этим вопросам, — предположил я.

— Твоя, и возможно касты некоторых других, — намекнул он.

— Я — простой Торговец, — сказал я.

— Работорговец, — оправил меня Тиртай.

— Торговец, — настаивал я.

— Полагаю, — хмыкнул он, — это просто вопрос товаров того или иного вида, с которым можно иметь дело.

— Конечно, — согласился я.

— Однако, — продолжил Тиртай, — рискну предположить, что добыча некоторых товаров является более рискованным предприятием, по сравнению приобретением других, и что приобретать, и особенно, обрабатывать, владеть, командовать, дрессировать и продавать некоторые товары более приятно, чем другие.

— Несомненно, — не мог не согласиться я.

— Нетрудно предположить, что от представителей такой касты можно было бы ожидать храбрость и, возможно, готовность, при определённых условиях, пойти на риск, и возможно, серьёзный риск, если в поле зрения появляется цель, способная оправдать принятие такого риска. Многие предполагают, что представитель такой касты должен уметь планировать и выполнять планы, или, если это покажется рациональным, отступить от плана, или даже внезапно изменить или отменить свои планы, и даже уйти, чтобы запланировать снова. Такой человек должен быть не только смелым, но и тонким и проницательным, умеющим понять ценность уловки, удивления, терпения, осмотрительности, умения хранить тайну.

— Возможно, вам стоило бы поговорить со мной более откровенно, — намекнул я.

— Вполне возможно, я здесь именно для этого, — улыбнулся Тиртай.

— Ну так, говорите, — предложил я.

— Мы ожидаем верности, — предупредил он.

— Мы? — переспросил я.

— Да, — кивнул мой наниматель.

— Я взял оплату, — напомнил я.

— И что как не золото является лучшим гарантом преданности?

— Как правило, — осторожно согласился я.

— И очень многого другого, — добавил Тиртай.

— Часто, — поддержал я.

— Мы ожидаем, — сказал он, — что Ты будешь в состоянии сохранить конфиденциальность, и сможешь хорошо решить определённый задачи, которые тебе можно было бы поручить.

— Возможно, — кивнул я.

— Причём без колебаний, без торга, не задавая вопросов и не интересуясь причинами.

— Возможно, — повторил я.

— Торговец, — усмехнулся он, — человек, которого должна интересовать только прибыль.

— Как правило, — пожал я плечами.

— А речь может идти о большой прибыли, — намекнул мой собеседник.

— Вот это уже интересный разговор, — хмыкнул я.

— Я, конечно, надеюсь, — сказал он, — что Ты не из тех глупцов, которые верят сказкам и вранью.

— Сказкам и вранью? — не понял я.

— Например, сказкам о чести, — пояснил Тиртай.

— Я тоже надеюсь, — поспешил заверить его я, — что я не глупец.

— Тебе ведь известно о вешках, — сказал он, — которыми отмечен периметр лагеря.

— Конечно, — кивнул я. — Их назначение нам ясно дали понять, сначала на берегу, а позже в лагере.

Это были вбитые в землю, тонкие палки, около ярда высотой, с небольшим лоскутком ткани, привязанной к каждой из них. Они были установлены через каждые несколько ярдов, или около этого. Никому не разрешалось, без разрешения и сопровождения выходить за границы, отмеченные этими вешками. Периметр охраняли ларлы. Обычно их выпускали ночью. Это были звери обученные искать, выслеживать и нападать на любого, кто мог бы оказаться настолько глупым или неосторожным, чтобы покинуть лагерь без разрешения или сопровождения. Животные реагировали на определённые сигналы, связанные с едой, причём эти сигналы время от времени менялись. Те, кто знал эти сигналы, пребывали в определённой безопасности. Животных иногда отзывали, даже ночью, в их нормальное время патрулирования, если границы по той или иной причине следовало открыть. Безусловно, о том, когда ларлов должны были выпустить, знал крайне ограниченный круг лиц. Это могло произойти как ночью, так и днём, тем не менее, как предполагалось, что их выпускали как правило по ночам, вероятно, потому что дезертиры чаще всего решались совершить свой опрометчивый поступок под покровом темноты. Хотя я часто слышал их в лесу во время движения нашей колонны через лес к тарновому лагерю, я ни разу не видел их. В любом случае, насколько я знал, нашей колонне они не угрожали. Безусловно, мы придерживались особой тропы, одной из нескольких, как я понял, ведущих в тарновый лагерь от побережья.

— Моего руководителя, — начал Тиртай, — беспокоит один вопрос.

— А кто ваш руководитель? — не смог я удержаться от вопроса.

— Знать это тебе нет необходимости, — отрезал он.

— Лорд Окимото? — всё же сделал я ещё одну попытку.

— Возможно, да, — пожал плечами Тиртай, — возможно, нет. Так вот, мой руководитель наблюдал за тобой.

— И возможно, он наблюдал не только за мной, но и за другими? — предположил я.

— Несомненно, — не стал отрицать он.

— И Вы среди них? — рискнул я.

— Я бы этого не исключал, — хмыкнул мужчина.

Интригу плетут из множества прядей, и сотрясение одной из них, как в паутине паука-уртоеда, часто отзывается вибрацией в нескольких других. Частенько тот, кто считает шпионом себя, полагающим, что пребывает в безопасности, благодаря своему положению наблюдающего за другими, сам находится под подозрением. Нет ничего нового в том, когда первый связан со вторым, второй с третьим, третий с первым, а в центре этого, держа под контролем пряди интриги, словно паук-уртоед в своей паутине, есть кто-то, кто наблюдает и ждёт. Только здесь сеть невидима, как невидим и тот, кто наблюдает и ждёт.

— Я должен быть польщён, — поинтересовался я, — тем, что стою того, чтобы за мной наблюдали?

— Тем, что за тобой наблюдают больше чем за другими? — уточнил Тиртай.

— Вот именно, — проворчал я.

Я понимал, что этот лагерь был временным. Мужчины, доставленные сюда были главным образом наёмниками, сильными, грубыми мужланами, многие из которых входили в войска, оккупировавшие и грабившие Ар, а потом изгнанные оттуда. Они ожидали и жаждали войны и трофеев. Хватало среди них и просто грабителей, разбойников и головорезов, имена и описания некоторых из которых украшали информационные доски не одного гореанского города. Были и люди того вида, что занимали высокое положение в Аре во время его оккупации, коллаборационисты и спекулянты, сбежавшие из города, в котором их ничего кроме смерти на колу не ожидало. Другие насмехались и отказались от Домашних Камней. Такие люди опасны. Они прибыли в эту дикую местность не для того, чтобы изнурять себя в долгом и тяжёлом труде. И почти каждый из них был уверен, что серебряный статерий, приведший их на север, должен быть лишь предшественником других, должных последовать за ним. Но пока не последовало ни одной монеты. В итоге в лагере росло недовольство. Оружие, вытащенное из ножен серебром, когда серебро кончается, так и остается не вложенным в ножны, а потому опасным. Всё чаще вспыхивали ссоры, по любому поводу, даже самому мелкому, будь то азартные игре или рабыни. Некоторые напали на воинов пани, из конец был ужасен. Я слышал о нескольких случаях дезертирства. Возможно, кому-то повезло, но остатки тел других притаскивали в лагерь. Челюсти многих ларлов, возвращавшихся в свои вольеры утром, были покрыты тёмными пятнами, а шерсть была спутана и склеена запёкшейся кровью.

Несколько дней назад была совершена неудавшаяся попытка покушения на жизнь Лорда Нисиды, вслед за которой последовала, по-видимому, скоординированная, крупномасштабная атака на лагерь, однако отбитая на земле силами пани и наёмников, а в воздухе тарновой кавалерией Лорда Нисиды, которой командовал тарнсмэн, известный как Тэрл Кабот. Лично я с ним знаком не был, зато о репутации был наслышан. Его отношения с пани казались неясными. Говорили, что его меч быстр, а характер не отличается кротостью. Я предположил, что он способный офицер. Также я слышал, что некоторые из мужчин не задумываясь рискнут жизнью ради того, чтобы служить под его началом. Это не казалось мне лишённым смысла. Конечно, он был тарнсмэном. Таких мужчин найдётся немного. Лишь некоторые отваживаются оседлать тарна, а из тех, кто отважился, такая попытка зачастую становится первой и последней.

После той провалившейся атаки мне стало окончательно ясно, что эта дикая местность была не просто удалённым от обжитых регионов, несчастным и опасным местом, в котором мы, оторванные от цивилизации, фактически были пленниками или узниками, приставленными к тяжёлому труду, приличествующему низшим кастам. Помимо этого, мы так или иначе были вовлечены в проект такого характера, что против нас были брошены крайне серьёзные и решительные силы, силы, готовые уничтожить нас и результаты нашей работы в целом. Оказывается, проблема состояла не в том, что нам не нравилось то место, где мы оказались и то, чем мы занимались. Нам ещё и грозила опасность, без какой-либо понятной нам причины, от враждебно настроенных и очевидно многочисленных, квалифицированных противников. Мы находились под угрозой уничтожения, и даже не знали почему. Мы не знали даже того, чем мы занимались. Двое мужчин попытались подстрекать к мятежу. Их схватили и распяли на крестах. Я не участвовал в отражении нападения на лагерь, поскольку в тот день вместе с несколькими другими из моей бригады, находился больше чем четырёх пасангах от места событий, занимаясь укладкой гати на дороге, ведущей на восток, предположительно к Корабельному лагерю, по-видимому, названному так из-за барж, строящихся там, чтобы сплавляться по Александре к побережью.

— Ты слишком часто присматриваешься к вешкам, — сказал Тиртай. — Не исключено, Ты задумал дезертировать.

— Ничуть не бывало, — заверил его я.

— Почему? — осведомился он.

— Где есть два золотых статерия, — усмехнулся я, — могут быть и ещё.

— Но не для того, кто работает за плату, не для того, кто озабочен честью? — уточнил Тиртай.

— Боюсь, что этот лагерь — последнее место, где стоит искать честь, — скривился я. — Здесь можно найти только надежду на наживу, и страх перед лесом и перед смертью.

— Всё может измениться, — сказал он, — незадолго до того, как Александру покроется льдом.

— Я не понимаю, — развёл я руками.

— Здесь всё только начинается, — продолжил он говорить загадками.

— Но закончиться должно не здесь, — предположил я.

— Почему Ты так часто подходишь к вешкам? — спросил Тиртай.

— Возможно, чтобы предотвратить бегство других, — пожал я плечами.

— Этим занимаются пани и их звери, — напомнил мой собеседник.

— Разве меня не могли бы наградить, — поинтересовался я, — если бы я, скажем, вернул беглую рабыню?

— Рабыни не глупы, — хмыкнул он. — Если бы они были таковыми, на них не надели бы ошейник.

— Возможно, какая-нибудь из них, — не сдавался я, — даже не смотря на свой интеллект, всё ещё не может понять невозможности побега.

— Только варварки могут быть настолько наивными, — заявил Тиртай.

— Ну что ж, тогда пусть будет варварка, — усмехнулся я.

— Женщина, носящая клеймо и ошейник, полуголая и рабски одетая? — уточнил мужчина.

— Почему нет? — пожал я плечами.

— Скорее я поверю, что она была бы украдена, — отмахнулся Тиртай.

На мой взгляд он был недалёк от истины. У рабыни не было никаких практических шансов на удачный побег. Их, как правило, любезно возвращают их прежним владельцам для подходящего наказания. Некоторых, подобранных другими, менее щепетильными, несомненно, продают или подвергают ещё более суровому рабству, поскольку они были пойманными беглянками. В действительности, на Горе, благодаря культуре, просто некуда бежать. Это почти то же самое как в случае, скажем, с отбившейся от табуна кайилой. Вариантами будут не свобода и неволя, а лишь какой ошейник придётся носить. Некоторых рабынь выслеживают с помощью слинов. Это может быть не очень приятно, особенно, если беглянка не в силах вовремя добраться до ожидающей её клетки.

— Безусловно, — добавил Тиртай, — ради такого случая можно было бы суметь преодолеть линию вешек.

— Верно, — согласился я, подумав, что потом им ещё надо было бы постараться разминуться с ларлами, лесными пантерами или слинами.

И если бы только их, даже просто по неосторожности зайдя на территорию косматого лесного боска, можно попасть под копыта или на рога взбешённого быка. А ещё можно попасться в руки девок-пантер, и оказаться на побережье привязанными к столбам, выставленными для продажи командам проплывающих мимо кораблей. Впрочем, как мне кажется, многих могла поджидать смерть от суровых условий в лесу, и просто от голода.

— Мой руководитель, вряд ли будет всерьёз рассматривать версию, что твои частые визиты к периметру лагеря могут быть столь великодушно и эксцентрично мотивированы, — предупредил Тиртай.

— Может, мне хочется побыть в одиночестве, — сказал я, — вдали от лагерной суеты.

— Кого Ты ожидал повстречать возле вешек? — напрямую спросил он.

— Никого, — пожал я плечами.

— Если бы на твоём месте был кто-то другой, — сообщил мне Тиртай, — к настоящему времени он был бы уже мёртв.

— Но меня не тронули, — заметил я.

Признаться, мне самому не было до конца ясно, почему я проводил время подобным образом, и что меня так влекло к линии вешек. Возможно, было неплохо изучить окрестности, иногда побыть в одиночестве, выкроить время, чтобы обдумать ситуацию. Конечно никто, даже варварки, не были настолько глупы, чтобы приближаться, уже не говоря о том, чтобы задерживаться у границы лагеря. Конечно, в таком месте, они были бы в большой опасности. К тому же, лагерь — большой, а его периметр имеет большую протяжённость. Вероятность столкновения с одной единственной рабыней в определённое время в определённом месте была в лучшем случае ничтожно малой. Правда, я обыскал лагерь, насколько это было практически возможно, но так и не нашёл следов одного привлекательного животного. Я заглядывал даже в рабские бараки, где на циновках в ожидании клиентов сидели прикованные цепью девушки. Не то, чтобы я интересовался ею, всё же она была не больше, чем ещё одним блюдом, куском рабского мяса в ошейнике, хотя, следует признать, довольно аппетитным кусочком такового. В действительности, я довольно часто захаживал в рабские бараки, поскольку рабынь там часто меняли, не за тем, конечно, чтобы разыскивать её, это было бы просто абсурдно, а так, из праздного любопытства. Кто мог знать, что там можно было бы найти? Разве вновь предложенные блюда не стоили того, чтобы заглянуть в меню? К тому же, рабынь весьма часто покупали прямо с их цепей, после чего заменяли на других. Кто мог предугадать, какой новый кусочек удовольствия там можно было найти на цепи, выхватив его из темноты светом поднятой свечи? Возможно, что-то интересное. Кто мог знать? Когда я отправлялся в рабский барак, я оставлял Асперич в хижине связанной по рукам и ногам. Такое обращение полезно для женщины, поскольку это ей напоминает, что она — женщина, что она — собственность мужчины, и что с ней будет сделано то, что мужчины решат. Мимоходом, можно было бы упомянуть, что предложения в рабском бараке часто были приправлены прежними свободными женщинами Ара, зачастую в прошлом представительницами высших каст, особами некогда важными, бывшими при власти и богатстве. Как правило, это были беглянки из Ара, предательницы, спекулянтки, коллаборационистки и тому подобные личности. Имена многих из них можно было найти в списках проскрипций. В большинстве своём они попали в рабство почти сразу после того, как выбрались их города. А что ещё могло ждать одинокую и беззащитную женщину в дикой местности? Другие купили свою дорогу прямо в городе, заплатив собой убегающим наёмникам, отдав свои шеи их ошейникам. Какие наёмники захотели бы вешать себе на шею такую обузы, как свободные женщины? Соответственно, теперь, оказавшись в тарновом лагере, многие непритязательные товарищи, которые раньше никогда не рискнули бы положить глаз на одну из этих драгоценностей великолепного Ара, известных им лишь понаслышке, которых могли бы избить за то, что они задержались около особой башни, в которой она проживала, которых могли бы ослепить, если бы они посмели раздвинуть занавески её закрытого паланкина, теперь могли найти несколько таких женщин на конце цепи в рабском бараке, столь же голых и доступных как обычные паговые шлюхи. К тому же они быстро изучили свои ошейники, им просто не оставили большого выбора в данном вопросе. Очень скоро между ними и другими женщинами, по крайней мере, теми, которые в ошейниках, не осталось никаких различий. Я предположил бы, что для некоторых товарищей было приятно увидеть таких женщин у своих ног, использовать их, до настоящего времени бывших выше их, держать их в руках, задыхающихся, стенающих, ошеломлённых и умоляющих, а потом, когда посчитают целесообразным уйти, слыша летящие вслед просьбы задержаться ещё хотя бы на мгновение. Эти женщины теперь узнали, что в жизни существовали вещи более ценные, чем одеяния и драгоценности. И это были ошейник и рука господина. Некоторые мужчины, и я в том числе, крайне неодобрительно относятся к такому подходу, когда беспомощную рабыню подводят к самому краю экстаза, и затем уходят, отказывая ей, трогательно умоляющей, в облегчении, как раз в тот момент, когда об этом умоляет каждый нерв её напряжённого тела. Я думаю, что это жестоко. Неужели нельзя забыть прошлое и понять, что это прекрасное, возбуждённое, привязанное животное, оказавшееся в их руках, теперь не больше чем простая рабыня? Рискну также предположить, что многие из этих женщин, сбежавших от проскрипций, и, возможно, до сих пор разыскиваемых Аром, были искренне благодарны за возможность неузнанными проскользнуть в обезличенность неволи, стать всего лишь незначительным товаром, предметом торга. И конечно, их хозяева проследят за тем, чтобы они в конечном итоге стали такими же, как и другие рабыни, беспомощными узницами рабских огней.

— Но вопрос ведь не только в вешках, — продолжил Тиртай. — Ты собираешь информацию о том, что происходит в лагере.

— О-о-о? — удивлённо протянул я.

— Конечно, Ты не задаёшь много вопросов, — сказал он, — но Ты слишком внимательно ко всему присматриваешься. Подозреваю, что найдётся немного тех, кто знает этот лагерь так же как ты. Пани обращают внимание на такие нюансы.

— Очевидно не только пани, — хмыкнул я.

— Есть предположение, — сообщил Тиртай, — что Ты составляешь карту лагеря, учебной площадки и восточной дороги, возможно, чтобы передать её другим, чтобы те имели представление об их обороноспособности, о местонахождении складов оружия, продовольствия, маршрутах патрулей и так далее.

— Да я даже не думал о таких вещах, — честно признался я.

— А своими наблюдениями Ты делишься с другими, скажем, когда прогуливаешься вдоль вешек, — добавил он.

— Я всё понял, — заверил его я.

— Итак, — подытожил мой собеседник, — теперь Ты понимаешь беспокойство моего руководителя.

— Только теперь я не понимаю, почему я ещё жив? — проворчал я.

— Лично я думаю, что у тебя есть причина для такого поведении, — заявил он, — Но Ты обеспокоен чем-то другим.

— И что же это может быть? — поинтересовался я.

— Теперь я уже не думаю, — сказал Тиртай, — что твоим главным побуждением были деньги, что Ты отправился с нами на север ради золота, или ради одного только золота.

— О? — заинтересовался я.

— Твои действия заставляют предположить, — пояснил он, — что Ты что-то ищешь, что-то, чего к своему расстройству пока не смог найти.

— Интересная мысль, — заметил я.

— Кто-то прибыл на север, — предположил он, — возможно, чтобы убежать от тебя, возможно должник или враг, или кого-то, у кого есть информация, необходимая тебе.

— Возможно, — не стал разуверять его я.

— Но его может и не быть здесь.

— Возможно, это — она, — предложил я.

— В лагере нет ни одной свободной женщины, — отмахнулся Тиртай.

— Вообще-то есть, несколько, — напомнил я, — женщины пани.

На это моё заявление он только саркастически ухмыльнулся.

— Они носят степенные одежды, — пожал я плечами, вспомнив их одежды, красочные и узкие настолько, что двигаться они могли только короткими, семенящими шажками. — Под ними едва можно рассмотреть их туфли.

— Они были проданы, — объяснил Тиртай. — Обычно с такими как они это происходит ещё в младенчестве. У них имеются сопроводительные бумаги или контракты. Они не сами продают себя. Они служат тому, кому принадлежат их контракты.

— Я понял, — кивнул я.

— И эти контракты могут быть обменены, куплены, проданы и так далее.

— Я понял, — повторил я.

— Ты можешь думать о них, как тебе будет удобно, хоть как о свободных, хотя как о невольницах, — усмехнулся мужчина.

— Я предположил бы, что они несвободны, — решил я.

— И я тоже, — признался он. — Но держатся они так, словно тысячекратно выше наших рабынь, у которых есть клеймо и ошейник и которые выставлены напоказ как беспомощные, смазливые животные, которыми они, впрочем, и являются.

— Кроме того, — добавил я, — они — пани.

— Как я уже сказал, — продолжил Тиртай, — в лагере нет свободных женщин. Свободные женщины — это сплошные неприятности, неудобства, беспокойство. Они жаждут внимания, они болтают, когда им вздумается, они требуют не пойми чего. Они даже стоят в присутствии свободных мужчин. Им нельзя просто указать на землю и увидеть их перед собой, распростёртыми на животе, прижимающими губы и язык к твоим ногам.

— Их просто ещё не подчинили, — развёл я руками.

— Верно, — согласился Тиртай.

— Тогда, возможно, я ищу рабыню, — предположил я.

— Не шути со мной, — поморщился он. — Это глупый розыгрыш. Рабыни стоят дёшево. Они бессмысленны. Они никчёмны. Их можно купить в тысяче мест.

— Верно, — не мог не согласиться с ним я.

— Скорее всего, — сказал Тиртай, — Ты ищешь человека, у которого есть некая информация, важная для тебя или для других.

Я счёл, что будет разумно, загадочно промолчать.

— Я бы не исключал также, — продолжил он, вперив в меня пристальный взгляд, — что Ты — ассасин, разыскивающий свою цель.

— Я не имею никакого отношения к тёмной касте, — заявил я.

— Подозреваю, что для этого, — сказал мужчина, — твоих навыков могло бы быть недостаточно.

— Возможно, ваших вполне могло бы хватить, — намекнул я.

— Возможно, да, — пожал он плечами, — возможно, нет.

— Уже поздно, — заметил я.

Солнце уже спряталось на верхушки деревьев. Те парни, что работали большой двуручной пилой, забрали свой инструмент и ушли. Фактически, на вырубке кроме нас с Тиртаем никого не осталось.

— Ты даже представить себе не можешь, насколько поздно, — сказал Тиртай.

Его ножны висели на левом бедре, следовательно, меч он выхватывал поперёк тела. Он был правшой, это я определил ещё в Брундизиуме. Такой нюанс особенно важен, если тебя беспокоит наличие у противника короткого оружия, вроде кинжала в рукаве, ножа в складках туники или чего-то подобного.

— Отложи топор, — велел мне Тиртай, и я не стал проявлять неповиновения. — Я имел в виду лишь то, что дела зашли гораздо дальше, чем многие в тарновом лагере подозревают.

— Я не понимаю, — сказал я.

— До зимы осталось совсем немного, — продолжил Тиртай. — На Александре скоро начнётся ледостав. Тарновый лагерь вот-вот оставят.

— То есть, наша работа здесь окончена? — уточнил я.

— По большей части, — подтвердил он.

— И что тогда? — спросил я и, заметив, как он внимательно осматривает окрестности, поспешил успокоить: — Мы здесь одни.

Я уже определил это ранее.

— Здесь много чего затевается, — наконец, сказал он, — гораздо больше, чем я в состоянии полностью понять. Ты слышал о Царствующих Жрецах и о кюрах?

— Все слышали о Царствующих Жрецах, — пожал я плечами. — Кто ещё мог создать этот мир, эту вселенную?

— Возможно, — покачал головой мой собеседник, — Царствующие Жрецы — дети этого мира, этой вселенной.

— Они — боги, — сказал я.

— Могут ли они быть богами, — заявил он, — будучи детьми мира, настолько же, насколько такими же детьми являются слин или кайила?

— Я слабо разбираюсь в таких вещах, — развёл я руками. — Я же не Посвящённый.

— Посвященные, — скривился Тиртай, — мошенники и лицемеры, живущие за счёт суеверий низших каст.

— Осторожнее, — предупредил я, рефлекторно озираясь.

— Ты веришь в Царствующих Жрецов? — осведомился мой собеседник.

— Конечно, — кивнул я.

— Ты думаешь, что они интересуются нами? — спросил он.

— Какой интерес могли бы представлять мы, или урты, или слины, для таких далёких и могучих существ?

— Но Ты веришь в них? — настаивал Тиртай.

— Разумеется, — ответил я. — Не забывай об Огненной Смерти. Известно много надёжно подтверждённых случаев.

— Значит, они всё же иногда интересуются нами, — заключил он.

— Похоже на то, — согласился я.

— Чего они боятся? — поинтересовался Тиртай.

— У них нет страха, — покачал я головой.

— А как же тогда, — спросил он, — законы об оружии и технологиях?

— Откуда мне знать? — пожал я плечами.

— Приведение их в жизнь, — заметил мужчина, — не всегда кажется совершенным.

— Несомненно, они приводят их в жизнь, когда и как им это захочется, — предположил я.

— Или же, возможно, — предположил Тиртай, — они не всегда обнаруживают ошибки или нарушения.

— В таком случае они должны были бы быть, до некоторой степени, конечными и ограниченными, — заметил я.

— Вот именно, — согласился он.

— То, на что Ты намекаешь — ересь, — напомнил я.

— Или правда, — заявил он. — Предположи, что Царствующие Жрецы, мудрые и сильные, или жестокие и сильные, или высокомерные и сильные, или экзотичные и сильные, были бы по-своему смертны, уязвимы и озабочены тем, чтобы защитить свой вид и свой мир.

— От кого? — осведомился я.

— От других, — ответил Тиртай.

— От кого, от других? — уточнил я.

— Например, от кюров, — ответил мой собеседник.

— Вы уже произносили это слово прежде, — сказал я. — Мне оно не знакомо. Кто такие эти кюры?

— Я не знаю, — развёл он руками, опасливо озираясь. — Но я думаю, что они — противники Царствующих Жрецов.

— Тогда они глупы, — отмахнулся я. — Кому в здравом уме, придёт в голову бросать вызов богам?

— Например, богам, — сказал он. — Другим богам.

— А может другим детям мира? — улыбнулся я.

— Я не видел ни одного из них, — признался Тиртай. — Но я слышал, что они огромные и ужасные.

— Выходит, кто-то их всё-таки видел, — заключил я.

— Некоторые, я думаю, — сказал он. — Но они боятся о них даже говорить. Возможно, их предупредили не делать этого.

— Не думаю, что они существуют, — отмахнулся я.

— Как-то раз, в болоте неподалёку от Картиуса я наткнулся на человека, — почти шёпотом поведал Тиртай. — У него было прокушено плечо, сорвано мясо с рёбер и выпущены кишки. Последними его словами были: «Кюр, кюр». После этого он умер.

— Он просто бредил, — предположил я. — Подобным образом обычно нападает ларл, целясь зубами в шею или плечо и разрывая когтями живот жертвы.

— Ларлы — большая редкость в окрестностях Картиуса, — напомнил он.

— Но ведь никаких следов какого-либо необычного животного Вы тоже не видели, не так ли? — уточнил я.

— Не видел, — подтвердил мужчина. — А Ты когда-нибудь видел Царствующего Жреца?

— Нет, — вынужден был признать я.

— Как Ты думаешь, на что они похожи? — спросил он.

— Думаю, они высокие, статные и красивые люди, — выдал я общепринятую версию. — Невидимые как ветер, могучие как море, мудрые как звёзды, быстрые как вспышка молнии.

— Как люди, значит? — переспросил он.

— Конечно, — кивнул я. — Разве они создавали нас не по своему образу и подобию?

— Какими же несовершенными тогда они должны быть, — усмехнулся Тиртай.

— Говори шёпотом, — шикнул на него я.

— А как же ост, слин, хитх, пантера, речная акула, ларл? — поинтересовался он. — Их они тоже по своему подобию создавали?

— За такие слова тебя могут посадить на кол, — предупредил я.

— Только там, где Убары боятся белой касты, — отмахнулся мой собеседник.

— Царствующие Жрецы и кюры, — спросил я, — имеют какое-то отношение к тарновому лагерю?

— Я не знаю, — пожал он плечами. — Это всего лишь догадки.

— Здесь всё выглядит очень таинственным, — признал я.

— Представь себе доску каиссы, — предложил Тиртай. — Фигуры на ней не знают о том, что они находятся на доске. Они не знают, что они — фигуры, что есть игра, и конечно они не знают о том, кто ведёт эту игру.

— Согласен, — кивнул я.

— А теперь предположи, — продолжил он, — что игроки близки по своему уровню, и позиция на доске уравновешена. Игра застыла, но на ничью никто не соглашается.

— Я не понимаю, к чему Вы ведёте, — сказал я.

— Не могли бы игроки в такой ситуации, — поинтересовался Тиртай, — попытаться тем или иным способом разрешить партию?

— Возможно, — осторожно согласился я.

— Не может ли быть так, что даже копейщик, самая наименьшая из фигур, повлияет на результат?

— Но позиция равная, партия застыла, — напомнил я ему его же условия.

— А не могли бы игроки, — предположил Тиртай, — отставить фигуры?

— Это означало бы отставить игру, — заметил я, — прекратить её, отказаться от её красоты, её величественного достоинства, в пользу азарта случайного набора камней, вытащенной из урны остраки, выпавших костей.

— Возможно, — пожал он плечами, — есть другой способ продолжить игру, начав более тёмную, более пугающую каиссу.

— Что-то я не понимаю, — сказал я.

— Давай предположим, что что-то было поставлено на кон, — опять предложил мне Тиртай.

— Мир? — уточнил я.

— Или части мира, регионы, — сказал он.

— Я в этом ничего не понимаю, — проворчал я.

— Тогда предположи, что на кону было что-то простое, — предложил он тогда, — скажем рабыня. Если игра оказалась замершей в уравновешенной позиции, слишком долгой или утомительной, разве не могли бы игроки решить вопрос её принадлежности решить легко и просто, вытащив карту или бросив кости?

— И шлюха досталась бы победителю.

— Конечно, — кивнул Тиртай, — точно так же, как что угодно ещё, поставленное на кон в азартной игре.

— Здесь собрано много мужчин, — заметил я.

— Не только здесь, но и в корабельном лагере, — добавил он.

— Предполагается война? — спросил я.

— Всё выглядит именно так, — согласился мой собеседник.

— Но на континенте сейчас тихо, никаких войн не предвидится, — сказал я. — Ар свободен, островные убараты затаились, насколько я знаю, сейчас максимум что происходит, это обычные набеги, да перепалки среди небольших городов.

— Вероятно война идёт где-то в другом месте, — намекнул Тиртай.

— Вы ведь были в корабельном лагере, не так ли? — уточнил я.

— Да, — не стал отрицать он.

— Что там строится? — спросил я. — Форт?

— Нет, — покачал головой мужчина.

— Что же тогда? — полюбопытствовал я.

За то время, что я провёл здесь, по восточной дороге прошло огромное количество древесины и других материалов, которых я не опознал, поскольку много чего находилось в запечатанных ящиках. Повозки шли почти ежедневно в течение многих недель.

— Кое-что ещё, — сказал Тиртай.

— Что именно? — напрягся я.

— Возможно, корабль, — ответил он.

— Корабль? — удивился я.

— Огромный корабль, — добавил Тиртай.

— Не форт и не сто барж?

— Нет, — покачал он головой.

— От этого как-то зависит результат войны? — спросил я.

— Я думаю да, — кивнул он.

— И где же должна вестись эта война? — осведомился я.

— Не здесь, — констатировал мой собеседник.

— Но где? — поинтересовался я.

— За Косом и Тиросом, — ответил он, — и даже за Дальними островами, где-то на Конце Мира.

— На Конце Мира нет ничего, — сказал я, — только течения, шторма и огромный обрыв, с которого корабли падают в бездну, чтобы остаться в ней навсегда.

— Так говорят, — хмыкнул Тиртай, — но Ты ведь не веришь в это. Рискну предположить, что Ты имел доступ ко Второму Знанию.

— Но я знаю, что никто из тех, кто пересёк линию Дальних островов и отправился на поиски Конца Мира, назад не возвращался.

— Почему? — спросил он.

— Откуда мне знать? — развёл я руками. — Тасса надёжно хранит свои тайны.

— Некоторым любопытно узнать те тайны, которые хранит Тасса, — заявил Тиртай.

— И кто же окажется настолько глупым? — полюбопытствовал я.

— Есть кое-кто, — улыбнулся мой собеседник. — Ты слышал что-нибудь о Терсите их Порт-Кара?

— Мне доводилось слышать о нём, — кивнул я. — Но он исчез, несколько лет назад. Он был корабелом, настолько эксцентричным и ненадёжным, что его изгнали даже из Порт-Кара. Говорят, что он был хромым, полуслепым и безумным. Говорят, также, что он собирался объявить войну Тассе, бросить ей вызов.

— Это — его корабль, — сообщил мне Тиртай, — и строится он, и снабжается для того, чтобы совершить путешествие к Концу Мира.

— Туда, откуда родом пани? — уточнил я.

— Полагаю, что да, — кивнул он. — Скорее всего, они прибыли с Конца Мира.

— Но как они смогли добраться досюда? — спросил я.

— Говорят, — пожал он плечами, — на крыльях Царствующих Жрецов.

— Или кюров? — уточнил я.

— Всё возможно, — не стал с ходу отрицать Тиртай.

— Вот и пусть бы возвращались тем же способом, — проворчал я.

— Очевидно, — сказал Тиртай, — правила игры этого не предусматривают.

— Корабль, ведь может и не добраться до Конца Мира, — заметил я.

— Я думаю, — покачал головой мой собеседник, — это часть игры.

— И какова же моя роль в этой игре? — полюбопытствовал я.

— Полагаю, — сказал Тиртай, — что один из игроков, а возможно и ни один, решил не довольствоваться предписанной ему в этих вопросах ролью пассивного, не вовлечённого зрителя.

— Выходит, один из игроков, или даже не один, несмотря на всевозможные торжественные заявления, обещания и тому подобную ерунду, — предположил я, — решил не пускать дело на самотёк, оставляя его воле случая.

— Боюсь, что слишком многое поставлено на кон, — вздохнул Тиртай.

— И в это вовлечены Царствующие Жрецы и кюры? — уточнил я.

— Я так думаю, — ответил Тиртай.

— Но я никого не видел, — сказал я.

— Так же как и я, — развёл он руками.

— Боги воюют с богами, — заключил я.

— А мы, маленькие люди, — добавил Тиртай, — в свою очередь, строим наши собственные планы, продвигаем свои интересы и ведём свои войны. Лично я уверен, что пани и сами очень немного понимают в происходящем. По-видимому, они даже не смотрят дольше своих собственных конфликтов, и своих собственных врагов.

— А что насчёт Лорда Окимото? — поинтересовался я.

— Мне кажется, что он подозревает больше, чем показывает, — сказал Тиртай, — и, похоже, в его намерения входит переплести свои собственные стремления и перспективы с этими большими вопросами. Ведь войны вполне можно использовать для достижения собственных целей, даже войны богов.

— Ну а что насчёт вас? — полюбопытствовал я.

— Давай позволим каждому продвигать его собственные проекты так, как он может, — усмехнулся он.

— Так какова же моя роль во всём этом? — спросил я.

— Крапление карт, взвешивание смерти, контроль остраки, помещённой в урну, что-то вроде таких вещей, — намекнул мой собеседник.

— Я надеюсь, — хмыкнул я, — что придёт то время, когда Вы перестанете говорить загадками.

— В корабельном лагере, — пообещал он.

— Что стало холодать, — поёжился я.

— Самое время вернуться под крышу, — согласился Тиртай.

Глава 15

Я зажмурилась, спасая глаза от режущего их света свечи. Полагаю, что пламя свечи не было ярким, просто контраст с темнотой рабского барака был слишком резким и от того крайне болезненным. Я чуть-чуть приоткрыла глаза, но разглядеть того, кто находился по ту сторону свечи, не смогла. Зато я знала, что он наверняка принёс с собой хлыст. На входе в рабский барак, представлявший собой грубое, длинное, деревянное здание с низким потолком, посетителям выдают маленькую лампу или подсвечник с тонкой свечой, и хлыст. Предлагаемый ассортимент располагается на циновках, уложенных вдоль длинных стен, с оставленным посередине проходом.

Хлыст нужен на случай если клиент окажется нами недоволен. Так что нет ничего удивительного в том, что мы отчаянно стремимся понравиться им.

— Что, свет режет глаза смазливой кейджере? — спросил мужчина.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Ляг на живот, — велел он, и я перевернулась на живот.

Негромкий скрежет цепи сопровождал моё движение. Я почувствовала, как она натянулась на кольце моего ошейника. Цепь прикреплена к тяжёлому кольцу, прибитому к полу слева от меня, если смотреть, когда я лежу на спине. Циновка сплетена из толстой грубой верёвки и брошена на пол, грубо сколоченный из неровных плах. С нами здесь не церемонятся.

Но мне редко случалось почувствовать хлыст на своей шкуре. Мы же стараемся сделать всё что в наших силах, чтобы у нас получится ублажить посетителей.

Ладони моих рук лежали на циновке по обе стороны от головы, повёрнутой влево. Моя правая щека прижималась шершавым волокнам.

Я буквально кожей ощущала его оценивающий взгляд, скользящий по моему телу.

Длина цепи приблизительно четыре фута. В бараке нас держат голыми.

— Как тебя назвали? — поинтересовался посетитель.

— Лаура, — ответила я, — если это будет угодно Господину.

Конечно, они могут называть нас как им понравится. Меня здесь уже использовали под множеством имен. Боюсь, иногда мы являемся не более чем заменой кого-то другого.

— Варварское имечко, — прокомментировал он. — Ты — варварка?

— Да, Господин, — ответила я, напрягаясь. — Пожалуйста, не бейте меня за это, Господин.

Некоторые мужчины, кажется, полагают, что женщины-варварки, по крайней мере, некоторые из них, те, что доставлены из мира под названием Земля, раньше занимали слишком высокое для них место, и тем самым заслужили порку. Лично я не думала, что занимала чьё-то место. Думаю, что я знала, каково было моё место, начиная с того момента, как началось моё половое созревание.

Даже в бытность мою на моей родной планете, меня мучило любопытство относительно того, каково бы это могло быть, принадлежать и служить рабовладельцу. На Горе я изучила этот вопрос досконально. И всё же каждый господин отличается от другого, и наша беспомощность в руках одного, возможно, не идентична той беспомощности, которую чувствуешь в руках другого. Можно ощутить тысячи удовольствий и пережить тысячи экстазов, каждый из которых в некотором смысле подобен другому, и всё же каждый отличается от всех других. Но всех их объединяет одно, в каждом из них, есть рабыня, и есть господин. Порой, возможно, от досады на собственную низость, или же в попытке вернуть что-то из прежней независимости и гордости моей бывшей свободы, я пыталась сопротивляться тому вниманию, которому меня подвергали, но очень скоро я уступала, точно так же как могла бы уступить любая другая шлюха в ошейнике, одной их которых теперь была и я сама. Насколько беспомощны мы, находясь в их руках!

Первоначально, несколько недель назад, я отдалась, по крайней мере, отчасти, из страха перед последствиями, кои могли меня ждать в случае, если господин останется неудовлетворённым, или даже сочтёт себя удовлетворённым не полностью. За время моего обучения, каким бы недолгим оно ни было, мне доставалось множество ударов хлыстом, а однажды не посчастливилось познакомиться с плетью, и я знала, что пойду на многое, лишь бы избежать повторения подобного опыта. Кроме того, я узнала, что существуют безошибочные признаки, которыми тело рабыни даёт понять подлинность своего ответа, и такие знаки легко прочитает практически любой гореанский мужчина. Они легко обнаруживают фальшь, и не готовы её принимать. Соответственно, уже покидая стены работоргового дома, где мне дали почувствовать и хлыст и плеть, я была сдавшейся безоговорочно, вплоть до полной беспомощности, как впрочем и была должна, не сдерживаемым ничем ощущениям, эмоциям и радикальной чувствительности, превратившись в отдающий себя, никчёмный предмет, в рабыню своего владельца. Снова и снова пыталась я набраться решимости, и так или иначе заставить себя сопротивляться, даже несмотря на грозившую мне за это опасность, но стоило им до меня дотронуться, и я снова превращалась в рабыню. Также, я боялась, и одновременно жаждала, роста моих потребностей, теперь преумноженных, отполированных и усиленных. В моих голове и животе, я всё больше становилась другой, или, возможно, лучше будет сказать, что я в моих голове и животе все больше становилась той, кем я всегда была, то есть рабыней. И конечно я теперь узнала, что такое рабские огни, по крайней мере, их мерцание. Мужчины проследили за этим. Они просто не оставили мне никакого иного выбора. Это делалось со мной независимо от моей воли либо желания. Я чувствовала себя беспомощной. Но, в конечном итоге, рабыня и должна быть беспомощной. Как далеко я теперь была от прежней самой себя, от своего собственного прошлого высокомерия, с которым я, сама отчаянно желая неволи, взирала на мир, в полном соответствии с механистическими, стерильными предписаниями моего прежнего культурного окружения, требовавшего от меня, отрицать эти желания и выбросить их из своей головы! Такие варианты мне больше не были позволительны. Теперь я ничего не могла с собой поделать. Теперь я была рабыней!

— Ой! — вскрикнула я, внезапно почувствовав лёгкое прикосновение.

— Превосходно, — констатировал мужчина.

Мои ногти вонзились в циновку.

* * *

Несколько недель назад мой караван, выгруженный с корабля на берег моря, пробыв в пути четыре дня, всё время придерживаясь восточного направления, достиг обширного анклава, называемого тарновым лагерем. Здесь было много зданий, жилые помещения, кухни, столовые, ванные комнаты, спальни, помещения для физических упражнений, склады и так далее. Среди них особо выделялось внушительное строение. Это, как нам объяснили, был павильон Лорда Нисиды, который, насколько я поняла, возглавлял этот лагерь. Окружённый частоколом павильон, казалось, был центром бурной деятельности. Сюда постоянно приходили и уходили мужчины, впрочем, и рабыни тоже. Проходя мимо распахнутых двустворчатых ворот, я смогла разглядеть, что павильон фактически представлял открытую конструкцию, скорее даже просто обширный постамент, окружённый вооружёнными часовыми. Может он боялся нападения? Кстати, оттуда, изнутри частокола, донёсся рёв зверя. Я очень надеялась, что его там держали надёжно запертым. Это напомнило мне о том рёве, который я слышала на берегу, и дважды за время нашего похода через лес, правда, тогда он был в значительной мере приглушён расстоянием. У меня были веские основания предполагать, что источником рёва был один и тот же зверь, или очень подобного вида. Вскоре мне стало ясно, что этот большой анклав был своего рода рабочим лагерем, основным родом деятельности которого, очевидно, была заготовка древесины. На это указывали фургоны, заполненные брёвнами и запряжённые тарларионами. Также здесь имелось множество сараев, в которых этих животных держали, кормили, мыли и защищали. Как я уже упоминала, переход до сюда занял у нас около четырёх дней. Однако нас почти сразу, вслед за другими, включая тех мужчин, которые несли два больших, странных и очевидно тяжёлых ящика или контейнера, с особой осторожностью выгруженных с доставившей нас на север галеры, повели прочь из тарнового лагеря. Пройдя по короткой тропе, мы оказались на расчищенной от деревьев площадке, которая, как мы узнали, была своего рода учебной областью. Здесь я впервые получила ясное представление о том, что такое тарн. Прежде, во время движение через лес, я видела только их большие, пугающие тени стремительно проносящиеся над кронами деревьев, пугающую тьму мелькавшую наверху, хлопки крыльев, ветер от которых срывал листья с деревьев, осыпая ими нас. Также, я не забыла услышанный мною одинокий дикий, пронзительный, хриплый крик. Мне сказали, что им ничего не стоит убить человека, и что есть мужчины, которые могли с ними справиться. Один из этих монстров приземлился не более чем в десяти ярдах от нас. Нас накрыло облако поднятой его крыльями пыли. Мы, раздетые, связанные за шеи караванной верёвкой, повинуясь инстинкту, сбились в кучу. Думаю, что я закричала. Точно знаю, что другие девушки кричали от ужаса. Каким маленьким казался всадник по сравнению с птицей! Я думаю, что будет логично называть это существо птицей, хотя это не было какая-либо знакомой мне формой жизни. На какой, спрашивала я себя, планете могло появиться такое создание? В результате каких тёмных, ужасных, неумолимых, требовательных игр природы? Уверена только, что не на моей родной Земле, да и насчёт этого мира меня тоже терзали сомнения. Возможно, они дети некой большой планеты, возможно, намного большей, чем Земля или Гор, где эволюция могла бы пойти по пути закрепления таких размеров и силы. В этом смысле я не была уверена, было ли правильно считать такого монстра птицей или нет. Насколько я могла сказать, это была форма жизни чуждая как Земле, так и Гору. Тем не менее, он явно был птицей, ну, или очень похожим на птицу. У него имелись когти, клюв, длинные, мощные, наводящие ужас крылья. К тому же он был оперён. Я слышала о теории конвергентной эволюции, когда в сходных условиях развитие различных существ стремится к сходной форме, лучше всего приспособленной к среде обитания, например, в водной среде, примерами этого могли бы стать дельфин, рыба, ихтиозавр и другие животные. Также, можно рассмотреть глаза и то, как широко они распространены среди разнообразных форм жизни, насекомых, рыб, млекопитающих, птиц и так далее. Рассматривая преимущества определённых форм тел, определённых конечностей, разнообразных органов чувств, обонятельных, осязательных, слуховых и зрительных приборов, можно было бы ожидать, что они рано или поздно возникнут в любом мире, способном к поддержанию сложных форм жизни. Соответственно, я предположила, эволюция в самых разных мирах вполне могла бы найти место для птиц, или подобных птицам созданий, существ обладающих острым зрением, способных нападать, хватать и разрывать добычу, существ, не связанные с земной поверхностью, существ, которые могли бы подчинить себе саму атмосферу.

— Задержи свой караван! — крикнул мужчина, восседавший в нескольких ярдах над землёй в седле тарна.

По-моему в его рекомендации не было никакого смысла. Мы были не просто испуганы, нас парализовало ужасом настолько, что мы были просто не в силах двинуться с места. Всё, что мы могли, это толпиться и жаться друг к дружке.

— Груз не землю! — скомандовал нам надсмотрщик. — Построиться в линию, выпрямится!

Мы и сами знали, как мы должны были стоять, и стояли как рабыни, вертикально и гордо, как призовой товар.

— Где Ты набрал этих тарскоматок? — поинтересовался мужчина, свешиваясь с седла, чтобы получше нас рассмотреть.

— В Брундизиуме! — ответил наш надсмотрщик.

Честно говоря, мы чуть не задохнулись от возмущения. Ведь мы знали, что нас тщательно отобрали. Даже у рабыни есть своя гордость, хотя это, конечно, не больше, чем гордость рабыни. Нам стоит быть предельно осторожными, чтобы не выказать хотя бы малейшего признака своего неудовольствия или раздражения. Кому захочется получить оплеуху, или быть брошенной животом на землю и исхлёстанной хлыстом? Кроме того, нам не давали разрешения говорить. Что мы могли поделать с тем, что цены в Брундизиуме были низки как никогда. В конце концов, виной тому, насколько я поняла, были события, произошедшие в недалеком прошлом в далёком Аре, большом городе, насколько я поняла. Фактически, по крайней мере, три лота в нашем караване были бывшими свободными женщинами Ара, причём две из высших каст.

— Медный тарск за всю партий! — заявил мужчина, сидевший на тарне.

— За некоторых из них заплачено серебром! — возмутился даже надсмотрщик.

Лично за меня заплатили медью.

— Девки циновок, — засмеялся тарнсмэн.

— Мы должны двигаться дальше к корабельному лагерю, — сказал надсмотрщик.

— Задержи свой караван, — велел тарнсмэн и, указывая на площадку, пояснил: — Видишь мишени. Тренировка уже началась. Группа на подлёте. Меня послали очистить поле.

Мы дружно повернули головы вправо, и увидели вдали в небе пятнышки, несколько движущихся в яркой синеве тёмных пятнышек.

Надсмотрщик, затенив глаза ладонью, тоже смотрел в ту сторону.

Пятнышки были далеко, и, некоторое время даже казалось, что они были неподвижны, но затем, судя по тому что они с каждым мгновением становились всё больше и больше, быстро увеличиваясь в размерах, стало ясно, что они двигались, и двигались стремительно. Хотя на таком расстоянии их скорость оценить было сложно, но я была уверена, что летят они быстро. Я не забыла, с какой скоростью в лесу их тени промелькнули над нашими головами.

Посмотрев влево, я увидела ряды мишеней, порядка четырёх или пяти десятков. Шириной они были что-то около полутора футов, и приблизительно футов шесть высотой, и были покрашены где-то на уровне того, что могло бы быть талией, грудью, шеей и головой мужчины.

Когда я снова повернула голову влево, пятнышки уже больше не были пятнышками, превратившись в чётко распознаваемые шеренги летящих существ расположенных в четыре уровня, и, как я позже определила, за каждой птицей в шеренге следовала целая колонна её собратьев, с дистанцией порядка пятидесяти ярдов или около того. Мужчина, остановивший наш караван, что-то крикнул, его птица взмахнула крыльями и, оставив после себя облако пыли, поднялась в воздух и покинула поле.

Вскоре после этого мимо нас промелькнули четыре волны тарнсмэнов. Самая нижняя волна, возможно, не выше, чем в пяти ярдах от земли, самая верхняя примерно в двадцати или двадцати пяти. Я глазом моргнуть не успела, как они унеслись дальше, выпустив рой стрел. Однако этим всё не закончилось, и, отлетев чуть дальше и поднявшись выше, они резко развернулись и возвратились уже с противоположной стороны, снова осыпав ряды мишеней своими стрелами. Последовал новый поворот, и атака повторилась с прежнего направления. Сделав три прохода над полем тарнсмэны пропали их виду. О том, что только что произошло, напоминали только мишени плотно утыканные спереди и сзади стрелами. На поле тут же высыпали мужчины, принявшиеся собирать стрелы. Позже я узнала, что каждую стрелу можно было идентифицировать с тем или иным из лучников, так что учёт попаданий вёлся строгий, меткость стрельбы оценивалась, и отличившихся стрелков отмечали. Лучники использовали короткие луки, хотя в то время я не понимала важности этого. Из такого лука можно легко стрелять с седла, позволяя пускать стрелы в любом направлении. Арбалет на Горе известен, но его скорострельность даже близко не стояла со скорострельностью обычного лука, большого крестьянского или короткого седельного.

Произошедшее на моих глазах, заставило меня трепетать от благоговейного страха. Почти каждая выпущенная стрела ударила цель. Как страшно, думала я, оказаться мишенью таких стрелков!

Позже я узнала, что спустя несколько дней, на этот лагерь было совершено нападение, успешно отражённое, в том числе и такими тарнсмэнами.

Вскоре после того, как тарнсмэны, по-видимому, завершив тренировку, отбыли к некой точке рандеву, возвратился товарищ, который запретил нам пересекать открытую местность.

— Ну что, теперь мы можем продолжить движение? — поинтересовался наш сопровождающий.

— Не хочешь дать побегать какой-нибудь из твоих девок? — спросил тарнсмэн.

— Нет, — буркнул надсмотрщик.

Признаться, мне их обмен репликами был не понятен. Но пара других девушек, судя по их облегчённым вздохам после отрицательного ответа нашего сопровождающего, должно быть, поняли их прекрасно.

— Подняли груз, — бросил мужчина, и мы подхватили с земли свою ношу.

Думаю, что все мы были рады покинуть тренировочное поле.

Позже, вечером того дня, мужчины расположились на ночёвку, разбив небольшой бивак у обочины дороги ведущий на восток от тренировочного поля к месту, называемому корабельным лагерем. Нас как обычно уложили прямо на усыпанную листьями землю, связав нам руки за спиной и привязав караванную верёвка между двумя деревьями. Нам даже не стали запрещать говорить друг с дружкой, при условии, что мы будем делать это тихо и не мешать мужчинам.

— Мне страшно, — прошептала я, обращаясь к Релии, которую ранее знала как номер Восемнадцать.

Это именно она попыталась бежать к лестнице ведущей из подвала, но была остановлена не успев достичь первых ступеней одним из наших тюремщиков. Она неплохо смотрелась стоя на коленях перед мужчиной, целуя и вылизывая его ноги, в благодарность за то, что не была избита. До этого опыта она была невыносимо высокомерной гордячкой, по крайней мере, с некоторыми из нас, в том числе и со мной, поскольку я для неё была всего лишь варваркой. Разумеется, с мужчинами она себе этого не позволяла. Очевидно, она когда-то входила в касту Торговцев, возможно, даже высоких Торговцев, и даже причисляла себя к представительницам высших каст, несмотря на то, что немногие из гореан согласились бы счесть Торговцев высшей кастой. Конечно, их расценивали как богатую касту, однако в глазах многих, это не то же самое, что высшая каста. Конечно, они были сильной кастой, учитывая их богатство, и даже Убары могли бы добиваться их расположения. Чем нужно платить своим людям, оплачивать ведомые войны, как не золотом? В любом случае, та, которая когда-то была «лот номер восемнадцать», теперь значительно изменилась, и, конечно, теперь она лучше узнала значение той отметины, которая была впечатана в её левое бедро чуть ниже ягодицы. Она всё ещё задирала нос передо мной, и относилась ко мне со снисходительностью, но больше не замахивалась на меня и не говорила со мной так, как она делала это первоначально, хотя я не исключала того, что причиной этого было опасение, что для её сестёр по цепи это может послужить превосходным и желанным, учитывая её недалёкое прошлое, предлогом для того, чтобы преподать ей ещё один неприятный урок любезности. После того, как в подвале они полюбовались на стоящую на коленях Релию, не более чем испуганную рабыню у ног рабовладельца, они больше не испытывали к ней пиетета. В действительности, многие из них теперь взяли за правило толкать её, ставить подножки, бить или дёргать за волосы. На её теле новые синяки появлялись, прежде чем успевали сходить старые. Пока никого из нас не назначили Первой Девушкой, которая поддерживала бы дисциплину, мы были вынуждены сами, если можно так выразиться, следить за порядком в нашем небольшом коллективе. На мой взгляд «Релия», имя которое ей дали пред тем как назвали меня, было хорошей кличкой, по крайней мере, это было гореанское имя. Фактически, насколько я поняла, это имя носили даже некоторые свободные женщины. Конечно, если бы её купила какая-нибудь свободная женщина, это она бы немедленно переименовала девушку, назвав её как-то более подходяще для рабыни, например, Лана, Тула, Лита или как-то ещё. Она была довольно красивой девушкой, и я подозреваю, что этот факт оказал влияние на мужчину, давшего ей такое имя. Мужчины зачастую предпочитают подбирать своим рабыням красивые имена, чего не скажешь о свободных женщинах, обычно менее снисходительных в этом вопросе.

Релия была выше меня ростом, тогда как я была выше девушки, стоявшей в караване позади меня, названной Яниной, что тоже было красивым именем, и тоже гореанским. Номера наших лотов, написанные на левой груди, теперь стали почти неразличимы. Думаю, что не одна я попыталась первым делом стереть эти цифры, когда нам выдали немного масла и, по-прежнему связанным друг с дружкой, разрешили войти в мелкие бассейны, предназначенные для помывки. Как мы завидовали более свободным девушкам, которым могли разрешить принять деревянную ванну под открытым небом. В работорговом доме я узнала, что рабыня должна содержать себя в чистоте, быть свежей, отдохнувшей и ухоженной. Это свободная женщина может выглядеть настолько неопрятно и неряшливо, насколько ей захочется, но рабыне такого выбора никто предоставлять не собирается. В конце концов, она — собственность и должна нравиться своему хозяину. Рабовладельцы в большинстве своём предпочитают, чтобы у их рабынь были длинные волосы, такие, о которых говорят «рабски длинные», поскольку это не только красиво, но зачастую и полезно, в том числе и на мехах, для того, чтобы восхищать и дразнить своего хозяина. Также девушку иногда могут связать её собственными волосами, и, конечно, контролировать её посредством них. Некоторые мужчины, кстати, предпочитают, чтобы у рабыни была гладкая кожа, и могут удалить или сбрить волосы с её тела. Иногда хозяин проявляет внимание к этому вопросу лично. Это разнится от города к городу, и где-то это распространено больше, а где-то меньше.

— Релия, — позвала я, но она снова не ответила. — Ты спишь?

— Нет, — буркнула она.

— Ты что, сердишься? — спросила я.

— Нет, — ответила Релия.

— Янина уже спит, — прошептала я опасаясь повышать голос.

— И что? — осведомилась девушка.

Просто я не хотела, чтобы она подумала, что я стала бы приставать к ней с вопросами, если бы Янина ещё бодрствовала. Янина, к счастью, относилась ко всем рабыням одинаково ровно. Казалось, её, по крайней мере, теперь, совершенно не волновал тот факт, что я могла бы быть варваркой. В конце концов, мы все были на одной и той же верёвке.

— Тарнсмэн что-то говорил о том, чтобы «дать девушке побегать», — сказала я. — Не знаешь, что это может означать?

— Нас же не отправили бегать, — проворчала она. — Так что, это не имеет значения.

— Я боюсь, — повторила я.

— Мы все боимся, — прошептала Релия.

В этот момент Янина, лежавшая справа от меня, пошевелилась.

— Это могло означать разные вещи, — сказала девушка, как оказалось, не спавшая. — Как правило, это — игра в пленение. Их есть множество разновидностей. Ты — добыча, которую могут преследовать пешком, на кайиле, или в седле тарна. Для захвата могут использовать аркан, сети или когти тарна. На далеком юге для этого кочевники пользуются бола, чтобы опутать ноги бегущей девушки, повалить, а затем связать и доставить в определённое место.

— Это жестоко, — заметила я.

— Мужчинам это нравится, — вздохнула она. — Кроме того, в подобных играх они оттачивают свои навыки захвата.

— Это всё равно, как если бы мы могли бы быть животными, — возмутилась я.

— А мы по-твоему кто? — поинтересовалась Янина.

Я почувствовала себя глупо. Насколько наивным было моё замечание. До меня что, всё ещё не дошло, кем я теперь была?

— Это — спорт, — добавила Янина. — Иногда они ставят ставки на такие состязания. Хорошая бегунья может приносить неплохую прибыль своему владельцу.

— Несомненно, это только улучшит её цену, — сказала я не без горечи.

— Значительно, — подтвердила она.

— Ты что-то говорила, — припомнила я, — об оттачивании их навыков захвата.

— Идеальный приз, — сказала Янина, — это, конечно, свободная женщина вражеского города.

— Они — трофеи, — заключила я.

— Мы — женщины, — усмехнулась она, — в ошейнике или без оного. Мы — все трофеи, призы, товар, нечто, что имеет смысл добывать, чем стоит владеть, что можно купить, продать или обменять.

— Знаешь, как я испугалась, когда они начали стрелять из луков, — поделилась я, — все эти свирепые птицы, волна за волной, выстрелы, свист и удары стрел, их ужасная точность.

— Если бы они не были такими меткими стрелками, — заметила девушка, — они не сидели бы в своих сёдлах. Таким не место в кавалерии.

— Как же избежать таких стрел?

— Тебе-то чего бояться? — усмехнулась девушка. — В тебя же мужчины стрелять не будут, не больше, чем на любое другое домашнее животное, скажем в кайилу или верра. Для нас — верёвки и цепи. Нас, как и других животных, следует пасти, держать в клетках и использовать в своё удовольствие. Вот это для нас. Мы — рабыни.

Я немного покрутила руками, но шнуры надёжно держали их за спиной. Я снова остро ощутила пеньковую петлю на своей шее, удерживавшую меня вместе с другими.

— А что насчёт свободных женщин? — встревожено поинтересовалась я.

— Они свободны, — пожала плечами Янина, — и посему находятся в значительной опасности. Почему, как Ты думаешь, они с такой готовностью и так отчаянно подчиняются?

— Понимаю, — кивнула я.

— Как быстро, — презрительно сказала рабыня, — они срывают свои вуали, как торопятся избавиться от своих одежд, чтобы поскорее встать на колени, и, глубоко склонив голову, покорно протянуть скрещенные запястьями, предлагая их связать!

Я промолчала.

— И как быстро, — процедила она, — их запястья стягивает верёвка!

— Ты говоришь это так, — прошептала я, — словно у тебя был такой опыт.

— Варварка! — прошипела Янина.

— Пожалуйста, прости меня, — попросила я, сообразив, что сказала лишнее.

— Но насколько я была взволнована, — вдруг призналась девушка, — когда меня связали и повели.

— То есть, тебя нашли приемлемой, — заключила я.

— Да, — согласилась она. — Мне повезло. Я осталась в живых.

— Ты очень красивая, — польстила я ей.

— В Брундизиуме, за меня дали серебряный тарск, — похвасталась девушка.

— Превосходная цена, — констатировала я.

— При том состоянии рынка, можно сказать, что это было весьма неплохо, — заметила Янина. — А Ты сама за сколько ушла со сцены?

— Последнее, что я слышала, — ответила я, — было сорок восемь медных тарсков.

— И всё? — удивилась она.

— Да, — буркнула я.

— Ну не расстраивайся, — попыталась приободрить меня Янина. — Тут ведь многое зависит от состояния рынка. В одно время за тебя могут дать больше, в другое время меньше.

— Да я понимаю, — вздохнула я.

— Не бери в голову, — посоветовала мне она. — Я видела, какими глазами смотрят на тебя мужчины.

— Правда? — не поверила я.

— Ты очень привлекательна, — заверила меня Янина. — В другое время в Брундизиуме тебя могли бы купить для таверны.

— Понятно, — кивнула я, заключив, что это могло бы быть своего рода комплиментом.

— Некоторые мужчины, — предположила моя собеседница, — могли бы с жаром торговаться за то, чтобы иметь тебя у своих ног.

— Я очень хочу надеяться, что у меня получилось бы им понравиться, — вздохнула я.

— Ты должна зарубить себе на носу, и никогда не забывать, что это прежде всего в твоих интересах.

— Я это понимаю, — заверила её я.

— Ну что, Ты всё ещё боишься? — осведомилась Янина.

— Да, — не стала скрывать я.

— Не бойся лучников, — успокоила меня она. — Твоя туника, если тебе её разрешат, послужит гарантом твоей безопасности. Даже свободные женщины в захваченном городе, часто переодеваются в туники, чтобы их приняли за рабынь. Когда обман раскрывается, их зачастую ждёт встреча с плетью, причём самая, что ни на есть неприятная, но затем их быстро заковывают в цепи, надевают ошейник и клеймят.

— Я надеюсь, что нам дадут туники, — вздохнула я.

— Как только доберёмся до корабельного лагеря, — пообещала девушка. — Я слышала это от одного из охранников.

— Здорово, — обрадовалась я.

— Ты так хочешь тунику? — полюбопытствовала она.

— Конечно, — кивнула я.

— Ты что такая скромная? — усмехнулась Янина.

— Конечно, — не стала отрицать я.

— Но скромность ведь нам не разрешена, — напомнила мне рабыня.

— Но не публично же, — предположила я.

— Возможно, немного, — согласилась Янина, — если хозяин не против.

— Да, — кивнула я, — если хозяин это разрешает.

— Но Ты ведь варварка, — вспомнила она.

— Какая разница, — удивилась я.

— Что ты можешь знать о скромности? — поинтересовалась девушка. — Ты же никогда не была свободной женщиной.

— Я была! — возмутилась я.

— Настолько же свободной, насколько свободными могут быть женщины вашего мира! — усмехнулась она.

— Возможно, — не стала спорить с ней я.

— Вы там понятия не имеете о том, что значит быть свободной, — заявила Янина, — потому что вы никогда не были настоящими гореанскими свободными женщинами. Вы даже представить себе не можете той свободы, которую имеем мы, вам не дано знать нашей гордости, благородства, блеска, власти, одеяний, вуалей, достоинства! Нам подчиняются мужчины. Они отступают перед нами. Они освобождают для нас дорогу. Они не сядут в нашем присутствии без разрешения. У нас есть Домашние Камни! А вот у тебя был Домашний Камень?

— Нет, — вынуждена была признать я.

— Вот и я так подумала, — хмыкнула она.

— Но даже на Горе не у всех есть Домашний Камень, — заметила я.

— Ну да, не у всех, например, у животных, неудачников, бродяг, изгоев, негодяев, преступников, у мужчин, отрёкшихся от своего камня и тому подобных, — сказала Янина, а затем, понизив голос до еле слышного шёпота, добавила: — и ещё, возможно, у Царствующих Жрецов.

Судя по тому благоговению, с которым она это проговорила, я почувствовала, что для меня будет разумно воздержаться от разговора о Царствующих Жрецах.

— О какой скромности Ты можешь говорить, — продолжила гореанка. — Насколько я понимаю, в вашем мире есть места, где женщины обнажают лица, даже на улицах.

— А я слышала о некоторых гореанских свободных женщинах ходящих с открытым лицом на причалах, — припомнила я.

— Они из низших каст, — объяснила девушка. — И в рабочие дни, а не по праздникам.

Вероятно, гореанская свободная женщина боится обнажить лицо больше, чем даже обнажить тело. Хотя поначалу меня несколько удивлял такой подход, но после некоторых раздумий, мне это стало казаться разумным. Тела, пусть и прекрасные, относительно подобны и относительно анонимны, тогда как лицо — уникально, отличительно, особенно и индивидуально. Кроме того оно, со всеми своими тысячами оттенков и выражений является зеркалом внутреннего мира человека. Конечно, лицо раскрывает тысячу прихотей, капризов и тайн женщины, выставляя её напоказ тысячекратно больше, чем это делает её тело, каким бы изумительным и захватывающим оно не могло бы быть. И гореанские мужчины смакуют, наслаждаются, доминируют и владеют целой женщиной. Видя лицо женщины, мужчины читают в нём рабыню. Они хотят, требуют и держат в своём ошейнике всю женщину целиком, со всем, что внутри и снаружи, с её лицом и телом, со всеми её мыслями и чувствами, потребностями и эмоциями. Соответственно, первое, что будет сделано с захваченной свободной женщиной, если её не собираются удерживать ради выкупа или доставки кому-либо для его удовольствия, это раздето её лицо. После этого, будучи столь опозоренными, многие женщины по своей собственной воле становятся на колени и принимают ошейник. Впрочем, кажется, многие из них ждали этого момента всю свою жизнь. Не потому ли так часто счастливое и сияющее лицо рабыни, познавшей ласку и доминирование мужчины, столь оскорбляет свободную женщину.

* * *

— Пожалуйста, не трогайте меня, — взмолилась я.

— Почему? — удивился мужчина. — Ты так хорошо подмахиваешь.

— Я ничего не могу поделать с собой, — простонала я, уже царапая грубые волокна циновки.

— Тебе и не разрешено ничего с этим делать, — напомнил он мне.

— Остановитесь, Господин! — попросила я.

— Ну ладно, очень хорошо, — хмыкнул он.

— Нет, нет, нет! — тут же взмолилась я. — Не останавливайтесь! Пожалуйста, продолжайте! Пожалуйста, не останавливайтесь!

— То есть Ты просишь, чтобы я продолжил? — спросил посетитель.

— Да, Господин! — прошептала я.

— Как рабыня? — уточнил он.

— Да, Господин, — простонала я, разрываясь в конфликте между стыдом и потребностями.

— Ну что ж, давай посмотрим, что мы можем здесь сделать, — задумчиво произнёс мужчина.

— Будьте милосердны, — всхлипнула я.

— Ты ведь недавно в рабстве, не так ли? — осведомился он.

— Да, Господин, — прошептала я, напрягаясь всем телом.

— Очевидно, что Ты чувствуешь удовольствие, — заметил посетитель, — хочешь Ты того или нет.

— Простите меня, — попросила я.

Как мужчина может уважать женщину, которая не больше, чем беспомощная, сотрясаемая спазмами, извивающаяся и умоляющая игрушка в его руках? Куда делись изощрённость, рафинированность, самообладание, достоинство, гордость, индивидуальность и уважение? А как женщина могла бы уважать себя, если она показывает себя не больше, чем беспомощным, не контролирующим себя животным для удовольствия, попросту рабыней? Для чего она в таком случае годится, кроме любви, служения и подчинения?

— Твоё тело прекрасно смазалось, — прокомментировал мужчина. — Оно приветствовало и сжимало меня. Кроме того, оно вознаградило меня множеством, хотя и начальных, спазматических реакций.

— Начальных? — удивлённо переспросила я.

— Да, — подтвердил он.

— Неужели есть большие? — спросила я.

— Конечно, — заверил меня он.

— Я не понимаю, — прошептала я.

— Уверен, Ты знаешь о том, с какой готовностью и как превосходно ты смазываешься, — заявил он.

— Пожалуйста, оставьте меня в покое, — попросила я, сгорая от стыда.

— Думаю, со временем, — сказал мужчина, — Ты заслужишь звание горячей маленькой самочки урта.

— Нет, нет! — всхлипнула я.

— Возможно, не немедленно, — предположил он. — Но позже, обязательно.

— Будьте милосердны, — взмолилась я. — Пожалуйста, быть милосердны!

— Нетрудно понять, — усмехнулся посетитель, — даже сейчас, почему они посадили тебя на цепь в рабском бараке.

— Когда Вы закончите со мной? — глотая слёзы, спросила я.

— Ты боишься, не так ли? — осведомился он.

— Да! — призналась я.

— Тогда давайте попробуем вот эту ласку, — сказал мужчина.

— Ай-и! — вскрикнула я.

— Замолкни, — велел мне посетитель. — Лежи неподвижно. Расслабься. Пусть это будет небольшое затишье перед бурей, моя маленькая вуло.

* * *

Насколько могучим был этот корабль!

Насколько крошечными казались люди на его фоне. Нас приставили носить разнообразную поклажу. Мы сновали туда-сюда по берегу, прислуживая рабочим, поднося им материалы, еду и воду, в тени этой изогнутой, возвышавшейся над нами конструкции.

— Взгляните, — сказала Релия, указывая на реку.

— Что? — не поняла я.

— Лёд, — пояснила она. — Лёд на реке.

— Скорее всего, его вымыло из какого-нибудь притока, — предположила Янина, глядя на поверхность воду из-под ладони. — Дальше на север ледостав может начаться даже в это время года.

— Но здесь ещё достаточно тепло, — заметила я.

Мы всё ещё ходили в туниках. Я предположила, что это, должен был быть большой кусок льда, когда он вырвался на свободу, если смог, не растаяв, доплыть по Александре досюда, так далеко на юг.

— Скоро погода изменится, — сказала Янина.

— Наши хозяева торопятся, — констатировала Релия. — Если Александра замёрзнет, корабль окажется в ловушке. Не исключено, что его может раздавить льдом.

— Но пока ещё тепло, — повторила я.

— Вот именно, что, пока, — покачала головой Янина.

Очевидно, вскоре ожидалось похолодание. Однажды нам выдали покрытые густой шерстью шкуры скачущего хурта, и мы, с помощью шила и волокон, приготовили для себя зимнюю одежду. Покрой этой одежды, как можно было ожидать, был строго определён. Портной обмерил нас и сам, поскольку прикасаться к ножницам нам не разрешили, нарезал выкройки. Сшивали лоскуты шкур мы тоже под его наблюдением. Шила были выделены по счёту, а по окончании работ возвращены и посчитаны. Портной же принимал нашу работу. Мне пришлось дважды резать нити и сшивать их заново. В любом случае мы, хотя и будучи рабынями, были бы хорошо упакованы. По окончании работы у каждой из нас были брюки и приталенная куртка, доходившая до бёдер и имевшая капюшон. В дополнение к этому у нас также были шаль и одеяло. Для ног предусматривались обмотки из плотной тёплой ткани, накручивавшиеся поверх брюк наподобие сапога.

— Полюбуйтесь на меня, — рассмеялась я, натянув на себя только что скроенную одежду, предварительно убедившись, что портного нет поблизости, а когда Янина обернулась, добавила: — Я — свободная женщина!

Она, также сначала оглянулась, и, не увидев портного, засмеялась. Вообще-то в корабельном лагере не было ни одной свободной женщины, если не считать нескольких женщин пани.

Рабыню, даже в шутку, объявившую себя свободной женщиной, могло ждать суровое наказание. Разумеется, Янина знала об этом лучше меня.

Но сегодня день выдался тёплым, и мы были одеты в свои привычные туники. Наши шеи окружали лёгкие металлические ошейники, снять которые мы не могли, поскольку они были заперты на замок. Это были «причальные ошейники», указывавшие на род нашей деятельности и место где нас должны были приковать на ночь.

Прищурившись, я посмотрела на другой берег Александры, ширина которой в этом месте составляла что-то около сотни ярдов. Кусок льда, несомый течением, неспешно проплывал мимо, медленно поворачиваясь в потоке. Мне не было доподлинно известно, что находилось на другом берегу реки, всё что я знала, это только то, что там было два или три строения, и некая площадь огороженная частоколом. Иногда Александру пересекли баркасы, как с этой стороны на ту, так и обратно. Поговаривали, что за реку поставляли провизию, и что за частоколам держали то ли каких-то узников, то ли особых рабынь. Я не знала, чему из этих слухов можно было бы верить. Единственное, что казалось ясным, так это то, что их, если они там есть, рано или поздно посадят на корабль. По одной из версий там прятали рабынь такой поразительной красоты, что держать их вместе с более обычным товаром было бы неуместно. Другие утверждали, что девушек отделили, потому что они были настолько прекрасны, что их присутствие могло вызвать бунт в лагере, мол, мужчины из-за них поубивали бы друг друга. Лично мне слабо верилось в обоснованность подобных предположений. Я вообще сомневалась, что нашлось бы очень много женщин, более красивых чем, скажем, Релия и некоторые другие, окружавшие меня.

Я перевела взгляд на могучий корабль.

Должно быть, ушло немало времени на то, чтобы построить столь огромное плавучее сооружение. Когда я прибыла сюда, он уже был на плаву, стоял пришвартованный у причала. Некоторые из других девушек, рассказывали, что были свидетельницами того, как из-под корпуса выбили подпорки и спустили судно на воду. Большую часть стапеля, внутри которого строился корабль, к этому времени уже была демонтирована. Но о грандиозности этого сооружения можно было судить, по нескольким, остававшимся тут и там балкам, ещё недавно служившим для поддержки гигантского корпуса и по остаткам деревянного наклонного пандуса, ведущего от стапеля к реке, по которому корабль соскользнул в реку.

Рабочие на берегу занимались своими делами. Мимо меня прошёл мужчина с мотком верёвки на плече.

Я снова принялась рассматривать стоящий у причала корабль. Было очевидно, что там всё ещё оставалось много недоделанного, в основном это касалось внутренней отделки, настила палуб, крепления мачт и огромного руля.

— Нам нужно закончить с доставкой воды, — напомнила Янина.

— Да, — кивнула я, поправляя на своём плече ремень наполненного бурдюка.

Корабельный лагерь занимал довольно большую территорию. Именно в него упиралась одним из своих концов дорога, которую обычно называли восточной, хотя, как мне кажется, она скорее вела в юго-восточном направлении. Не думаю, что площадь его была столь же велика как у тарнового лагеря, и конечно, людей здесь было гораздо меньше. Фактически, в тарновом лагере размещалась небольшая армия. Также, там по соседству располагалось тренировочное поле, где мне и другим девушкам довелось стать свидетельницами учений, во время которых волны тарновых всадников слёту поразили множество мишеней. Корабельный лагерь, как и следовало из названия, хотя здесь тоже были размещены отряды наёмников, был не столько местом обучения и жилой зоной, сколько верфью. Здесь имелось несколько мастерских и сараев. Здесь трудились плотники и столяры, здесь плели канаты и шили паруса, здесь в воздухе висел стук киянок и топоров, звон кузничных молотов. Также здесь было множество моряков. Лагерь главным образом располагался на северном берегу Александры. Более крупная, северная часть лагеря узкой полосой протянулась между лесом и рекой. Длиной она была порядка половины пасанга, и вероятно не больше двухсот ярдов шириной. На южном же берегу Александры было лишь несколько строений, да таинственный, окружённый частоколом участок леса.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как наш караван прибыл сюда.

Переход от холодного, продуваемого ветром, каменистого пляжа Тассы до тарнового лагеря занял у нас около четырёх дней, и примерно столько же потребовалось, чтобы добраться до корабельного лагеря. Я бы предположила, что будь мужчины налегке, они смогли бы проделать этот путь гораздо быстрее, но женщинам и фургонам времени требовалось больше.

Я знала очень немного, практически ничего, о том, что здесь происходило. Полагаю, что это — подходяще и ожидаемо для такой как я, ведь я — кейджера. Любопытство, как говорят, нам не подобает. Впрочем, хотя это моё личное впечатление, многие, даже мужчины, не понимали того предприятия, которое здесь затевалось. Его цели и судьба оставались для большинства тайной за семью печатями. Несомненно, были и те кот знал. Например, тучный Лорд Окимото, комендант лагеря, которого я видела четыре раза. Возможно, что-то знал странный, хромой, скрюченный коротышка, которого все называли Терситом, постоянно сновавший вокруг и всюду совавший свой нос. Его я видела очень часто. Он, насколько я поняла, являлся главным на верфи и непосредственным руководителем строительства. Признаться, мне показалось, что он был немного не в себе. Говорил Терсит властно, нетерпеливо, часто пронзительным голосом и с явным раздражением. Мужчины всячески стремились ему угодить и исполняли его распоряжения без вопросов и сомнений. Я рискнула предположить, что он был корабелом. Впрочем, это только моё личное мнение. Корабль был очень большим, слишком большим, чтобы быть речным кораблём. Уверена, на Александре нашлось бы не так много мест, где он мог бы хотя бы развернуться. Также, насколько я смогла оценить, у него была слишком большая осадка, что могло стать проблемой при его переходе по реке к морю, учитывая нестабильные глубины, излучины, пороги и скалы, которые могли встретиться по пути. Кроме того, я предположила бы, что речной фарватер местами мог быть довольно узким и извилистым. Несомненно, нашим хозяевам было хорошо известно о таких нюансах, и русло реки до моря было тщательно исследовано и промерено. Казалось очевидным, что этот корабль предназначался для дальнего плавания. Его построили, чтобы бросить вызов Тассе. Возможно, его собирались использовать для торговли с Косом и Тиросом, или с портами на других островах. Правда, я боялась, что для него их гавани могли оказаться слишком мелкими. Не было ли более практично для этой цели построить множество галер? Тогда для чего мог потребоваться столь огромный корабль? Мне сказали, что он намного больше, во много раз больше, чем самый большой из обычных круглых кораблей, то есть тех судов, которые специально предназначены для грузовых перевозок. Точно так же, очевидно, он очень сильно отличался и от длинных кораблей, низких, похожих на рассекающий водную поверхность клинок, военных галер. До того как попасть в корабельный лагерь я видела только два гореанских судна. Одно их них, это то, на котором нас везли на север, а второе, это то, которое мы видели с палубы первого, когда нам разрешали выйти из трюма. Я подозревала, что в гавани Брундизиума, большой и оживлённой, было множество других кораблей, но мне, как и остальным девушкам нашего каравана на время погрузки завязали глаза.

Мой взгляд снова заскользил по большому кораблю. Слишком большому, чтобы его можно было бы двигать вёслами. Предположительно, у него будет шесть мачт, правда ни одну из них пока ещё не установили. И даже огромный руль пока ещё лежал на берегу. Каково могло быть назначение такого корабля? Для какого рода деятельности, для какого путешествия его могли построить? Он не мог быть военным кораблём в обычном понимании этого слова. Однако, что интересно, внутри его корпуса размещались шесть галер, по три с каждого борта, которые можно было спустить на воду как по одной, таки все разом, и эти галеры, судя то их таранам и большим, похожим на полумесяцы лезвиям на носах, предполагали агрессию и угрозу. Одно казалась ясным, когда судно будет окончательно готово, а до этого момента, судя по всему, осталось не так много времени, к нам должны будут присоединиться солдаты и рабочие бригады с запада. Фактически, воздушная кавалерия, проходившая обучение неподалёку от тарнового лагеря, должна была прибыть сюда даже прежде, чем начнётся погрузка. Для чего нужны были тарны? Для какой цели они могли понадобиться? Также, притом, что корабль был огромен и мог взять на борт сотни мужчин за раз, для управления им требовалась довольно большая команда. Не лучше ли транспортировать войска, думала я, на судах меньшего размера, построив целый флот таковых? Какому командующему придёт в голову рисковать своей армией, а возможно и результатом всей компании, собрав все войска в одном единственном, крайне ненадёжном месте, перевозя из на одном транспортном средстве, на одном корабле? Однако когда имеешь дело с Тассой, предположила я, с широкой, своенравной Тассой, способной одним взмахом своей руки разбить любой флот с той же лёгкостью, что и одинокое судёнышко, имело смысл противопоставить ей один единственный, но могучий корабль, построенный так, чтобы выдержать её гнев, там где сотни его более мелких собратьев беспомощно канули бы в пучину. Кроме того, такой гигант позволял разместить в своих трюмах огромный запас продовольствия, которого могло бы хватить на годы плаванья. Не был бы этот корабль, своего рода деревянным островом, самодостаточным миром, могущим презрев землю, неопредёленно долго бороздить тёмную, бурную, ужасную, гордую и прекрасную стихию Тассы?

— На колени, — раздался строгий голос за моей спиной, и я немедленно опустилась на колени, почувствовав под ними грубые доски причала.

Головы я не поднимала, лишь плотнее прижала к себе кожу бурдюка.

— Подними голову, — потребовал он, и я тут же выполнила его приказ.

Когда поднимаешь голову, есть опасность того, что встретишься взглядом с мужчиной.

— Тал, Лаура, — сказал он.

— Тал, Господин, — ответила я на приветствие.

Для нас любой свободный мужчина — Господин, а любая свободная женщина — Госпожа. Мужчины, работавшие здесь, знали нескольких из нас, тех, кто обычно обслуживал причалы, по именам. Нас, спешащих по порученным нам делам, часто окликали, подзывали, подшучивали, подразнивали, комментировали и так далее. С нами здесь обращались с грубоватой фамильярностью. Я часто ускоряла шаг, получив шлепок пониже спины. Обычным делом было остановить нас, оторвать от исполнения обязанностей, облапить, приласкать и поцеловать. В конце концов, мы были рабынями. Некоторым девушкам, бывшим свободным женщинам Ара было тяжелее. На их долю выпадало гораздо больше подобных шуточек, шлепков и скабрёзных комментариев. Мужчины, особенно, ветераны тех войск, что прежде участвовали в оккупации Ара, на память не жаловались, и были не прочь внушить этим женщинам, что те больше не были гордыми, свободными, благородными и неприкосновенными, что теперь они превратились в простое имущество, в животных, в рабынь.

— Что у тебя в бурдюке? — спросил мужчина.

— Он пуст, — ответила я, несколько удивлённо, поскольку это было очевидно и без вопросов.

— Ну так наполни его, — велел он.

— Да, Господин.

— Я видел, как тебя продавали, — заявил он.

Меня, как и многих других девушек, покупали агенты пани. Конечно, в тарновом и корабельном лагерях были и частные рабыни, но я, как и большинство местных девушек была одной из общественных рабынь.

— Я надеюсь, что я нравлюсь Господину, — предположила я.

— Я даже предлагал за тебя цену, — признался он, — двадцать тарсков. За сколько Ты ушла с торгов?

— За сорок восемь, — ответила я.

— На тот момент это было справедливой ценой, — кивнул мужчина.

— Господин искал девушек, для перепродажи, — предложила я.

— Верно, — подтвердил он. — Теперь за тебя дали бы больше.

— Господин? — не поверила я своим ушам.

— Ты стала более аккуратной, — пояснил мужчина, — более гладкой, лучше говоришь и двигаешься. Ты стала более красивой и более рабской.

— Я больше времени провела в ошейнике, Господин, — объяснила я.

— Несомненно, Ты теперь более беспомощна, — добавил он, — более отзывчива.

Чувствуя, что краснею от стыда, я поспешила опустить голову.

— От опытного взгляда такие вещи не скроешь, — усмехнулся мужчина.

Я склонилась перед ним и нежно поцеловала сначала его правую ногу, а затем левую. Мне понравилось делать это для такого мужчины, столь сильного и властного.

— Теперь Ты могла бы уйти с торгов приблизившись к серебряному тарску, — заключил он.

Тогда я снова выпрямилась на коленях и, не осмеливалась встречаться с ним взглядом, сказала:

— Рабыня благодарна за то, что Господин доволен ею.

Насколько привлекательными оказались очень многие из гореанских мужчин! Я знала, что они часто глазели на меня, особенно в последние недели, и чем дальше, тем больше. Впрочем, я сама часто бросала свои застенчивые взгляды, надеясь, что остаюсь незамеченной. Не думаю, что в этом я хоть в чём-то отличалась от других рабынь. В конце концов, есть мужчины, и есть женщины, и естественно, что каждый пол должен чувствовать желание к другому, мужчина желание господина, а женщины желание рабыни. Как изумительно было бы, думала я, принадлежать одному из них, быть рабыней только одного мужчины, быть его единственной, быть его настолько, чтобы он мог делать со мной всё, чего бы ему ни захотелось. Как часто по ночам, запертая в длинной, низкой конуре, скованная одной цепью с другими такими же, я думала об одном, особом мужчине, том, который мне так запомнился по нашим прежним встречам. Как давно это было, но я так и не смогла его забыть. Воспоминания о нём по-прежнему были свежи во мне. А я даже не знала его имени. Впервые я увидела его в торговом центре на далёкой планете. Потом на складе, лёжа связанной у его ног. Последний раз я видела его через решётку выставочной клетки незадолго перед моей продажей. Я не сомневалась, что он, так или иначе, был причастен к тому, что я оказалась на Горе, к тому, что теперь я ношу ошейник. В клетке он меня не узнал. Похоже, он даже не помнил меня. Для него я была ничем, всего лишь одним животным среди множества других, которых можно ловить, пасти, покупать или продавать.

— И чем же Ты собираешься наполнить свой бурдюк? — поинтересовался он.

— Водой, конечно, Господин, — ответила я.

Он осмотрелся, словно настороженно, а потом сказал:

— Добавь туда паги.

— Но ведь ещё рано, — удивилась я.

— Тем не менее, — настаивал мужчина.

— На причале не должно быть никакой паги, — напомнила я.

— Всего чуть-чуть, — сказал он.

— Но я не могу, на причал запрещено приносить пагу, — попыталась объяснить я.

Наконец, я набралась смелости и подняла взгляд на него, но тут же, поспешно, опустила глаза вниз. Я испугалась, что моё упрямство его не обрадовало. Я не была паговой девушкой, и причал не был таверной. Меня могли выпороть уже за то, что просто приблизилась к чану с пагой.

— Нас нельзя использовать на причале, — испуганно прошептала я.

— Тебе нечего бояться, сладкая таста, — успокоил меня он.

— Простите меня, Господин, — пробормотала я.

— Ты попробуешь? — уточнил мужчина.

Я ужасно боялась отказать ему, и ещё больше боялась того, что он от меня требовал.

— Ну что, договорились? — спросил он.

— Я попробую, — наконец, дрожащим голосом пообещала я.

— Кажется, что тебя следует выпороть, — заявил мужчина.

— Господин? — опешила я.

— Разве Ты не знаешь, что приносить пагу на причал запрещено? — осведомился он.

— Знаю, Господин, — ответила я, запутавшись окончательно.

— Тогда, почему Ты собиралась её сюда принести? — спросил он.

— Я не понимаю, — пролепетала я.

— Ты хочешь освежить знакомство с плетью? — поинтересовался он.

— Нет, Господин! — задрожала я.

Он шлёпнул себя ладонями по коленям и громко захохотал. Только теперь я заметила двух других мужчин, стоявших неподалёку. Судя по выражениям их лиц, их эта ситуация забавляла.

Я почувствовал, что краснею.

— Займись своим делом! — сквозь смех проговорил мужчина.

Я вскочила на ноги, и со слезами на глазах и сбежала по пандусу с причала на берег. За моей спиной слышался весёлый смех мужчин.

Позже, в гневе, в расстройстве и огорчении я рассказала об этом случае, расписав его во всей его оскорбительности Релии и Янине.

— Не бери в голову, — посоветовала Релия. — Ты становишься всё более привлекательной. Мужчины обращают на тебя внимание. Сама видела, как они поворачивают головы и провожают тебя взглядом.

— Это была просто шутка, — успокоила меня Янина. — Мы — бедные кейджеры. Мужчины развлекаются за наш счёт, пугают нас, дразнят.

— Они не собирались тебя обидеть, — заверила меня Релия. — Использовать тебя они не могут, а это — способ побыть рядом с тобой. Это своего рода флирт с их стороны.

Интересно, задумалась я, стал бы он, тот, которого никак не могла забыть, тот, который столь очевидно побрезговал мной и выкинул из головы, он, такой сильный и властный, вести себя подобным образом. Я бы предположила, что да. Несомненно, он этот красивый, мужественный монстр, тоже посмеялся бы надо мной. Бесспорно, он точно так же не постеснялся бы посмеяться надо мной, бедной, стоящей на коленях, испуганной, полураздетой кейджерой. Возможно, он даже сам придумал бы какую-нибудь столь же жестокую шутку, или даже что-нибудь ещё более забавное. Настолько же мы были беспомощны перед ними! Мы были рабынями. Релия предположила, что они флиртовали со мной. Было ли её предположение верно? Если бы я им принадлежала, то они, скорее всего, не стали бы утруждать себя такими играми. Они просто использовали бы меня в своё удовольствие. Действительно ли, спрашивала я себя, я становлюсь более привлекательной? Если это так и было, то, конечно, я не возражала. Ведь известно, что, чем более привлекательна и красива рабыня, чем сильнее он нравится мужчинам, тем выше вероятность того, что её жизнь и судьба будет легче. Конечно, она надеется и стремится понравиться своему владельцу. Она надеется быть хорошей рабыней. Кроме того, она не хочет встречаться с его плетью.

Пару дней спустя меня, спешащую с бурдюком по причалу, остановил и приказал встать на колени высокомерного вида мужчина в синих одеждах и доской для записей в руках. Теперь я знала, что он был из касты Писцов. Его сопровождали двое вооружённых мужчин.

— Номер твоего лота на торгах в Брундизиуме, — сказал он, заглядывая в бумаги, лежавшие на доске, — был сто девятнадцать.

— Да, Господин, — подтвердила я.

— Теперь Ты — Лаура, — констатировал писец.

— Да, — кивнула я, — если это понравится Господину.

— Варварка, — добавил он.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Встань, — велел он, — и скрести запястья за спиной.

Когда рабыня получает приказ, у неё даже мысли не возникает о неподчинении. Через мгновение мои запястья были связаны сзади. Это подчеркивает фигуру и выглядит привлекательнее, чем когда узел спереди. Кроме того, это является стимулирующим моментом, поскольку пленница чувствует себя более беспомощной и более уязвимо выставленной напоказ. Свободный конец верёвки был поднят, дважды обмотан вокруг моей шеи и завязан узлом на горле. Осталось ещё, приблизительно футов пять или шесть свободной верёвки, вполне достаточно, чтобы послужить в качестве поводка.

Я не понимала того, что происходило, и, конечно, был напугана.

— Могу ли я говорить? — спросила я.

— Нет, — отказали мне.

— Проведи её до конца причала, а потом назад, — сказал писец одному из своих сопровождающих.

По пути нам повстречались несколько рабочих и кое-кто из рабынь. Некоторые мужчины не без восхищения хлопнули себя правой ладонью по левому плечу. Лица других расплылись в улыбках.

— Неплохо, — заметил один.

— Превосходно, — похвалил другой.

Некоторые из рабынь, казалось, были удивлены, но затем отвернулись, вернувшись к своим обязанностям.

Наконец, меня привели к восточному концу длинного причала, туда, где я первоначально получила приказ встать на колени. Писец и второй его сопровождающий ожидали нас там.

— Господин, — обратилась я к писца, — могу ли я говорить?

— Нет, отрезал он, а потом, повернувшись к тому из своих сопровождающих, который держал в руке мой импровизированный поводок, сказал: — Отведи её в рабский барак.

— Нет! — взмолилась я. — Не надо! Пожалуйста, нет!

— Этой фигуристой шлюхе, — усмехнулся его товарищ, — там самое место.

И меня повели на поводке прочь с пирса.

Насколько глубоко в этот момент прочувствовала я тяжесть ошейника, окружавшего мою шею!

* * *

— Тише, — мягко сказал он, — тише.

— Господин! — простонала я.

У него были такие сильные руки, и я сознавала себя рабыней, только рабыней и ничем больше. Насколько далёк теперь был мой прежний мир, и я сама, какой я себя ещё помнила!

Я должна проснуться, мелькнула у меня дикая мысль. Я не могу быть этим! Я не могу быть здесь, в этой темноте, на этой цепи! Насколько сильны были его руки! Насколько беспомощна была я в его объятиях!

«Нет, нет, — думала я, а потом сразу, — да, да, пожалуйста, да».

Время от времени девушек отсюда уводили и заменяли на других. Даже за то время, что я была здесь, появилось несколько новых девушек, а другие исчезли.

— О-ох! — вырвалось у меня.

— Хорошо, — прокомментировал мужчина.

Я хотела сопротивляться, но я не хотела сопротивляться.

«Я не могу быть этим», — думала, но я знала, что это было именно то, чем я была. Моё бедро несло отметину, ясную, чёткую, однозначную. Её трудно было бы перепутать с чем-то ещё. Мою шею оттягивал тяжёлый металлический ошейник, к которому была прикреплена цепь, примкнутая к крепкому кольцу, прибитому к полу рядом с моей циновкой. Под этим ошейником был ещё один, лёгкий, металлический, плотно обхватывавший мою шею. Он оставался там, видимый, запертый, как и в то время, когда я могла вставать, ходить по лагерю, спешить к подозвавшему меня мужчине, приносить что-нибудь или уносить, убирать, стирать, гладить, выкапывать корни, собирать ягоды, исполнять любые обязанности, какие бы мне ни поручили. А ещё раньше у меня была туника, столь волнующая мужчин, в которой я чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение и уязвимой! Она совершенно не скрывала меня от их восхищённых взглядов!

Мои ногти процарапали по циновке, из глаз брызнули слёзы.

А как возбуждали меня такие вещи, моё клеймо, мой ошейник, моя туника! Какими правильными они казались на мне! Какой женственной чувствовала я себя с клеймом на бедре, ошейником на горле, и в практически ничего не скрывающей рабской тунике на теле! Какой замечательной и прекрасной частью природы я была! Насколько отличалась я от мужчин!

Возможно ли это, чувствовать себя ещё больше женщиной?

И насколько взволнованна я была, будучи такой. Никогда в бытность мою на моей родной планете я не чувствовала себя настолько женственной, настолько женщиной! Здесь, наконец, я была той, кем я была, окончательно, законно и радостно, женщиной, принадлежащей и беспомощной рабыней!

«Нет, — думала я, — нет! Я должна бежать. Я должна бежать!»

— О-х, о-охх! — выдохнула я.

— Тише, — сказал он, — не напрягайся, маленькая вуло.

— Ай-и-и! — вскрикнула я.

— Кажется, маленькая вуло собирается взлететь, не так ли? — спросил он.

— Вы уже достаточно сделали со мной, — простонала я. — Позвольте мне отдохнуть!

— Мне любопытно посмотреть, что Ты собой представляешь, — усмехнулся мужчина.

Он приподнял меня, перевернул и повалил на спину, для своего удобства, как неодушевлённый предмет, как животное, которым я была.

— Я покажу вам, кто я! — сердито закричала я, выгибаясь всем телом.

Но меня грубо вернули на место и прижали к полу. А потом последовали три удара хлыстом. Я задёргалась, перекатилась на бок и сжалась в комок, пытаясь сделаться как можно меньше.

— Простите меня, Господин! — взмолилась я.

Мужчина отложил хлыст в сторону, но он оставался у него под рукой.

— А теперь давайте посмотрим, что можно сделать с тобой, — промурлыкал он.

Он был терпелив, его руки сильны, а прикосновения уверенны. Гореанин, он знал толк в обращении с рабынями. Возможно, через его руки прошли сотни беспомощных рабынь, таких, какой теперь была я. Что мы могли поделать с собой, если нам не было разрешено что-либо с собою делать?

Я тихонько заскулила, а затем, внезапно, у меня перехватило дыхание.

— Да, — прокомментировал он, — со временем Ты станешь горячей маленькой самочкой урта.

Я снова не смогла сдержаться, издав протяжный стон.

— Однажды, — сказал мужчина, — Ты завяжешь узел неволи в своих волосах и поползёшь к мужчине с мольбой о его прикосновении.

«Конечно, нет, конечно, нет», — повторяла я про себя.

— Ты же не прекрасная, благородная, гордая, свободная гореанская женщина, — напомнил мне он. — Ты — всего лишь варварка.

Уж не думал ли он, что гореанские женщины хоть в чём-то отличались от нас, задавалась я вопросом. Неужели он не знал, что все мы были женщинами? Может, для него было секретом, что почти все рабыни в этом рабском бараке, а возможно, даже и все кроме меня, ещё недавно были именно такими, «прекрасными, благородными, гордыми, свободными гореанскими женщинами»? И все они отлично извивались, выгибались, просили, вскрикивали и умоляли. Возможно, он имел в виду тех свободных женщин, на которых ещё не надели ошейник. Тогда, конечно, тут я не могла не согласиться, различие было громадным. Я пока ни разу не сталкивалась с гореанскими свободными женщинами, но мои наставницы и многие из окружающих меня рабынь очень хорошо проинформировали меня, относительно их предполагаемого характера. Благодаря этим довольно предвзятым осведомительницам, у меня сложилось весьма нелицеприятное, хотя я надеялась, несколько тусклое и радикально искажённое, представление о гореанских свободных женщинах, как о существах надменных, несдержанных, нетерпеливых, высокомерных, твёрдых, требовательных, непреклонных, тщеславных, хвастливых, претенциозных, враждебных, подозрительных, жестоких, суровых, вечно недовольных и неудовлетворённых, эгоцентричных и эгоистичных. Возможно, эта оценка, могла касаться не всех женщин подряд, а лишь опредёленных свободных женщин высоких городов, и, возможно, представительниц более высоких каст. Мне было трудно судить. Но я думала, что, вполне вероятно, гореанские свободные женщины, учитывая культуру могли намного полнее ощущать своё положение и статус, свою свободу и привилегии, чем женщины моего родного мира. Следовательно, их понижение до рабства, условие, которое, как предполагают, универсально презираемое, должно было бы казаться им катастрофическим унижением, невыразимо травмирующим и разрушительным. С другой стороны, многие сами, как говорится, «ищут ошейник». Что же касается «свободных пленниц», сотен или даже тысяч женщин захваченных во время войн, набегов работорговцев, нападений на караваны, рейдов пиратов, падений городов и так далее, то они, однажды почувствовав на своей шее ошейник, превратившись в чью-то бесправную собственность, находят в этом удовольствие, о котором прежде даже не подозревали. В любом случае, гореанки или варварки, все мы были женщинами, и, оказавшись в ошейнике и в неволе, казалось, переставали хоть в чём-то отличаться друг от дружки.

— Да, — заключил он, — Ты поползёшь к мужчинам.

Внезапно, я испугалась, что могла бы это сделать. Неужели рабские огни уже разгорались во мне? Конечно, нет! Что, если они всё же начнут бушевать? Они превратят меня в свою жертву и пленницу! Насколько беспомощной я буду тогда! Мне вспомнились рабыни, умоляющие охранников об их прикосновении, упрашивавшие поскорее вывести их на прилавок невольничьего рынка.

«При первой возможности, — думала я, — пока ещё не стало слишком поздно, пока я ещё сохраняю кусочек своего бывшего „Я“, я должна попытаться убежать!» Но разве кто-то здесь хотел бы убежать? Что могла предложить свобода, что могло бы сравниться с удовольствиями неволи, радостью от того, что ты находишься в собственности господина? Я слышала о рабынях, жалких носящих ошейник животных, простом имуществе, которые предпринимали долгие путешествия, преодолевали ужасные трудности, шли на беспрецедентный риск, выдержали пугающие опасности ради того, чтобы вернуться назад к ногам своего господина.

Внезапно, непроизвольно, неожиданно для самой себя я снова застонала. Я почувствовала, что мои бедра поднимаются сами собой, в просительном жесте.

— Спокойно, — сказал мужчина. — Жди.

— О-о-охх, — вырвалось у меня. — Пожалуйста, сейчас!

— Уже скоро, — пообещал он, мягким, успокаивающим голосом.

Я начала хныкать, жалобно, умоляюще.

— Ну и что же мы теперь будем с тобой делать? — поинтересовался он.

Я собиралась ответить, выкрикнуть, попросить, но его ладонь накрыла мой рот. Я могла только умоляюще смотреть на него, освещённого светом тонкой свечи. Должно быть, мои глаза были в тот момент дикими.

— Остерегайся, — предупредил посетитель, перед тем как убрать руку. — Думай прежде, чем что-то сказать. Теперь Ты можешь говорить. Каково твоё желание?

— Я хочу, чтобы господин сделал со мной всё, что нравится, — прошептала я.

— И только это? — уточнил он.

— Да, Господин! — всхлипнула я. — Да, Господин!

Моё тело, покрытое бисеринками пота, дрожало в ожидании. Оно словно жило своей собственной жизнью. Мой живот умолял. В напряжении вибрировал каждый мускул.

Он не должен оставить меня в таком состоянии! «Пожалуйста, Господин, — думала я. — Не оставляйте меня так!»

Я не знала его, за исключением того, что в данный момент он был моим господином. Я ни разу не видела его прежде, ни на рынке, ни в подвале, ни на корабле, не в лагере, ни на причале.

На его месте мог быть любой мужчина, и я могла быть для него любой рабыней.

Конечно, это не был тот, чьи объятия я так хотела ощутить, в чьей власти я жаждала оказаться. Это не был тот, чей голос я, казалось, слышала сотни раз, но всякий раз обнаруживала, что опять ошиблась. Это был не он, чей образ так часто рисовало моё воображение, не он, перед кем я в своих мечтах спешила встать на колени. Это был не он, в чьей власти я желала лежать беспомощной, чей голос так часто фигурировал в моих надеждах и сердце, чей образ намертво врезался в мою память после наших встреч в торговом центре, на складе на моей прежней планете и выставочной клетке на Горе! Именно в его цепях я жаждала отдаваться, именно его верёвки я так хотела почувствовать, именно на алтарь его похоти я мечтала быть брошенной, беспомощно предложенная его власти.

«Нет, нет, — думала я. — Я должна ненавидеть их всех, всех, даже его, которого я так безуспешно пыталюь выбросить из своих мыслей. Как я должна ненавидеть его. Ведь это он, помимо моей воли, принёс меня в этот мир, где меня заклеймили, надели ошейник и продали! Ведь это по его вине я подверглась стольким унижениям, оказалась на этой цепи, в этом грубом, примитивном месте, на далёкой планете!»

«За что мне выпал такой жребий? — спрашивала я себя. — Как могло случиться, что я, такая умная, образованная, рафинированная, чувствительная и гордая оказалась здесь?»

— Ты готова, — констатировал он.

— Да, Господин, — прошептала я.

«Будьте милосердны, Господин, — мысленно умоляла его я. — Не оставляйте меня в таком состоянии!»

— Интересно, думаешь ли Ты до сих пор о себе как о свободной женщине, — проговорил посетитель.

— Господин? — не поняла я.

— Интересно, думаешь ли Ты до сих пор о себе как о свободной женщине, — повторил он.

— Нет, Господин, — поспешила заверить его я.

— Вот мы сейчас это и проверим, — усмехнулся мужчина.

— Господин?

— Сейчас я открою дверцу твоей клетке, маленькая вуло, — сообщил мне он, — и Ты сможешь взлететь.

— Господин? — пролепетала я. — Ай-и-и!

— Улетай, — приказал он.

— Ай-и-и-и! — закричала я, а потом снова, и снова.

Меня трясло, мой тело выворачивало так, что он, казалось, напрягая все свои силы, едва мог удерживать меня.

Затем он встал, а я осталась обессилено лежать у его ног. Конечно, я была лишённым выбора сосудом его удовольствия, с которым он теперь сделал всё что захотел. Но он, конечно, должен был знать, даже если это ему совершенно неинтересно, что рабыня тоже чувствует, дрожит, вскрикивает и испытывает тысячу восторгов, бывших следствием её условия и ошейника. Безусловно, он подошёл ко мне с добротой и терпением, даже если только из любопытства. Нас могут использовать тысячей способов, причём, зачастую походя, придавая этому значения не больше, чем случайному шлепку. Наши чувства — ничто. С нами может быть сделано всё, что захотят господа. Мы — рабыни.

— Пожалуйста, Господин, останьтесь со мной, ещё хотя бы ненадолго! — попросила я, умоляюще глядя на него.

Я хотела объятий, поцелуев, хотела чувствовать защиту его рук, тепло его тела, лежащего рядом, хотела просто поговорить с ним.

Но мне осталось только с грустью наблюдать, как свет тонкой свечи удаляется по проходу.

Я не могла поверить в то, что было со мной сделано, в то, что я чувствовала, в то, как я изменилась, в мою неконтролируемую реакцию.

— Господин! — крикнула я ему вслед.

Но он ушёл. А я осталась здесь, лежать на циновке, как и положено использованной рабыне.

Больше я не отваживалась думать о себе, как о свободной женщине, если я вообще когда-либо это делала. Я знала, как я отдалась. Это была капитуляция рабыни. Во мне больше не оставалось в этом ни малейших сомнений, если они вообще когда-либо были. Теперь я осознала себя рабыней. Я была ей, только ей, и ничем другим.

В произошедшем не было ничего от свободной женщины. Это была капитуляция ничего не стоящей, никчёмной рабыни, содрогающейся в спазмах и беспомощной в руках господина.

Меня душила злость. Какой одинокой и несчастной я себя чувствовала.

От меня отмахнулись, как можно отмахнуться только от рабыни.

«Я должна бежать», — решила я.

Мне никогда снова не стать свободной женщиной. И я это знала. Но я и не намеревалась бежать, как могла это сделать свободная женщина. Я собиралась убежать, как могла бы сбежать рабыня, рабыня, которой, как я знала, я была. Я всегда была рабыней, но, по крайней мере, я могла бы быть беглой рабыней!

Девушки в рабском бараке подолгу не задерживались. Одних уводили, на их место приводили других. Я предположила, что контингент следовало время от времени освежать. Значит, рано или поздно, я тоже должна буду снова оказаться снаружи в лагере, где меня, разумеется, приставят к исполнению уже ставших привычными задач. А что, если меня отправят накопать корней или набрать хвороста? В этом случае будет нетрудно проскользнуть между вешками и раствориться в лесу. Главное, сделать это рано утром, когда одни ларлы уже будут заперты, а другие ещё не выпущены. Обычно большинство из них дежурят ночью.

Я смогу убежать!

Как я ненавидела мужчин! И в то же время, я знала, что принадлежала им. Но больше всего я ненавидела одного из них, того, кто вырвал меня из моего родного мира, и бросил здесь, того, кто несёт львиную долю ответственности за ошейник, окружавший мою шею. Он забыл меня, наглое, грубое животное, он даже не узнал меня, когда я стояла перед ним за решёткой демонстрационной клетки в Брундизиуме. Но я-то не его забыла.

Я решила бежать при первой же возможности.

Глава 16

Я прибыл в корабельный лагерь вместе с фургонами, среди полутора тысяч, если не больше, мужчин. Нас сопровождали небольшие отряды пани.

Переход занял больше четырёх дней. Можно было бы и быстрее, но начался дождь и дорогу развезло. Трудное нам выдалось путешествие. Рабыни вообще брели, местами утопая в грязи по колено, привязанные к задкам фургонов.

Позади нас догорал тарновый лагерь. Бараки, сараи и мастерские, хижины и склады, арсеналы и купальни, кухни и столовые, рабские бараки и павильоны, всё было предано огню. В лесу осталась только большая проплешина с почерневшими развалинами, над которыми кружился серый пепел. Но налетят ветры, пройдут дожди, наступит зима с её льдом и снегом, а за ней природу пробудит зелёная весна. И через два или три года настойчивый, терпеливый лес восстановит и спрячет то, что оставили здесь после себя люди.

Признаюсь, я был рад оставить тарновый лагерь, точно так же как и все остальные. Кое-кто, борясь с распутицей, даже затянул песню. Порой колёса фургонов тонули грязи по самые оси, а тарларионы меньшего размера по животы. В таких местах ямы приходилось заваливать брёвнами и досками.

Но рюкзаки не казались тяжестью. Люди шли. Их подгонял вперёд ветер перемен. Немногие из нас были дровосеками. Большинство здесь были наёмниками, некоторые моряками, многие не’ер-до-веллами, другие безземельными мужчинами и беглецами. Больше всего, по моим прикидкам, здесь было ветеранов оккупационных сил, тех, что ещё не так давно размещались в Аре. Их инструментами были меч и копьё, а не топор, тесло, рубанок и пила. Очевидно, наконец-то, пришёл конец, казавшейся бесконечной рутине валки деревьев и перевозки, рубки сучьев и сдирания коры, изнурительного труда в лесу, цели которого нам так никто и не удосужился объяснить. Утром четвёртого дня мы вышли на взлобок, с которого открывался вид на Александру, серебристой лентой протянувшуюся впереди и внизу. Многие мужчины не удержались от удивлённых криков. Я, вместе с сотнями других, поспешил вперёд, предполагая увидеть большой торговый форт, возведённый на берегу, чтобы контролировать торговлю на Александре. Однако, выйдя на край леса, я, как и многие другие, замер как вкопанный, ошеломлённый увиденным. Внизу, в том строении, что казалась маленьким на таком удалении, я опознал остатки длинного, широкого, теперь пустого стапеля, а стоящая у причала конструкция, была ничем иным, как корпусом огромного корабля. Да что там корабля, это был не меньше чем деревянный остров, плавучий город, втиснутый в корпус корабля.

— Это — корабль Терсита! — воскликнул какой-то мужчина.

— Его не может существовать, — заявил другой.

Конечно, мы все отмахивались от слухов и историй гуляющих по тавернам.

— А что же тогда, по-твоему, это? — спросил его первый мужчина, указывая в сторону причала. — Видишь!

— Продолжать движение! — потребовал офицер пани. — Вперёд!

Фургоны тронулись с места и покатились вниз по склону. Заскрипели колодки тормозов, прижатых к ободам колёс. Возницы одерживали повозки, чтобы те не покатились под уклон слишком быстро. Некоторым это удавалось с трудом, и фургоны наваливались на тарларионов. Напуганные животных визжали.

— Осторожнее! — крикнул офицер.

Колонна мужчин также начала спуск по склону, скользкому после не прекращавшегося пару дней дождя.

— Пага! — крикнул кто-то из мужчин.

— Война! — поддержал его другой.

— Рабыни! — воскликнул третий.

Я на какое-то время задержался на гребне.

Корабельный лагерь оказался намного меньше тарнового, но и здесь имелось не меньше сотни различных построек, главным образом располагавшихся на север от стапеля. Немного позже я узнал о существовании небольшого, окружённого частоколом анклава на другом берегу реки. Никто толком не знал о том, что там могло находиться, но все предполагали, что у пани имелись веские отделить это от основного лагеря. Позади и слева от меня стояла Асперич. Она уже научилась тому, как именно рабыня должна следовать за хозяином. Мне было приятно преподавать ей различные аспекты её ошейника. Теперь она более чем хорошо знала, что он был на ней и был заперт.

— Возможно, — сказала она, — теперь Господин может продать меня.

Я обернулся и окинул пристальным взглядом свою рабыню, паговую девку, стройную, красивую брюнетку, которую назвал Асперич в честь её родного острова. Она была куплена мною в одной из таверн Брундизиума. Она дважды была недостаточно почтительна, а я не из тех, кто готов поощрять такие вещи. В первый раз, возможно, по-дурацки, воздержался от наказания, но позже она снова посмела стать причиной моего недовольства, а это уже ошибка, которую я не видел причины прощать во второй раз. Я договорился, чтобы её хорошенько проинформировали о том, что рабыня должна стремиться быть неизменно приятной для мужчин. Было очевидно, что она недолго носила свой ошейник. Полагаю, именно в этом крылась причина того, что она была менее чем безукоризненна, во-первых, а во-вторых, наивно думала, что сможет избежать наказания. Безусловно, многие рабыни стремятся избежать либо предотвратить наказание, даже те, кто должны были бы лучше знать что такое неволя. Плеть, кажется, штука, мягко говоря, неприятная. Так что, пусть помнят об этом, и хорошенько думают над своим поведением. Интересно видеть их умоляющими, столь беспомощными в вашей власти. Какой она была самонадеянной, как уверена бала в эффекте своей красоты. Что верно, то верно, красота её была значительной. Возможно, мне не следовало беречь плеть в первый раз. Вероятно, Это было ошибкой, поощрившей её полагать, что она сможет избежать наказания и во второй. В любом случае я, не больше чем любой другой рабовладелец, не уступил её слёзным уговорам, её жалкой лести и умной хитрости, её улыбкам и фальшивым обещаниям. Когда она сделала все эти попытки, должным образом отмеченные и принятые к сведению, я проследил, к её страданию, чтобы ей вкратце освежили знакомство с плетью, которого она заслужила. После этого, заслуженного урока, она не только оказалась не в состоянии быть благодарной мне за то, что счёл нужным проявить беспокойство к её улучшению, но и, что невероятно, была обижена на меня, и даже утверждала, что ненавидит меня, как будто это хоть для кого-то могло представлять интерес. Однако я почувствовал раздражение, и, к её ужасу и тревоге, купил её. Девка, совершенно неожиданно, нашла себя собственностью того самого человека, которого она попыталась унизить или смутить. Теперь ей пришлось носить его ошейник. Почему я купил её? Во-первых, она была красива, и даже очень. Во-вторых, кому-то ведь нужно было преподать ей её ошейник, урок, который она ещё не извлекла. И, в-третьих, мужчина нуждается в рабыне. А она вполне подходила на эту роль.

— Что-то я не понимаю, — сказал я, — почему это я должен продать тебя?

— Но я же не глупа, Господин, — надула она губы.

— Я вроде бы никогда так о тебе не думал, — заметил я.

— Она должна быть здесь, — развела руками девушка.

— Кто? — осведомился я.

— Ну она, та, которую Вы ищете, — ответила Асперич.

— Не понял, — нахмурился я.

— Ну она, та, ради которой Вы приехали в это странное, страшное, дикое место.

— Я прибыл сюда ради денег, — заявил я, — поскольку мне предложили превосходную плату. Я приехал за приключениями. А ещё мне было любопытно.

— Вы приехали сюда из-за рабыни, — вздохнула она.

— У меня уже есть рабыня, — напомнил я ей.

— Я ведь была с вами на причале в Брундизиуме, — грустно сказала девушка. — Я видела, как Вы высматривали, ждали и снова высматривали. Вы сели на корабль только тогда, когда был загружен один караван.

— Любому мужчине нравится смотреть на красивых рабынь, — буркнул я.

— Мы же говорим наедине, — сказала она. — Вы очень тщательно исследовали тарновый лагерь. Вы осматривали сараи, питомники, кухни, рабские бараки, стойла, фургонные дворы. Вы каждый раз выходили встречать прибывающие караваны. Вы часто бродили вдоль периметра. Дважды Вы интересовались номером лота.

— Кажется, мне досталась очень наблюдательная кейджера, — вынужден был признать я.

— Мы часто оказываемся поблизости, — улыбнулась Асперич. — На нас ведь не обращают особого внимания. Может быть, мы держимся скромно и неприметно, но мы часто рядом. Мы многое слышим. Мы говорим друг с дружкой.

— Любопытство, — проворчал я, — не подобает кейджере.

— Кажется, что той, которую Вы ищете, в тарновом лагере не было, — продолжила моя рабыня. — Следовательно, если она не заблудилась в лесу, где её сожрали ларлы, или её не скормили слинам, или не отправили на юг, или что-то ещё, то она должна быть где-то здесь.

— У меня нет никакого интереса к рабыням, — заявил я, — за исключением естественного для любого мужчины, я имею в виду их полезность, как животных для удовольствий и работы.

— Мужчины убивают за них, — напомнила мне девушка

— Все вы — шлюхи достойные только ошейника, — бросил я. — Нет никакой разницы, какую из вас выбрать. Это просто выбор между одним куском мяса и другим.

— За нас платят по-разному, — сказала она.

— Точно так же как за верров, тарсков и кайил, — усмехнулся я.

— Некоторые рабыни, — улыбнулась Асперич, — опутали своими сетями сердца Убаров.

— Даже Убар, — хмыкнул я, — может быть глупцом.

— Некоторые мужчины отдавали целый город за одну рабыню, — заявила она.

— Тот, кто безумен, — пожал я плечами, — может купить булыжник за золото, обменять корабль на палку, а дворец на камешек.

— Значит, Господин приехал на север не для того, чтобы найти рабыню? — спросила Асперич.

— Нет, — отмахнулся я. — И выбрось эту глупость из своей смазливой головы.

Мне не было понятно, как Асперич, которую я считал чрезвычайно умной рабыней, могла нести такую неудобоваримую чушь. Нет, конечно, я не отрицаю, что помнил ту рабыню, но я помнил тысячу рабынь. Та рабыня могла она быть где-то поблизости или не быть вовсе, не имела для меня никакого значения. Моё любопытство в этом вопросе в лучшем случае, было чисто праздным, если оно вообще имело место. Асперич была не права. Этого просто не могло быть, чтобы я приехал на север ради рабыни. Никто не испытывает чувств к рабыне. Они — простые удобства, животные, гладкие и соблазнительные, и относиться к ним следует так, как это было бы подходяще для таких животных.

— И тем не менее, — не отступала моя рабыня.

— Ты что, хочешь, чтобы я тебя избил? — не на шутку рассердившись, поинтересовался я.

— Нет, Господин, — тут же ответила она и опустила голову.

— Почему я должен продать тебя? — спросил я. — За такую, как Ты сейчас, я не смогу выручить даже медный тарск.

— Простите меня, Господин, — вздохнула Асперич.

Её ноги были покрыта грязью по самые бедра, а короткая туника покрыта пятнами и разводами. Намокшие под дождём волосы, висели потрёпанными, неопрятными прядями.

Я стоял слева около задней оси одного из фургонов, остановленных в ожидании их очереди, спускаться вниз по склону в долину. Его задний борт был открыт, а на дне было свалено множество рюкзаков, включая и мой собственный. Кое-кто из мужчин предпочли тащить свои пожитки на себе, вместе с оружием малого размера. Большинству из нас на время перехода через лес иметь оружие запретили. С другой стороны, у некоторых, главным образом у офицеров, разрешение было. Например, на моём поясе висели ножны с кинжалом, а через плечо была перекинута перевязь гладия. Колонну на марше охраняли главным образом воины пани. Я вытащил свой рюкзак из-под кучи других. На заднем борту фургона имелось несколько колец с привязанными к ним, смотанными верёвками. Именно ими рабынь на время марша привязывали позади фургона, обычно от трёх до пяти на повозку. Большинство других было собрано в караваны, либо связанные одной верёвкой за шеи, либо скованные цепью за запястья. Вскоре после того, как колонна достигла этой точки, во избежание опасности скольжения или неудержимого скатывания фургона под гору, девушек от них отвязали, и повели вниз отдельно. Конуры и цепи уже заждались их, так же как и множество бараков и другого жилья, приготовленного для мужчин. Насколько я знал, несколько дней назад сюда были отправлены группы строителей, которые должны были уделить внимание этим вопросом. Самому мне назначили отдельную хижину. Я предположил, что благодарить за это мне следовало Тиртая. Я не знал, буду ли делить жилище с кем-нибудь или нет, но был уверен, что, если буду, то это вряд ли будет Тиртай, слишком высокое положение он занимал среди пани. Скорее, учитывая тот факт, что мне разрешили оставить оружие на марше, а также то, что Асперич не была привязана к фургону или к каравану, как большинство других рабынь, то и жить она будет со мной. К этому, возможно, тоже приложил руку Тиртай, но знать это наверняка я не мог. Правда, в этом не было ничего беспрецедентного, поскольку частные рабыни, то есть рабыни, принадлежавшие тем или иным мужчинам, как правило, жили со своими владельцами. Я часто задавался вопросом, не то, что меня это особенно интересовало, была ли та особая рабыня теперь частной рабыней, или оставалась, если можно так выразиться, общественной или лагерной собственностью, как большинство других кейджер. Скорее всего, конечно, она должна была оставаться общественной или лагерной рабыней, поскольку загружена на корабль она была как таковая.

Держа рюкзак в руке, я смотрел вниз на Александру, красивую, широкую, мерцающую в утреннем свете, на возвышающуюся на её берегу, огромную, частично демонтированную конструкцию, на длинный причал и пришвартованный к нему широкий, высокий корабль, высоко поднятый бушприт, которого, словно нос гигантского живого существа, напрягся в ожидании, почувствовав запах далёкого моря.

— Несомненно, она здесь, — не унималась Асперич.

— Кто? — спросил я.

— Она, — пожала плечами моя рабыня. — Та, которую Вы ищете.

— Что-то Ты менее чем презентабельна, — заметил я.

— Господин? — удивилась она.

— Ты грязна по уши, — объяснил я.

— Несомненно, тут имеются сараи с ваннами и теплой водой, — предположила девушка, подняв голову. — Как только я смогу выстирать и погладить свою тунику, позабочусь о своей коже, то буду более приятной для моего господина.

— Ты можешь посмотреть мне в глаза, — разрешил я.

— Спасибо, Господин.

— Ты можешь говорить, — намекнул я.

— Мои потребности, — вздохнула она.

— Несомненно, потребности свободной женщины, — предположил я.

— Я же не свободная женщина, — напомнила Асперич. — Это для меня в прошлом, возврата к которому нет, и не будет. Мои потребности тысячекратно превосходят потребности свободной женщины. Я — рабыня. Мои потребности — потребности рабыни.

Я окинул её оценивающим взглядом.

— Рабыня хочет ласки, — прошептала девушка. — Рабыня просит ласки. Она просит как рабыня.

— Ты очень красива, — заметил я.

— Красивее той, другой? — поинтересовалась она.

— Другой? — переспросил я.

— Той, которую Вы ищете, — пояснила Асперич.

— Я не ищу никакую другую, — возмутился я. — Это невероятно, абсурдно.

— Но, если бы Вы искали?

— Я бы предположил, что Ты красивее, — признал я.

— Но она другая, — вздохнула моя рабыня. — Для вас она не похожа на всех остальных. Для вас она особенная, в ней есть что-то, чего Вы не находите в других и во мне в том числе.

— Не говори глупостей, — проворчал я. — Уверен, Ты знаешь о своей интересности и о привлекательности твоих достопримечательностей. Разве я не достаточно часто использовал тебя для своего удовольствия?

— О да, — улыбнулась Асперич, — я была хорошо обработана.

— Так в чём дело? — спросил я.

— Но так могла бы быть обработана любая рабыня, — развела она руками.

— И что?

— Я не думаю, что Вы владели мной, как могли бы владеть вашей рабыней рабынь, той, за обладание которой Вы пошли бы на смерть. Я не видела в ваших глазах беспрецедентной, ужасающей, хищной жажды приближающегося ларла, острого, пронзительного взгляда тарна. Я не чувствовала себя столь же принадлежащей, столь же покорённой и беспомощный, как самка табука в челюстях ларла, как молодая самка верра, стиснутая в когтях тарна. Я не был схвачена, брошена вниз и опустошена. Я не познала решительного щелчка замка ошейника, сообщившего бы мне о том, что я окончательно и торжествующе востребована. Я не чувствовала на себе верёвки того господина из господ, в руках которого я знала бы себя, владеемой так, как могли бы владеть самой беспомощной и самая желанной из рабынь.

— Ты говоришь как глупая рабыня, — заключил я.

— Боюсь, я не настолько глуп, как мог бы желать Господин, — вздохнула она.

— Ошейник хорошо смотрится на твоей шее, — сообщил я.

— Точно так же как он мог бы смотреться на шее любой рабыни.

— Или любой женщины, — добавил я.

— Да, — не стала спорить она, — или на шее любой женщины.

Она медленно придвинулась ближе ко мне. Насколько, оказывается, смелой была моя рабыня. Ведь она не получила разрешения сделать это.

— Несомненно, Ты хочешь продемонстрировать мне свой ошейник, — проворчал я.

— Это ошейник Господина, на мне он только заперт, — заявила она.

— Остерегайся, — предупредил её я.

— Господин рассматривает меня, как можно было бы рассматривать только рабыню, — заметила Асперич.

Подобным способом, я, конечно, не стал бы смотреть бы свободную женщину. Это было бы очень неподобающе. Насколько могла бы быть испугана свободная женщина, оказавшись под таким взглядом, рассматривающим её как рабыня. Интересно, подумал я, представляли ли они когда-нибудь, каково бы это могло быть, быть рассмотренными вот так, быть рассмотренными как могли бы рассматривать рабыню. Уверен, что нет, ведь они были свободны. Вряд ли у них мог бы быть такой опыт, если только они не были раздеты, в ошейнике, в цепях или кандалах, но тогда их свобода была бы далеко за горизонтом.

— Но, увы, — вздохнула девушка, — я непрезентабельно выгляжу.

— Ты красива, — улыбнулся я.

— Но в грязи по уши, — растерянно сказала она.

— Ты, правда, думаешь, что меня волнуют такие мелочи? — поинтересовался я.

— Господин? — удивилась Асперич.

— Это только добавляет твоей красоте соблазнительности.

— Господин? — не поняла она. — Ой!

Схватив её одной рукой и, держа рюкзак в другой, я потащил её в сторону от дороги, к кустам, растущим между деревьями.

Глава 17

Я увидела его на причале! Это был он! Я была ошеломлена. Я была потрясена настолько, что мои колени ослабли, и я чуть не упала. Первое мгновение я едва могла дышать. Моя рука нашла ошейник, окружавший мою шею. Другой я коснулась кромки своей туники. Я была уверена, что это — он. Это был он! Он обернулся, и я немедленно опустилась на колени, низко склонила голова, дрожа как лист на ветру.

А потом я услышала щелчок его пальцев, и поняла, что должна поднять голову, чтобы он мог рассмотреть меня.

Я подняла взгляд.

Моё тело тряслось как в лихорадке.

Конечно, он помнил меня. Конечно, он меня не забыл! Он должен помнить меня! Он не мог меня забыть!

Я стояла перед ним на коленях, в тунике и ошейнике.

Именно он принёс меня сюда, в это странное место, в этот необыкновенный, естественный, красивый, свежий мир, возможно, очень похожий на Землю, какой она была однажды, мир синих небес и белых облаков, мир свежего ветра и чистого дождя, мир штормов и солнечного света, зелёных полей и тёмных лесов, бодрящего, не отравленного воздуха и чистой, прозрачной, яркой воды, простой, примитивный, местами грубый и неиспорченный мир, мир, в котором, такая как я могла быть только рабыней.

Я смотрела на него, и слёзы стояли в моих глазах. Мои дрожащие губы приоткрылись. Я была у его ног, именно на том месте, которому я принадлежала. Конечно, он должен был знать, что его люблю, что я была его, с первого взгляда, ещё с другого мира, его, по всем жестоким и бескомпромиссным законам природы. Может ли рабыня не узнать своего господина?

Четырьмя днями ранее меня освободили от моей цепи в рабском бараке. Моё место там заняла другая рабыня. Я была в ярости от того, что было сделано со мной, но мой живот там хорошо разогрелся. Теперь мне было бы трудно стать снова такой, какой я была прежде. Отныне я должна была бороться со своим собственным телом, с тем телом, которое мне теперь казалось незнакомым. Оно со своим здоровьем и потребностями, с желаниями и неконтролируемыми реакциями, с беспомощностью и живучестью предавало меня! Я вынуждена была воевать с ним! Могла ли я быть самой собой в ошейнике? И могла ли я быть самой собой кроме как в ошейнике! В глубине души я знала, что принадлежала ошейнику, но я настраивала себя отрицать эту реальность, решительно бороться с ней, отчаянно пытаясь уцепиться за последние, изодранные клочки моей гордости! Разве я была не с Земли? Разве в моём родном мире меня не научили тому, какой должна быть «истинная женщина»? Разве я забыла о том, что должна предавать своё собственное тело, лжесвидетельствовать, изменять и отрицать своё самое глубинное и самое реальное «Я», и эти отрицание и разрушение, следовало представлять как удовольствие и украшение! Мы должны быть предателями нашей крови и наших сердец. Но я боялась, что гореанские мужчины не склонны разрешать подобное поведение, по крайней мере, если Ты — рабыня. Чем ещё могла бы быть женщина в руках гореанского мужчины, кроме как всего лишь рабыней? Я должна бежать! Конечно, у них хорошо получилось пробудить меня. Насколько беспомощной я была в их объятиях! Насколько зла я была на саму себя за то, что я не могла ничего поделать с собой, лишь отвечать как наименее и наиболее никчёмная из рабынь! Как я подпрыгивала, стонала, скулила и упрашивала ещё хоть на мгновение продлить их прикосновения! Но как такое могло произойти? Разве я была не с Земли? И насколько одинокой к своему разочарованию и стыду чувствовала я себя, когда, лёжа в темноте на цепи, в беспокойстве крутилась на своей циновке из-за того, что меня пропустили, а то и попросту пренебрегли. Почему бы мне не радоваться этому? Я честно попыталась радоваться, но потерпела неудачу. Потом я узнала, что меня хотели купить, шесть раз за меня предлагали цену. Целых шесть раз! Как я была поражена, узнав об этом. Я, землянка, оказалась желанной, причём как гореанская рабыня! Естественно я стремилась найти признаки этого интереса, этой оценки, волнующей и оскорбительной. Я изо всех сил пытался почувствовать себя смущённой. Мужчины хотели купить меня, как рабыню и животное, которыми я была. Как это прискорбно, как ужасно! Но только одна девушка, как я узнала, получила предложений больше, чем я! Естественно, я понятия не имела, кто именно делал предложения и сколько они предлагали, таким образом, в случае если одно из них будет принято, я не могла знать, у чьих ног я могу оказаться с мешком на голове. Впрочем, когда через некоторое время меня забрали из рабского барака, я оказалась не у ног покупателя, а в доме назначений, в котором нам объявляли о направлении на те или иные работы. Поскольку читать я не умела, список мне зачитали. В мои обязанности снова входила стирка, работа на кухнях, доставка воды, уборка в хижинах и выполнение различных сиюминутных поручений. Я каждый день ждала, надеялась, что меня пошлют к краю лагеря, к вешкам, с заданием накопать корней, набрать ягод или собрать хворост. Меня, как других девушек, за выполнением таких работ никто не контролировал. Признаться, я не понимала, почему. Похоже, они всерьёз думают, что мы все должны возвратиться к нашим цепям. Действительно ли все мы настолько послушны, настолько жаждем наших цепей, настолько очарованы нашими ошейниками? Они просто не знали меня. Я другая! Я с Земли! В тот же день, как только мне дадут такое поручение, которого, конечно, ждать осталось недолго, я воспользуюсь случаем. Я убегу. Им меня никогда не поймать! С какой стати, спрашивала я себя, утверждается, что у гореанской рабской девки нет ни единого шанса убежать? Лично мне казалось, что убежать было бы довольно легко, кроме как ночью, когда нас запирают и приковывают на цепь. Но если убежать не только возможно, но и вполне осуществимо, почему столь немногие девушки пытаются это сделать? Только ли потому, что мы сознаём себя рабынями, и уверены в законности этого?

Я смотрела на него как никчёмная рабыня на своего обожаемого господина, и ловила себя на мысли, что больше даже не помышляю о побеге. Все мысли о побеге вылетели из моей головы. Я любила его! Я хотела только одного, быть его! Я хотела любить его и служить ему! Я хотела быть только его беспомощной, любящей рабыней!

Он был здесь!

Он должен хотеть меня. Разве я не была его?

Именно он принёс меня в сюда, к неволе, которой я боялась и которой я страстно желала, к неволе, в которой я должна служить, к неволе, в которой я сознавала бы себя принадлежащей, к неволе, в которой я должна быть простой собственностью своего владельца, к неволе, в которой я нашла бы своё предназначение как женщина, и как рабыня.

Я была у его ног, у ног своего господина!

Он следовал за мной от самого Брундизиума, добрался досюда, до этой странной, отдалённой, дикой местности, чтобы найти меня для своего ошейника!

Я была его! Я смотрела на него, и губы мои дрожали. Я хотела так многое ему сказать, но не осмеливался это сделать.

Уверена, в моих глазах ему нетрудно было прочитать надежду, покорность, любовь. Я приказала себе держать руки на бёдрах, чтобы даже непроизвольно не поднять их и не протянуть жалобно к нему. Я не хотела получить оплеуху. Но я обнаружила, что по неосторожности держу их обращёнными ладонями вверх, выставив их, маленькие, мягкие, чувствительные, уязвимые, на его обозрение.

«Я ваша, — думала я. — Купите меня, владейте мною!»

Он улыбнулся. Но это была улыбка презрения. А потом он отвернулся. Я осталась там, где и как я была, на коленях на грубых досках причала. Я даже не думала, что он узнал меня. Яростью наполнилась каждая клеточка моего маленького тела. Я смотрела вслед удаляющемуся мужчине, уходящему так, словно ничего не произошло. Действительно, с его точки зрения, ничего и не произошло. У него просто была короткая встреча с никчёмной, незнакомой рабыней.

Он не вспомнил меня. Я была для него ничем!

Слезы неудержимо бежали по моим щекам. Руки на моих бёдрах сжались в кулаки. Я хотела кричать от беспомощности, тщетности и гнева.

Как хорошо в этот момент я поняла значение клейма на моём бедре и ошейника на моей шее.

Как я ненавидела его и всех остальных мужчин, этих властных животных, которые берут нас в свои руки, владеют нами и делают с нами всё, что им заблагорассудится!

Я смотрела ему вслед, и во мне клокотала злость. Для этого чёрствого самца, высокого и сильного, лёгкой, неторопливой походкой удалявшегося по причалу, гордого, перед высокомерным пристальным взглядом которого могли стушеваться даже мужчины, с широкой спиной, узкой талией и крепкими ногами, такого безразличного, жестокого, великолепного, ларла среди мужчин, мои чувства были ничем.

Я даже не знала его имени.

«Купите меня, купите меня, Господин», — думала я.

«Нет, нет, нет, — кричала я про себя. — Я ненавижу его, ненавижу его!»

Внутри меня встала на дыбы вся моя земная гордость. Как ужасно, что я оказалась здесь, на этой далёкой, забытой богом планете, заклеймённой, полуголой рабыней в ошейнике!

Какая непостижимая и печальная досталась мне судьба!

Я смотрела ему вслед, охваченная гневом и ненавистью!

Это именно по его вине на моём теле появилась эта несмываемая отметина, это он привёл меня к позору и деградации ошейника, к откровенной, постыдной тунике, это из-за него я теперь была животным, товаром, вещью, которую можно было передать, купить и продать. Какой одинокой и несчастной чувствовала я себя там, стоя на коленях на досках причала! Как я ненавидела его! И вместе с ним всех мужчин! Почему они не могли походить на мужчин Земли, слащавых, понимающих, чувствительных, слабых, смущённых, робких, стремящихся понравиться, управляемых, соответственно обработанных, отрёкшихся от своей природы, предавших свою кровь, изменивших своей мужественности, которыми так легко было манипулировать? Почему гореане настолько отличались от них, почему они были такими самодостаточными и беспечными, столь непретенциозно уверенными, столь нетщеславно и невинно гордыми, самодовольными и не знающими сомнений, настолько зрелыми, крепкими и сильными, такими безрассудными и торжествующими? Почему они так обращались с нами, рассматривали нас как свою собственность и делали нас ею? Я не думала, что мужчины Земли и Гора столь уж отличались биологически, если вообще отличались. Конечно, они принадлежали к одному и тому же виду живых существ. Различия, насколько я понимала, крылись в их культурном окружении. Почему мужчины Гора не оставили свою природу, почему они не оторвались от неё, почему они не предали ни её, ни самих себя? Несомненно, у таких вещей имелись сложные исторические объяснения.

И тогда я обвела диким взглядом, длинный причал, на котором я стояла на коленях, тяжёлые доски передо мной, тянущиеся вдаль, уменьшаясь в расстоянием, огромный корабль впереди, замерший на своих швартовах, на широкую реку слева, сараи, мастерские и лес справа.

Я должна бежать. Я убегу.

Но я должна быть осторожной. Стоит мужчине взглянуть на меня, и он сразу увидит во мне рабыню, товар. Туника и ошейник! Как это отличается, быть рабыней на Горе, от того, чтобы, в противоположность ей, быть свободной женщиной! Они были всем, а мы — ничем. Я даже ни разу не видела ни одной гореанской свободной женщины, хотя, конечно, некоторые из них могли быть вокруг меня, скажем, когда я была на причале в Брундизиуме, в караване рабынь, с завязанными глазами и связанными за спиной руками. Возможно, женщины присутствовали за стенами рынка, в каких-то ярдах от меня, когда я находилась в выставочной клетке. Внутри стены были только мужчины, разглядывавшие нас, делавшие свой выбор. Я слышала, кстати, что существовали шёлковые рабы-мужчины. Возможно, были другие рынки, где их выставляли напоказ и продавали, рынки, часто посещаемые женщинами, достаточно богатыми, чтобы их купить. Таких рабов, очевидно, остальные гореанские мужчины презирали. Мне говорили, что Земля считается хорошим источником таких рабов, поскольку её мужчины уже приучены бояться, угождать и повиноваться женщинам. Многие из них уже были шёлковыми рабами, просто не знали о том, что они ими были. Некоторые были прирождёнными шёлковыми рабами, других воспитали, обучили, выдрессировали быть такими. Им сказали, что они были «настоящими мужчинами». Даже их хозяйки презирают их. Чего им на Земле не хватает, так это только отличительной одежды и ошейника. И хотя я не видела ни одной гореанской свободной женщины, слышала я о них много, особенно от моих наставниц в доме, где меня обучали. Они говорили об этих особах с неизменной ненавистью, но также и со страхом. Одна из самых незавидных судеб для кейджеры, это найти себя рабыней-служанкой такого эгоистичного, величественного, высокомерного монстра. Предположительно, даже столкнуться с одной из них на улице — это уже несчастье. По неким причинам они нас ненавидят всеми фибрами души. Я заключила, что гореанская свободная женщина, в мощи своей свободы, обладает положением, престижем, статусом и силой, выходящей далеко за рамки того, что предположительно имеют свободные женщины Земли. Даже гореанские мужчины, которых могут обслуживать дюжины слуг, которые могут иметь сотню женщин на своей цепи, и сопровождаться сонмом клиентов, уступят ей дорогу и подчинятся ей. Они будут внимательно прислушиваться к ней, даже притом, что она могла бы говорить самую настоящую ерунду. В конце концов, она свободна. Она не должна опускаться на колени и кротко, как рабыня, спрашивать разрешения, чтобы заговорить, разрешение, которое могли и не предоставить. Она может говорить всё, что и как ей захочется, без стыда и последствий, эксплуатируя высокий статус и власть, которыми наградила её культура. Там, где все свободны, по крайней мере, до известной степени, свобода не выглядит чем-то особенным или важным. Она считается само собой разумеющейся, и человек о ней не задумывается. С другой стороны, гореанская свободная женщина понимает, что она свободна, причём в такой манере, которая могла бы взволновать предположительно свободную женщину Земли, поскольку далеко превышает то, что она может себе представить. Конечно, ведь на Горе она может сопоставить себя с бессмысленным животным, с рабыней. Почему же тогда свободные мужчины с таким почтением относятся к свободной женщине, но покупают рабыню? Почему они уступают своё место в театре или на концерте свободной женщине, и тащат за волосы рабыню к алькову таверны? Когда мужчина ухаживает за свободной женщиной, она не может быть уверена, что является причиной этого, она сама, или её богатство, её влияние, связи её семьи и касты. Когда покупают рабыню, то она, поскольку у неё ничего нет, хорошо знает, что это именно она сама желанна, причём для тех целей, для которых нужна рабыня, для обслуживания и удовольствия, беспрекословного обслуживания и неординарного удовольствия. Каким ужасом должно стать для одной из этих высоких свободных женщин, которую до настоящего времени возвеличивали, одаривали привилегиями и превозносили, которая до настоящего времени была такой самодовольной, раздражительной, высокомерной и требовательной, такой несравнимо и невыносимо гордой, если она внезапно должна подвергнуться катастрофическому аннулированию своего статуса, если она должна найти себя уменьшенной до неволи, раздетой, заклеймённой и проданной! И всё же, как странно кажется то, что эти женщины, столь многие из них, кажутся беспокойными, нетерпеливыми, несдержанными и несчастными. Конечно, это непостижимо. Разве им мало всего того, о чём любая женщина могла бы только мечтать, культурное величие, положение, статус, престиж, власть, достоинство, уважение и даже страх? Почему же тогда они настолько недовольны? И почему они настолько жестоки к нам, за что они нас так ненавидят? Мы не вмешиваемся в их драгоценную свободу. Мы не смогли бы это сделать, даже если бы очень захотели. Мы всего лишь беспомощные животные в ошейниках и туниках. Разве мы можем что-то поделать с тем, что мужчины нас хотят больше? И почему они так часто оскорбляют и насмехаются над мужчинами? Они рассержены на мужчин? Если да, то почему? Чего они хотят от мужчин? Неужели они не понимают, что это может вызвать раздражение или гнев мужчины? Да рабыня умрёт от страха, прежде чем успеет рискнуть такой вещью. И почему некоторые из них присоединяются к малочисленным караванам, и рискуют отправляться в опасные путешествия в далёкие места, или бродят по тёмным, неохраняемым улицам, или гуляют в одиночку при лунном свете по высоким мостам? Действительно ли они настолько самодовольны, настолько уверены в себе, что они не понимают опасности таких действий? Или они, что называется «ищут ошейник»? Не жаждут ли они принадлежать, быть брошенными голыми на меха любви, под аккомпанемент звона цепи?

Я осмотрелась вокруг себя. Мужчины вокруг, несколько рабочих, наёмник или два моряка в своих кепках без козырьков, казалось, не обращали на меня внимания. Это были гореане. Такие мужчины хотели женщин, как хотят рабынь, и именно такими они у них были. Такие мужчины были отпрысками культуры, основанной на природе и её принятии, а не её опровержении. Знали ли такие мужчины, спрашивала я себя, о том, как мы тосковали по их ошейникам.

Но я выбросила такие мысли из своей головы!

Я была землянкой!

А гореане были дураками! И я от них убегу!

Глава 18

— Что-то случилось, Господин? — поинтересовалась Асперич.

— Ничего, — сердито буркнул я.

— Вы видели её! — радостно засмеялась она. — Наконец-то! Здесь, в корабельном лагере!

— Кого? — спросил я.

— Её, ту, которую Вы так долго искали, — улыбнулась девушка. — Ещё в Брундизиуме, и, конечно, в тарновом лагере!

— Никого я не искал, — проворчал я.

— Я думаю, что Господин не поехал бы в столь отдалённое, всеми богами забытое место ради двух статериев, — заявила она.

— Золотых статериев, — напомнил я.

— Даже в этом случае, — настаивала рабыня.

— Не хочешь ли Ты освежить знакомство с плетью? — осведомился я.

— У неё хорошая фигура? — не унималась нахалка. — А она блондинка или брюнетка?

— Ты хорошо выглядела бы, — намекнул я, — на четвереньках, неся мне хлыст в зубах, и жалобно скуля в ожидании заслуженной порки.

— Я надеюсь, она не варварка, — предположила Асперич.

— А что не так с варварками? — полюбопытствовал я.

— Я так и думала, — расплылась она в улыбке. — Они глупые.

— Они крутят задницей, рыдают и вскрикивают, точно так же как любая другая женщина, — усмехнулся я.

— Тогда купите её, — предложила Асперич. — У неё есть частный владелец?

— Нет, — ответил я, — она — лагерная рабыня.

— В таком случае, за неё не должны запросить много, — заключила девушка. — Она побывала в рабском бараке?

— Откуда мне знать? — пожал я плечами.

— Если да, — сказала моя рабыня, — она к этому времени должна быть хорошо разогрета.

— Я не хочу её, — отмахнулся я.

— Купите её, — посоветовала Асперич. — Разорвите этот круг. Получите её в свои цепи, полюбуйтесь какое-то время на неё, ползающую перед вами в вашем ошейнике, используйте её для рабских развлечений, заставьте её рыдать, кричать и просить, а затем продайте.

— Она для меня — ничто, — заявил я. — Я повернулся к ней спиной и оставил стоять на коленях на причале.

— А как её назвали? — поинтересовалась девушка.

— Я не знаю, и более того, меня это совершенно не интересует, — процедил я.

— Она была продана в Брундизиуме? — уточнила она.

— Да, — кивнул я, — агентам пани, которые закупали рабынь для своих лагерей.

— Скорее, в качестве товара для последующей перепродажи, — заметила Асперич.

— Не исключено, — согласился я.

— Каким был номер её лота? — полюбопытствовала она.

— Сто девятнадцать, — ответил я.

— У Господина превосходная память, — улыбнулась девушка.

— Я нашёл её в мире под названием Земля, — признался я. — Именно меня она должна благодарить за свой ошейник.

— Я слышала, что это — довольно печальное место, — сказала Асперич.

— С ним не слишком хорошо обращались, — объяснил я.

— Даже урт не гадит в своей собственной норе, — поморщилась она.

— У меня нет к ней никакого интереса, — в который раз объяснил ей я.

— Если Вы знаете бывший номер её лота, — заметила Асперич, — для вас, для свободного мужчины, не составило бы труда узнать её имя и место, где она размещена. Как правило, такие вещи на самотёк не пускают, учёт ведётся строгий. Но если бы я полезла с вопросами, меня могли быть избить.

— Любопытство не подобает кейджере, — усмехнулся я.

— Мне уже об этом говорили, — улыбнулась девушка.

— И теперь я тебе об этом напоминаю, — проворчал я.

— Асперич всё понимает, — заверила меня она. — Она же не глупая. Она же не варварка.

— Мы не доставляем на Гор глупых рабынь, — сообщил ей я.

— Ну тогда наивных рабынь, или невежественных рабынь, — пожала она плечами. — Варварки даже не знают, что они — женщины.

— Зато они быстро учатся, — хмыкнул я.

— Они все холодные, — заявила Асперич.

— Не все, — не согласился я.

— Некоторые, — не стала настаивать моя рабыня.

— Ошейник быстро исправляет это, — заметил я.

— Рабыни не прочь поговорить, — сказала Асперич. — Здесь не так много варварок. Номера лотов стираются не сразу. Господа не единственные, у кого хорошая память. Не хотите, чтобы я нашла её для вас, связала ей руки за спиной и хворостиной пригнала к вашим ногам?

— Конечно, нет, — отмахнулся я.

— Неужели Вы не хотите увидеть её стоящей перед вами на коленях, связанной и дрожащей?

— Нет, — отрезал я.

— Что же такого в ней особенного? — покачала головой Асперич.

— Ничего, — буркнул я. — Эй, куда это Ты направилась?

— За едой, — ответила девушка. — Кухня уже открыта.

Глава 19

— Давненько я вас не видел, — сказал я Тиртаю.

— Со мной связались, — пояснил Тиртай.

— Друзья? — уточнил я.

— Можно бы сказать и так, — кивнул он.

— В лагере? — спросил я.

— Нет.

— На том берегу? — попробовал угадать я.

Его взгляд внезапно стал резким и напряжённым.

— Что тебе известно о том, что находится за рекой? — осведомился он.

— Очень немногое, — пожал я плечами. — Фактически, я знаю только, что там есть окруженный частоколом анклав, в котором, по-видимому, располагаются склады с особо ценным снабжением и, возможно, там держат призовых рабынь, слишком драгоценных, чтобы рискнуть показывать их мужчинам в корабельном лагере.

— У тебя есть доступ к трубе Строителей, — заключил Тиртай.

— Нет, — развёл я руками. — Люди говорят, а я слышу.

— Ясно, — кивнул он, и его рука расслабилась и опустилась в нормальное положение, больше не балансируя, словно присевший перед атакой слин, с полуоткрытой ладонью неподалёку от рукояти ножа.

— Каким бы ни был ваш бизнес, — заметил я, — судя по всему, скоро он должен прийти к своему завершению, поскольку большой корабль в основном готов. Вчера я наблюдал, как на его корме устанавливали огромный руль. Подозреваю, что скоро ему должны будут нарисовать глаза.

— Я так не думаю, — покачал головой мужчина. — Насколько я знаю, Терсит запретил это делать.

— Если корабль не сможет видеть, — предупредил я, — люди могут побояться выйти на нём в море.

— Тех, кто откажется, — сказал Тиртай, — оставят здесь или убьют.

— С чего это вдруг Терсит решил не позволять кораблю видеть? — полюбопытствовал я.

— Понятия не имею, — развёл он руками. — Возможно, корабел опасается позволять ему видеть то, что он мог бы увидеть.

— А Вы сами собираетесь подниматься на корабль? — поинтересовался я.

— Да, — кивнул Тиртай. — Слишком многое под угрозой.

— Возможно, мир, — предположил я, — или его раздел.

— Ты должен всего лишь сделать только то, что тебе скажут, — предупредил меня он.

— И что же мне должны сказать? — поинтересовался я.

— Есть груз, — сообщил мне Тиртай, — два больших ящика, тяжёлых, их содержимое — тайна, сейчас для сохранности они на том берегу. Эти ящики следует тайно погрузить на корабль.

— Идёт игра, — хмыкнул я, — кости в которой прежде чем использовать, следует предварительно нагрузить.

— Груз отправили за реку, несколько недель назад, — продолжил Тиртай.

— Теперь он должен быть возвращён сюда, и оказаться на борту большого корабля.

— Там будет охрана, — напомнил я, — вахта.

— Они не помешают, — заверил меня он, — я их подбирал лично.

«Интересно, — подумал я, — кто же такой этот Тиртай, что у него имеются полномочия для такого выбора».

— Сегодня ночью, — продолжил мой собеседник, — облака, судя по всему, скроют луны. Лодки придут под покровом темноты и так же незаметно уйдут. Не думаю, что могут возникнуть какие-то трудности с размещением груза на борту корабля.

— А если всё же возникнут? — уточнил я.

— Тогда люди умрут, — невозмутимо ответил Тиртай.

— Что насчёт пани? — поинтересовался я.

— У них свои собственные проблемы, свои собственные проекты и свои собственные войны, — пожал он плечами.

— И тем не менее, — настаивал я.

— Один из их высокопоставленных офицеров вовлечёно в это, — намекнул Тиртай.

— Ясно, — кивнул я, предполагавший что-то в этом роде.

— Место для груза подготовлено, — сообщил он. — Ящики следует установить туда и закрепить среди предметов подобного внешнего вида. В описях груза эти ящики будут под совершенно невинной маркировкой.

— Описи уже подготовлены? — спросил я.

— Конечно, — подтвердил Тиртай.

— И это дело следует провернуть сегодня ночью? — уточнил я.

— Условия самые подходящие, — пожал он плечами. — Низкая облачность закроет луны, темнота, пустой причал, отсутствие случайных патрулей.

— Моряки предсказывают, что этой ночью будет шторм, — предупредил я.

— Тем лучше, — кивнул мужчина.

— Если все настолько невинно, или так выглядит, почему бы не сделать это днём? — полюбопытствовал я.

— Днём вокруг слишком много народу, — напомнил он. — Кузнецы, плотники, лесорубы, докеры, моряки, извозчики, солдаты и даже рабыни. Даже один любопытный или подозрительный способный задать вопрос — это уже слишком много.

— Кто ваши друзья? — поинтересовался я.

— Друзья? — переспросил Тиртай.

— Те, которые с вами связались, — уточнил я свой вопрос.

— Они находятся в лесу, — неопределённо ответил он.

— Они не на том берегу, не с ящиками?

— Они опасаются находиться рядом с ними, — сказал Тиртай.

— Разумеется, это достаточно невинные, простые ящики, простые коробки, — хмыкнул я.

— Несомненно, — кивнул он.

— Но ничего живого внутри нет? — уточнил я.

— По крайней мере, не теперь, — сказал он.

— Если они находятся в лесу, то они вне вешек, — заключил я, — следовательно, им стоит опасаться ларлов.

— Возможно, — усмехнулся мой собеседник, — это — ларлам следовало бы опасаться их.

— У них есть доступ к запрещённому оружию, — предположил я.

— Я так не думаю, — не подтвердил моих опасений Тиртай.

— Что же тогда? — спросил я, но Тиртай не ответил.

Большинству гореан знакомых с Первым Знанием, естественно, и в этом я был уверен, мало что было известно о запрещённом оружии. Ходили, конечно, слухи, сплетни, истории, передаваемы шёпотом, о палках с молниями, о трубах метающих огонь, о луках, бросающих стрелы, столь быстрые и маленькие, что их даже невозможно увидеть их в полете, о металлических камнях, которые разрываются на мелкие осколки, как созревшие стручки смертоносных растений Шенди, и тому подобных диковинках.

— Как я опознаю эти ящики? — осведомился я. — Я ведь их ни разу не видел.

— Большие, тяжёлые, но вполне подъёмные, — ответил Тиртай. — Как и в прошлый раз, мы установим платформу на два связанных баркаса. Я не ожидаю каких-либо трудностей. Встречай нас здесь в восемнадцатом ане. Думаю, нам должно хватить времени, чтобы пересечь реку, принести груз, установить его на платформу, вернуться на этот берег, отнести и закрепить ящики в трюме.

— И всё это, насколько я понимаю, мы должны завершить до двадцатого ана, — сказала я.

— Лучше раньше, если получится, — кивнул Тиртай.

— Береговая сторона причала будет открыта, — напомнил я.

— За ней следует присматривать, — указал он.

— Что насчёт случайных прохожих? — поинтересовался я.

— Свидетелей быть не должно, — предупредил Тиртай, — нож тебе в помощь.

— Ветер поднимается, — заметил я. — Похоже, моряки правы. Будет шторм.

— Захвати плащ, — посоветовал он. — Тёмный плащ.

Глава 20

Я попыталась стянуть кандальный браслет со своей лодыжки. Разумеется, он держался на месте и удерживал меня с совершенством, как, несомненно, было предусмотрено нашими хозяевами, этими животными и монстрами, которым мы принадлежали.

— Что Ты делаешь? — поинтересовалась Янина, с лязгом своей собственной цепи поворачиваясь ко мне.

В конуре, сложенной из брёвен, стоял полумрак. Это было помещение с низким потолком, без единого окна, приблизительно двадцать мужских шагов в длину. В каждом конце свисало по маленькой тусклой лампе. Перед тем как войти в конуру мы раздевались, но внутри у нас были одеяла. Мой ножной браслет был короткой цепью присоединён к длинной цепи, шедшей через всё помещение и закреплённой в его концах.

— Ничего, — раздражённо буркнула я.

— Если будешь продолжать в том же духе, натрёшь лодыжку, — предупредила она.

— Господа не обрадуются, если найдут у тебя шрамы, — добавила Релия, лежавшая с другой стороны конуры, прикованная к дальнему концу длинной цепи. — Им нравится, чтобы мы были гладкими под их руками.

— Вот и оставайтесь такими! — сердито бросила я.

Правда, я хорошо помнила, как совсем недавно, была столь же обеспокоена тем, чтобы быть мягкой и гладкой для прикосновений рук рабовладельцев. Рабыни крайне озабочены такими вещами. Они надеются быть желанными и нравиться мужчинам. В конце концов, они — рабыни.

— В последние несколько дней Ты стала сильно отличаться от себя прежней, — заметила Релия. — Ты стала неприветливой, раздражительной и недовольной. Что случилось?

— Ничего, — буркнула я.

— Это началось после того, как она вернулась с причала, — пояснила Релия Янине.

— Так что же там произошло? — спросила Янина.

— Вы спать будете? — недовольно проворчала другая рабыня, отворачиваясь к стене на своём одеяле.

Я чувствовала, как по моим щекам бегут слёзы.

— Ты не сможешь стянуть браслет, — сказала мне Релия.

— Она это знает, — заявила Янина. — Это она символически, от расстройства, чтобы делать хоть что-то лишь бы отвлечься.

— Но делая это, она может поранить себя, — напомнила Релия.

— Она — варварка, — усмехнулась одна из других девушек.

— Да спите же вы уже, наконец, — простонала та рабыня, которая ранее отвернулась от нас.

— Изо дня в день, — глотая слёзы, проговорила я, — носи воду, туда-сюда, бегай с поручениями, готовь, накрывай, подавая, убирай, стирай, гладь, шей!

— А чего Ты ожидала? — удивлённо поинтересовалась одна из рабынь.

— Она же варварка, — презрительно бросила другая.

— Но очень аппетитная варварка, — сказала третья.

— Они все аппетитны, — усмехнулась четвёртая, — а противном случае их бы не стали переправлять сюда.

— Некоторые красивы, — признала первая.

— Не настолько красивы как мы, — заявила вторая.

— Это верно, — поддержала её четвёртая.

— Ты же не в доме богатого мужчины, в саду удовольствия или во дворце Убара, — напомнила мне Релия, — где было нечем заняться, кроме как развлекаться пением и игрой на калике.

— Правильнее было бы сказать, — хмыкнула третья, — нечем заняться, пока не пришло время украсить рабское кольцо твоего хозяина.

— Я не умею петь и играть на калике, — проворчала я.

— Она даже танцевать не умеет, — засмеялась вторая рабыня.

— Все рабыни умеют танцевать, — заявила первая.

— Как это? — удивилась третья.

— Потому, что они — женщины, — объяснила вторая.

— Просто некоторые делают это лучше, чем другие, — добавила первая.

— Верно, — согласилась четвёртая.

— Будь она умнее, — сказала вторая, — то была бы образованной и более интересной, как имущество.

— Я и так образованна, — заявила я.

— Сколько длится беременность у кайилы? — тут же спросила первая.

— Не знаю, — ответила я.

— Когда расцветают талендеры? — задала вопрос вторая.

— Не знаю, — вынуждена была признать я.

— Сколько яиц откладывает чайка Воска?

— Не знаю, — повторила я.

— Даже дети знают такие вещи, — рассмеялась одна из рабынь.

— Разумеется, она может похвастать познаниями в более серьезных предметах, — усмехнулась вторая, — например, поведать нам что-нибудь относительно девяти рангов классической поэзии, ценностей Турианского гекзаметра, объяснить можно ли позволять прозу в песенной драме, поспорить об историчности Хесиуса, рассказать о реформе календаря, преподать геометрию, историю цехара, политику Саларианской конфедерации, природу лун, регулирующие расходы законы Ти, историю Ара.

— Некоторые мужчины получают удовольствие от бесед с рабыней, — заметила первая, — пока не придёт время напомнить ей, что это на её шее надет ошейник, и что ей пора отправляться на меха, где ей самое место.

— Я образованна в моём мире, — объяснила я, — а не в вашем!

— Теперь это твой мир, — напомнила мне она.

— И в нём Ты — необразованная варварка, — заявила третья.

— Она неграмотная и глупая, — буркнула та рабыня, которой мы мешали спать.

— Вовсе я не глупая! — возмутилась я.

— Тогда невежественная, — отмахнулась третья.

— Точно, невежественная и неграмотная, — поддержала её вторая.

— Зато она привлекательная, — заступилась за меня Янина.

— Она могла бы быть ещё привлекательнее, лёжа связанной у ног мужчины, — усмехнулась четвёртая.

— Самое место для земной шлюхи, — прыснула вторая.

— А для чего ещё могут годиться эти тарскоматки, — хмыкнула первая.

Я сердито дёрнула лодыжку, снова попытавшись вытащить её их браслету. Единственное чего я добилась, это скрежет цепи и издевательский смех двух из окружавших меня девушек.

— Это на тебе, маленькая вуло, — поддразнила меня одна из смеявшихся.

— Зачем Ты меня унижаешь! — крикнула я.

— Как можно унизить рабыню? — осведомилась она.

— Я не рабыня! — воскликнула я.

— Мы здесь все рабыни, — напомнила мне девушка.

— Но не я! — заявила я.

— Может, Ты думаешь, что мы, посмотрев на женщину, не в силах опознать в ней рабыню? — спросила моя оппонентка. — Тогда посмотри на свою фигуру, прислушайся к своим желаниям и потребностям, подумай, чего тебе хочется больше всего.

— Ошейника, — прыснула её товарка.

— Нет! — крикнула я.

— Это же очевидно, — сказала другая девушка, — достаточно просто бросить взгляд на тебя. Ты — прирождённая рабыня. Ты — рабыня по своей природе, переполненный потребностями живой товар, который без господина будет несчастным и неудовлетворённым.

— Нет! — замотала я головой. — Нет! Нет! Нет!

Я снова натянула цепь. Как я боялась, что то, что они говорили, было правдой! Как я боялась, что могла быть рабыней! Конечно, тот факт, что я рабыня, причём рабыня законная, я поняла и приняла ещё на Земле. Но это было раньше, раньше!

— Ты сильно изменилась за последние дни, — сказала Релия.

— Что произошло? — пристала ко мне Янина.

— Ничего, — сердито буркнула.

— Ничего, скоро Ты почувствуешь себя лучше, — успокоила меня Янина.

— Это не похоже на тебя, — заметила одна из девушек. — Если бы я тебя не знала, то подумала бы, что Ты была продана из дома любимого господина.

— Не мучь себя, Лаура, — сказала Релия. — Тебе просто нужен подходящий владелец и прикосновение его плети.

— Я собираюсь убежать, — неожиданно для самой себя призналась я.

В это самое мгновение раздался оглушительный удар грома, и некоторые из нас, и я в том числе, вскрикнули. Я была напугана, полагаю, как и все остальные.

Правда я, в отличие от несколько других, восприняла могучий удар, казалось, встряхнувший брёвна длинной конуры, как не больше, чем естественное явление, простое, хотя и внушительное, пугающее, резкое и неожиданно мощное проявление жестокой внезапно разгулявшейся непогоды. Однако некоторые из девушек, особенно те из них, которые в своём образовании не прошли дальше знаний первого круга, считали молнию, по крайней мере, иногда, огненной стрелой разгневанных Царствующих Жрецов, а следовавший за ней раскат грома, объявлением для всех факта их ужасного недовольства. Спустя мгновение мы услышали перестук капель дождя, ударивших по низкой крыше конуры, сначала редко, а затем слившись в сплошной шум.

— Куда? — спросила одна из девушек.

— Не знаю, — вздохнула я, — куда угодно.

— И когда же Ты собираешься убежать? — поинтересовалась она.

— Рано или поздно, — ответила я, — как только мне поручат какое-нибудь дело вдали от причала, копать корни, собирать ягоды, набирать хворост, или что-нибудь ещё.

— Не делай этого, — посоветовала мне она.

— Здесь никуда бежать, — сказала другая девушка.

— На тебе ошейник, — напомнила третья.

— Тебя поймают и подрежут сухожилия или скормят слину, — предупредила четвёртая.

— В лесу опасно, — добавила первая.

— Ты не сможешь найти дорогу в лесу. Да и какую дорогу, и куда, Ты могла бы попытаться найти?

— Ты — кейджера, и у тебя нет, и не будет никакой другой дороги.

— У тебя одна дорога — к ногам рабовладельца.

— Ты будешь ходить кругами, — предупредила первая.

— Ты заблудишься, — добавила вторая.

— Тебе будет нечего есть, — напомнила третья.

— А зима не за горами, — сказала четвёртая.

— А ещё хищники, — заметила первая. — Слины, пантеры.

— Я не боюсь, — заявила я, хотя, конечно, боялась, очень боялась.

— Ты же не хочешь свободы, — усмехнулась вторая. — Тебе нужен хозяин. Ты хочешь встать голой на коленях перед мужчиной, склониться перед ним и поцеловать его ноги. Ты хочешь вытянуть голову, чтобы поцеловать и облизать его плеть. Ты жаждешь принадлежать, причём принадлежать полностью, подчиняться, повиноваться, покоряться, быть в собственностью, как может быть собственность, унижаться, самоотверженно любить и служить как рабыня.

— Нет, нет, нет! — затрясла головой я.

— Не знаю, что решат мужчины, — хмыкнула третья, — но у тебя только два пути, либо они отправят за тобой погоню и вернут тебя, либо махнут рукой, и Ты вернёшься сама.

— Возможно, они освободят меня! — предположила я.

— Ты слишком привлекательна, чтоб быть свободной, — заявила вторая.

— Мужчины возьмут тебя в свои руки и бросят к своим ногам, — сказала третья, — где тебе самое место.

— И где Ты сама жаждешь оказаться, — добавила первая.

— Нет, нет! — причитала я.

— Держись подальше от вешек, — посоветовала мне Янина.

— И не забывай о ларлах, — предупредила вторая.

— Я не боюсь ларлов, — заявила я.

Я решила, что прежде чем покинуть лагерь, пересчитаю их в клетках, и только убедившись, что все они на месте, проскользну мимо вешек, имея приличную фору, чтобы они не могли поймать меня.

— Тогда Ты — дура, — сказала Релия.

— Ларлы не мужчины, — вздохнула Янина. — Их не волнует, что Ты умна или красива. Они не будут насиловать тебя или заковывать в кандалы. Им не нужно будет продавать тебя, чтобы получить прибыль. Они просто съедят тебя.

Раздался ещё один удар грома, и дождь зашумел с новой силой.

— Ужасная ночь, — прокомментировала одна из девушек.

— В такую ночь ни один нормальный человек на улицу носа не высунет, — заметила вторая.

— Надеюсь, крыша выдержит, — проворчала третья.

Крыша была крепкой, залитой той же смолой, которой смолили корпус корабля, а вокруг конуры была прорыта водоотводная канава, так что я не опасалась, что вода просочится внутрь.

— Такой дождь может зарядить на много дней, — заметила Янина.

— А что Ты хочешь, сейчас поздняя осень, самый сезон, — сказала Релия.

— Скоро выпадет снег, — добавила ещё одна девушка.

— Вчера по реке проплывал лёд, — сообщила вторая. — Я сама видела.

— Большой корабль скоро должен отплыть, — предположила третья. — Иначе он вмёрзнет в лёд.

— А что же будет с нами? — поинтересовалась четвёртая рабыня.

— Мы послужили нашей цели, — ответила ей вторая, — сначала в тарновом лагере, а теперь вот в корабельном лагере. Больше они в нас не нуждаются.

— А что если они убьют нас? — со страхом в голосе спросила четвёртая.

— Не говори глупости, — отмахнулась от неё первая. — Нас просто продадут куда-нибудь на юг.

— Но мы можем знать о том, что может быть тайной, — заметила четвёртая. — Они могут убить нас.

— Тут Ты права, мы ведь молчать не сможем, — поддержала её вторая, в голосе которой тоже прорезались испуганные нотки.

— Только не я, — заявила первая. — Я буду нема как рыба.

— Ты заговоришь сразу, как только тебе покажут дыбу, — заверила её третья.

— Верно, — сказала вторая.

— Значит, нас всех убьют! — заскулила четвёртая, и задёргалась на своей цепи.

— Мужчины не убивают кейджер, — успокоила её Релия, — не больше, чем они убили бы красивую птицу или кайилу.

— Что же тогда? — спросила третья девушка.

— Разве это не очевидно? — вопросом на вопрос ответила Релия.

По конуре пронеслись крики страдания и испуга. Мы все успели хорошо рассмотреть большой корабль. Он был постоянно у нас перед глазами. Он возвышался над нами, поразительный и таинственный. Он не был похож на все другие корабли. Это был почти плавающий город. Для чего он мог бы быть построен? Для каких вод мужчины заложили его могучий киль? Каким штормам его готовили противостоять? Воды каких широких, бездорожных и безбрежных просторов ему предстояло вспенить? Какие далёкие гавани могло бы искать столь чудовищное судно, какие незнакомые, дальние порты его могли бы манить?

— Нет, нет! — слышались женские крики со всех сторон.

Ливень продолжал хлестать по просмоленной крыше. Ветер уже завывал. Раскаты грома раз за разом сотрясали стены конуры. Мы испуганно кутались в свои одеяла.

— Мы все бывали на причале, — сказала Релия. — Мы видели, как на корабль заносят грузы, большие бочки, мешки с са-тарной и сулами, ящики с горьким тоспитом, амфоры с пагой и ка-ла-на, лекарства, бальзамы и мази. Бесконечный поток разных грузов.

— А ещё предметы нужные для войны, — добавила вторая девушка, — деревянные брусья, камни для катапульт, такелаж, фляги, оперённые дротики, копья, глефы, клинки самых разных фор и размеров, щиты, баклеры, связки из тысяч стрел.

— Но ещё, — продолжила Релия, — небольшие кофры, в которых могли бы держать жемчуг, драгоценные камни, украшения, золотую проволоку, тяжёлые монеты.

— Ага, и сосуды из драгоценных металлов, черно и краснофигурная керамическая посуда, свечи и лампы, духи и шелка, — сказала Янина.

— А я видела сирики, кандалы, рабские сбруи, — сообщила первая рабыня, и это не добавило спокойствия в конуре.

— Как вы думаете, — спросила Релия, — что может быть наиболее вероятной целью запланированного путешествия?

— Война, — сразу ответила третья рабыня.

— Скорее торговля, — предположила вторая. — Проанализируйте грузы, реповая ткань, шерсть хурта, свечи, зеркала, лампы и прочие вещи.

— Если война, то с кем? — поинтересовалась Релия. — И с кем торговать?

На некоторое время в конуре повисла тишина, нарушаемая только шумом дождя и далёкими раскатами грома.

— Что больше всего ценят мужчины, — спросила Релия, — после золота, после победы во время войны, после прекрасной кайилы и верного слина?

— Красивых, испуганных, послушные, покорных рабынь, — ответила первая из девушек.

— Скольких из вас продавали? — продолжила допрос Релия.

— В конуре все были проданы, — признала рабыня, — а некоторые из нас не по одному разу.

— И кто же вы тогда? — поинтересовалась Релия.

— Рабыни, — вздохнула девушка.

— Товар, предметы для продажи, запас, собственность, имущество, лоты для торгов, — добавила Релия.

— Я не понимаю, — пролепетала девушка.

— Наша роль в этом ясна, — подытожила Релия. — Нам нечего бояться, что нас оставят здесь. Выкиньте подобные мысли из головы. Мы — груз, ровно настолько же, насколько сулы или пага, настолько же, насколько была бы грузом кайила в кольцом в носу, стреноженный тарск или привязанный верр.

— Нет, нет! — закричала одна из рабынь.

— Они возьмут нас с собой, — продолжила Релия, — если не для обычных задач, для которых нужны рабыни, вроде работы и удовольствий, получаемых от владения нами, то, как товар, предназначенный для продажи или обмена.

— Нет! — крикнула другая рабыня.

— Мы — груз, — повторила Релия, — один из многих, которые будут погружены в трюмы корабля.

— Я боюсь, — простонала третья рабыня.

— Как и мы все, — вздохнула Релия.

— Я слышала, как один из моряков, не скрывая страха, шептал другому, — сообщила четвёртая рабыня, — что он боится, что Терсит, хромой корабел, безумен, что он собирается объявить войну Тассе, что он планирует рейс туда, где мира больше нет, где море водопадом в тысячу пасангов шириной, срывается с утеса, ограждающего мир, чтобы упасть на тысячу пасангов вниз на огненные скалы, откуда, испарившись, подняться вверх, и, охладившись лунами, сформировать облака и снова вернуться на землю дождём.

— Это верно, — прошептала девушка.

— Дождь вон идёт даже сейчас, — испуганно сказала другая рабыня, прислушиваясь к тому, как осатаневший, ветер своей водяной плетью хлещет по крыше, то вдруг резко сменив направление удара, бьёт то по одной стене конуры, то по другой.

— Я не хочу, чтобы меня везли на край мира! — забилась в истерике третья девушка.

— Тогда попробуй стянуть свои кандалы, — усмехнулась Релия.

В этот момент нас снова оглушил раскат грома, сопровождавший ударившую где-то неподалёку молнию.

— Давайте этим утром, как только нас выпустят, или чуть позднее убежим все, — предложила четвёртая.

— Здесь некуда бежать, — напомнила её первая.

— Наши хозяева будут рассержены, — предупредила вторая. — Представляешь, что они с нами сделают?

— Мы не можем убежать, — сказала третья. — На нас ошейники. У нас нет ни единого шанса на удачный побег. Мы — кейджеры!

— Релия, — позвала я девушку, а когда она повернулась ко мне, спросила: — Дождь ведь смоет следы и запах, не так ли?

— Через какое-то время, да, — ответила та, — по крайней мере, я так думаю.

— Это хорошо, — кивнула я.

— Эй, не дури, — вскинулась Релия. — Не вздумай выкинуть какую-нибудь глупость.

— Держись подальше от вешек, — предупредила Янина.

— Хорошо, — сказала я и, закутавшись в одеяло, легла на бок.

Некоторое время я прислушивалась к шуму дождя, а затем, незаметно, заснула. Время от времени меня будили раскаты грома, но каждый раз я быстро проваливалась в сон. Утром на стене будет вывешен список работ на день, который, как было заведено, нам должна будет зачитать Релия. Я была не единственной неграмотной в нашей конуре. На Горе вообще нет ничего необычного в том, чтобы встретить людей, особенно среди представителей того, о чём говорят как о «низших кастах», которые не могут или не умеют читать. Фактически, некоторые гореане нисколько не стесняются своей неграмотности, и даже некоторые из представителей высших каст. Многие из мужчин, чьим инструментом является оружие, даже бравируют тем, что не умеют читать, объясняя это тем, что это занятие более пристало торговцам и писцам, чем мужчинам из алой касты. Богатые люди также могут нанять себе того, кто будет для него читать свитки или писать письма. Некоторые из небогатых писцов устанавливают навесы или ларьки на улицах, около рынков, постоялых дворов, таверн или других людных местах, и за небольшую плату читают и пишут письма для горожан. Многие моряки, кстати, тоже являются неграмотными, несмотря на то, что многие из них обладают острым умом, и обладают огромным багажом знаний и замечательных навыков. Они говорят, что для них достаточно уметь читать течения, облака, ветра, небеса и звёзды. Корабли, которым они доверяют свои жизни, небеса и даже сама Тасса, говорят они, тоже ведь не умеют читать.

Глава 21

— Ай-и! — не удержался я от удивлённого крика. — Это ещё что за монстры!

Их было двое. Почти одновременно, две крупных, косматых головы повернулись в мою сторону, настолько стремительно, что могло показаться, что они и не поворачивались, а всё время смотрели на меня, хотя как раз перед этим всё их внимание, казалось, было поглощено небольшим живым животным, привязанным к жерди. Затем, пребывая практически в полной неподвижности, они вперили в нас свои пристальные взгляды.

— Нет! — закричал на меня Тиртай. — Не делай этого!

Его рука в последний момент перехватила мою, дёрнувшуюся к бедру, так что, блестящая стальная змея до поры до времени осталась в своём логове.

— Нет, — повторил Тиртай.

Я ни разу не видел у животных таких глаз. В их больших кругах, словно на полированной меди, то и дело вспыхивали отблески костра.

Существа присели. Их ноги казались короткими для таких крупных тел, зато это компенсировали руки, непропорционально длинные и массивные. Было в их руках или лапах что-то странное, что-то, что в тот момент не регистрировалось моим сознанием.

Мы шли по лесу на свет костра, и вышли прямо к этим двум животным. Огонь! Ну разумеется! Звери ведь не разводят костров.

Но я видел перед собой двух зверей. Тогда почему на опушке горел огонь?

Да ещё небольшое животное корчилось над землёй, привязанное к то ли к жерди, то ли к вертелу.

Костёр освещал лишь небольшой круг, всё остальное пространство тонуло в тени. Опушка была совсем маленькой, со всех сторон окружённой деревьями, ветви которых переплетались в причудливые орнаменты. Луны прятались за облаками. Звери, уставившиеся на нас, были покрыты густым длинным мехом, так что я не мог составить определённого представления относительно фактических размеров или формы из тел. В какой-то момент, всего на мгновение, их мех встал дыбом, что было довольно пугающим зрелищем, но затем снова опал.

Наконец, Тиртай убедившись, что я не собираюсь хвататься за оружие, отпустил мою руку.

— Если бы Ты обнажил меч, — облегчённо вздохнул он, — то был бы уже мёртв, а возможно и я вместе с тобой.

— Они всего лишь животные, — буркнул я.

— Я сам впервые увидел эти существа всего несколько дней назад, — сказал Тиртай.

— Животных, — настаивал я.

— Иногда они — последнее, что человек видит в своей жизни, — покачал головой Тиртай. — Они далеко не всегда горят желанием попадаться людям на глаза.

— Давайте обойдём это место, — предложил я, не сводя глаз с возвышавшихся перед нами монстров, — поскольку, боюсь здесь мы в опасности, и пойдём дальше на встречу с вашими друзьями.

— Они и есть мои друзьями, — указал на монстров Тиртай.

— Эти животные? — опешил я.

— Присмотрись к ним внимательнее, — посоветовал мне он.

— Я вижу, что они связаны кожаными ремнями, — сказал я, заметив отсветы огня, блестевшие на широких полосах кожи.

— Они не связаны, — сообщил мне Тиртай. — Это своего рода сбруя. Неужели Ты не видишь на ней снаряжения? А ещё обрати внимание на металлические кольца на их левых запястьях.

— Их хозяин ещё и подвесил большие золотые кольца в уши одного из них, — заметил я.

— У него, несомненно, есть лорд, — кивнул Тиртай, — где-то, вероятно, очень далеко отсюда, но ни в коем случае не хозяин.

— У них, должно быть, довольно слабые органы чувств, — предположил я, — поскольку даже за мгновение до нашего появления они не знали о нашем присутствии.

— Уверяю тебя, — усмехнулся мужчина, — они прекрасно знали о нашем присутствии. Их кажущаяся неосведомлённость, почти дремота, нужна была, чтобы успокоить нас.

— Чтобы заманить нас? — уточнил я.

— Думаю, не на сей раз, — сказал он.

— Они повернули свои головы, только когда мы почти наступили на них, — заметил я, — правда, признаю, сделали они это очень быстро.

— Честно говоря, я сомневаюсь, что они могли это контролировать, — пояснил Тиртай. — Думаю, что это было рефлексивное движение, когда мы достигли некоторого критического расстояния. Эти существа могут контролировать себя только до определённых пределов. Об этом нужно помнить. Порой они опасны даже для друзей и союзников. Их уши повернулись одновременно. Ты заметил?

— Нет, — ответил я.

Вообще-то было довольно темно. К тому же всё произошло очень быстро. Действительно ли, спрашивал я себя, Тиртай заметил движения их ушей, или только впоследствии понял, что это имело место. Теперь уши стояли торчком, уставившись на нас, словно большие глаза, способные видеть звук.

— Наше появление здесь вовсе не было для них неожиданностью, — сообщил мне Тиртай. — Они способны услышать шаг полевого урта в траве в дюжине шагов от них.

— Вы говорите о них так, словно они — люди, — заключил я.

— В чём-то они подобны людям, — заверил меня он, — но они отличаются от нас, очень отличаются.

— Это была слишком неожиданная встреча, — сказал я. — К счастью для них я не успел выхватить меч и не напал на них.

— К счастью в первую очередь для тебя, — хмыкнул мужчина.

— С чего бы это? — удивился я. — Они же безоружны.

Прямой удар обоюдоострым гладием сначала в того, который слева, и затем обратное движение вправо. Оба удара в горло, лёгкие, как шорох, который едва можно услышать, но достаточно глубокие, чтобы вспороть гортань. Клинок нельзя загонять на всю длину, это следует делать ровно настолько, насколько это необходимо. Тот, кто использует гладий как мясник, вряд ли будет использовать его долго, возможно, лишь однажды.

— За твоей спиной стоит ещё один, — сообщил мне Тиртай.

Я медленно, очень медленно, обернулся.

Первое, что я увидел, это огромный топор, потом я разглядел руки, или лапы его сжимавшие, а потом и третьего зверя, ещё более крупного, чем двое других. Я даже не слышал, как он приблизился к нам со спины. Для такого крупного животного он двигался с неожиданной незаметностью. Безусловно, точно так же делают слин и ларл, когда охотятся. Но если он охотился, то на кого в таком случае он мог охотиться? В это мгновение меня осенило, что он мог находиться позади нас, скрываясь в тени, почти невидимый в ночи, в течение довольно долгого времени. Позже я сообразил, что наш путь к огню был очищен от сухих листьев и палок. Лесник, возможно, насторожился бы, отметив такой нюанс, как отсутствие звука своих шагов. Но я не был лесником. Очевидно, с нашего пути также убрали кусты и торчащие ветки, чтобы мы подошли к двум, сидевшим у костра животным, словно по проторенной дороге. Подозреваю, что Тиртай знал об этом, но счёл это приемлемым. Возможно, он чувствовал, что никакой альтернативы ему всё равно бы не предоставили. Я окинул зверя, нависающего надо мной, оценивающим взглядом. Он стоял немного присев, сжимая огромный топор в одной руке. Мужчина, даже очень сильный, с трудом бы смог поднять этот могучий инструмент или оружие, не говоря уже о том, чтобы им владеть. В руках же этого зверя древко казалось немногим больше, чем палкой. Таким огромным двойным топором одним мощным ударом можно было срубить небольшое дерево. Я нисколько не сомневался, что этот монстр мог разрубить им мужчину в две части.

Я не заметил в звере каких-либо признаков возбуждения или агрессии, скорее, внимание и бдительность. Какой силы ураган, спрашивал я себя, мог прятаться в такой могучей фигуре? Уверен, он был там, под этой мохнатой шкурой. Я буквально кожей чувствовал, что молнии и громы притаились в ожидании, сидя в засаде, скрываясь до поры до времени. Он напомнил мне взведённый арбалет, с болтом на направляющей. Достаточно лёгкого давления пальца на спусковой крючок, и огонь, кипящее, бурлящее озеро расплавленного камня, спрятанное в этой живой горы, только и ждущее подходящей возможности, вырвется наружу. Я рассматривал зверя. У меня не получалось прочитать выражение его лица. Я не мог прочитать на его лице или морде, ни выражения, ни его намерений. Он не морщил морду, не обнажал клыков, не издавал никаких звуков, ни ворчания, ни рычания. Лишь ноздри немного раздувались. Я обратил внимание, что его уши были опущены назад и прижаты к голове.

— Только не делай резких движений, — предупредил Тиртай.

Признаться, у меня и не было никаких намерений делать что-то подобное.

Тогда Тиртай повернулся к двум животным, присевшим у костра, поднял руку ладонью внутрь, и поздоровался:

— Тал.

Один из монстров поднял маленькую металлическую коробочку, почти исчезнувшую в его ладони. Именно в этот момент я встревожено отметил, что суставов в его пальцах было больше чем у людей, отчего они скорее походили на щупальца. Кроме того, этих пальцев было по шесть на каждой руке.

— Они могут говорить? — спросил я.

— По-гореански? — уточнил Тиртай.

— Конечно, — кивнул я.

— Некоторые, — ответил он, — довольно своеобразно. Большинство не могут.

— Как именно? — полюбопытствовал я. — Они же животные.

— А Ты можешь говорить на их языке? — поинтересовался он.

— А что, у них есть язык? — удивился я.

Серия звуков, далёких от человеческой речи, но скорее близких к тому, что можно было бы ожидать услышать от хищника, ларла или слина, донеслась из горла того из животных, которое держало крошечную коробочку, или то, что таковой казалось.

Одновременно большой зверь, стоявший позади нас, развернулся и растворился в темноте леса, возможно, чтобы наблюдать за ведущей сюда тропой.

Монстр с коробочкой сдвинул часть её поверхности в сторону и на открывшейся её верхней плоскости, повернул то, что выглядело крошечными дисками, примерно такими, как те, посредством которых можно было бы выставить хронометр.

За времени моего пребывания в мире, называемом Земля, а также в течение перелётов туда и обратно, я познакомился с множеством интересных устройств, которые вряд ли можно было бы найти на Горе, например приборов связи и хранения информации, устройств, природа которых была неизвестна большинству гореан, даже тем из них, кто достиг Второго Знания.

Зверь с коробкой посмотрел на Тиртая и издал негромкий гортанный звук. Спустя мгновение из коробочки донёсся звук, словно воспроизводимый механизмом. Мне потребовался момент, чтобы понять, что это было знакомое гореанское слово, приветствие. Коробочка выдала — «Тал».

— Это правильно? — уточнил зверь.

— Да, — подтвердил Тиртай.

— Вы опоздали, — сказал зверь.

— Мне показалось, что будет разумно уйти из лагеря в темноте, — объяснил Тиртай. — Также, для нас было бы хорошо не задерживаться, чтобы успеть вернуться до рассвета, чтобы на наше отсутствие никто не обратил внимания.

— Ты принёс свидетельство с печатью? — спросило животное.

— Два предмета, два больших ящика, — сообщил Тиртай, — как и договаривались, были пронесены на корабль, и размещены согласно инструкции, в трюме, неприметно, среди других грузов.

— Внесены ли они в описи? — осведомился зверь.

Я отметил, что тушка маленького животного, всё ещё живого, корчилась на жерди, к которой была привязано, но при этом не доносилось ни звука.

— Да, — кивнул Тиртай, — они отмечены как вполне невинные инструменты для обработки металлов.

— Хорошо, — прорычал зверь.

— Полагаю, что вам известен характер этого секретного груза, — предположил Тиртай.

— Мне дана такая привилегия, — сказал зверь.

— А мне дадут такую привилегию? — поинтересовался Тиртай.

— Нет, — отказал ему зверь.

— Я понял, — кивнул Тиртай.

— Вы всё равно не смогли бы понять его характер, — пояснил его мохнатый собеседник.

— Насколько я понимаю, груз должен будет использоваться на Конце Мира? — поинтересовался Тиртай.

— Верно, — подтвердил зверь.

— При условии, что путешествие будет успешным, и груз достигнет Конца Мира, — добавил Тиртай.

— Я подозреваю, — сказал монстр, — что этот корабль не сможет достичь Конца Мире. Ещё ни одно такое путешествие не закончилось успешно. Ни один из кораблей, пересёкших линию Дальних островов, не вернулся назад. По крайней мере, никто об этом не слышал. Лично я думаю, что предпринимать такое путешествие — безумие, вызов жестокости Тассы. Но те, кто выше меня, выше в кольцах, готовы рискнуть многим, в том числе этим грузом, который в этом мире уникален и бесценен, даже при мизерных шансах на то, что путешествие окажется успешным. И, если путешествие всё же закончится успешно, будет крайне важно, и это вопрос, имеющий значение для целых миров, чтобы груз попал в правильные руки.

— Он настолько ценен? — уточнил Тиртай.

— Да, — заверил его зверь.

— Тогда там, наверное, золото или серебро, причём в больших количествах, — предположил мужчина.

— Нет, — покачал головой зверь. — По сравнению с ним золото или серебро, драгоценные мази, сундуки с драгоценностями и прочие вещи, которые у вас расцениваются как ценности, были бы не больше, чем ложка грязи, чашка песка или земли.

— Я понял, — хмыкнул Тиртай.

— Но для тебя, мой жадный друг, — сказал зверь, — само по себе оно вообще не представляет никакой ценности. Оно будет ценно, только в случае надлежащей доставки выбранной стороне. Само по себе тебе оно покажется непонятным, бессмысленным, буквально ничего не стоящим, но для тех, кто понимает и может это использовать, оно представляет огромную ценность. Советую уяснить и держать в памяти, что этот груз стоит золота и серебра, только если он достигнет своего адресата. Вот тогда тебе хорошо заплатят золотом и серебром, возможно, даже больше чем весит тарларион, возможно даже городами и убаратами.

— Мне было бы любопытно посмотреть на то, что является настолько ценным и одновременно настолько ничего не стоящим, — признался Тиртай.

Второй зверь, явно прислушивавшийся к их разговору, внезапно угрожающе зарычал. Однако первый их них, жестом успокоил его.

— Ты ведь слышал об Огненной Смерти Царствующих Жрецов, не так ли? — осведомился он у Тиртая.

— Я слышал об этом, — кивнул Тиртай, — но сам никогда не видел.

— А вот я видел это, — заявил зверь, — однажды, когда мой человек, размахивал запрещённым оружием, тем, которое запрещено согласно законам Царствующих Жрецов. Он внезапно исчез во вспышке пламени, буквально в шаге от меня. От его плоти и крови остался только пепел, а камни, на которых он стоял, растаяли.

Из сказанного я заключил, что эти звери, по-видимому, были продвинуты в технологиях столь же как и люди Земли, а возможно и больше, но здесь, на Горе, ограничивали себя разрешённым оружием. Выходит, подумал я, как и люди, они признавали власть Царствующих Жрецов и боялись их. Насколько чудовищны, насколько ужасны, думал я, должны быть Царствующие Жрецы.

— Я не понимаю, — сказал Тиртай.

— Если груз вскроют, то он будет уничтожен, — пояснил зверь, — и тот, кто осмелится это сделать, возможно, просто из любопытства относительно его характера, вместе с ним. Только определённые адресаты, должным образом проинструктированные, получившие с коды доступа, смогут открыть контейнеры безнаказанно.

Я присмотрелся к маленькому животному, безволосому, привязанному к жерди, водружённой над костром. Его рот то открывался, то закрывался, но из него не вылетало ни звука. Его дикие глаза, казалось, вылезали из орбит. По-видимому, оно уже ничего не чувствовало.

— Вы видите это? — спросил я, обращаясь к Тиртаю и указывая на мелкое животное.

— Конечно, — с заметным раздражением буркнул он.

— Оно живо, — заметил я.

— Это очевидно, — сказал Тиртай.

— Похоже оно не чувствует боли, — предположил я.

— Совершенно не чувствует, — подтвердил он.

— И оно молчит, — добавил я.

— Я уже был здесь прежде, — проворчал мужчина. — Это изобретательно. Маленький разрез на горле, и животное не издаёт ни звука.

— Его крики могут раздражать ваших друзей? — уточнил я.

— Я так не думаю, — ответил Тиртай. — Сомневаюсь, что их вообще беспокоят такие нюансы. Не больше чем тебя. Скорее, они бы могли наслаждаться этим. Честно говоря, я не знаю, но думаю, что здесь, в лесу, им стоило бы избегать лишних звуков, вроде его воплей или визгов, которые, наверняка, привлекли бы внимание, скажем, проходящего мимо слина или пантеры.

— Почему они его не убивают? — спросил я.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Тиртай.

— Убейте его, — попросил я.

— Не бери в голову, — отмахнулся он.

— Убейте его, — повторил я более настойчиво.

— Мы здесь гости, — напомнил мне Тиртай. — Веди себя цивилизованно.

— Скажите им, чтобы они убили его, — потребовал я.

— Почему? — осведомился он.

Рискну предположить, что для большинства уроженцев Земли многие из гореан могли бы казаться черствыми, бессердечными или жестокими, зато они, в отличие от землян, обычно любят свой мир, любят растить деревья, траву, цветы и сам мир, они любят день и ночь, времена года, ветер и небо, звезды, звук воды в ручьях и живых животных, птиц и так далее. Они заботятся о своём мире и живых существах в нём обитающих. Возможно, это глупо, но это — гореанский путь. Кто возьмётся судить, какой путь лучший? Или имеет ли это значение? Как бы то ни было, но гореане готовы отстаивать свой путь насмерть.

— Что так обеспокоило твоего товарища? — поинтересовался зверь с устройством.

— Еда, — ответил Тиртай.

— Что не так с едой? — спросил зверь. — Мы готовим её для вас. Это ведь вы обычно готовите свою пищу, не так ли? Мы предпочитаем свежатину, с живой кровью.

— Я думаю, — сказал мой спутник, — он предпочёл бы, чтобы животное было убито.

— Говорят, что приготовление живой пищи улучшает вкус и аромат, — объяснил зверь. — По крайней мере, я об этом слышал.

— Скажите им, чтобы они убили его, — снова потребовал я.

— Это может оказаться не их путём, — предупредил меня Тиртай.

— Пусть они убьют его, — сказал я, — или я сделаю это сам.

— В этом уже нет никакой необходимости, — успокоил меня он. — Оно уже мертво.

Второй зверь, тот, что был без устройства, переводящего речь, стянул мелкое животное с жерди.

— Твой товарищ прав, — заметил первый зверь. — Мясо лучше есть недоваренным, а ещё лучше сырым, живым, истекающим кровью, наводнённым множеством эманаций страха циркулирующих в теле добычи.

Второй монстр поднял безвольное, безволосое, обожжённое тельце и протянул нам.

Я лишь покачал головой.

— Мы выдёргивали мех постепенно, прежде чем привязать его к вертелу, чтобы в нём выделялись вещества связанные с болью, мне говорили, что это тоже улучшает вкус и аромат, — перевело нам устройство серию рыков, изданных первым зверем.

— Вы предусмотрительны, — польсти ему Тиртай.

— Мы надеялись, что вам понравится, — послышался бесстрастный механический голос из устройства.

— Мы благодарны, — заверил его Тиртай. — Могущественные лорды щедры. Гостеприимство их расы вошло в легенду. Я хорошо помню по нашим прежним встречам великолепие их угощения. Но, увы, в этот раз у нас нет времени, чтобы отдать должное трапезе. Мы не можем задерживаться, и должны как можно скорее возвратиться в корабельный лагерь, чтобы наше отсутствие не было замечено.

Зверь, предложивший нам мясо, просто отбросил его в кусты. Насколько я понял, им самим оно было не по вкусу. Или, возможно, в его теперешнем состоянии, с их точки зрения, было пригодно только для людей.

— Вам всё ещё нужен костёр? — поинтересовался первый зверь.

— Ещё на некоторое время, — ответил Тиртай. — Увы, наше зрение ночью куда менее острое чем ваше.

С его слов я предположил, что основная цель костра состояла в том, чтобы отметить местоположение этого рандеву. Нетрудно было догадаться, что большие, подобные двум тёмным лунам глаза зверей позволяли им легко ориентироваться в условиях, в которых человек мог бы оказаться беспомощным. То же самое, конечно, касалось слина и ларла.

— Можно ли доверять твоему товарищу? — спросил зверь, державший переговорное устройство. — В противном случае он не должен покинуть это место.

— Не беспокойтесь, — успокоил его Тиртай. — Полностью в соответствии с вашими предписаниями, очень немногие из нас владеют вопросом. Ваши инструкции на этот счёт предельно ясны. Лишь немногие посвящены в курс дела. Но всё же некоторые должны знать больше, иначе многие вопросы не могут быть решены.

Зверь издал серию рычащих звуков, которые показались мне нагруженными угрозой. Однако слова переданные устройства, были спокойны и безэмоциональны. Их можно было бы напечатать на общественной доске.

— Надежность лучше всего гарантируется остриём меча.

— Это понято, — согласился с ним Тиртай.

— Подтверждение? — спросил первый зверь.

Тиртай вытащил из складок туники и вручил ему сложенный лист. Тот отложил своё хитрое устройство в сторону, придвинулся к костру и уставился в переданный документ.

Я лишь мельком успел заглянуть в него. Текст, явно написанный от руки, для меня был неразборчив, с тем же успехом я мог бы попытаться прочитать следы когтей, но я обратил внимание на две печати, прикреплённые к бумаге. Одна выглядела как не больше чем пучок волос, сплетённых с серебряной нитью, а другая оттиском в котором просматривались буквы пани, которыми они пользуются, чтобы записывать гореанский. Аналогичным образом поступают жители Тахари, которые, говоря по-гореански, для его записи используют свои собственные необычные письма или значки. Разговорный гореанский, несмотря на различия в акцентах, например, как между выходцами из Ара и островитянами Коса, в целом легко понимаем на всём Горе. В конце концов, он остаётся всё тем же гореанским, или попросту Языком. С другой стороны одни и те же звуки могли быть представлены разными символами. Бумага показалась мне старой, потёртой на сгибах и испачканной, и я заподозрил, что сообщение, если это было сообщение, могло быть написано несколько месяцев назад, а возможно и раньше. Волосяная нить на ней, предполагая, что это была печать, судя по её виду и расположению, казался частично удалённой или порванной, и конечно некоторые из серебряных нитей разошлись. Возможно, бумага попала в корабельный лагерь после долгого путешествия, причём я бы предположил секретного путешествия, и побывала в различных трудностях и переделках. По крайней мере, её внешний вид, обесцвечивание и разводы чернил указывали на то что она пережила множество носителей и не раз попадала под непогоду. С другой стороны печать пани была свежей. Я бы предположил, что эта печать была постановлена на документ совсем недавно, возможно, даже сегодня.

— Всё в порядке, — констатировал зверь, поднимая голову.

Само собой, эти слова пришли из устройства, теперь лежавшего рядом с ним. При этом я отметил для себя две вещи. Во-первых, что интересно, для того, чтобы устройство работало, его не обязательно нужно было держать в руке. И, во-вторых, с немного нехорошим предчувствием, что руки или лапы зверя в этот момент были свободны. Одно было бесспорным, свидетельство или документ был доставлен, и теперь я не был уверен в том, что могло бы за этим последовать. Я сознавал, со всей отчётливостью, что вздумай он напасть, у меня не будет времени на то, чтобы выхватить меч из ножен, или хотя бы кинжал, висевший на моём ремне.

— Насколько я понимаю, Вы потребуете, чтобы я и мои люди охраняли груз, и доставили его соответствующему адресату, — сказал Тиртай.

— К сожалению, — подтвердил зверь.

— Благородные лорды не смогут отправиться в путешествие на большом корабле, — заключил Тиртай.

— Скажу больше, мы не хотели бы поступать таким образом, — добавил его мохнатый собеседник.

— Вы опасаетесь, что путешествие будет неудачным, — предположил мужчина.

— Оно и не может быть удачным, — развёл руками зверь. — Никто ещё не достиг Конца Мира, по крайней мере, не таким способом. Большой корабль — безумное детище сумасшедшего, хромого, полуслепого Терсита. Он осмеливается оспаривать известное в течение тысячи лет желание Тассы о том, что никто не может заплыть дальше Дальних островов. Те, кто сделал это, больше не вернулись. Конечно, корабль большой, но Тасса больше. И она не отличается терпением. Она презирает Терсита, его тщеславие и его расчёты. Она посмеётся над воплощением его заблуждений. Она презирает само дерево, в котором он воплотил свои мечты. Она раскатает его тщеславный, высокомерный, плавающий город по брёвнышку.

— Итак, груз погружен, — подытожил Тиртай. — Подтверждение доставлено.

— Ты намекаешь на оплату? — уточнил первый зверь.

— Есть те, кто знает о грузе, — предупредил мужчина. — Если я не вернусь, то ящики будут выгружены с корабля и сожжены.

— Ты предусмотрел такое развитие ситуации? — спросил первый зверь.

— Конечно, — кивнул Тиртай.

— И у тебя есть люди лояльные лично тебе, которые проследят за этим?

— Разумеется, — подтвердил Тиртай.

— Интересно, правда ли это, — донеслось из устройства.

— Вы же не станете рисковать и проверять это, не так ли? — хмыкнул мужчина.

— Твоя предосторожность вполне понята, но в ней нет никакой необходимости, — заверил его зверь. — Мы высоко ценим тебя, уважаем и всецело доверяем.

Тиртай чуть склонил голову.

Первый зверь подал знак второму, и тот, вынув маленький, но явно тяжёлый мешочек из кожаного контейнера, лежавшего у костра, бросил его к ногам Тиртая. Однако мужчина даже не пошевелился.

— Это — монеты, — пришло сообщение из устройства, — золото, тарны двойного веса.

— Нам пора возвращаться в корабельный лагерь, боюсь, скоро там по нам начнут скучать, — заявил Тиртай. — Желаю вам всего хорошего.

Сказав это он повернулся, словно собираясь уходить.

— Остановись, — перевело устройство рычание зверя. — Подожди.

Тиртай обернулся и выжидающе посмотрел на него.

— Ты прошёл проверку, — прибыло из устройства.

Второй зверь, меж тем, хотя я не думаю, что ему понравилось это делать, наклонился и, не сводя глаз с Тиртая, поднял маленький мешочек. Волосы на моём затылке, казалось, встали дыбом, когда я увидел, что маленький мешочек почти полностью исчез в захвате его шести длинных, цепких пальцев. Мешочек было вручён Тиртаю с подобающей вежливостью, которую я счёл сбивающей с толку. Признаюсь, я уже был уверен, что нам не оставить эту маленькую опушку живыми. Оставалось предположить, что мы, судя по всему, требовались им как элементы, причём элементы существенные, в неком деле, суть которого ускользала от моего понимания.

— Для нас большое удовольствие иметь деловые отношения со столь проницательным человеком, — заявил первый зверь.

— Желаю всего хорошего, — ещё раз попрощался Тиртай, пряча маленький мешочек внутрь своей туники.

Меня несколько удивило, что он не убрал его в свой кошель, висевший на его поясе. Больше всего на свете в этот момент мне хотелось как можно скорее покинуть это место, оказаться от него как можно дальше.

— Подожди, — окликнул его первый зверь.

Тиртай снова обернулся.

— Тебе не кажется, что Ты что-то забыл? — донеслось из устройства.

— Лорд? — удивлённо уставился на него мужчина.

— Это не представляет для тебя никакой ценности, — сказал зверь.

— Что? — словно не понял его Тиртай.

— Разве тебе не был вручён сосуд, маленький сосуд, праздничный подарок, награду и залог наших договорённостей?

— Ах вот о чём речь! — словно вспомнив воскликнул мужчина.

— Ты забыл? — перевёл прибор его рык.

— Да, — развёл руками Тиртай.

— Конечно, — прорычал зверь, возможно, недоверчиво, но голос устройства оставался всё таким же бесстрастным.

— Простите меня, — сказал Тиртай.

— Это из Домашнего Мира, — объяснил зверь. — Здесь это редкость. Возможно, Ты надеялся продать это. Но, мой жадный друг, для вас это не представляет ценности.

— Там и продавать-то особо нечего, — пожал плечами Тиртай.

— Ты пробовал это?

— Нет, — ответил Тиртай.

— Я сомневаюсь, что это пришлось бы тебе по вкусу, — заметил зверь.

— Печать не сломана, — заверил его мужчина.

— Отдай это мне, — потребовал первый зверь.

— Мне! — не остался в стороне второй.

— Мой руководитель передал это мне, и, насколько я понимаю, его начальник ему, — сказал Тиртай.

— Для нас! — напомнил второй из зверей.

— Для вас троих, конечно, — предположил Тиртай.

Однако третий зверь отсутствовал, очевидно, продолжая караулить тропу.

— Нас здесь двое, — заявил первый зверь и решительно отключил устройство.

Оба зверя присел друг напротив друга и их взгляды скрестились. Не думаю, что в них была приязнь.

Тогда Тиртай распустил завязки своего кошеля, и вытащил маленькую бутылочку. Я испугался, что эти два монстра сейчас набросятся на него, учитывая ту жажду, с которой они, казалось, уставились на маленький флакон, но они внезапно замерли. Теперь в их позах читалось не только раздражение, но и страх, поскольку, сломавший печать и вытащивший пробку Тиртай, держал сосуд так, словно собирался вылить его содержимое на землю. Оба зверя сразу сдали назад, зыркая глазами то на мужчину, то друг на друга. Тиртай кивнул первому из них, тому, который держал коммуникационное устройство, и протянул бутылочку ему. Насколько я понял, Тиртай счёл именно его старшим среди этих трёх зверей. Второй угрожающе зарычал. Мужчина не выпустил сосуд из руки даже тогда, когда первый из монстров вцепился в неё своими пальцами и потянулся к флакону своими губами. Казалось, что он всосёт в себя всё её содержимое, сколь бы малым оно ни было, но Тиртай дёрнул сосуд назад, и чуть-чуть напитка выплеснулось на землю. Гневный вой вырвался из глотки второго зверя, а первый ожёг мужчину яростным взглядом. Тиртай же спокойно вручил бутылочку второму из монстров, который одним движением опрокинул её содержимое в свою распахнутую, тёмную, клыкастую пасть. Оба зверя подпрыгнули в воздух, а затем присели, не выпуская друг друга из виду. Длинные языки облизывали челюсти. Пустой флакон валялся в стороне на земле.

— Они ни капли не оставили для своего товарища, — заметил Тиртай.

— Давайте уйдём отсюда, — предложил я.

— Интересно, где же третий? — задумчиво произнёс он.

— Какая разница, — пожал я плечами, — где-то в лесу, охраняет тропу.

— Действительно, это не важно, — кивнул Тиртай, проверяя, что его кинжал легко выходит из ножен.

— Нам бы не помешала лампа, — сказал я.

— Света вполне достаточно, — отмахнулся он. — Нам нужно только добраться до реки.

И мы покинули маленькую опушку. Сделав несколько шагов, я оглянулся. Маленький костёр был погашен. Похоже, он послужил своей цели, отметив для нас место их лагеря, а у самих зверей особой потребности в его свете не было.

— Когда деньги были брошены на землю, это ведь не было никакой проверкой? — уточнил я.

— Конечно, нет, — кивнул Тиртай. — Это был жест презрения, прозрачный намёк, очевидное оскорбление.

— Но зверь, — заметил я, — вынужден был поднять его и, делая это, кипел от ярости.

— Я позволил ему сохранить лицо, — пожал плечами Тиртай, — сделав вид, что принимаю объяснения их лидера, что это была проверка нашей гордости и честности.

— Думаете, Вы его одурачили? — полюбопытствовал я.

— Конечно, нет, — ответил Тиртай.

— Он опасен, — предупредил я.

— Они все опасны, — хмыкнул он.

— Я не понял, в чём был смысл бумаги, — сказал я.

— Она удостоверила, — пояснил мужчина, — что груз был доставлен на корабль Терсита, как и было оговорено.

— Это — единственное, что я понял, — признался я, — но что в это вовлечено, каков груз, что здесь затевается?

— Я сам мало что понимаю в этом, — развёл руками Тиртай, — и я пришёл к выводу, что это только к лучшему.

— Несомненно, курьер, который доставил это вашему руководителю, должен знать, — предположил я.

— Не думаю, — сказал Тиртай. — Тем более, что курьер мёртв, как все остальные перед ним.

— Как так? — не понял я.

— Документ, который должен был быть предоставлен только после того, как груз окажется в трюме корабля Терсита, прибыл издалека, возможно, откуда-то из окрестностей Волтая, при этом он переходил от одного курьера к другому, каждого из которых убивали после того, как он передавал послание следующему.

— Они ничего не подозревали, и не были связаны один с другим? — уточнил я.

— Полезная процедура для того, чтобы обеспечить безопасность, не находишь, — сказал Тиртай.

— С вашей стороны было смелым поступком, доставлять этот документ, — заметил я.

— Я слишком необходим для успеха их предприятия, независимо от того, каковы могли бы быть его цели, — объяснил Тиртай, после чего вытащил кинжал из ножен, срезал шнурки, державшие его кошель на поясе, а сам кошель забросил в кусты.

Я не понял, почему Тиртай это сделал, но обратил внимание, что кинжал он в ножны убирать не стал.

— Давайте убираться отсюда, — встревожено озираясь, предложил я.

— Нет, — отрезал он. — Ждём здесь.

— Не нравится мне это дело, — проворчал я.

— За это хорошо платят, — напомнил он.

— Чего мы ждём? — поинтересовался я.

— В данный момент, нам нет никакого смысла покидать это место, — сказал Тиртай. — Более того, было бы глупо так поступить.

— Опять загадки, — констатировал я.

— Огонь на месте лагеря отсутствует, — указал мужчина. — Несомненно, для нашего третьего друга это станет сигналом того, что мы покинули место встречи и находимся на тропе.

— Так, и что? — опять не понял я.

— Таким образом, наш друг будет ожидать нас, а когда мы не появимся, займётся расследованием.

— Согласен, — кивнул я. — Только я не горю желанием с ним встречаться.

— Я тоже, но, к сожалению, я должен это сделать, — развёл руками Тиртай. — Его не было с другими. Думаю, что в тот момент он не был для них желанным компаньоном. Но теперь это не имеет особого значения.

— Я ничего не понимаю из того, что Вы говорите, — проворчал я.

— Надеюсь, Ты помнишь, — сказал он, — что зверь с переговорной машиной утверждал, что знал о содержимом груза.

— Да, — кивнул я.

— Вероятно, двум другим это тоже было известно, — предположил Тиртай.

— Полагаю, что да, — согласился я.

— Тише, — шикнул он на меня, — наш друг приближается.

И действительно, тьма посреди ночной темноты, но тьма движущаяся, нарисовалась на фоне леса и двинулась в нашу сторону. Вскоре существо замерло перед нами. Монстр выглядел неуверенным. Возможно, его озадачило, что его товарищи не присоединились к нему на тропе. В любом случае он, смутно очерченный в ночном мраке, сделал ещё пару шагов в нашу сторону и встал прямо перед нами. Насколько огромным было это существо, и как, по-своему, ужасно. Из темноты послышалось негромкое рычание. Вот только ни у него, ни у нас не было никакого устройства, никакой машины для переговоров.

— Тал, — любезно поздоровался Тиртай, и внезапно воткнул свой кинжал в грудь животного.

Я еле успел увернуться от массивного тела, рухнувшего прямо на то место, где я стоял. Удар был точный, сильный, эффективный, быстрый, чистый. Кинжал, направленный неколеблющейся, недрогнувшей рукой, вошёл по самую рукоять. Это был удар достойный тёмной касты. Правда, я предпочёл не озвучивать своих подозрений.

Тиртай невозмутимо вытер свой клинок о мех животного.

— Вы убили его, — сказал я. — Почему?

— Так было нужно, — ответил он.

— А что насчёт других? — осведомился я.

— Они уже мертвы, — успокоил меня Тиртай.

— Напиток? — уточнил я.

— Точно, — кивнул он.

— А этому, значит, не досталось, — подытожил я.

— Верно.

«Итак, — подумал я, — теперь тех, кто знает характер груза, который я помог разместить на борту большого корабля, стало ещё на троих меньше».

— Давайте возвращаться в корабельный лагерь, — предложил я.

— Нет, — в очередной раз отказался Тиртай. — Сначала мы наведаемся в лагерь наших друзей.

— Зачем? — поинтересовался я.

— На Горе такие существа вряд ли отправятся в путь с пустым кошельком, — пояснил он.

— Понятно, — хмыкнул я и вместе с Тиртаем вернулся на опушку.

Первым делом мы разожгли костёр, после чего мужчина, присев на корточки, принялся рыться в мешках животных.

— Неплохо, — комментировал он, время от времени, из чего я заключил, что его вояж сюда не остался без прибыли.

Я же рассматривал сосуд, валявшийся на земле в центре опушки. Два больших тела, искорёженных тела лежали рядом с ней.

— Не прикасайся к этому, — предупредил меня Тиртай.

— Я и не собирался, — заверил его я, вспомнив, как он спрятал мешочек с монетами за пазуху своей туники, а не кошель, от которого позже на тропе избавился.

Флакон, как я помнил, Тиртай принёс именно в этом кошеле. Снадобье должно было быть очень сильным, подумал я, раз уж столь малой дозы оказалось достаточно, чтобы отравить двух таких монстров. Тиртай, мужчина не робкого десятка, не захотел оставлять даже тот кошель, в котором этот сосуд принёс, хотя тот и был герметично закрыт.

Тиртай меж тем, срезал золотые кольца с ушей первого зверя. При этом его не заинтересовали кольца с левых запястий обоих животных. Похоже, они были из обычного сплава. Наконец, мужчина встал и закинул на спину большой кожаный мешок, в который он сложил множество изделий, монет, поясов, пряжек и прочего снаряжения.

— Никакого запрещённого оружия? — осведомился я.

— Нет, — ответил Тиртай, — и я не стал бы прикасаться к нему, даже если бы нашёл его.

— Как и я, — кивнул я, тревожно озираясь вокруг.

Тиртай тем временем забросал костёр землёй, и опушка снова погрузилась в темноту.

— Так что же здесь всё же произошло? — спросил я.

— То, что было приказано, — ответил он.

— Если груз всё же будет доставлен на Конец Мира, — поинтересовался я, — кто будет знать, кому его следует передать?

— Мой руководитель, — сказал Тиртай.

— Признаться, мне трудно представить, что у такого как Вы может быть какой-то руководитель, — проворчал я.

— Временно, — пояснил он. — На какое-то время.

— Значит, кто-то на Конце Мира ждёт этот груз? — заключил я.

— Кто-то или что-то, — уточнил мужчина. — Пожалуй, так будет правильнее.

— Это имеет отношение к мирам? — полюбопытствовал я.

— Думаю да, — кивнул он. — Не хочешь заполучить убарат или город?

— Было бы неплохо, — хмыкнул я, на слух определив, что он пошёл к краю опушки. — А что насчёт этих тел?

— Оставим их лесу, зиме, дождю и снегу, ветру и уртам, слинам и пантерам, — ответил Тиртай.

— Я понял, — сказал я.

— Не волнуйся, — добавил он. — Я срезал сбрую и снаряжение, и спрятал устройства переговоров.

— Если что, их примут за животных, — заключил я.

— Они и есть животные, — пожал он плечами.

— Но очень во многом похожие на людей, — заметил я.

— В некотором роде, — признал Тиртай.

— Кто они такие? — поинтересовался я.

— Уверен, Ты знаешь, — усмехнулся он.

— Думаю да, — согласился я.

— Это — кюры, — сказал он.

— Да, я догадался, — кивнул я.

Глава 22

— Господин, — позвала меня Асперич, — какое наказание ждёт рабыню за побег?

— Почему Ты спрашиваешь? — осведомился я.

— Просто так, — уклончиво ответила она.

— Уж не подумываешь ли Ты о побеге? — уточнил я.

— Куда? — спросила девушка.

— Куда угодно, я полагаю, — предположил я.

— На мне клеймо, — напомнила она, — и ошейник.

— Итак? — понукнул её я.

— Нет, — покачала головой Асперич. — Я же не полная дура, как некоторые.

— Ты имеешь в виду кого-то конкретного? — поинтересовался я.

— Нет, — сказала она.

— Хорошо, — кивнул я.

— Рискну предположить, что шансы у беглянки будут невысоки, — заметила моя рабыня.

— Я в этом даже не сомневаюсь, — усмехнулся я.

— Полагаю, что побег может закончиться либо в зубах хищников, либо в ошейнике другого рабовладельца, — добавила она.

— Опасно держать у себя беглую рабыню, — сказал я, — к тому же, пойманную беглянку почти наверняка ждёт намного более суровая неволя.

— Боюсь, что да, — согласилась Асперич.

— Но вообще-то возвратить сбежавшую рабыню её владельцу — это вопрос чести, — сказал я.

— Ну, это если общий Домашний Камень, или что-то в этом роде, — поправила меня она.

— Конечно, — согласился я.

Похищение рабыни, естественно, было отдельным вопросом. Но в этом случае рабыня не убегает, она просто украдена, как могла бы быть украдена любая другая форма собственности.

— Так каково могло бы быть её наказание? — не отставала от меня Асперич.

— За первое подобное нарушение, — ответил я, — обычно порка, но такая, какой она никогда не сможет забыть.

— А за вторую попытку? — спросила девушка.

— Вторая попытка — большая редкость, — пожал я плечами.

— Редкость даже первая попытка, — заметила она.

— Верно, — не мог не согласиться я.

— Для гореанских девушек, — добавила моя рабыня.

— Верно, — кивнул я.

Как только ошейник смыкается на шее гореанской девушки, она сразу понимает, что она — рабыня. И даже если она сумеет вернуться в свой родной город или семью, её там не ждёт ничего кроме презрения. Её так и оставят рабыней и, более того, подвергнут максимальным жестокости и неуважению, поскольку её неволя легла позорным пятном на честь её города или семьи. От таких стараются поскорее избавиться, продав подальше, а иногда даже возвращают в цепях тем самым врагам, которые изначально её захватили и поработили. Гореанская рабская девка хорошо знает о том, что находится на её шее. Она понимает необратимость своего состояния, и свою полную неспособность как-то это изменить. Она беспомощна. Она — рабыня.

— И для любых девушек, — добавил я.

— Не всегда, — не поддержала меня Асперич.

— Не понял, — нахмурился я.

— Некоторые рабыни, — вздохнула девушка, — глупы.

— Немногие, — отмахнулся я.

— Что насчёт варварок?

— Большинство рабынь-варварок весьма умны, — заметил я. — Это было одним их параметров, по которым их отбирали. Кто хотел бы владеть глупой рабыней?

— Я предположила бы, что некоторые из мужчин, — сказала она.

— Уверен, что Ты не права, — заявил я.

— Что насчёт тех, кому варварки могли бы показаться интересными? — спросила Асперич.

— На варварок, вообще-то, имеется хороший спрос, — напомнил я.

Это действительно было так, особенно когда дело доходило до третьей или четвёртой продажи. Некоторые торговцы скупали их для перепродажи. К тому же, не будем забывать, что варварок отбирали с большой тщательностью. Это ведь не то же самое, как если бы вы хватали первых попавшихся, выбегающих из домов в горящем городе. Кстати, даже тогда, порой мужчины, раздев их, просто прогоняют, оценив их как недостойных ошейника. Быть оцененной как недостойной ошейника, для женщины — большое оскорбление. Возможно, в этом кроется одно из объяснений той враждебности, с которой гореанская свободная женщина обычно рассматривает рабыню, которую, очевидно, нашли достойной ошейника.

— Вероятно, это верно, — признала Асперич, — что не все варварки глупы.

— Конечно, нет, — кивнул я.

— Как и не все из тех, кто находит их интересными, — нехотя добавила она.

— Конечно, — горячо поддержал её я.

— Что-то не так? — спросила девушка.

— Ничего, — буркнул я.

— Мне принести плеть? — осведомилась моя рабыня.

— Не нужно! — остановил её я.

— Господин не ответил на мой вопрос, — заметила она.

— Какой вопрос? — не понял я.

— Каково могло бы быть наказание, — напомнила мне Асперич, — для рабыни, совершившей вторую попытку побега?

— Не будет никакой второй попытки, — заверил её я.

— Ну, а если будет? — не отставала она. — Чисто теоретически.

— Подрезание сухожилий, обезображивание, отрезание ног, иногда скармливание заживо слину или ларлу, — перечислил я. — Ты точно уверена, что не подумываешь о побеге?

— Нет, — поспешила заверить меня она. — Я вполне довольна в своём ошейнике, поскольку я изучила, что значит быть в руках господина.

Самые сильные цепи, которые связывают женщину, которые заставляют её процветать и радоваться своей неволе, сделаны вовсе не из металла.

— Я не понимаю смысла этой беседы, — признался я.

— Большой корабль, насколько я понимаю, — сказала девушка, — очень скоро должен отдать швартовы, фактически в любой день.

— Это верно, — подтвердил я.

Буквально на днях мы погрузили в трюм два больших ящика, назначение и содержимое которых оставались неизвестными и таинственными. Насколько я теперь знал, с их погрузкой долго тянули, вплоть до того момента, когда отплытие большого корабля станет неизбежным.

— Это многое может объяснить, — заключила она.

— Что Ты имеешь в виду? — спросил я.

— Вы знаете Акселя из Аргентума? — поинтересовалась девушка, проигнорировав мой вопрос.

— Впервые слышу это имя, — пожал я плечами. — Кто он?

— Мужчина, которого я часто вижу поблизости от себя, — ответила она.

— Ты хорошо сложена, — усмехнулся я. — Вероятно, вокруг тебя крутится немало товарищей, о некоторых из которых Ты даже не подозреваешь.

— Я терпеть его не могу, — призналась Асперич.

— Ты же не у его ног, — успокоил её я.

— Он слишком назойлив, постоянно вьётся вокруг меня, — пожаловалась девушка.

— Возможно, он подумывает о том, чтобы предложить за тебя цену, — предположил я.

— Господин не продал бы меня ему, — заявила она.

— Почему нет? — удивился я.

— Только не продавайте меня ему! — взмолилась девушка.

— Как по-твоему, сколько Ты можешь стоить? — полюбопытствовал я.

— Он мне отвратителен! — воскликнула она.

— А может, Ты сама хочешь, чтобы тебя продали ему? — осведомился я.

— Нет! — отшатнулась Асперич.

— Так Ты говоришь, что он слишком часто оказывается поблизости от тебя?

— Да! — ответила она.

— Какое мне до этого дело? — поинтересовался я.

— Я слышала его разговор с другим мужчиной, — сказала она.

— А Ты, значит, просто была поблизости, — усмехнулся я.

— Я проходила мимо, — заявила Асперич.

— Подозреваю, что это скорее он мог бы обнаружить, что Ты слишком часто оказываешься поблизости от него, — улыбнулся я.

— Он красив в самом вульгарном понимании этого слова, — проворчала моя рабыня.

— Возможно, он мог бы вскружить голову какой-нибудь более простой девушке? — предположил я.

— Возможно, — буркнула она. — Лично я, его терпеть не могу.

— То, что Ты там услышала, — заметил я, — могло не предназначаться для ушей рабынь.

— Нет, — поспешила заверить меня девушка. — Я не осмелилась бы говорить о таких вещах.

— Ну разумеется, — усмехнулся я.

— Возможно, Господин всё же хотел бы услышать то, что услышала я? — поинтересовалась она.

— Кажется, что тебе не терпится рассказать мне об этом.

— Я подумала, что Господину это могло бы быть интересно, — сказала она.

— Тогда продолжай, — велел я.

Я предположил, что этот Аксель из Аргентума, или кем бы он ни был, вероятно, подслушал беседу рабынь. Фактически, я бы не был удивлён, если бы узнал, что он получил информацию относительно обсуждаемого вопроса от самой Асперич, которая в свою очередь выведала это у других рабынь. Асперич была женщиной очень умной, и в её притворной застенчивости, трепете, откровенном и слишком очевидном нежелание говорить, боязни говорить, мог скрываться намёк на её желание рассказать и, возможно, таким образом привлечь к себе внимание красивого товарища, хотя бы только для данного особого случая, как к сосуду с информацией, весьма красивому сосуду, между прочим. Могло ли у него не взыграть любопытство, и он не приказал бы ей говорить, а на такую команду она, будучи кейджерой, пусть и неохотно, пусть глотая слёзы, должна была беспомощно ответить. Таким образом, как только он получил информацию об этом вопросе, она могла притвориться передо мной, что почерпнула это из их беседы. И конечно, в этом случае, он бы знал об этом. Асперич не откажешь в уме. Но почему она выбрала именно его? Почему не кого-то другого? И, прежде всего, почему она оказалась поблизости от этого товарища? Может она хотела, чтобы он предложил за неё цену? Интересно было бы посмотреть на выражение её лица, если бы я продал её за бит-тарск.

— Я готова передать услышанное Господину, — сказала девушка.

— Так сделай это, будь любезна, — понукнул её я.

— Рабыня, убежала, — выдохнула она.

— Может не убежала, — уточнил я, — а просто пропала.

— Хорошо, пусть пропала, — не стала спорить Асперич.

— И какое мне до этого дело? — полюбопытствовал я.

— Она ушла за линию вешек этим утром, — добавила девушка.

— И что? — не понял я. — Мне-то что до этого?

— Очень немногое, я предполагаю, — вздохнула она. — Но это, я думаю, было первое её нарушение. Так что можно надеяться, что её хозяева проявят снисходительность, особенно, учитывая то, что она может быть ценной, и то, что корабль вскоре должен отплыть.

— Я понял, — кивнул я, хотя на самом деле пока ещё не мог взять в толк, к чему она клонит.

— Думаю, что буду рада, очень рада видеть её привязанной и избитой.

— Почему это? — поинтересовался я.

— Без всякой причины, — пожала она плечами.

— Первое нарушение? — уточнил я.

— Думаю да, — сказала Асперич.

— То есть, Ты думаешь, что это пойдёт ей на пользу, правильно?

— Надеюсь, что да, — кивнула она.

— Вот только здесь, — заметил я, — это не имеет особого значения. О ней позаботятся ларлы. От неё не останется ничего, что будет смысл бить. Пани даже не станут её преследовать.

Асперич побледнела.

— Что это с тобой? — осведомился я.

— Господин должен вмешаться! — заявила она.

— С какой стати? — спросил я.

— Вы должны! — всхлипнула девушка.

— Печально всё это, — вздохнул я, — особенно, если она была стоящим куском рабского мяса.

— Господин! — возмущённо воскликнула Асперич.

— Она знала закон, — развёл я руками. — Она ему не повиновалась. Она нарушила границу, отмеченную вешками. Она должна заплатить за это подобающую цену.

— Пожалуйста, Господин! — не отставала от меня девушка.

— Только дураку может прийти в голову встать между ларлом и его добычей, — отмахнулся от неё я.

— Но это — варварка, Лаура, — сказала она.

— Я не знаю ни одной варварки, названной Лаурой, — пожал я плечами.

— Это — та, чьим номером лота в Брундизиуме был сто девятнадцать, — объяснила она.

— Что? — не удержался я от крика.

Глава 23

— Где Ты была? — спросила Релия.

— Здесь, неподалёку, Госпожа, — ответила я.

Релию назначили первой девушкой в нашей конуре, и теперь обращаться к ней следовало как к госпоже. Ей не нужно было знать, где я была на самом деле. Я проводила подобное исследование каждое утро, после той памятной ночной грозы.

— К западу от причала, около вешек, есть небольшая рощица туровых деревьев, хорошо увитых тур-пахом, — сказала мне Релия. — Мужчины расчистили большую её часть. Лианы на ветвях со вчерашнего дня уже достаточно подсохли. Набери корзину листьев, больше не надо, и принеси её на нашу кухню.

Нашей была кухня номер пять. Корабельный лагерь, как и тарновый, был разделён на несколько секций, в каждой из которых имелось своё собственное руководство, домики офицеров, бараки, додзе, столовые, кухни, рабские конуры и так далее. Нашей конуре был присвоен номер пять. Некоторые удобства были общими, например, рабские бараки.

— Да, Госпожа, — отозвалась я, боюсь, задрожав.

— Как Ты себя чувствуешь этим утром? — обеспокоенно поинтересовалась Релия.

— Прекрасно, Госпожа, — поспешила заверить её я.

— Я волнуюсь за тебя с той самой ночи, когда разыгрался большой шторм, — объяснила она. — С тобой теперь всё хорошо?

С той ночи прошло уже четверо суток. И этим утром, впервые с тех пор, у меня появилась возможность оказаться в менее посещаемой области лагеря. Так мне назначили. Релия не имела никакого контроля над составлением графика.

— Да, Госпожа, — вздохнула я. — Я говорила глупости. На мне ошейник.

— Какой ошейник? — уточнила первая девушка.

— Рабский ошейник, — ответила я.

— Вот и не забывай об этом, — посоветовала мне она.

— Не забуду, Госпожа, — пообещала я, подумав про себя, что её собственная симпатичная шея заперта в точно таком же.

— Там будет недалеко до вешек, — предупредила Релия.

— Да, Госпожа, — кивнула я.

— Держись от них подальше, — потребовала она.

— Конечно, Госпожа, — заверила её я.

Вскоре после этого разговора я уже шла по причалу в сторону деревьев. Корзину, как было заведено, я несла на голове. Это — одно из первых умений, которые изучает рабыня. При этом красиво поднимается грудь. Мужчинам это нравится.

Мне не следовало спешить. Я не имела права споткнуться. Я не должна была продемонстрировать ни малейшего признака страха, и той бури эмоций, что бушевала во мне.

Земля была мягкой от пропитавшей её влаги. Последние дни часто шли дожди, самый сильный из которых случился четыре дня назад, в ночь, как её называли, большого шторма. Наконец-то, у меня появился шанс максимально близко подойти к вешкам. Последние два дня выдались тёплыми. В воздухе висела влага. Доски причала нагрелись на солнце и приятно согревали теплом моим босые ноги. Лёгкий встречный бриз прижимал тунику к телу и трепал подол сзади. Сырость хорошо чувствовалась сквозь тонкую реповую ткань, лёгкую, пористую и липнущую к телу, самый распространённый материал для предметов одежды рабынь. На мне была короткая, едва доходившая до середины бедра, туника без рукавов. Такие туники оставляют немного места для полёта воображения. Раздевающий узел, а именно такую тунику я теперь носила, был завязан на моём левом плече, где это было бы удобно для руки мужчины правши. Разумеется, на мне не было никакого нижнего белья, такие предметы одежды для рабынь просто не предусмотрены. Мы должны быть всегда удобно доступны для наших владельцев. Говорят, что в такой тунике женщина более обнажена чем, если бы просто была голой. Это, конечно, не соответствует действительности, и мы дорожим любым лоскутком ткани, которым бы нам разрешили прикрыть наготу. Однако это высказывание имеет под собой основание, в том смысле, что туника объявляет женщину рабыней. Фактически, она говорит от лица своей носительницы: «Я — рабыня, я такова, что Вы можете сделать со мной, что вам захочется». И разве она, с этой точки зрения, в своей крошечной тунике, в глазах свободных людей не выглядела нагой, более обнажённой, чем если бы была просто голой, голой в психологическом отношении, в социальном и социально-этическом отношении? Утро выдалось безоблачным, яркое солнце слепило глаза. Моё сердце билось о рёбра с такой силой и быстротой, словно собиралось проломить их и выскочить наружу. Мне оставалось пройти совсем немного, и вот он — конец причала. На Горе, будучи рабыней, в одной тунике и ошейнике, я стала намного более чувствительной к тому, что меня окружает и к многочисленным значениям этого, чем это имело место на Земле, с её шумом и суетой, блеском и беспорядком, грязью и предметами одежды, которые мне самой теперь начинали казаться диковинными и варварскими, служившими лишь для того, чтобы спрятать свою природу и спрятать себя от мира и природы. Здесь, будучи практически обнажённой и полностью принадлежащей, я вдруг стала острее, чем когда-либо в своём родном мире, ощущать нежное дуновение ветерка, брызги дождя, влажную траву под ногами, аромат цветов, структуру ткани. Насколько свеж и чист был мир, этот мир, насколько богат и чувственен. И было множество других текстуры, чувств и эмоций, от осознания того, что ты принадлежишь и должна повиноваться, от понимания того, что ты будешь наказана, если тобою окажутся недовольны, до мелочей вроде ощущения дерева под коленями, когда стоишь на них перед свободным мужчиной, чувства ремня затянутого на теле, холода рабских наручников, тяжести кандалов, волокон верёвок, в которых ты лежишь связанная и беспомощная.

— Тал, вуло, — поприветствовал мужчина.

— Тал, Господин, — отозвалась я.

— Тал, таста, — улыбнулся другой.

— Тал, Господин, — улыбнулась я в ответ.

— Тал, девка в ошейнике, — помахал рукой третий.

— Тал, Господин, — поздоровалась я.

Одна из моих первых наставниц объяснила нам в чём состоит разница между женщиной и девкой. Девка носит ошейник.

Я боялась встречаться взглядом со свободными мужчинами. Это может быть самонадеянным поступком. Рабские девки обычно стараются избегать смотреть в глаза свободного мужчины, если только ей не прикажут это сделать. Это может быть пугающим опытом. Мы — рабыни. И меня предупреждали, что ещё более пугающим опытом может стать встреча взглядом со свободной женщиной. Я ещё ни разу не встречалась ни с кем из свободных женщин, и, признаться, не горела желанием получать такой опыт. Посмотреть в глаза свободной женщины без её явной команды сделать это, как мне говорили, вероятно, приведёт к удару хлыстом, который многие из них носят с собой. Они нас ненавидят. И, конечно, мы, чьи тела практически обнажены, а шею окружает ошейник, принадлежащие и беспомощные животные, находимся полностью в их власти. Нам остаётся только надеяться, что нас защитят наши владельцы.

Я остановилась, чтобы ещё раз посмотреть на огромный корабль, деревянной горой возвышавшийся над причалом. Высоко вверху я увидела мужчину, облокотившегося на планширь и наблюдавшего за цепочкой мужчин с мешками на плечах, поднимавшихся по сходне с причала на борт.

Утро ещё только начиналось.

Течение реки старалось отжать корабль от причала, было слышно как потрескивают его натянутые швартовы. Я вдруг со всей ясностью осознала, что его отплытие не за горами. Если так, то для меня настал момент, когда у меня не осталось времени, чтобы тратить его впустую. Если я протяну до сумерек, то буду заперта в конуре, прикованная к цепи вместе с другими, а утром нас всех могут связать в караван и загнать в один из трюмов, предназначенных специально для рабынь. Я должна действовать немедленно! Я много дней ждала такого шанса! Заросли тур-паха были в двух шагах от вешек.

Я бросила взгляд мимо корабля, на тот берег реки. Солнечные лучи играли на поверхности воды, разбиваясь на тысячи слепящих глаза бликов, мешавших разглядеть стоявшие там здания. Но кое-что я смогла разглядеть. Например, то, что там, около ощетинившегося кольями палисада, находилось около сотни мужчин. Это всё тоже было частью корабельного лагеря, хотя и расположенной за рекой, в удалении от основного анклава. Частокол, насколько я поняла, отмечал наружный периметр, зону максимальной безопасности, область хранения, место проживания высоких рабынь. Предположительно, эти рабыни были настолько экстраординарны, что их не осмеливались держать среди мужчин, чтобы те, позабыв о дисциплине, не устроили мятеж и хаос, и не поубивали друг друга ради обладания ими. Честно говоря, я не верила этому объяснению, но готова была предположить, что рабыни могли бы быть высокого качества, что делало их достойными офицеров, и, возможно, в некоторых случаях, могло бы сделать приемлемыми для садов удовольствий Убара. С другой стороны я не думала, что они окажутся столь уж отличающимися от остальной части собранных здесь рабынь. Конечно, в корабельном лагере, точнее в основной его части, имелось много красивых рабынь, и даже очень красивых рабынь, которые могли бы вполне удовлетворить изысканный вкус офицеров, и не посрамили бы кандалы Убара.

Наконец, я добралась да конца причала, и оглянувшись, снова посмотрела на большой корабль. «Как странно, — подумала я, — что такой корабль был построен здесь, в этом диком месте, в таком удалённом от моря». Не было ли это безумием? Впрочем, кое-кто поговаривал, что сам этот корабль был безумием, и был создан безумцем. Не была ли здесь в этом странном месте, затерянном среди северных лесов, спрятана некая ужасная тайна. Могла ли Александра предоставить проход к морю для столь могучей конструкции? Впрочем, я нисколько не сомневалась, что прежде чем заложить киль здесь, её русло и её глубины были тщательно промерены. Кроме того, я часто наблюдала, как мужчины загружали в маленькие лодки мерные лини с грузами, чертёжный инструмент и рулоны бумаги. Они явно занимались промерами фарватера, исследовали особенности реки и составляли карты её русла. Но даже при всём при этом, плаванье по реке вряд ли получилось бы непринуждённым, и опасность грозила на каждом повороте. Река это ведь вам не открытое море. Река — это капризы течения, изменчивое русло, появляющиеся и исчезающие песчаные и илистые отмели, предательские водовороты, изменчивая конфигурация берегов, меняющиеся в зависимости от осадков в верховьях глубины, непредсказуемые препятствия вроде несомых течением обломков и топляка, бесчисленные пороги, которые река может быстро сформироваться, смыть, и сформировать снова в течение считанных анов.

«Я должна убираться отсюда, — подумала я, — и как можно быстрее, но в данный момент ни в коем случае не следует демонстрировать поспешность, только не теперь». Для спешки время придёт позже. Больше всего я боялась, что около вешек могли выставить часовых. Хотя мне говорили, что это вряд ли будет так, но я никак не могла взять в толк почему. Я была уверена, что то, что лежало за пределами линии, отмеченной вешками, независимо от того, что это могло бы быть, само по себе не могло удержать от побега того, кто был бы достаточно решителен, того, кто был достаточно умен, чтобы пересчитать ларлов в их вольерах.

Как я ненавидела его, того, по чьей вине я оказалась в ошейнике, кто с таким презрением отнёсся ко мне на причале! А как я сама вела себя перед ним! Я встала на колени, словно была в присутствии своего хозяина, словно я, Маргарет Алисса Кэмерон, землянка, могла бы быть рабыней! Он даже не узнал меня, он, кто переправил меня и других, словно стадо животных в этот мир, где нас ждали цепи и ошейники!

Я ненавидела его. Я ненавидела его! И я жаждала опуститься перед ним на колени и прижаться губами к его ногам. Могла ли я, Маргарет Алисса Кэмерон, быть рабыней? Его рабыней? «Нет! — мысленно кричала я, — Нет!». Внезапно меня осенило, что это имя больше не было моим. Я больше не являлась Маргарет Алиссой Кэмерон. Я была лотом номер сто девятнадцать, я была «Лаурой», потому что меня так назвали! Как остро почувствовала я ошейник, запертый на моей шее. Он был там. Я действительно была теперь «Лаурой», или тем, чем захотели бы назвать меня рабовладельцы, если у них вообще появится желание давать мне имя. Но Лаура могла убежать! Она могла сбежать от них! Я не была такой дурой, чтобы предположить, что в данный момент я не была рабыней, поскольку это было так во всей силе и совершенстве закона, но я могла бежать. Лаура могла убежать!

Я перевела взгляд за конец причала. Где-то там, в лесу, немного не доходя до вешек, находились заросли тур-паха.

Мои ноги чуть не подкашивались, я опасалась, что могу споткнуться и привлечь к себе внимание. В какое-то мгновение меня охватил страх, что я просто упаду в обморок. Я ужасно испугалась. Многие из рабынь мне признавались, что они умерли бы от страха от одной мысли о возможности побега. В тот момент я их не понимала. Уверена, они знали об этом не больше моего. Какими же они были дурами, просто невежественными варварками! Насколько они были глупы. Всего-то надо, пересчитать ларлов, что я и сделала. У меня даже хватило присутствия духа, чтобы бросить моё одеяло в чан для стирки.

Я снова оглянулась назад, чтобы посмотреть на корабль.

Насколько отличался он от других гореанских кораблей, которые мне довелось видеть и о которых мне рассказывали. Те имели тенденцию быть многовёсельными, изящными, стройными и красивыми, с низкими бортами и длинным килем, с узким корпусом даже у «круглых судов». А военные галеры напоминали ножи режущие поверхность воды, быстрые, низкобортные, многовёсельные, оснащённые тараном и подобными полумесяцам лезвиями, которые могли бы вспарывать борта и срезать вёсла, вооруженные катапультами и спрингалами. Многие из них были выкрашены в зелёный цвет, чтобы их было труднее разглядеть среди волн Тассы, когда они движутся только на веслах, спустив парус и убрав мачту. Когда обнаруживаешь такой корабль в море, зачастую становится слишком поздно что-либо предпринять. И насколько же отличался от них от всех корабль, построенный Терситом. Несомненно, он был предназначен для дальних морских походов, на это указывал его широкий, высокий корпус, шесть мачт и один, но мощный руль. Пожалуй, он больше походил на плывущий по морю город, опасный, вооружённый город, окруженный деревянными стенами, снабжённый парусами, которые могли бы бросить вызов облакам. Да, он казался не столько кораблём, сколько крепостью или замком, который по некой безумной причине захотели замаскировать под судно. На нём легко можно было разместить небольшую армию. Ходили упорные слухи, что он будет искать Конец Мира. Нетрудно было понять, почему даже крепкие мужчины, суровые, чёрствые товарищи, наёмники и даже закалённые моряки подумывали о бегстве, а некоторые и пытались бежать. Кое-какие их части всё же возвращались в корабельный лагерь, в зубах ларлов. Хищники приносили их с собой и охраняли, даже когда спали в своих вольерах, придерживая лапами, чтобы проснувшись от голода сразу подкрепиться. Но мне было ясно, что те товарищи оказались недостаточно мудрыми, чтобы просто пересчитать ларлов. Впрочем, возможно, некоторые, те, кто оказались более догадливыми, всё же убежали. Насколько я понимала, случаев побега из корабельного лагеря было гораздо меньше, чем из тарнового. Я предположила, что большинство тех, кто был раздражён и недоволен, а может, встревожен и решителен, ушли за линию вешек ранее, пока они находились в тарновом лагере. Кроме того, здесь была река.

Каким грандиозным было то, что построил Терсит! Но одновременно каким пугающим, подавляющим своими колоссальными размерами, необъятностью, мрачной красотой и таинственностью. Но я никогда не окажусь в чреве этого корабля. Они хотели погрузить меня в его трюм, как рабыню, как привязанное к каравану животное, как красивый элемент инвентаря! Насколько испуганными становились многие из моих сестёр по цепи просто от мысли о том, чтобы быть загруженным на такой корабль. Но их мнением никто интересоваться не будет, их просто загонят туда, как красивых беспомощных животных, которыми они и были! Они, но не я! Со мной они не смогут обращаться подобным образом. Я другая. Я с Земли! Вот и пусть их приковывают цепями в их стойлах или в каком-нибудь трюме, и везут как бессмысленный товар, которыми они и были. Но не меня! Я им не по зубам! Я убегу!

Я повернулась и спустилась с причала. Как мне хотелось броситься бежать! Моё сердце, казалось, кричало мне: «Беги!», но я заставила себя двигаться неторопливо и изящно, как это от меня ожидалось. Я должна выглядеть как всего лишь одна из девушек, одна из многих рабынь, посланная по делам её хозяев. Земля мягко проминалась под моими босыми ногами.

Вскоре я добралась до рощицы туровых деревьев, увитых лианами тур-паха, подрезанными вчера и оставленными подсыхать. Я внимательно осмотрелась, но не заметила никаких признаков присутствия охранников. И тогда, сунув в кусты свою корзину, а проскользнула между вешками и со всех ног бросилась бежать.

Глава 24

— А ну стой! — крикнул Тиртай, и я остановился, не скрывая своего раздражения возникшей на моём пути помехой. — Это ещё что такое? Ты куда это собрался?

— У меня появилось дело, которому я должен уделить внимание, — сообщил я ему.

— Я надеюсь в лагере? — уточнил он.

— Боюсь, что нет, — не стал скрывать я.

— Ты не должен покидать корабельный лагерь, — напомнил мне Тиртай. — Это не санкционировано. Это запрещено. Никто не имеет права покидать лагерь.

— Помнится, две ночи назад мы вместе его покидали, — хмыкнул я. — Не пытайтесь меня остановить.

— Мы с тобой связаны, — возмутился он. — Сейчас день. Тебя сразу заметят, и это пробудит подозрения. Кому-то может прийти в голову заняться расследованиями. Выйдут на меня, и это поставит под угрозу наше дело.

— У меня есть кое-какое дело, которое требует моего незамедлительного вмешательства, — заявил я.

— Отход корабля почти на носу, — предупредил Тиртай. — Уже даже распределены каюты и койки в кубриках. Скоро начнётся посадка мужчин. Рабынь готовят к погрузке на обоих берегах реки. Возможно, конуру номер один, здесь в корабельном лагере, перебазируют в трюм. Корабль может отплыть завтра или послезавтра.

— Я намерен успеть вернуться вовремя, — заверил его я.

— Мой меч мог бы остановить тебя, — пригрозил он.

— К чему эти угрозы? — поинтересовался я. — Разве это не с тем же успехом возбудит подозрения, следствием которых могут стать любопытство и, возможно, расследование?

— Остановись, — потребовал Тиртай, и в его голосе прозвучала нешуточная угроза.

Если бы ост мог выбрать человеческую форму, подумалось мне, он предпочёл бы что-то очень похожее на Тиртая.

— Я не сомневаюсь, что Вы можете окрасить в свою сталь моей кровью, — пожал я плечами. — Но я верю, что Вы достаточно мудры, чтобы не сделать этого.

Тиртай резким движением вбросил свой наполовину обнажённый клинок обратно в ножны.

— Неужели Ты боишься сесть на корабль? — спросил он. — Ты что, решил бежать?

— Я боюсь края мира, — не стал отрицать я, — меня пугает море за Дальними островами и ограждающие мир утёсы, но ровно настолько, насколько это волнует любого из наших товарищей.

— Но не больше? — уточнил мужчина.

— Я не думаю, что больше, — ответил я.

— То есть, Ты не планируешь бежать? — спросил он.

— Нет, — сердито бросил я, — я на охоту.

— Кухни полны еды, — заметил Тиртай, — туши лесных тарсков, длинноволосых босков и даже табуков. Охотники пани отлично справляются со снабжением лагеря свежениной.

— Это не моя добыча, — покачал я головой.

— Хо! — внезапно восхищённо воскликнул он. — Ты всё-таки нашёл того, кого искал! Своего должника или обидчика, того за кем Ты рискнул забраться так далеко в северные леса!

— Возможно, — не стал разубеждать его я.

— Я не могу не одобрить это, — заявил Тиртай. — Насколько благороден, насколько сладок вкус мести.

Я не счёл нужным что-то ему отвечать или объяснять.

— Ты столкнулся с ним, — засмеялся Тиртай, — а он закричал и сбежал!

— Возможно, — кивнул я.

— Как жаль, что в то момент меня не было рядом, — сказал он. — Это изысканное удовольствие — видеть ужас на лице своей добычи.

— Удовольствие, вероятно, хорошо знакомое парням из тёмной касты, — заметил я, — когда жертва видит кинжал, нарисованный над бровью охотника.

— Возможно, — пожал плечами Тиртай. — Но я ничего не знаю о таких вещах.

— Верно, — сказал я.

— Остерегайся ларлов! — посоветовал он. — Их выпустили.

— Уже? — удивился я.

— Рабыня сбежала, — пояснил мужчина, — сегодня утром.

— Интересно, — протянул я.

— Варварка, — махнул он рукой, — маленькая дура.

— Мне пора начать свою охоте, — заявил я.

— Оставь его в покое, — предложил мне Тиртай. — Ларлы его найдут. Вряд ли Ты сможешь сделать эту работу лучше их.

— Но это будет их работа, а не моя, — намекнул я.

— Ага! — воскликнул Тиртай. — Ты всё-таки из тёмной касты.

— Нет, — буркнул я.

— Ты уверен? — хмыкнул он.

— Более чем, — заверил его я.

— И всё же мне это не нравится, — вздохнул Тиртай. — Не сегодня — завтра, мы отдаём швартовы.

— Я слышал ещё о нескольких днях, — сказал я.

— Возможно, уже завтра, — сообщил мой собеседник.

— Я не планирую задерживаться, — заверил его я, — думаю, я вернусь очень скоро.

— Ты уж постарайся, — попросил он.

— Вы можете понять безотлагательность моего дела, — намекнул я.

— Если это — вопрос клинка, то да, — кивнул Тиртай. — Это ведь, действительно, вопрос клинка, не так ли?

— Я на охоте, — неопределённо ответил я.

— Маловероятно, что Ты сможешь опередить в этом вопросе ларлов, — усомнился он.

— Но попытаться-то нужно, — процедил я сквозь зубы.

— Вернись до завтрашнего утра, — посоветовал мне Тиртай. — Порядок посадки уже определён. Отказавшихся взойти на борт ждёт меч.

— Я это уже понял, — кивнул я.

— Когда твоя добыча покинула лагерь? — спросил он.

— Этим утром, — честно ответил я.

— У него слишком большая фора, — заключил мужчина.

— Добыча, — усмехнулся я, — не слишком быстроногая. Она маленькая. К тому же, вероятно, она быстро утомится. Да и со знанием леса у неё совсем плохо. Она может даже заблудиться или начать ходить кругами.

— Ты ищешь рабыню! — наконец, догадался Тиртай.

— У меня есть некоторый интерес к ней, — признал я. — Мне нравятся её бока.

— Пусть она проваливает, — отмахнулся он. — К этому моменту о ней уже позаботились если не ларлы, то пантеры или слины.

— До сумерек ещё далеко, — заметил я, намекая на то, что дикие слины в своей родной среде предпочитают ночной образ жизни.

— К настоящему времени от неё осталось не больше, чем корм для уртов и лесных джардов, — настаивал он.

— Думаю, — сказал я, — до темноты ей ничего не угрожает, если не наткнётся на ларлов.

— Пусть она идёт своей дорогой, — предложил Тиртай, — купи себе другую, или десять других.

— Ей нужно преподать её ошейник, — заявил я.

— Она должна была к настоящему времени изучить его, — пожал он плечам.

— Она убежала, — напомнил я ему.

— Когда женщина изучила свой ошейник, она боится отползти от ног своего хозяина без его разрешения, — сказал Тиртай.

— Приятно иметь неограниченную власть над женщиной, — заметил я, — владеть ей, видеть её в своём ошейнике, распростёртой к твоих ног, голой, дрожащей и послушной.

— И Ты хотел бы иметь её таковой? — спросил Тиртай.

— Да, — признал я, — её или другую.

— Ты знаешь её ещё по Брундизиуму, — заключил он.

— И даже раньше, — кивнул я.

— Тогда что ж Ты не купил её в Брундизиуме? — поинтересовался он.

— Потому что боролся с желанием заполучить её, — ответил я.

— Тогда возьми её, избей, утомись ею и продай, — посоветовал Тиртай.

— Именно это я и собираюсь сделать, — заверил его я.

— Она всего лишь рабыня, — напомнил мне он.

— И я научу её, что значит быть рабыней, — заявил я.

— А затем, когда она хорошо изучит свой ошейник, — добавил Тиртай, — и начнёт скулить от твоего малейшего прикосновения, выбрось её как бессмысленный мусор, которым она и является.

— Таков мой план, — кивнул я.

— Но лучше не преследовать её, — заметил мужчина. — Ларлов выпустили из вольер. Не делай глупости.

— День сегодня выдался хоть куда, — сказал я. — Думаю, что самое время для прогулки по лесу.

— Тогда хотя бы арендуй слина, — посоветовал он.

— Обязательно, — пообещал я.

— А ещё тебе пригодится верёвка, — сказал Тиртай, — много верёвки.

— Конечно, — согласился я.

— И плеть, — добавил он.

— Верно, — усмехнулся я.

Глава 25

Я вскрикнула и, отпрянув от усыпанного шипами куста, услышала треск рвущейся ткани. Осмотрев тунику, обнаружила на правом боку у талии прореху, небольшую, в два моих пальца. Первое, что пришло мне в голову, это то, что мои хозяева не обрадуются, узнав о том, что я порвала тунику. Но потом я подумала, что какое это теперь имеет значение!

И я продолжила свой путь.

Я не заметила преградившую мне путь ветку. В следующий раз мне следует быть осторожнее.

Моё сердце пело. К настоящему времени я должна была прошагать несколько пасангов от вешек. Запрокинув голову, я посмотрела на небо, голубыми пятнами просвечивавшее сквозь кроны деревьев. По моим ощущениям было что-то около восьмого ана, но уверенности у меня не было никакой. Гореанские дети в этом вопросе были куда более продвинуты, чем я. Их учат определять время по положению Тор-ту-Гора, «Света Над Домашним Камнем», с той же лёгкостью, как скажем узнавать фрукты и цветы, деревья и кустарники, и тысячу мелочей окружающей их среды, вещи, на которые дети моего мира редко обращают внимание, и которыми они так редко интересуются. Я попала сюда из того мира, в котором природа была эпизодом, незначительным и пренебрегаемым. Гореане же рассматривают себя внутри природы, возможно, как часть природы. По крайней мере, они уважают и любят её, и им никогда не придёт в голову презирать и отказываться от неё. Они живут с ней, а не против неё. В противоположность им мы привыкли рассматривать себя за пределами природы, и в целом, если не противопоставляя себя ей, то вне неё. Она чужда нам, она — дом, без которого мы не смогли жить, но мы оставляем её вне поля своих интересов.

Я чувствовала себя бодрой, оживлённой.

Я думала, что сейчас должен был идти восьмой ан или около того. Полуднем, когда Тор-ту-Гор стоит в зените, является десятый ан. В городах этот момент обычно отмечается звоном большого колокола, гонга или рельса, или нескольких, если город очень большой, звон которых можно услышать в любой точке внутри стен. Звоном также могут отмечать и остальные аны, в зависимости от города. Кроме того, те же приспособления могут служить для подачи сигналов тревоги, возвестить о несчастье, победе, начале праздника и так далее. Время на Горе чаще всего измеряется клепсидрами, песочными и солнечными часами, размеченными свечами и тому подобными приборами. Механические хронометры тоже существуют, но они редки и дороги. Кстати, я обнаружила поначалу несколько запутавшую меня особенность, я имею в виду то, что гореане называют «движением по часовой стрелке», оказалось прямо противоположно тому, что обычно считается таковым на моей прежней планете.

Я продолжала свой путь. Более того, я прибавила шагу.

Я была вне себя от радости! Меня охватила эйфория!

«Я свободна, — думала я, — наконец-то, свободна!»

Свободна!

Но вдруг, неожиданно для самой себя я остановилась среди листьев, деревьев и теней. Я замерла, почти не шевелясь, крохотная посреди огромного леса. Моя правая рука сама собой потянулась к шее. На ней был ошейник. Моя левая рука дотронулась до моего бедра. Там легко находились линии того, что было маленьким и тонким, но предельно ясным и безошибочным. Это было клеймо. Я снова остро ощутила открытость своей одежды. Насколько крошечной и лёгкой она была. Насколько мало она скрывала. И насколько презирали бы и ненавидели меня свободные женщины, увидев в этом! Я была практически обнажена, за исключением небольшого участка тела чуть-чуть прикрытого лоскутом ткани, тряпкой, которую могли бы выделить только рабыне.

Была ли я действительно свободна, спросила я сама себя.

И ответ на этот вопрос был очевиден, нет, Маргарет, нет Лаура, Ты не свободна, Ты — рабыня. Я была должным образом и совершенно законно порабощена. Всё было в порядке. Согласно закону и традициям я была рабыней, и это бесспорно.

И меня волновало быть такой, такой, которая может принадлежать, которую могут продать. Но затем я поспешила выкинуть такие ужасные мысли из своей головы. Я знала, кем я, как предполагалось, хотела быть, и я попытаюсь хотеть этим быть. Я должна попытаться быть, убеждала себя я, тем, кем мне говорили, что я должна быть.

То, чем я была, и чем могла бы хотеть быть, было несущественным. Это решала не я, так за меня решили другие.

Но, я знала что, что бы я ни могла бы хотеть думать о таких вещах, к добру или к худу, я была рабыней во всём величии закона.

«Но, — сказала я себе, — теперь я — беглая рабыня!»

Я сбежала из корабельного лагеря.

На мне не было никаких веревок или кандалов. Я свободна, и я бегу.

И я пошла дальше, а потом снова прибавила шаг.

Насколько горда я была собой. И насколько глупой я была! Я что, не знала, что была рабыней?

Должно быть, уже шли дневные аны.

Солнечный свет, где он просачивался сквозь кроны деревьев, был ослепительно ярок. Границы светлых пятен контрастно выделялись на фоне окружающего лесного полумрака. Иногда деревья стояли отдельно и были высокими, идти в таких местах, чистых и широких, усыпанных опавшей листвой было одно удовольствие. В других случаях деревья росли часто, да ещё пространство между ними занимал густой кустарник. Таких чащ я избегала. Кто мог знать, что могло бы прятаться в этих зарослях. Как-то раз я замерла как вкопанная и чуть не завизжала от испуга, так как подумала, что увидела, голову животного, большую и широкую, уставившуюся на меня. Но потом до меня дошло, что голова не двигается, и тогда я осмелилась сдвинуться в сторону и присмотрелась к ней с большим вниманием. Это оказалось не больше, чем причудливое переплетение ветвей и кустов, и игра света и теней.

Я уже начала чувствовать усталость, что и не удивительно после стольких анов на ногах. Всё острее напоминало о себе чувство голода. Но я не хотела останавливаться.

Я не посмела бы спрятать еду в корзине этим утром, даже если бы у меня было разрешение появиться около кухни, где я могла бы попытаться стащить что-нибудь из продуктов, а продовольственные кладовые были закрыты на замок. С другой стороны я не боялась умереть от голода, по крайней мере, в течение тех дней, которые оставались до наступления зимы. За то время, что я провела в лесу, в той его части, которая была огорожена вешками, я достаточно много узнала о том, что в нём было съедобного. Например прячущийся в листве тур-пах, вьюн, паразитирующий на туровых деревьях, а также, некоторые растения вроде дикого сула, корни которых были съедобны. В путанице травы можно было найти плоские стручки земляного ореха, встречались деревья, с ветвей которых свисали «железные фрукты», скорлупу которых можно было взломать только камнями, а ещё гим, чьи ягоды, фиолетовые и сочные, созревали как раз осенью. Вероятно, своё название этот кустарник получил от птицы, в чьём помёте семена этих ягод сохраняются под снегом до весны, чтобы одно из тысячи могло прорасти.

Внезапно, заставив меня вздрогнуть от испуга, из кустов вспорхнул маленький фиолетовый рогатый гим. Больше всего меня поразило то, что я не видела его вплоть до того самого момента, как он взлетел. Странно, что порой мы можем не замечать того, что находится у нас прямо под носом. Впрочем, нечему было особенно удивляться, учитывая окраску перьев этой птички. Что интересно, её окраска зависит от времени года. Весной и осенью происходит линька, причём осенью птичка становится фиолетово-зелёной, как ягоды и листья самого кустарника. И кстати, на самом деле никаких рогов у неё нет, просто пёрышки по бокам головы напоминают рожки. А ягоды очень вкусные. Правда, от них язык становится фиолетовым, а если есть неаккуратно, то и губы, и кожа вокруг рта. Когда нас посылали собирать эти ягоды, нам строго настрого запрещали их есть, даже одну, а по возвращении рот и язык осматривали. Естественно никто соблазну не поддавался, по крайней мере, больше одного раза. Плеть — штука неприятная.

По мере того как я шла, и шли аны, я чувствовала себя всё более уверенно. Я уже не сомневалась в том, что к этому времени достаточно удалилась от охраняемой ларлами зоны. Ларлы, конечно, рыскали вокруг корабельного лагеря, и вряд ли стали бы удаляться от него за непонятным запахом, на который их к тому же никто не натравливал. Они ведь не слины, чтобы выслеживать добычу по запаху. Перед слинами я, кстати, тоже особого страха не испытывала. Во-первых, в лагере их было немного, а я, перед тем как покинуть лагерь, бросила своё одеяло в стирку, таким образом, у них будет неоткуда взять запах, чтобы поставить слина на мой след.

Как мало я знала о слинах!

Сбежав из лагеря, я, конечно, двинулась на запад от причала, стараясь держаться северного берега реки. Спустя какое-то время я планировала повернуть на юг и пересечь Александру. Я надеялась, что у меня получится найти маленькую лодку и воспользоваться ею. Можно было попытаться украсть лодку в ближайшей речной деревне. В крайнем случае, я могла бы переправиться на тот берег, уцепившись за бревно, или построив маленький плот из веток, связав их лозами дикого тур-паха. В этих широтах можно было не опасаться речных тарларионов. Будь я на своей прежней планете, я могла бы запросто подойти к какому-нибудь достойному, понимающему доброжелательного вида мужчине и попросить у него помощи. Практически любой проявил бы сочувствие к моей ситуации, и озаботился бы помощью попавшей в беду женщине. А вот в этом мире я не питала иллюзий относительно такой возможности. Здесь не было мужчин Земли, которых в течение многих лет обрабатывали пропагандой в интересах политиков, превращая в феминизированных, покорных слабаков, здесь мужчин не приучали отрицать их кровь, не заставляли гордиться нехваткой мужественности. Что случилось с мужчинами Земли? Неужели они не понимали, что те, кто с ними это делали, имели недобрые намерения? Неужели они не слышали голоса своей собственной крови? Но здешние мужчины ничего общего не имели с землянами. Здешние мужчины были гореанами. Со мной никто не стал бы нянчиться, охранять, защищать или прятать. Мой побег здесь бы не приветствовался. Меня расценили бы как ту, кем я была, как бесхозное животное, возможно желанное, но бесхозное, которое следовало прибрать к рукам и делать с тем то, что сильным мужчинам может понравиться.

Я задрожала, остановилась и, потуже затянув раздевающий узел на своём левом плече, осмотрелась и прислушалась.

Внезапно я справа послышалось сопение и хрюканье. Из кустов вышли три небольших тарска и, отойдя на несколько шагов, принялись рыть землю своими пятачками. Некоторые разновидности тарсков вырастают до очень больших размеров, настолько больших, что на открытых равнинах на них иногда охотятся с пиками со спины тарна. Но эти были не больше верра. Хряк может быть опасен из-за своего далёкого от кротости нрава и изогнутых острых клыков. Но среди этих троих я не заметила хряка, да и в любом случае они опасны в основном весной, когда идёт делёжка территории. Тарски рыли носами землю, конечно, не просто так, а в поисках корней, что означало еду. Я выждала некоторое время, а затем, когда они сместились в сторону, исследовала место их раскопа. Земля была вспахана и перевёрнута, словно обработана мотыгой. Среди комьев земли я нашла несколько маленькими, клубнеподобных корешков, которые были пропущены или отвергнуты. Мне они известны не были, но по внешнему виду клубня, по его структуре и крахмалистости, я предположила, что это была некая разновидность дикого сула. Кроме того, мне также попался другой корень, от которого я легкомысленно откусила кусочек. Это оказалось серьёзной, и даже ужасной ошибкой, на которую способен разве что человек, пребывающий на грани голодной смерти. К счастью, он не был ядовит, но его легко можно было принять за таковой. В буквальном смысле он был даже съедобен. Тарски его оставили, и в этом не было ничего удивительного. Он оказался невероятно горьким. От этой непередаваемой горечи моё лицо перекосило, скулы свело, из глаз хлынули слёзы, к горлу подкатила тошнота, меня чуть не вырвало, я закашлялась, отскочила к деревьям и долго отплёвывалась, пытаясь избавиться от мерзкого вкуса во рту. Теперь-то я отлично знала, что это был за корень, поскольку мне уже доводилось сталкиваться с жидкостью, которую варили из этой гадости. Это было давно, ещё до начала моего обучения. Мне связали руки за спиной, поставили на колени, а затем охранник схватил меня за волосы и дёрнул назад и вниз так, что я вскрикнула от боли. Мне ничего не оставалось, кроме как запрокинуть голову. Я уставилась в потолок. Не выпуская моих волос и удерживая мою голову в этом положении, мужчина свободной рукой зажал мне нос. Потом я услышала приближающиеся шаги второго охранника. Когда он появился в поле моего зрения, я увидела, что он принёс металлический, узкогорлый сосуд. Через мгновение я начала задыхаться. Дышать я могла только через рот. Я попытался дёргаться, крутить головой, но меня крепко удерживали на месте. А когда я, не в силах больше задерживать дыхание, широко открыла рот, чтобы сделать глоток воздуха, я почувствовала, что мне в рот вставили горлышко того самого металлического сосуда. Теперь я не смогла бы сжать челюсти. Я сделала глубокий вдох, втянув в лёгкие большую порцию воздуха, потом выдохнула, и тогда, прежде чем я успела вдохнуть снова, сосуд опрокинули, и мой рот начала заполнять жидкость, отвратительная, жуткая, тошнотворная. Она заполнила мой рот как бассейн. Мою голову крепко удерживали запрокинутой, так что у меня не было ни единого шанса как-то избежать этого. Я нуждалась в воздухе. Кожа на голове горела от натяжения моих, намотанных на кулак охранника, волос. Мои запястья крутились и дёргались в шнурах, их стягивавших. В моём рту, распространяя терпкий и резкий запах, плескалось небольшое озерко грязной горькой, отвратительной жижи. Я жаждала избавить свой рот от этой жути, но не могла этого сделать. В моих лёгких не было воздуха, которым можно было бы выдуть эту жидкость. Я боялась, что ещё немного и задохнусь или захлебнусь. Мои легкие горели огнём. Им нужен был хотя бы глоток свежего воздуха. Я должна была вдохнуть, но чтобы сделать это, мне сначала нужно было проглотить напиток. И сделала это. Нет, я не забыла вкус рабского вина. Его варят из корня сипа. Релия рассказывала мне, что в обширных степях далеко на востоке, в Прериях, белые рабыни краснокожих рабовладельцев должны жевать и глотать сырые корни. Я снова сплюнула в грязь вязкую горькую слюну. Конечно, мы можем забеременеть только тогда и только от того, когда и от кого пожелают наши хозяева. Наши тела принадлежат не нам, а нашим владельцам. Когда я проглотила всё до капли, меня отпустили, разрешили подняться и вернуться в учебный зал. А вот руки мне не развязали, и я так и ходила, держа их за спиной целый ан. Нам не собирались позволять избавиться от жидкости, вызвав рвоту. Горечь во рту чувствовалась даже на следующий день. Рабское вино было разработано зелёной кастой, то есть кастой Врачей, одной из пяти высших каст Гора. К остальным относятся Посвященные, Строители, Писцы и Воины. Зелёная каста также озаботилась созданием противоядия, ещё называемого сладким вином или «релизером», который по общему мнению восхитителен на вкус. Он удаляет эффект рабского вина. Почувствовав во рту сладость «релизера», девушка может ожидать, что вскоре ей на голову наденут капюшон и отведут в стойло для осеменения. Само собой, свободные женщины избавлены от омерзительного и отвратительного вкуса, как и от презрения и унижения подобного приёма снадобья, как это принято с рабынями. Аналогичного действия микстуры, которые могли бы быть приняты свободными женщинами, если они того захотят, конечно, поскольку они свободны и вольны делать то, что пожелают, по общему мнению являются мягкими и ароматными, как это подобает их статусу. Разумеется, ведь они не являются животными, чтобы решение об их беременности принимал кто-либо другой, как это имеет место в случае рабовладельцев и рабынь. Они свободны. Они никому не принадлежат. Они не рабыни.

Я продолжила путь.

Земля под ногами стала мягкой и пористой, при каждом шаге выступала влага. Острые кромки сырой травы царапали мои щиколотки.

Лес далёк от однообразия. В нём тысячи подъёмов и спусков, свои высоты и долины, здесь часто натыкаешься на упавшие деревья и сопревшую древесину, на травмированные, почерневшие стволы и опалённые молнией обломки, множество разбросанных валунов и относительно голые места, есть цветущие луга и тёмные чащобы, скалы и утесы, ручьи, реки и озёра, колоннады высоких деревьев с усыпанными опавшей листвой тихими проходами между ними и почти непроходимые барьеры кустарника. Это отдельная страна, точнее даже страны.

За последние дни прошло много дождей, и я очень надеялась на то, что дождь пойдёт снова, смоет мой запах с камней и почвы, сотрёт мои следы.

Я понятия не имела, где я находилась, за исключением того, что где-то на северном берегу Александры.

Я видела, как табук, маленький, изящный, однорогий, с коричневой шёрсткой, поражённо поднял голову от заполненной водой ниши и умчался прочь. Это очень красивые животные, большеглазые и осторожные. Обычно они живут небольшими группами, и если увидел одного, можно не сомневаться, что где-то неподалёку пасутся его сородичи.

Время уже перевалило далеко за полдень, но пока ещё было тепло.

Поднявшись на сухое место, небольшой свободный от кустарника взлобок, я присела на траву и дала отдых своим натруженным ногам. Всё сильнее давали о себе знать усталость и голод. Я шла уже несколько анов. Теперь область, охраняемая ларлами, осталась далеко позади. Посидев совсем немного, я продолжила путь, но спустя какое-то время остановилась снова, поняв, что усталость никуда не делась, и моё тело требовало настоящего отдыха. Обнаружив удобную полянку с мягкой травой, в которой местами скрывалась путаница толстых, крепких, покрытых листвой лиан, я решила сделать привал. На некоторых побегах этих лиан я заметила большие, похожие на стручки наросты. Таких растений мне ещё видеть не приходилось, ни в тарновом лагере, ни около корабельного. Но я не уделила им особого внимания и, пройдя к центру полянки, со стоном облегчения рухнула в траву. Я одёрнула тунику на бёдрах, хотя вокруг не было никого, кто мог бы за мной наблюдать. Мне было известно, что мужчинам нравится иногда любоваться своими спящими рабынями. Я предположила, что они находили это волнующим зрелищем. Интересно, подумала я, были ли мы, действительно, красивы в такие моменты. Я бы предположила, что некоторые из нас, несомненно, были. А как насчёт меня? Наверное, ведь из-за чего-то же меня переправили на Гор.

Внезапно я проснулась от своего собственного крика. Я не могла пошевелить своими ногами. Мои лодыжки, казалось, были опутаны какими-то густыми волокнами, которые казались живыми. А потом я с ужасом увидела, как они перемещаются всё выше по моим икрам и вдруг почувствовала как мою ногу что-то укололо. Я взвыла от боли и страха. «Ост!» — подумала я. Но здесь не могло быть никаких сотов. Конечно же, не здесь. Их ареал не распространялся так далеко на север. Если здесь и были осты, то только в клетках, как домашние животные или устройства для убийств. Я с ужасом смотрела вниз. В мою правую икру впились два волокнистых, похожих на клыки шипа. До этого они скрывались внутри одного из тех самых стручков, на которые я не обратила внимания, и которые теперь открылись. Я не знала, что их привлекло, было ли это тепло моего тела, движение или запах крови. Я завизжала и попыталась подняться на ноги, но упала. В ужасе я увидела, что ещё несколько усиков, извиваясь подобно змеям, шелестя в траве, потянулись в мою сторону. Вокруг тех двух шипов, что глубоко вошли в моё тело, появились крошечные колечки крови. Растение, и это я поняла со всей очевидностью, всасывало в себя мою кровь. Я могла видеть как внутри шипов движется темнота. Теперь уже и другие стручки повернулись в мою сторону. Округлившимися от ужаса глазами я смотрела, что ещё один усик заскользил ко мне.

Я закричала.

Растение было живым, но не в том смысле, в котором живо любое растение, а как могло бы быть живым гнездо потревоженных, взбудораженных змей. Снова справа от меня раздался энергичный шелест возбужденных побегов растения. Сосущие, шипящие звуки шли от стручка, два шипа которого, подобно клыкам глубоко вонзились в мою ногу. Оно дрожало. Оно вибрировало. Это было похоже на крошечное, отчаянно дышащее лёгкое, на маленький насос, жадный слепой живой двигатель без глаз и разума, который дёргаясь и пульсируя, прикрепился к моей плоти и выкачивал кровь из моего тела. Я откатилась влево и, сев, вырвала шипы из ноги, отбросив их, и стручок и лозу как можно дальше. Витки побегов на моих лодыжках уже туго затянулись, и я перекатившись на живот и упираясь в землю руками, зарываясь в неё пальцами, дюйм за дюймом оттянула себя в сторону, таща за собой лианы, пока они не натянулись втугую. Я была уверена, что столкнулась с растением, а не со свободно передвигающимся животным. Оно прежде всего жило за счёт фотосинтеза, воды и минералов получаемых из почвы. Я напряглась из всех сил, а когда почувствовала, что ещё немного, возможно, ещё один фут, и я вытяну корни лоз из почвы, натяжение внезапно пропало. Несомненно, у такой формы жизни за многие столетия эволюции должны были выработаться определённые механизмы поведения. Это касалось не только заманивания и нападения, но и, насколько я поняла, защиты, например, при достижении некоторого напряжения превышение которого могло привести к обрыву побегов или вырыву корней из грунта, отпускать жертву. То есть, при всём желании растения получить определённые питательные вещества, оно не должно было получать их в обмен на своё собственное уничтожение. Несомненно, когда-то эти особенности были случайными, но модели поведения могут иметь существенные различия: одни идут организму во благо, а другие нет. В результате, по статистике, в течение долгого времени, модели поведения, идущие на благо организма, его здоровья, долговечности, ответных реакций и выживания, имеют тенденцию закрепляться. Я отползла подальше от предательского растения. Побеги, которые опутывали мои лодыжки, сжались и снова спрятались в путанице травы. Другие усики, словно змеи потянувшиеся было ко мне, но не успевшие достать, словно разочарованно замерли. Они могли перемещаться не далее своей длины, у одних это было несколько футов, у других несколько ярдов. Я встала и отступила ещё на пару шагов. Из проколов в моей ноге тонкими ручейками струилась кровь. Снова оглянувшись назад, на подрагивающий клубок растения, я задрожала и, внезапно, почувствовав, как к горлу подступает тошнота, согнулась в поясе. Меня вырвало.

К счастью для меня, выйдя эту полянку и обнаружив на ней толстый клубок лиан, где-то фут глубиной и несколько ярдов шириной, показавшийся мне уродливым и непривлекательным, я предпочла лечь от него подальше. Как теперь выяснилось, недостаточно далеко. Если бы я уснула ближе к этому растению, можно было не сомневаться, что оно затянуло бы меня внутрь клубка, оплело и покрыло бы полностью своими побегами и высосало бы из меня всю кровь и другие жизненно-важные жидкости, необходимые для его роста. Хотя я прежде никогда не видела растений этого вида, у меня не было ни малейшего сомнения относительно того, что это было. Неудивительно, что я не видела ни одного какого в тарновом или в корабельном лагере. От такого соседства в населённых областях избавляются в первую очередь. Я задрожала. Есть много страшных судеб, которые могли бы ждать рабыню, вызвавшую у своего хозяина неудовольствие. Чаще всего нам приходится слышать о двух из них. Во-первых, нам могут пригрозить скормить заживо голодным слинам, и во-вторых, реже, пообещать связать и бросить в заросли кустов-пиявок. Я нисколько не сомневалась, что только что имела несчастье столкнуться именно с кустами-пиявками.

Теперь я гораздо лучше, чем когда-либо прежде понимала, почему рабыни так стремятся понравиться своим владельцам, причём полностью, причём как рабыни. Но всё же, насколько я поняла, по крайней мере, со слов моих наставниц, для свободных женщин остаётся загадкой, почему на самом деле рабыни так стремятся понравиться. Свободные женщины склонны думать, что причиной всему страх, страх перед хлыстом, стрекалом или плетью, перед строгими цепями, неприятным связыванием, ограничением порций, тяжёлой работой, перед отправкой в общественное место нагишом и так далее. Безусловно, любая девушка действительно всего этого боится, ведь всё в руках рабовладельца. Иначе мы не были бы рабынями. Но истинная причина, почему рабыня так стремится понравиться, стремится к тому, чтобы её господин был полностью ею удовлетворён в том, что он — её господин, а она — его рабыня. Для неё драгоценно быть рабыней, принадлежать, доминироваться и подчиняться. Она знает, что у неё нет никакого выбора в таких вопросах, только быть той кто она есть, и кем она в глубине своего сердца больше всего желает быть, то есть рабыней.

Почему из нас получаются такие превосходные рабыни? Да потому, что это то, чем мы хотим быть.

Конечно, я знала, что хотела стоять на коленях и принадлежать, причём знала это, даже живя на своей родной планете. Таким образом, для меня быть принесённой на Гор было, по-своему, даже больше, чем просто осуществлением мечты, это было восстановлением человеческой и биологической справедливости, восстановление законности природы, возвращение меня на путь моего сердца, водворение меня в мир, в котором у меня не будет никакого выбора, кроме как быть собою. Здесь, я оказалась у ног мужчин, именно там, где мне надлежало быть, здесь я осознала свою истинную личность, здесь я осознала себя женщиной.

Я дотронулась до своего ошейника.

Меня не раздражало быть рабыней.

«Нет, нет! — мысленно одёрнула себя я. — Я — женщина Земли! Я должна отрицать порывы своего сердца! Меня этому научили! Разве политические запреты не должны превалировать над биологией? Какие она имеет права перед правилами, изобретенными специально для того, чтобы помешать ей и ниспровергнуть её? Гони от себя свою природу. Что в ней такого, чтобы она могла оправдать себя, за исключением реальности, крови и потребностей?» Я знала то, к чему меня приучали, тысячей способов и тысячу раз. Но, почему всё это казалось мне таким фальшивым и столь чуждым, даже там, в моём бывшем мрачном, несчастном, загрязнённом, искривлённом мире? Каковы были его побуждения, каких целей он пытался достичь, чьи программы он собирался продвигать? Уверена, не мои, уверена, не те, которые я бы признала или сочла благоприятными. Уместно ли, чтобы культура была основана на разобщении и ненависти? Отрицаемая природа является природой отравленной. Погода, течение рек, циркуляция крови обходятся без идеологии, они самостоятельны, чисты, невинны и честны.

Неужели для людей было бы настолько неправильно, спрашивала я себя, быть самими собой?

День клонился к закату. Я уже не была уверена, как далеко я могла бы находиться от корабельного лагеря и Александры.

Пусть большой корабль отправляется, куда ему вздумается. Я теперь далеко. Они не посадят меня на цепь в каком-нибудь из его трюмов, им не запереть меня в клетке, как какого-нибудь верра.

Я снова оглянулась на толстый клубок лиан и стручков, которые, я нисколько не сомневалась, были крупным кустом-пиявкой.

Теперь-то я понимала, насколько незавидной могла бы быть судьба рабыни, в чём-либо не угодившей хозяину, и брошенной голой и связанной такому голодному жадному до крови растению.

Внезапно ко мне, испугав меня до слабости в коленях, пришло понимание того, что я, после своего побега, могу считаться именно и только такой неугодной рабыней.

Не важно.

Им меня не вернуть.

Я достаточно умна, чтобы не позволить им сделать это.

Мне следовало спешить. Вот только я совершенно не горела желанием пробираться через ночной лес. Что если в темноте я по неосторожности заберусь в заросли другого такого голодного и жадного растения?

А ещё меня уже не на шутку начал терзать голод, но не видела ничего, что можно было бы съесть.

Темнело, до заката, судя по всему, оставалось не так много времени. Усиливающийся ветер, срывал листья с веток деревьев и гнал их прочь. В это время в корабельном лагере рабыням конуры номер пять выдавали их теплую рабскую кашу, а потом загоняли внутрь массивного строения к их цепям и одеялам. Обычно нам разрешали питаться нормально, но иногда нам приказывали вставать на четвереньки и есть из поставленных на землю мисок, не пользуясь руками. Это полезно, чтобы напомнить девушке о том, что она — рабыня. Довольно часто нам перепадали хлеб и фрукты. В некоторых конурах, но не в нашей пятой, девушек кормят их общего корыта. Они едят стоя на коленях, и не пользуясь руками, которые зачастую им связывают сзади. В моей учебной группе иногда практиковалось поставить для нашего кормления общее корыто, а однажды, чтобы помочь нам окончательно осознать, кем мы были, мы разделили корыто с тарсками. Нашим обычным питьём была вода. Частные рабыни, насколько я понимаю, питаются гораздо лучше. Некоторые являются любимицами своих владельцев, но плеть всегда висит на видном месте. Каждая из нас отчаянно надеется, что там она и останется. Иногда нам давали горстку рабских пилюль, не знаю, из чего их делают, но они очень питательны. Наша диета, наши упражнения, наш отдых и прочие нюансы тщательно отрегулированы, впрочем, этого и следовало ожидать, учитывая, что мы — товар. Нашему здоровью, живости и желанности уделяется пристальное внимание. Хозяева интересуются нашим весом и фигурами, и даже периодически взвешивают и измеряют. У каждой из нас есть свои «размеры торгов», и от нас ожидают, что мы будет оставаться в их пределах. Мы должны быть такими, чтобы нас можно было бы в любое время выставить на сцену аукциона. Не то, чтобы нас постоянно собирались продать, просто мы должны быть теми, кто очевидно является товаром. Мы должны содержать себя в чистоте, быть ухоженными и красивыми. Наши позы, наша осанка и наши фигуры должны быть такими, чтобы поселить зависть и ненависть в сердце свободной женщины. Наши тела обычно выставлены напоказ, и это требует умения красиво их преподнести. Хотя в фигурах рабынь наблюдается значительное разнообразие, в плане присутствия или отсутствия лишнего фунта тут или там, в гореанских городах вы встретите очень немного тучных рабынь, если вообще таковых встретите. Мы же не свободные женщины, которые могут быть настолько грязными, неопрятными, отталкивающими и толстыми, насколько им захочется. Фактически, одним из переходов, с которым предстоит столкнуться свободной женщине, уменьшенной до неволи, является то, что отныне она должна носить тунику или даже камиск, и при этом, конечно, хорошо выглядеть, быть волнующей, привлекательной и желанной. В конце концов, теперь она может быть продана в любой момент. Быть неряшливой в ошейнике не приемлемо. Хозяин это не одобрит. Можно было бы также мимоходом отметить, что свободная женщина может быть шумной, навязчивой, развязной, неприятный, сварливой и так далее. Такое поведение — её прерогатива. С другой стороны, рабыня должна быть почтительной и послушной. Оказавшись среди свободных людей, она обычно становится на колени. Прежде чем заговорить, она сначала спросит разрешения и, если ей это разрешат, то говорить она обычно будет мягко и чётко. Её дикция должна быть превосходной. Она же не свободная женщина. Если её потребности не жгут её живот, её присутствие, хотя и очевидное и прекрасное, незаметно. Она должна помнить, что она — животное своего владельца. Будучи рабыней, она, как от неё ожидается, будет вести себя как рабыня. С другой стороны, давайте на мгновение предположим, что она осталась наедине со своим господином. В этом случае она, вероятно, будет такой, какой её мог бы пожелать видеть её хозяин. Она могла бы продолжать вести себя как прежде, если на то будет его воля, но также, если он захочет, он может просто щёлкнуть пальцами, просто бросить слово или указать на пол, и в его распоряжении будет нечто очень отличающееся, нечто, о чём свободные женщины могут только с завистью и гневом подозревать. Она превратится в страстный, переполненный похотью и потребностями объект удовольствий, возможно, неотличимый от паговой девки или бордельной шлюхи, в нечто того сорта, за что мужчины рьяно торгуются и не скупясь предлагают любую цену. И это у его собственного рабского кольца!

Издалека прилетел раскат грома, который мне жутко не понравился. Впрочем, я тут же успокоила себя, предположив, что дождь пойдёт мне только на пользу.

День был теплым, но шла уже вторая половина осени. Дважды мне доводилось видеть лёд, плывущий по Александре, несомненно, принесённый с какого-нибудь из её северных притоков. Хотя ходили упорные слухи о том, что большой корабль скоро отдаст швартовы, практически в любой из ближайших дней, многие потешались над этим, заявляя, что это было крайне маловероятно в виду предстоящего сезона. Конечно, корабль, построенный Терситом, не было речным судёнышком, но мне говорили, что никто не рискнёт выходить в Тассу зимой. Даже летом она, со своими штормами и капризами, страшна, непокорна и опасна. Зимой же, как мне объяснили, она превратится в безумную мешанину бушующих волн и холодных, жестоких ветров. Безумец тот, кто рискнёт бросить ей вызов в такое время. Тем не менее, всё выглядело так, что корабль готовился к плаванью. Правда, на его носу пока ещё не были нарисованы глаза. Как же он тогда сможет увидеть свой путь? Но что если, по некоторым причинам, ему не будет разрешено иметь глаза? Неужели моряков не обеспокоит тот факт, что им предстоит быть членами экипажа корабля, которому запрещено видеть свой путь?

Холодало.

В животе бурчало от голода.

Солнце уже стояло низко над горизонтом, и вскоре должно было совсем стемнеть.

Несколько капель дождя упали на мои плечи.

Как я жалела о своём одеяле, оставшемся в лагере, но вынести его оттуда было нереально.

Я вскрикнула от неожиданности. Маленькое тело, не выше моей талии, топнуло по земле рядом со мной и проскочило мимо меня. Возможно, я даже дотронулась до него. В следующее мгновение животное исчезло среди деревьев. Я успела разглядеть, что это был табук. Я не знала, был ли это тот же самый, которого я видел ранее или другой. Он не обратил на меня никакого внимания, возможно, даже не заметил меня, или не счёл нужным замечать. Мне это показалось странным, поскольку приблизиться к табуку задача не из простых, поскольку это очень внимательные и пугливые животные. Я шагнула в сторону. В его движениях не было и намёка на осторожность или неторопливость. Табук стремительно промчался мимо меня. Его движения казались хаотичными и непредсказуемыми. Такое поведение весьма обычно для табука, когда он чем-то встревожен. Что его могло встревожить? Почему он не бежал по прямой? В следующее мгновение я замерла не в силах даже пошевелиться. Я стояла парализованная ужасом. Моя рука застыла перед моим ртом. Не далее чем в трёх ярдах от меня, припав к земле брюхом, остановился дикий слин. То, что это был слин, я знала наверняка, поскольку видела их в корабельном лагере. Их было немного. Их держали и тренировали егеря. Я нашла их пугающим видом животных. Одомашненный слин зачастую крупнее и агрессивнее своего дикого сородича, поскольку прошёл многие поколения тщательной селекции для множества задач вроде войны, охоты и так далее. Думаю, что зверь было столь же поражён встречей со мной, как и я сама увидев его прямо перед собой. Он почти касался земли брюхом, так что его тело опустилось ниже его плеч. Он казался не выше моих коленей. Его извилистое, подобное змее тело длиной было примерно футов пять — шесть. Должно быть это был совсем молодой зверь, подумала я, поскольку длина взрослого слина, даже дикого, может достигать восьми — десяти футов. Он был похож на покрытую мехом рептилию, с головой гадюки и клыками волка. Глаза этой треугольной клыкастой головы были устремлены на меня. Его хвост метался из стороны в сторону. Я не могла сделать ни шагу. Я даже не смогла бы закричать, чтобы позвать на помощь. Наконец, зверь оторвал от меня взгляд своих глаз и опустил голову почти уткнувшись носом в землю. Я услышала его сопение. Его морда почти уткнулась в мои щиколотки. Его тело буквально обтёрлось о мою ногу, когда он пополз мимо меня, а затем, к моему облегчению, продолжил свой путь. Мне немного было известно о слинах, разве что, я действительно знала, что это были самые искусные, надёжные и неутомимые следопыты на этой планете. Именно поэтому их так часто используют на охоте. Недостатком слина как охотника, а может быть и его достоинством одновременно, является его упрямая прямолинейность. Однажды заинтересовавшись неким запахом, встав на след, он будет игнорировать лучшую, более лёгкую добычу, как менее желанную. Его больше интересует игра, желание настичь то, что труднее получить. С одной стороны это недостаток, но с другой, когда ему дана определённая команда, определённый запах, он, вероятно, будет следовать за ним неуклонно, не отвлекаясь на все другие, преследуя строго определённую добычу, что зачастую может, я предполагаю, считаться достоинством. Как уже было отмечено, в дикой природе слин является преобладающе ночным хищником, обычно оставляющим свою нору в сумерках и возвращающимся туда рано утром. Слин, насколько я поняла, преследовал того самого табука, соответственно, я была для него не больше, чем непредвиденным отвлекающим моментом. Однако, что если другой такой зверь натолкнётся на мой запах? Мне оставалось только надеяться, что он проигнорирует его, предпочтя более знакомую добычу. Знать бы только наверняка. Многое зависит от того, насколько голодным окажется хищник. Голодный слин может напасть даже на ларла, который почти со стопроцентной вероятностью прикончит его. На далёком севере, как мне говорили, обитают снежные слины, которые охотятся стаями, то же самое касается и морских слинов. Но в целом слин, как и ларл, является охотником одиночкой. Более старые животные, конечно, потеряв силы и сноровку, могут перейти к охоте на более медлительную и менее желанную добычу. В местах, где обитают слины, крестьяне, лесники и другие люди по ночам обычно предпочитают не покидать закрытых помещений, или же, если будет необходимо, вероятно, сделают это, вооружившись и собравшись в группу. Охота дикого слина, несмотря на все его навыки и чётьё, конечно, далеко не всегда выдаётся успешной, да и ценность охотничьих угодий постепенно падает, по мере того, как хищник прореживает дичь на этой территории. В дикой местности слин обычно возвращается к своей норе утром, и, отдохнув днём, на следующую ночь выходит искать новый след. Кроме того, после удачной охоты многие слины, скорее как определённые рептилии, могут спать и оставаться неподвижными в течение многих недель и даже месяцев. Однако с одомашненными слинами дело обстоит иначе, всё же их выводили для других задач. Они звери беспокойные, энергичные, активные, обладающие быстрым метаболизмом, они гораздо меньше спят и прекрасно чувствуют себя как в ночное, так и в дневное время суток. Их агрессия, разнообразные реакции и виды поведения, часто вызываются специальными, секретными, вербальными сигналами, иногда принимаемыми только от одного человека. Иногда между животным и его хозяином возникает связь, почти напоминающая привязанность.

Я продолжила движение.

Ночь всё больше вступала в свои права, погружая лес в темноту.

Вскоре мне пришлось бы остановиться.

Я знала, что в лесу можно было повстречать не только слина, но и пантеру. Ларлы для северных лесов — животные совсем не характерные, а от тех, которых пани использовали для патрулирования окрестностей корабельного лагеря, я была уверена, я уже ушла довольно далеко. Существовала также некоторая опасность нарушить границы территории дикого боска, но их я не очень опасалась. Вряд ли они стали бы искать и преследовать меня. Точно так же меня не пугали лесные урты или тарски, хотя хряк может быть опасен. Я слышала кое-что о девушках-пантерах, но не думала, что здесь, так далеко на севере, их может быть много, если они вообще забредают в эти места. Некоторые группы, как мне говорили, охотятся в окрестностях Лауриуса, намного южнее. К тому же, остались считанные недели до прихода в эти леса настоящей зимы. Мне подумалось, что, если я повстречаюсь с девушками-пантерами, то смогу присоединиться к их группе. Но потом я дотронулась своей шеи. Её окружал ошейник. А девушки-пантеры были свободными женщинами. Они презирали рабынь. Горе рабыне, попавшей в их руки! Я была не в силах понять ненависть девушек-пантер к рабыням. Чего они боялись? Может они, во всей их превозносимой свободе, в своей коже и ожерельях, боятся чего-то в самих себе? И чем же это могло бы быть? Быть может, это мог бы быть страх рабыни, прятавшейся где-то внутри их сердец?

Стало совсем темно. Я остановилась, чувствуя капли дождя, то и дело ударявшие по моей коже. Теперь уже даже не надо было прислушиваться, чтобы услышать его скороговорку на листьях. Откуда-то издалека прилетел новый раскат грома.

Меня начинало потряхивать от озноба. Чувство голода скручивало мой живот. Я подумала о господине и попыталась вызвать жар гнева на него в своём дрожащем теле. Он был первым гореанином, которого я увидела в своей жизни. Как давно это было. Но мне не забыть, как бы я того ни желала, той встречи, случившейся в проходе большого, переполненного, торгового центра на Земле. Какой слабой я внезапно почувствовала себя, когда наши глаза встретились. Свободная женщина, каковой я была в своём мире, я чуть не упала на колени и не склонила перед ним голову, поместив себя перед ним, даже несмотря на столь публичное места, в то, что вряд ли можно было бы понять как-то иначе, кроме как рабское подчинение. Является ли такое поведение, спрашивала я себя, настолько естественным для женщины? Не было ли это закодировано в нас, ещё начиная с саванн и пещер? Как его глаза рассматривали меня! Каким-то образом, мне стало ясно, что он не мог быть мужчиной Земли, или каким-нибудь обыкновенным мужчиной Земли. Под его пристальным взглядом я чувствовала себя раздетой. Это был первый раз в моей жизни, когда меня рассматривался как ту, кем я так часто себя представляла, как рабыню. Я повернулась и убежала. А позже он стоял надо мной, лежащей связанной на складе. Мы снова встретились в Брундизиуме по разные стороны решётки демонстрационной клетки, когда он осмотрел меня и отвернулся, несомненно, отклонив как негодный товар. На причале в корабельном лагере я упала перед ним на колени, но он снова отвернулся! Как я презирала и ненавидела его! Там на причале я унизилась перед ним, показала себя той, кем я была, одетой в тунику, заклеймённой рабыней в ошейнике, а он вновь отвернулся. Он презирал меня. А я его ненавидела. И всё же на некотором подсознательном уровне, я знала что он был моим господином, а я его рабыней.

Но я даже не знала его имени!

Близкая молния внезапно перечеркнула небо шнуром света, а через мгновение атмосфера вздрогнула и загрохотала, словно от боли.

Я даже не знала его имени!

Я вскрикнула от неожиданности и страха, поскольку вокруг меня лес внезапно вспыхнул голубоватым светом и почти одновременно затрясся от оглушительного раската грома. Мне показалось, что молния хлестнула по кронам деревьев почти над моей головой.

Я легла на землю, свернулась в позу эмбриона, стараясь сделать себя как можно меньше, и, прикрыв голову руками, затряслась от рыданий и холода. Последний гром оглушил меня настолько, что больше ена я ничего слышала, потом, постепенно, слух вернулся ко мне. Дождь, начинавшийся мелкой моросью, быстро превратился в ливень. Моя туника, короткая, лёгкая, скроенная из обрезков реповой ткани мгновенно промокла насквозь. Эта, в лучшем случае насмешка над одеждой, в которую могли нарядить только девушек, не достойных ничего кроме ошейника, служила свидетельством как для самой девушки, так и для мира вокруг неё, что её носительница принадлежит. Разумеется, она не была в состоянии защитить меня от непогоды, не для того она была предназначена. Для этой цели служили плащи, сапоги, обмотки, одеяла, куртки, узкие брюки и так далее.

Я дрожала от страха, страдания и холода.

Я понимала, что заблудилась. Единственное, что я знала наверняка, это то, что я находилась где-то к северу от Александры.

Глава 26

— Тебе понадобится слин, — сказал парень, на плечах которого, так же как и у меня висел рюкзак.

— Ты кто? — не слишком любезно осведомился я.

— Аксель, — как ни в чём ни бывало, ответил он.

— Из Аргентума? — уточнил я.

— Ты меня знаешь? — удивился Аксель.

— У меня есть рабыня, — хмыкнул я, — которая тебя знает.

— Вероятно, это красотка Асперич, — усмехнулся он.

— Я надеюсь, она не доставила неприятностей? — поинтересовался я.

— Я готов потерпеть назойливость рабыни, — заверил меня парень, — особенно, если она едва одета, хорошо выдрессирована и красива.

— Если она тебя раздражает, — посоветовал я, — шлёпни её и хорошенько.

— У меня есть твоё разрешение? — уточнил он.

— Разумеется, — подтвердил я.

— Она боится, что так и не стала твоей предпочитаемой рабыней, — сообщил мне Аксель.

— Других у меня нет, — развёл я руками.

— На данный момент, — добавил он.

— На данный момент, — согласился я.

— Асперич всё время крутилась неподалёку, — сказал Аксель.

— Этого я и опасался, — проворчал я.

— Она рассказала мне о твоём интересе, хотя и довольно непостижимом, к одной потерявшейся рабыне.

— У меня нет к ней никакого интереса, — процедил я, — потому что она — рабыня. Я просто решил, что было бы неплохо отправиться на охоту. Из чисто спортивного интереса.

— Боюсь, что ларлы сейчас бродят вдоль периметра, — предупредил меня Аксель.

— Мне об этом известно, — заверил его я.

— Мне кажется, что сейчас не самое благоприятное время, чтобы отправиться на охоту, — заметил он.

— Это только добавит интереса развлечению, — сказал я.

— Возможно, к настоящему времени, — не отставал от меня парень, — один из этих патрульных уже притащил в свою клетку какую-нибудь из её частей.

— Не исключено, — не стал спорить я.

— Я бы сказал, более чем вероятно, — добавил он.

— У тебя есть слин? — спросил я.

— Один имеется, — кивнул Аксель.

— Насколько он хорош как следопыт? — осведомился я.

— А что среди слинов есть другие? — удивлённо уставился на меня парень.

— Тогда, я был бы не прочь арендовать его у тебя, — заявил я.

— Он может оторвать тебе ногу, — предупредил он. — Будет лучше, если я отправлюсь с тобой.

Поскольку со слинами я раньше дела имел, да и животные зачастую значительно отличаются одно от другого привычками и характером, из-за чего слина обычно арендуют вместе с его владельцем, у меня не нашлось возражений против его предложения.

— Сколько Ты хочешь? — поинтересовался я.

— Не больше, чем интерес и удовольствие от охоты, — ответил Аксель.

— Асперич? — предположил я.

— Только охота, — заверил меня он.

— Не понял, — прищурился я.

— Охотники, идя на охоту, не всегда имеют в виду одну и ту же добычу, — пожал он плечами. — Ты знаешь Лорда Окимото?

— Лично не знаком, — буркнул я.

— А как насчёт его офицера по имени Тиртай? — спросил Аксель.

— Я видел его, — кивнул я, — на причале, в лагере.

— Подозреваю, что Ты знаешь его несколько лучше, чем это, — заметил он.

— Ты его знаешь? — уточнил я.

— Возможно, даже лучше чем Ты, — ответил мой собеседник.

Я подумал, что мне не стоило продолжать разговор в этом направлении, поскольку это могло бы привести к нежелательным вопросам. Откуда мне было знать, насколько этот Аксель, предположительно из Аргентума, мог бы быть посвящён в вопросы, интересоваться которыми могло бы быть опасно для здоровья.

— Так Ты искал меня из-за Асперич? — попытался я сменить тему.

— Возможно, из-за Лорда Окимото и Тиртая, — не повёлся он.

— Значит, Ты — их шпион, — заключил я, — которому поручено сопровождать меня за вешками?

— Уверен, Ты не ожидал, что они поверят, что Ты пересёк бы их линию ради рабыни.

— Нет, — согласился я, — а вот ради удовольствия охоты — запросто.

— Вот и я тоже, — хмыкнул парень, — имеют в виду только охоту.

— На меня? — прямо спросил я.

— Вовсе нет, — отмахнулся он. — Как можно на тебя охотиться? Твоё местоположение не вызывает сомнений. Ты здесь, и это очевидно. Если бы у кого-то появилось желание, Ты мог бы быть зарезан прямо там, где Ты стоишь.

— Тобой? — уточнил я.

— Или другим, — пожал он плечами.

— Нам для этого не обязательно уходить за вешки, — заметил я. — Доставай меч.

— Но я не хочу это делать, — развёл руками Аксель.

— В данный момент, — добавил я.

— Как минимум, в данный момент, — кивнул он.

— Я не исключаю, что Ты можешь быть Ассасином, — сказал я.

— Нет, — покачал головой мой собеседник. — А что насчёт тебя?

— Тоже нет, — ответил я.

— Кое-кто в лагере, — заметил парень, — считает, что Ты из тёмной касты.

— Я — Торговец, — заявил я.

— А я слышал, что Работорговец, — хмыкнул Аксель.

— Пусть так, — не стал отрицать я.

— Опасное занятие, — сказал он, — но не лишённое своих удовольствий.

— Ты утверждал, — припомнил я, — что имел в виду охоту.

— Добыча, которую я подразумевал, — пояснил Аксель, — представляет интерес, и для Лорда Окимото, и для Тиртая.

— И это, конечно, не та рабыня, которой пришло в голову сбежать, — предположил я.

— Само собой, но она могла бы быть весьма полезной для их планов, — сказал он.

— Давай приведём твоего слина и поищем где можно взять запах.

— Нет никаких причин для спешки, — отмахнулся парень. — Если к настоящему времени ларлы не съели нашу беглянку, она должна быть в безопасности, по крайней мере на какое-то время.

— К чему эта задержка? — не понял я.

— Как Ты знаешь, ларлы сейчас за вешками, — напомнил Аксель. — Было бы опасно соревноваться с ними в беге. Стоит подождать, когда их отзовут.

— Пожалуй, мне стоит арендовать другого слина, — раздражённо буркнул я.

— Наш слин уже ждёт, — сообщил мне он, — около зарослей тур-паха, за западной оконечностью причала. Я привязал его там. Он возбуждён настолько, что скребёт землю когтями. Наша рабыня, глупая маленькая дурочка, притом ещё и варварка, бросила своё одеяло в стирку. Умно, ничего не скажешь. Но как можно не знать, что её запахом пропитано её спальное место в конуре? Её запах стоит в каждом отпечатке её ноги, он остался в траве, на земле и кустах, и даже какое-то время висит в самом воздухе, через который она проходит.

— Она может быть глупой маленькой дурочкой, — не стал спорить я с очевидным, — и даже варваркой, но у неё глубокие глаза, мягкие губы и бока, представляющие немалый интерес.

— А ещё я слышал, — добавил Аксель, — что в рабском бараке она превосходно текла, беспомощно и неудержимо.

— Замечательно, — констатировал я.

— Приятно иметь рабыню настолько в своей власти.

— То же самое рано или поздно происходит с ними со всеми, — пожал я плечами. — Они же не свободные женщины.

— Это точно, — согласился он.

— Это очевидно, — кивнул я.

— То есть, тебя есть некоторый интерес к этой рабыне? — поинтересовался Аксель.

— Никакого, — заверил его я.

— А Асперич полагает, что мог бы быть, — заметил он.

— Она ошибается, — отмахнулся я.

— Выходит, Ты ищешь только азарт охоты и ничего больше, — подытожил мой собеседник.

— Разумеется, — подтвердил я.

— Я понял, — кивнул он.

— Тогда давай начинать охоту, — предложил я.

— Ларлы, — напомнил Аксель.

— Давай рискнём, — настаивал я.

— Только в десятом ане, — сказал он, — когда ларлов отзовут.

— Их ведь совсем недавно выпустили, — удивился я.

Ларлов обычно выпускали вечером хотя иногда бывало и утром. То, что их выпустили этим утром, я знал наверняка. Правда, до сего момента я сомневался, было ли это сделано из-за побега рабыни, или это было не больше, чем простым совпадением. Но теперь, казалось, появилась другая, более веская причина, та, которая могла бы представлять интерес для Лорда Окимото и Тиртая. Помнится, Аксель упомянул о другой добыче, и это намекало, что ларлов должны были отозвать, чтобы предоставить Акселю возможность начать свою охоту на ту добычу, которая представляет очевидный интерес для Лорда Окимото и Тиртая. Причём эта охота, в конечном счете, могла иметь некоторое отношение к сбежавшей рабыне. Признаюсь, в тот момент я мало что понял в этих загадках.

— Это имеет отношение к слову Лорда Окимото, — намекнул Аксель.

— И твоя охота тоже, — заключил я.

— Верно, — кивнул он.

— И кто же будет твоей добычей? — поинтересовался я.

— Есть подозрения, что за лагерем следят, — сказал Аксель.

— Тогда кто враги, шпион или шпионы? — уточнил я.

— В этом деле много неясного, — ответил он. — Лорд Окимото хочет для начала расследовать этот вопрос.

— Не проще ли оставить их ларлам? — спросил я.

— Возможно, позже, — недобро улыбнулся Аксель. — Сначала, стоит собрать максимум информации.

— А разве тебя не должны сопровождать наёмники или кто-нибудь из пани? — полюбопытствовал я.

— Ага, а ещё пару галер с десантом на реке и несколько групп тарнсмэнов для прикрытия с воздуха, — усмехнулся парень. — Не стоит раньше времени будоражить корабельный лагерь. Но вообще-то, если потребуется, в лесу у нас будет поддержка.

Внезапно он поднял руку, и в следующий момент я услышал первый удар гонга, начинающего отсчитывать десятый ан.

— Ларлов отзывают, — сообщил Аксель.

— Откуда Ты знаешь? — осведомился я.

— Мне сообщили, — ответил он.

— А каким образом их подают сигнал? — полюбопытствовал я.

— Свистком, — ответил мой собеседник. — Немногие из людей способны услышать его звук.

— Возможно, — сказал я, пристально глядя на Акселя, — его могли бы услышать кюры.

— Какие кюры? — вполне натурально удивился тот.

Мой нехитрый тест, казалось, либо провалился, либо был обнаружен.

— Животные, своего рода, — отмахнулся я. — Так, слышал о них кое-что.

— Этот свисток может услышать слин, — сообщил Аксель, — ну и пантера.

— И что общего будет между моей охотой и твоей? — спросил я.

— Честно говоря, я сам не знаю, что я ищу, — признался он. — Единственное, что я знаю, это то, что есть признаки того, что за лагерем ведётся наблюдение, возможно разведка. Таким образом, моя охота — прежде всего рекогносцировка. У меня нет никакого запаха или следа, на который можно было поставить нашего шестиногого друга. Твоя охота обеспечит удобное прикрытие для моей. Все будут считать, что мы охотимся на одну и ту же дичь, на глупую, беглую рабыню. Нам ведь не нужны среди наших людей мужчин нехорошие предчувствия или страх перед нападением.

Вообще-то одно крупномасштабное нападение на тарновый лагерь уже было, но мне не довелось поучаствовать в его отражении.

— Мне нужен слин для моей собственной охоты, — предупредил я. — Мой меч не примет нашего разделения в лесу, если Ты вдруг решишь преследовать другую дичь, решишь заняться своей охотой.

— Не волнуйся, — успокоил меня Аксель. — Сначала мы разберёмся с твоим делом.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Асперич, — развёл он руками, — уж очень аппетитная.

— Ага, значит, она действительно всё время крутилась неподалёку, — заключил я.

— Вообще-то я не возражал, — улыбнулся мой новый знакомый.

— И при этом Ты ни разу не разложил её, чтобы попользоваться, — констатировал я.

— Само собой, — подтверди он. — Я же не вор.

— Я вижу, что Ты прихватил свой рюкзак, — заметил я.

— Как и Ты свой, — пожал он плечами.

— Тогда давай отправляться в путь, — предложил я.

— Конечно, — кивнул парень. — Даже если мы столкнёмся с ларлами, теперь они нас проигнорирует. Они возвращаются в свои клетки, где их ждёт обед.

Вскоре мы уже были неподалёку от западной оконечности причала, где нашли слина, крупного, футов девять длиной, коричнево-чёрного пятнистого зверя. Едва поняв, что мы его увидели, зверь заволновался, начал скулить, рвать лапами грунт, крутиться и извиваться, почти как змея.

— Не хотелось бы, чтобы он убил рабыню, — предупредил я.

— Ему такую команду не давали, — успокоил меня Аксель.

Морда слина была повёрнута к лесу, его ноздри нетерпеливо раздувались, в глазах горела жажда действия, длинное извилистое тело дрожало от напряжения. Привязь была натянута втугую.

— Тише, спокойно, — успокаивающе проговорил Аксель, а потом отвязал своего монстра.

Зверь, хотя и дрожал от нетерпения, остался на месте. Аксель же, надел пару толстых перчаток, и пристегнул цепной поводок к его тяжёлому, толстому, шипастому ошейнику.

— Для чего цепь, зачем перчатки? — полюбопытствовал я.

— Цепь он не сможет перегрызть, — пояснил парень. — А я не хочу потерять руку.

— Насколько я понимаю, он становится возбуждённым, — заметил я.

— Это весьма обычное поведение для охотничьего слина, — сказал он. — Тихо, Тиомин, успокойся.

— Но мне кажется необычным, что он возбудился так рано, разве нет? — спросил я.

— Запах очень свежий, — пожал он плечами.

— Должно быть, он был оставлен чуть больше ана тому назад, — предположил я.

— Ты немного знаешь о слинах, — заключил Аксель.

Известны случаи, когда слин следовал за тем или иным запахом в течение многих дней, даже за тем, который, мог быть оставлен несколькими неделями ранее.

Аксель меж тем, смотал петлями освободившуюся привязь и закрепил её на своём ремне. Свой рюкзак он, так же как и я, забросил за спину. Рядом с беспокойным животным, в пределах круга очерченного его привязью, лежали два дротика, один из которых Аксель взял себе, а второй протянул мне.

— Рискну предположить, — усмехнулся я, — что у тебя не было опасений, что их могут украсть.

— Естественно, — расплылся он в довольной ухмылке.

— Ларлы уже в своих клетках, — напомнил я ему.

— Уже да, — кивнул парень.

Я поднял дротик и оценил его. Оружие было лёгким, гибким и гладким, но опасным, с коротким острым наконечником. И при этом не длинным, в лучшем случае не больше пяти футов. Наконечник был прикреплён к древку надёжно, в отличие от военного дротика, у которого наконечник зачастую присоединяется так, чтобы после попадания в цель его невозможно было извлечь из раны вместе с древком, и быть немедленно снова использованным, возможно, уже противником. Наконечник, конечно, можно прикрепить позже. Охотничий дротик, с другой стороны, может быть легко выращен из добычи целым и невредимым, и использоваться неоднократно. Сомнительно, что типичная цель охотничьего дротика возвратит удар его владельцу. Дротики, предназначены они для охоты или войны, сильно отличаются от типичного гореанского военного копья, обычно тяжёлого, устрашающего оружия, требующего от того кто им владеет значительной силы. Как правило его древко делают из плотной древесины, длиной оно семь футов и более, и снабжено длинным и широким наконечником, обычно бронзовым.

— И это остановит ларла? — усомнился я.

— Копьё было бы лучше, — согласился Аксель, — но только если охотится на ларла на равнине, среди полей и лугов, где его можно увидеть заранее. Размер и вес копья снижают его полезность как охотничьего оружия. Дротик легче в обращении, благодаря чему более полезен на короткой дистанции. Ларла в подлеске бывает трудно обнаружить, и он может появиться перед тобой неожиданно и очень быстро. Точно так же, учитывая меньший размер дротика, с ним легче пробираться через кустарник и чащобу. К тому же, благодаря его меньшей массе, с ним, в случае необходимости, можно бежать несколько анов к ряду. Попробуй-ка преследовать табука с копьем наперевес. Да и нести дротик не столь утомительно по сравнению с копьём. Он удобен, причём многими способами.

— Тем не менее, — настаивал я.

— Много зависит от места нанесения удара и его проникновения, — пояснил он. — Ларла можно убить даже ножом.

— Твой зверь готов, — намекнул я.

— Он готов уже в течение некоторого времени, — усмехнулся Аксель.

— Тогда давай поскорее займёмся делом, — поторопил его я.

Двое пани наблюдали за тем, как мы пересекли линию вешек, но ни один из них не предпринял попытки нас остановить. Я слышал, что несколько человек были убиты около периметра. Время выхода большого корабля неотвратимо приближалось. Пани не поощряли дезертирства.

Мы отошли от линии вешек не больше нескольких ярдов, когда Аксель придержал свой рычащее, нетерпеливое животное.

— Взгляни, — указал он.

— Вижу, — кивнул я, заметив в кустах лежащую на боку корзину, похоже, просто заброшенную туда.

Глава 27

Я долго смотрела вверх, в ночное небо, поливавшее меня проливным дождём. Затем я с трудом поднялась на ноги и осмотрелась вокруг себя. Я боялся двигаться дальше, но собиралась продолжать это делать. Я должна была избежать возвращения любой ценой. У меня не было никакого желания умирать под клыками слина, или корчиться связанной в петлях кустов-пиявок, тянущих ко мне тысячи нетерпеливых шипов, жаждущих высосать кровь из моего тела.

Я дотронулась до ошейника, окружавшего мою шею. Сталь была холодной и влажной. Он был заперт на мне. Я была рабской девкой в ошейнике. Я много раз слышала, что на Горе у рабыни нет ни единого шанса на побег, никакого спасения для гореанской рабской девки, и я сознавала себя именно таковой.

«Но я-то смогла убежать», — напомнила я себе.

Мои волосы промокли насквозь и теперь неопрятными прядями свисали вокруг лица и шеи. Я зачесала их назад, убрав с лица, чтобы они мне не мешали. Мы должны держать себя ухоженными, вспомнилось мне. Рабовладельцы бы не обрадовались, увидь они меня в таком виде, подумала я. Возможно, меня бы даже избили. Вот только им для этого для начала надо меня поймать, а у них это не получится, заверила себя я.

Но как мне удалось ускользнуть от них? Ведь я была рабыней, гореанской рабской девушкой.

Я стояла в темноте, по щиколотки в воде и листьях, замёрзшая и несчастная. Голод с новой силой набросился на меня. Капли дождя собирались в ручейки и стекали по моему телу.

Я понятия не имела, где находилась. У меня не было ни малейшего представления, в какую сторону мне теперь двигаться.

Сказать, что я была напугана, это ничего не сказать.

Но потом я сказала себе, что глупо бояться. Кто, оказавшись на моём месте, посреди этого тёмного, холодного, пугающего леса, знал бы, где он мог находиться? Нет, правда, я вовсе не была настолько потеряна, как мне казалось.

В любом случае, теперь мне было глупо беспокоиться такими вопросами.

Я убежала!

Именно на это я и рассчитывала.

У меня всё получилось замечательно. Мой побег удался!

Никто в подобной ситуации не мог бы знать точно, где он находился. Да это было и не важно. Всё, что мне было необходимо делать, это продолжать двигаться на запад, подальше от корабельного лагеря. Безусловно, у меня теперь не было никакой уверенности относительно расстояния до Александры, но я надеялась рано или поздно возвратиться к реке, пересечь её и пробраться на юг.

Всё шло именно так, как должно идти.

Я убежала.

Протянув руки, я через мгновение почувствовала под кончиками пальцев кору дерева. На ощупь это было туровое дерево. Мне очень хотелось, чтобы дождь прекратился, но не было ни малейших предпосылок к тому, что моё желание может исполниться.

Я была уверена, что теперь находилась далеко вне зоны, патрулируемой ларлами. К тому же, прежде чем пересечь линию вешек, я убедилась, что они надежно заперты в своих клетках. Это дало мне превосходную фору, как я и планировала. Я разминулась с ними. Я всё хорошо спланировала. Я оказалась умнее их, значительно умнее. Я даже догадалась бросить своё одеяло в чан для стирки. Конечно, в лесу было много опасностей. Ветка, отломленная штормовым ветром, могла упасть на голову. Валун, подмытый дождём, мог сместиться и скатиться по склону. Можно было даже упасть с какого-нибудь уступа, не заметив его в темноте. Но больше всего я боялась диких животных. У меня уже был опыт встречи со слином, но вряд ли они будут рыскать вокруг в такую ночь. Я была уверена в этом. Наверняка, вся их возможная добыча попряталась, пребывала в неподвижности в своих убежищах, не горя желанием высовывать нос наружу. Все следы были смыты потоками воды. Если кто-то где-то оставил свой запах, то дождь перепутал и смыл его. Конечно, длинная глубокая нора или защищённое логово, были бы предпочтительны в такую ночью по сравнению с рысканьем по лесу под проливными струями в бесполезных поисках отсутствующей добычи. Так что я решила, что вполне могу продолжать движение, несмотря на темноту. Двигалась я осторожно, часто выставляя вперёд руки, ощупывая ими мрак перед собой. Иногда ночную тьму вспарывала молния, на мгновение превращая ночь в яркий, холодный, пугающий полдень, правда, уже в следующий миг, с быстротой захлопнутой двери, я снова оказывалась в темноте, словно в закрытой комнате, комнате леса, без света, под проливным дождём, на пронизывающем холодном ветру, и оглушённая громом.

Однажды, я не удержалась от крика, когда молния ударила в дерево, огромным огненным топором расколов его пополам. Это произошло всего в нескольких ярдах справа от меня. Внезапно одевшееся в пальто огня расщепленное дерево было быстро погашено дождем. Спустя пару инов кромешная темнота снова поглотила лес и ничто не напоминало о случившемся.

Я продолжила свой путь.

Хотя я была утомлена и голодна, настолько голодна, что почти ослабла от голода, я заставила себя идти дальше и дальше, лишь бы оставить за спиной ещё одну десятую часть пасанга, лишь бы ещё ненамного отдалиться от ненавистной конуры и цепей корабельного лагеря, и от огромного, пугающего, таинственного корабля, беспокойно натянувшего свои швартовы, цель которого казалась неясной, но на котором, по различным причинам, столь многие боялись выходить в море. Мне удалось убежать вовремя, незадолго до его отплытия. Меня не будет на его борту, когда он спустится по Александре и распахнёт свои крылья, подставив их морским ветрам капризной, широкой, бурной Тассы.

Спустя некоторое время дождь стих, а потом и вовсе прекратился. Я предположила, что это произошло где-то около двадцатого ана.

Тучи по-прежнему тяжёлой пеленой закрывали небо, пряча звёзды, не пропуская сквозь себя свет лун.

Я шла и шла, шаг за шагом, вперёд и вперёд, меся грязь, часто спотыкаясь и поскальзываясь в темноте.

Разумеется, проведя столько времени на ногах, рано или поздно, я должна была обессилеть, оказавшись неспособной сделать ещё хотя бы шаг. Наконец, думаю, это было незадолго до рассвета, этот момент наступил, и я, сочтя, что уже более чем достаточно удалилась от лагеря, упала на мокрую землю, и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.

Должно быть, проспав не меньше двух анов, я очнулась и первым делом утолила жажду, напившись, словно самка табука, прямо их луж, которых было множество среди влажной травы. Там же я нашла суловый куст, так называемый золотой сул, и выкопав клубень, отмыла его в луже, и тут же, боюсь с жадностью, сгрызла его. Осмотревшись вокруг, пытаясь сообразить, где я оказалась, и куда мне идти дальше, я заметила тур-пах, цепляющийся за ветки соседних туровых деревьях. Туровое дерево высоко и выносливо, и именно на нём паразитирует тур-пах, но, что интересно, эти лианы цветут далеко не на каждом из них. Различие, очевидно, имеет отношение к сортам и природе почвы, на которой произрастает дерево.

Нарвав влажной травой, я обтёрла ей тело, потом отбросила назад волосы, и, как могла, расчесала их пальцами. Моя туника, испачканная донельзя, во многих местах была порвана. На моём боку краснела длинная царапина, а кожа на правой икре, вокруг проколов, оставленных шипами куста-пиявки, воспалилась и казалась горячей на ощупь.

Всё моё тело болело, но я не чувствовала недовольства тем, как я провела вчерашние день и ночь.

У меня всё получилось замечательно.

Найдя небольшую лужу со стоячей водой, я, опустившись на колени и наклонившись над ней, всмотрелась в своё отражение.

Я подумала, что не была непривлекательна для обычной рабыни. Более того, я решила, что могла бы даже быть такой, что некоторые могли бы считать меня красивой. Конечно, когда мне разрешали подойти к зеркалу, у меня появлялись мысли, что на Горе стала выглядеть намного лучше, чем это было на Земле. Я заметила, что стала мягче, энергичнее, мои волосы отросли и приобрели глянцевый блеск, кожа стала более гладкой и чистой, фигура стройнее, осанка лучше. В любом случае я была далека от корабельного лагеря. Я убежала. Я имела право похвалить себя за свою смелость и поздравить с успешным побегом. Уверена, я была не только красива, или, скажем так, довольно хорошо выглядела, но я ещё и была умнее других, возможно, умнее многих. Возможно, они могли бы поучиться у простой варварки! Внезапно, когда я с удовольствием и восхищением исследовала своё отражения в луже, что-то царапнуло моё внимание, заставило замереть и присмотреться. Ну разумеется, как я могла проигнорировать бросающуюся в глаза особенность, со всей точностью и очевидностью воспроизведённую в поверхности воды, в которую я уставилась. Там отражалась полоса металла, окружавшую мою шею. Я носила ошейник. Он был заперт на моём горле! И тогда я улыбнулась своему отражению, и тщательно отрегулировала ошейник, чтобы замок был точно позади шеи. Я немного приподняла подбородок, чтобы лучше видеть блестящее металлическое кольцо. «Да, — подумала я, — не знаю по какой причине, но ошейник весьма привлекательно смотрится на женщине». И действительно, На Горе есть множество высказываний на эту тему: «С ошейником приходит красота», «Надень на неё в ошейник и посмотри, как она становится красивой» и так далее. Подозреваю, что такие высказывания вряд ли придутся по душе свободным женщинам.

И тогда я встала, готовая продолжить моё приключение, но внезапно остановилась, смущённая и испуганная. Я почувствовала, охватившую меня слабость, такую слабость, что подгибались колени.

Прямо впереди, над горизонтом поднимался Тор-ту-Гор. Но он должен был быть позади меня! Более того, впереди, между деревьями, я могла видеть блеск реки, которая не могла быть никакой иной, кроме как Александрой, но он была справа от меня, а должна быть слева! Пробежав на дрожащих ногах ещё немного вперёд, я увидела воткнутую на в землю, хорошо заметную, легко различимую среди другой растительности, гибкую палочку высотой около ярда. А справа и слева от неё, множество таких же вешек уходящих вдаль в обе стороны.

А в кустах слева от меня, недалеко от вешек я увидела валящуюся корзину, очевидно, выброшенную.

Издав полный страдания стон, я повернулась и бросилась бежать прочь отсюда, торопясь поскорее углубиться назад в лес.

Глава 28

— Далеко улетела твоя маленькая вуло, — хмыкнул Аксель.

— Она — не моя вуло, — проворчал я, — она просто маленькое животное, которое я преследую ради развлечения.

— И что Ты с ней сделаешь, когда изловишь? — полюбопытствовал он.

— Полагаю, что у её туники есть раздевающий узел, — намекнул я.

— Могу заключить, что она хорошо изучит, что значит быть пойманной, когда твою шею обнимет ошейник, — усмехнулся мой спутник.

— Будь осторожен, — предупредил я, — там кусты-пиявки.

— Я вижу, — сказал он. — Они не представляют большой опасности, если их вовремя заметить.

— Придержи своего слина, — посоветовал я.

— Стоять, Тиомин, — скомандовал Аксель, натягивая цепной поводок, — спокойно, малыш.

— Не позволяй ему продолжать двигаться в том направлении, — сказал я.

— Он сам туда не пойдёт, — заверил меня Аксель. — Слины испытывают к таким вещам отвращение.

— След ведёт туда? — спросил я.

— Это очевидно, — кивнул мой товарищ.

Из зарослей послышался шелест, и два толстых волокнистых побега начали медленно двигаться в нашу сторону. Стручки на стеблях поднялись и покачивались как головы змей.

— Отвратительные твари, — прокомментировал Аксель немного отступая назад и наматывая поводок на кулак.

Я вытащил меч и рубанул им по правой лозе, срезав один из её стручков. Из побега брызнула светло-зелёная жидкость, и он, задрожав, немедленно начал отползать назад и скрылся среди листьев его собратьев.

Вложив меч в ножны, я раскрыл стручок и продемонстрировал своему спутнику два кривых шипа.

— Кровь, — констатировал тот.

— Успокой своего зверюгу, — потребовал я, видя как слин поднял голову и напряг лапы.

Скажу честно, в этот момент, я опасался, что он мог наброситься на меня.

Аксель взял раскрытый стручок и поднёс его к морде слина, который сразу начал рычать и стегать себя по бокам хвостом.

— Похоже, твой подопечный выглядит довольным, — заметил я.

— Кровь, — пожал он плечами, — для него она как для нас пага, как для цветов восход солнца.

— След уходит в сторону, — указал я.

— Вперёд Тиомин, — скомандовал Аксель, и слин, натянув поводок, уткнувшись мордой в землю, с новым интересом вернулся к своей работе.

Насколько глупа, подумал я, насколько безмозгла оказалась преследуемая нами добыча. Ей даже не хватило ума, избегать кустов-пиявок. Нет, конечно, она была всего лишь варваркой. Зато у неё были глубокие глаза, мягкие губы и бока представлявшие немалый интерес.

Я запомнил это ещё по нашей первой встрече в торговом центре на другой планете, где увидел её, одетую в неуклюжие, варварские предметы одежды. В рабской тунике и ошейнике всё это смотрелось намного лучше.

Глава 29

Я бежала назад, прочь от вешек, держа Александру слева от себя. Я была в отчаянии, я рыдала. Но пробежав что-то около пятнадцати или двадцати енов, я внезапно остановилась, чуть не упав от неожиданности. Я услышала звук хлыста, упавшего на тело. Ошибиться было невозможно, слишком хорошо знаком этот звук кейджерам. Самой мне, как и большинству невольниц, редко попадало хлыстом. Просто мы крайне редко даём повод для этого. Мы изо всех сил стараемся понравиться нашим владельцам, прикладываем все свои умения, чтобы они оставались довольны нами. Тем не менее, мы знаем, что в любой момент можем почувствовать его жгучий удар. Мы — кейджеры.

Звук прилетел слева, из лесу. Там, чуть позади меня, между мной и широкой лентой Александры, от которой я теперь не отходила дальше половины пасанга, кто-то был. Сквозь деревья я смогла разглядеть четыре или пять тел двигавшихся в мою сторону. Спрятавшись за деревьями, я замерла, стараясь даже дышать как можно тише. Мне не хотелось иметь эту группу, какой бы малочисленной она ни казалась, ни позади, ни передо мной. В моём побеге мне не нужны были ни препятствия, ни компаньоны. Я решила, что стоит немного сместиться к северу, а затем снова повернуть на запад, на этот раз озаботившись тем, чтобы не потерять направляющую ленту Александры. И я попятилась дальше в заросли.

Группа подошла ближе. Здесь, подумала я, никого не должно быть, уж слишком близко располагалась линия вешек. Тем не менее, это должны были быть кто-то, размышляла я, не имеющие отношения к корабельному лагерю. Затем послышался новый удар хлыста, на сей раз двойной, однако я не услышала ни крика боли, ни какой-либо просьбы о прощении, никакой мольбы к господину о милосердии. Это не могло не удивлять, поскольку удар хлыстом — штука неприятная, и любая рабыня пойдёт на многое, лишь бы избежать этого. Плеть, конечно, ещё хуже. Мы же не свободные женщины. Мы стараемся нравиться нашим владельцам. Неудивительно, что нас так редко наказывают. Мы сами не хотим быть наказанными, и делаем для этого всё от нас зависящее. Тем не менее, довольно волнительно знать, что Ты принадлежишь и будешь наказана, если тобою будут недовольны.

Теперь, когда до группы осталось футов семьдесят — восемьдесят, я смогла разглядеть их в деталях. Группа состояла из пяти человек. К моему удивлению среди них не было ни одного мужчины. Но мне ведь не послышались удары хлыста! Все, кого я видела, были женщинами, но на этом их сходство заканчивалось. Глядя на них, складывалось впечатление, что имеешь дело с представительницами двух различными форм жизни.

Хлыст упал снова, и снова дважды, сначала на рабыню, шедшую второй, а потом досталось и первой.

— Харта! — услышала я, как их поторапливали. — Быстрее! Пошевеливайтесь!

Обе рабыни были миниатюрными и красивыми, одетыми в короткие, точнее очень короткие туники и ошейники. Обе были того сорта, за который мужчинами были готовы выкладывать монеты и страстно торговаться. Обе были таким, столь женственными, столь желанными, что смело могли ожидать презрение и ненависть к ним свободных женщин. Обе, несмотря на их миниатюрность и красоту, несли груз, и, я подозревала, что весьма увесистый. Превосходный товар, сделавший бы честь любому рынку, здесь они использовались как обычные рабыни-носильщицы, как простые вьючные животные. Как же их ненавидели, подумала я. Каждая из девушек, несла свою ношу, большой, упакованный в холстину и перевязанный верёвками, почти квадратный тюк, на голове, как это обычно делают на Горе. Я подумала, что девушек явно перегрузили. Их размер и силы показались мне не вполне соответствующими тому грузу, что им поручили нести. Их использовали так же, как могли бы использовать вьючную кайилу. Я сомневалась, что рабовладельцы-мужчины стали бы так их обременять, если только не в качестве наказания. Девушки были связаны за шеи одной верёвкой. Рот каждой, по неким причинам, был заткнут кляпом, так что, не было ничего удивительного в том, что я не услышала никакой реакции на удары хлыста.

Остальные три женщины заметно отличались от двух рабынь. Причём эти различия бросались в глаза сразу, настолько радикальными, пугающими и безошибочными они были. Эти три женщины, крупные, сильные и крепкие не несли никакого груза. Я с первого взгляда стала бояться их, поскольку они с их ростом и силой немного напомнили мне мужчин. И я боюсь не просто мужчин, а мужчин этого мира, поскольку они были хозяйками, а я была не только женщиной, но и живым товаром, рабыней. В некотором отношении они не выглядели ни мужчинами, ни женщинами, или, возможно лучше сказать, к своему недовольству, нежеланию или несчастью выглядели женщинами, но мужеподобными. Конечно, они были очень не похожи на гореанских свободных женщин. Уверена, их одежда ничего общего не имела с одеяниями последних. Не было никаких слоистых, мерцающих вуалей, золотых сандалий, плащей, капюшонов и шарфов, украшенных драгоценными камнями кошельков, богатых, струящихся, красочных, запутанных одежд сокрытия, характерных для гореанской свободной женщины. Также, в этих особах не чувствовалось никого изящества, красоты, женственности, провокационной мягкости, обещания секретных восхищений, скрытых потребностей, исходят от типичной гореанской свободной женщины, очевидных даже под одеждами сокрытия, возможно, даже увеличенных ими. И всё же у меня не было никаких сомнений в том, что эти необычные, отличающиеся от всех мною виденных, женщины или существа женского пола, которых я теперь рассматривала, были гореанками, и причём свободными. Конечно, они держались так, как могли бы держаться свободные мужчины, но, я бы сказала, скорее с претензией на это. Может, они думали, что были мужчинами? Они были вооружены лёгкими копьями и ножами, ножны которых висели на перевязях, переброшенных через плечо. Их волосы были подвязаны талмитами. Их шеи украшали не ошейники, а варварские бусы из нанизанных когтей и клыков. На их предплечьях и запястьях были золотые браслеты. У двоих имелись ещё и золотые ножные браслеты. Разумеется, они были женщинами. А разве есть женщины, у которых не было бы своего тщеславия? Их одежда была короткой, и в этом она не сильно отличалась от одежды рабынь, с тем исключением, что она была пошита не из реповой ткани, или шерсти скачущего хурта, или шёлка, а из шкур животных, судя по всему, лесных пантер. Они были одеты так не ради того, чтобы услаждать взгляд мужчин, доставлять им удовольствие от созерцания себя, а скорее чтобы, если представится случай, мучить и насмехаться над ними. Кроме того, такая лёгкая одежда, конечно, была идеальной для того, чтобы двигаться, легко и стремительно, в природных, труднопроходимых ландшафтах, в лесах и джунглях, в засаде, на охоте, в нападении и, возможно, подумала я, в разведке.

Я догадалась, что эти крупные, сильные, жестокие женщины были тем, кого называют женщинами-пантерами, или, как о них чаще упоминают мужчины — девки-пантеры, поскольку они, похоже, обо всех женщинах думают с точки зрения ошейника, либо уже, либо в будущем. Я слышала, что девки-пантеры, будучи подчинены и научены своим ошейникам, становились превосходными рабынями, благодарными, преданными, любящими, послушными и страстными. Признаться, я не понимала, почему их нужно было подчинять. Разве они не были женщинами? Разве они не жаждали господина? Может они именно потому и воевали, что надеялись быть завоёванными? Вот меня, например, не нужно было подчинять. Скорее я сама жаждала занять своё место в природе. На своей прежней планете я вполне обоснованно боялась, что в этом мне будет отказано. Почему женщины-пантеры, или девушки-пантеры, настолько отличались, почему они были настолько враждебно настроены к мужчинам? А может, к самим себе? Они что, ненавидели женственность, в которой они испытывали недостаток, или сомневались, что обладали ею? Не было ли это вопросом некой гордости, своего рода стремлением реализовать некий необычный образ? Почему они сбежали в дебри, оставили цивилизацию и мужчин, и живут как дикари, как животные? Они что, пытались стать мужчинами? Или просто боялись голоса своего сердца, жалобной, настойчивой мольбы своей крови? А ещё я не понимала, что могли делать девушки-пантеры так далеко на севере, да ещё в конце осени, когда зима уже маячила на горизонте. Ведь льдины уже не раз были замечены в Александре? Предполагается, что девушки-пантеры обычно живут намного южнее, возможно, в бассейне и окрестностях Лауриуса, но никак не около Александры. Их присутствие в этих местах выглядело явно аномальным. Что они могли здесь делать?

Наконец, немногочисленный караван прошёл мимо, и я осторожно отступила в дальше в лес, повернусь и собралась возобновить свой бег, теперь двигаясь на север, чтобы затем, снова, продолжить следовать параллельно Александре на запад.

— Ой! — вскрикнула я от боли.

— Не двигаться, кейджера, — раздался за моей спиной женский голос. — Это — копьё, и оно приставлено к твоей спине.

Кончик наконечника легко прошёл сквозь тунику и проткнул мою кожу ровно настолько, чтобы я могла ясно почувствовать его, но недостаточно, чтобы сделать что-то большее, чем небольшой прокол. Правда, я почувствовала, как струйка крови побежала вниз по моей спине.

— Не оборачиваться, кейджера, — потребовал всё тот же голос. — На колени.

Я и не собиралась делать что-то подобное. Я ведь не получила разрешение на это.

— Твоя туника — грязнее некуда, — прокомментировала она.

— Простите меня, Госпожа, — прошептала.

— А на твоём животе комья грязи, — добавила женщина. — Скрести запястья за спиной.

Через мгновение я почувствовала, как петли лёгкого кожаного шнура стянули мои запястья.

— Теперь вставай, — приказала она. — Вставай, кому сказано! Давай-ка полюбуемся на тебя. Посмотрим, что мы здесь имеем.

Я поднялась на ноги и повернулась к ней лицом.

— Неплохо, — хмыкнула она. — Мужикам Ты понравишься. У нас уже есть две вьючные рабыни, теперь будет третья. Ты ведь беглая, не так ли?

— Да, Госпожа, — ответила я, не поднимая головы.

Конечно, здесь, в моём текущем положении, это должно было быть очевидным. Я подозревала, что ей было известно о корабельном лагере. Правда, я не знала, насколько хорошо она была информирована. Возможно, она знала столько же, сколько и я, но возможно и больше.

— Не бойся, — усмехнулась женщина. — Мы не собираемся возвращать тебя твоим прежним владельцам, даже за плату.

«Они хотят скрыть своё присутствие в окрестностях лагеря», — заключила я. И снова передо мной встал вопрос, что они могли делать здесь, так далеко на севере.

— Мы сохраним тебя для прибрежного рынка, — сообщила она мне, а потом, бросила: — Повернись, подними голову и широко открой рот.

Через мгновение я почувствовала плотный комок кожи втиснутый мне в рот, и затем его ремни были скреплены пряжкой на моём затылке. Мой рот теперь был заткнут так же надёжно и эффективно, как и рты тех двух рабынь, которых я видела в их маленьком караване. Похоже, я и другие девушки, должны были хранить молчание, не смотря ни на что. Они не хотели рисковать никаким жалобным криком, никаким нежелательным звуком, которые мы могли бы издать.

Закончив со мной, женщина запрокинула голову, поднесла ладонь ко рту и издала долгий, стенающий, похожий на птичий крик. Чуть позже подобный крик донёсся с тропы, со стороны ушедшего каравана.

— Ты смазливая, — прокомментировала она. — Мне будет приятно показать тебя им.

Я решила, что эта крупная, крепкая, грубая, голубоглазая, широкоплечая, светловолосая женщина, была первой среди немногочисленной группы девушек-пантер, столь необъяснимо оказавшейся поблизости от корабельного лагеря.

— Двигайся, кейджера, — приказала мне она, сопроводив слова уколом моей спины наконечником её маленького, короткого, лёгкого копья.

И я пошла впереди неё сквозь деревья.

— Быстрее, — потребовала женщина, новым уколом копья подгоняя меня. — Бегом.

Я двигалась настолько быстро, насколько это было возможно со связанными сзади руками, вниз по грубому, иногда крутому спуску, ведущему к реке. Она шагала позади меня и не раз за это время я чувствовала уколы её копья. Когда до берега реки осталось несколько ярдов я увидела небольшой лагерь и услышала приказ из-за спины:

— Стоп, тормози, подними голову, — сказала она, а потом, уже обращаясь к своим товаркам, воскликнула: — Хо, гляньте какая вуло попалась в мои силки! Идите сюда, полюбуйтесь на неё.

Три женщины-пантеры с копьями наперевес приблизились ко мне. Моя конвоирша схватила меня за волосы, удерживая мою голову, продемонстрировала меня своим компаньонкам.

— Какая она маленькая и слабая, — прокомментировала одна из подошедших.

Вообще-то я не была ни маленькой, ни слабой для обычной женщины, хотя, признаю, далеко уступала в размерах и силе конкретно им. Несомненно, они определяли женственность и ценность так, как им это нравилось, каким бы эксцентричным это ни выглядело на мой взгляд.

— Какие мы смазливые, какие маленькие, какие миниатюрненькие, какие женственные, — глумилась надо мной другая крупная женщина.

Я прекрасно осознавала себя объектом презрения, и перевела взгляд мимо этих трёх женщин-пантер, туда, где, прижавшись друг к дружке стояли на коленях две связанные за шеи рабыни. Одна из них была блондинкой, как и моя похитительница, другая брюнеткой, скорее как я сама. Их кляпы были несоразмерно большими для них, отчего их рты и щёки казались растянутыми и раздутыми. Верёвка, которой их связали, выглядела грубой. Руки девушки держали перед собой, скрестив запястья. Они были связаны, но не шнурами или верёвками, а желанием хозяйки. Получив такой приказ, девушка не может без разрешения разделить их. С рабынями удобно, ведь ни одна из них не осмелится не повиноваться. Обе девушки выглядели очень напуганными. А когда я встретилась с ними глазами, то их испуг передался и мне. Ни за что я не посмела бы встречаться взглядом ни с одной из женщин-пантер.

— Головы вниз, — бросила одна из женщин, та, которая ещё ни разу не заговорила с того момента, как подошла ко мне, и обе рабыни тут же опустили свои головы.

Затем она повернулась ко мне и окинула меня оценивающим взглядом, медленно и вдумчиво.

— Беглая, — сообщила моя конвоирша.

Внезапно до меня дошло, что именно эта женщина, а не та, которая поймала меня, являлась главной в этой маленькой шайке женщин-пантер. Вообще-то мне следовало понять это сразу. Поймавшая меня женщина, вероятнее всего была дозорной, боковым охранением или своего рода разведчицей, прикрывавшей группу с противоположной от реки, лесной стороны. Лидер в таких случаях должен находиться вместе с остальной группой, откуда можно руководить, направлять и командовать. Значит, главной и самой крупной из этих четырёх охотниц была эта женщина, чьи белокурые волосы были заплетены в две косы, заброшенные за спину. Её украшения показались мне самыми безвкусными и самыми обильными среди всех остальных, а пятнистая шкура, легко терявшаяся на фоне коры и теней, из которой была пошита её одежда, выглядела самой лучшей и самом красивой среди них. Она была лёгкой, отлично выделанной, облегающей, гладкой и мягкой, и, возможно, получила бы сдержанное одобрение какого-нибудь представителя касты Кожевников, если бы у него появилась возможность исследовать её. Я заключила, что стать лидером в такой группе было не так-то просто, и не исключено, что претензии на это место следовало подтвердить ножом или копьём. Побеждённую атаманшу, если она выживет, часто изгоняли из шайки, отправляя в лес выживать в одиночестве. Иногда свободные женщины, несчастные и недовольные своей жизнью, обиженные на ограничения, обычно налагаемые на них в городах и полисах, убегая от нежеланных спутников, кредиторов, закона и тому подобных вещей, пытаются присоединиться к той или иной группе девушек-пантер. Однако членство в такой группе ещё надо заслужить, а сделать это ой как нелегко. Чаще всего такие кандидатки, особенно если они миниатюрные и привлекательные, находят себя раздетыми, связанными и проданными. Других, выглядящих многообещающе, посылают голыми в лес с одним копьём, чтобы убить пантеру и вернуться с её окровавленной шкурой на плечах. Мне говорили, что большинство не возвращается. Охота на пантеру — дело опасное. Они — грозные, неуловимые хищники, территориальные и агрессивные. В такой ситуации зачастую неясно, кто охотник, а кто добыча. Девушек-пантер обычно переполняет ненависть, они негодуют и ненавидят мужчин, которым, каким бы это ни показалось странным, они, кажется, завидуют и пытаются подражать. Но, что интересно, возможно даже больше чем на мужчин, их негодование и ненависть падает на типичных свободных женщин, возможно, потому что такие женщины слишком женственные, и также отличаются от мужчин. Хотя женщины или, если хотите, девушки-пантеры, как остальные свободные женщины, обычно относятся к рабыням с презрением, и в обращении с ними проявляют жестокость, они, как мне кажется, в целом ненавидят их меньше, чем они ненавидят свободных мужчин или типичных свободных женщин. Враждебность, которую переносит на рабыню типичная свободная женщина, несомненно, прежде всего, мотивирована тем фактом, что мужчины обычно предпочитают прекрасную, полураздетую рабыню, покорную и переполненную потребностями, послушную и страстную, ей, гордой, великолепной свободной женщине, ревниво следящую за соблюдением тысяч своих прерогатив и старающуюся эксплуатировать каждую из них к своей выгоде. Свободная женщина озабочена не тем, чтобы нравиться, а тем, чтобы нравилось ей. Её нельзя купить и приказать, её можно только просить, умасливать и добиваться её благосклонности. Её расположения могут искать ради престижа, положения, влияния её семьи, статуса и так далее. А рабыню покупают как таковую. Ей не принадлежит даже тот ошейник, который она носит. Капризную, непредсказуемую свободную женщину, которая может смущать, колебаться, дразнить и мучить судят по содержанию её сердца. А рабыню просто приковывают к рабскому кольцу. Свободная женщина может поманить перспективой разделить с ней кровать, в расчёте на выгоду, продавая себе ради собственной прибыли. Рабыню продают ради прибыли другого. Свободная женщина равна своему свободному спутнику, купленная женщина — рабыня своего хозяина. Свободный спутник постоянно задается вопросом, будет ли его свободная спутница в настроении этой ночью, и ему остаётся только надеяться на это. Рабовладелец просто приказывает своей собственности лечь на меха. Так что, враждебность типичной свободной женщины к рабыне в значительной степени зависит от факта, что рабыня, при всей её недостойности и никчёмности, является для неё соперницей, причём соперницей, которую мужчины очень вероятно предпочтут ей. С другой стороны вероятность того, что женщины-пантеры или, если хотите, девушки-пантеры, учитывая их ненависть к мужчинам, увидят в рабыне соперницу крайне низка. Скорее они отнесутся к ней, как к простой рабыне, как к животному для работы, для переноски грузов, как к предмету, который можно продать, получив прибыль. Безусловно, они, как и другие свободные женщины, кажутся особенно жестокими с привлекательными рабынями, так что многое в этом вопросе остаётся неясным.

— Итак, вуло, — наконец, заговорила атаманша, не сводя с меня пристального взгляда, — значит, Ты вздумала убежать?

Затем она протянула руки, взяла мой ошейник и легонько покрутила, из стороны в сторону, словно сочувственно.

— Но, маленькая вуло, — усмехнулась она, — это ведь ошейник, не так ли, и он окружает твою шею. Я не сильно удивлюсь, если узнаю, что он заперт. О да, вот и миленький замочек, как мы видим, этот симпатичный ошейник хорошо закреплён на твоей соблазнительной шейке. Он на тебе. Насколько глупой оказалась наша маленькая вуло. Я, кстати, нисколько не сомневаюсь, что на твоём бедре найдётся и привлекательная отметина.

Женщина приподняла подол моей туники, оголив мне левое бедро.

— Точно, — сказала она, — вот она, симпатичная метка на твоём симпатичной заднице. Тебя превосходно отметили.

Она, презрительно сморщившись, одёрнула мою тунику.

— Итак, смазливая вуло, — поинтересовалась женщина, — и куда же Ты собиралась пойти, что Ты собиралась делать в своей красивой тунике, в своём симпатичном ошейнике, со своей привлекательной отметиной?

Кляп был толстым и большим, полностью заполнившим мой рот. Неприятно, скажу я вам, носить такой кляп. Это непривлекательно, но очень эффективно.

— Глупая, глупая вуло, — покачала она головой.

Я почувствовала, как слезы начали заполнять мои глаза.

— Увести её в лес, — предложила одна из женщин, — и привязать к дереву. Пусть о ней позаботятся животные.

— Уверена, её можно продать, — заметила та, которая меня поймала.

— Кому захочется иметь такую глупую рабыню, — хмыкнули первая.

— Среди мужиков глупцов хватает, — заявила моя похитительница.

— На живот, — бросила атаманша, — лицом в землю, как приличествует мусору, которым Ты являешься.

Я, не мешкая, растянулась на земле под их ногами, со связанными за спиной руками, неспособная ни говорить, ни умолять.

— Оставить её на корм животным, — повторила своё предложение всё та же женщина.

— Мы могли отвести её на побережье и обменять на кувшин ка-ла-на, — заметила другая.

— Животным, — потребовала первая женщина, чей лоб пересекал широкий зелено-коричневый талмит. — Надеюсь, Ты не забыла, почему мы здесь. Мы должны закончить работу и представить отчёт работодателю. Мы уже и так многим рискуем, таская с собой этих двух шлюх в ошейниках.

— Не бери в голову, — отмахнулась от неё атаманша. — Они — трусливые, послушные маленькие животные. Или Ты хочешь всю работу делать своими руками, искать еду, расчищать площадку для лагеря, собирать хворост для костра, готовить, приносить мягкие ветви для наших постелей, стирать талмиты и полировать кожу? Не Ты ли обожаешь заставлять их, чистить твои ноги их языками?

— Одной хватило бы за глаза, — проворчала носительница зелёно-коричневого талмита.

— Может, Ты хочешь сама носить наши вещи? — поинтересовалась атаманша.

— Я — свободная женщина! — заявила та.

— А мы что же, по-твоему, сами должны тащить свои вещи? — осведомилась главная среди них.

— Хорошо, тогда достаточно двух! — пошла на попятный охотница с зелёно-коричневым талмитом.

Кто-то из них болезненно пнул меня в бок.

— Зато с тремя, мы могли бы передвигаться гораздо быстрее, — заметила атаманша.

— Это опасно, — настаивала всё та же женщина. — Привязать её к дереву, оставив животным, будет самым разумным выходом.

— Обрати внимание на её волосы, — предложила их главная.

— Грязные и мокрые, — прокомментировала её оппонентка, — ещё и с мусором и остатками листьев в колтунах.

— Зато, если их вымыть и расчесать, она станет вполне презентабельной, — сказала моя похитительница.

— Ты просто хочешь продать её и выручить за неё несколько монет, — заявила другая охотница.

— Я бы поделила деньги на всех, — ответила ей моя похитительница.

— Вы видели её лицо, — добавила атаманша.

— Точно, она — хороший товар, — поддержала её поймавшая меня охотница. — Гляньте на её плечи, руки, предплечья, аккуратные маленькие запястья, на узость талии, на широкие бёдра, на скромную, но хорошо сложенную задницу, на округлость икр и опрятность лодыжек.

— Мы не в Аре и не в Брундизиуме, — напомнила носительница зелёно-коричневого талмита. — На побережье на неё много не заплатят.

— Они просто грабят нас, — сердито буркнула другая женщина-пантера, до сего момента в основном отмалчивавшаяся.

Атаманша присела рядом со мной, и подняв мою голову за волосы, поинтересовалась:

— Ты ведь знаешь сигналы кляпа, не так ли, вуло?

Я издала тихий, жалобный звук. Сомневаюсь, что его можно было бы услышать дальше, чем в нескольких футах от меня. Один звук означает «Да», два — «Нет». Этому обучают всех рабынь.

— Ты хочешь жить? — спросила она.

Я немедленно тихонько однократно промычала.

— Хочешь, чтобы тебя добавили к верёвке? — спросила атаманша.

Я снова однократно жалобно проскулила.

— Просишь ли Ты, — уточнила глава женщин-пантер, — как никчёмная рабыня, чтобы тебя добавили к верёвке?

На этот раз я проскулила с ещё большим пылом и отчаянием, чем в первый раз.

— Привяжите её к верёвке, — велела атаманша, поднимаясь на ноги.

Та из женщин, которая меня поймала, взяла верёвку, связывавшую шеи двух других рабынь, и обернув её вокруг моей шеи, завязала на узел.

— Всыпь ей, — приказала атаманша.

И я начала корчиться и извиваться на животе, связанная и беспомощная, заливая слезами землю под собой, под свистящим градом ударов гибкого хлыста. Я бы переполошила своими воплями всю округу, если бы не кляп, глушивший на корню все мои крики, пропуская наружу лишь тихие, сдавленные стоны. Не думала, что их можно было бы расслышать дальше нескольких футов от места моей порки.

Наконец, меня прекратили избивать, а потом и развязали руки.

— Вставай на колени рядом с остальными, — приказали мне. — Голову опусти. Ты связана желанием Госпожи.

Я выполнила всё сказанное, страдая от мучительной боли во всём теле. Я стояла на коленях, избитая, с верёвкой на шее, низко склонив голове и держа запястья скрещенными.

— Добро пожаловать, — объявила атаманша, — в шайку Дарлы.

Глава 30

— Что-то твой зверь заволновался, — заметил я.

— Она была здесь, вчера вечером, — пояснил Аксель.

Его слин по кличке Тиомен, царапал землю.

— Что он делает? — полюбопытствовал я.

— Собирает свежий запах, и вбрасывает его в воздух.

— Лучше бы он следовал за ним, — проворчал я.

— Потерпи немного, — успокоил меня Аксель.

— И всё же, — настаивал я.

— Будь терпеливее, — посоветовал он. — Не стоит его раздражать.

У меня не было никаких намерений, убеждал я себя, раздражать слина.

— Он играет, — улыбнулся Аксель, — он наслаждается, смакует, он напоминает себе о том, насколько ярко и приятно это будет, он вбирает запах глубже в себя.

Наконец, зверь поднял голову и зарычал.

Мне оставалось только надеяться, что когда мы доберемся до нашей добычи, Аксель сможет контролировать своё животное.

— Я ожидал, что мы возьмём её ещё прошлым вечером, — проворчал я, — засветло.

— Не получилось, — развёл руками Аксель. — У неё было несколько анов форы.

— Иногда, — заметил я, — слин выглядит неуверенным.

— Он, то теряет след, то находит его снова, — объяснил Аксель. — Это как текст на странице, достаточно легко его читать, но сначала надо найти нужную страницу.

— А что, если найти страницу не получится? — поинтересовался я.

— Страница здесь, — заявил Аксель. — Мы знаем это. Так что, рано или поздно она будет найдена.

— В лесу полно хищников, — напомнил ему я.

— Само собой, — согласился мой спутник.

— Я предпочёл бы, чтобы она оказалась в наших верёвках ещё вчера, — сказал я.

— Конечно, у тебя нет никакого интереса к этой рабыне, за исключением удовольствия от охоты, не больше, чем к любой другой, просто как к добыче? — осведомился он, хитро поглядывая на меня.

— Разумеется, — буркнул я.

— Думаю, что Ты хочешь поскорее увидеть её ползающей у твоих ног и на четвереньках, несущей тебе плеть в своих зубах, ту самую плеть, которой она может быть избита.

— Похоже, Ты пообщался с Асперич, — заметил я.

Об этом было несложно догадаться, подумал я, чувствуя растущее раздражение на Асперич. У неё, казалось, были глупые идеи, что я мог бы интересоваться одно особой рабыней. Какой абсурд! Разве они не одинаковы в своих ошейниках? Какое значение имеет, та или другая?

— Асперич, — сказал Аксель, — хочет быть привилегированной рабыней, и она боится, что у тебя ей таковой не стать.

— Она — единственная, которая у меня есть, — пожал я плечами.

— В данный момент, — добавил он.

— Да, — согласился я, — в данный момент.

— Она привлекательная, — признал Аксель.

— Именно поэтому их и покупают, — усмехнулся я. — Я вижу, что должен хорошенько выпороть её, чтобы она в следующий раз поменьше болтала с незнакомыми мужчинами.

— Но я сам обратился к ней, — поспешил заверить меня он. — Ей ничего не оставалось кроме как встать на колени и ответить.

— Ясно, — кивнул я.

— Большинство рабынь в лагеря — общественные, — пояснил он. — Я же не знал, что конкретно эта была частной.

— Несомненно, Ты вскоре это выяснил, — буркнул я.

— Приятно видеть её перед собой на коленях, — сказал мой товарищ.

— Как и любую женщину, — не удержался, чтобы не добавить я.

— Конечно, — поддержал меня он.

— Она — нахальный кусок рабского мяса в ошейнике, — заявил я.

— Я мог избавить бы её от этого, — предложил Аксель.

— Я тоже могу с этим справиться, — заверил его я.

— Сколько Ты хочешь за неё? — поинтересовался парень.

— Я надеялся, что к настоящему времени наша добыча была бы уже в наших руках, — сказал я. — Мне кажется, наша охота затягивается.

— Не так легко следовать за запахом, — развёл руками Аксель. — Дичь нам попалась лёгкая и быстрая. Это же совсем не то же самое, что выслеживать неуклюжего, тяжёлого тарлариона.

— И чем это мешает выслеживанию? — полюбопытствовал я.

— След нечёткий, — пояснил Аксель. — Мужчину, крупного и тяжёлого выследить было бы легче.

— Я боюсь потерять след, — высказал я свои опасения.

— Такой опасности нет, — успокоил меня он. — Он всё ещё достаточно свежий.

Прошлая ночь выдалась не самой удачной для охоты. Разрывы молний, раскаты грома и долгий, холодный, проливной дождь, что и говорить, не бывшие чем-то необычным на этой широте в это время года. Аксель взял на себя первое дежурство, мне досталось второе. Согреться нам помогла фляга Акселя, наполненная пагой, из которой мы по очереди делали большие глотки. У нас с собой были мясо и хлеб, да и лес всегда может обеспечить подножным кормом, конечно, если ты имеешь представление о том, что здесь можно есть, а в некоторых случаях заставить себя это съесть. Кроме того мы захватили с собой одеяла и плащи, так что, если не обращать внимания на постоянно оглушающие нас раскаты грома и шум дождя, в целом устроились мы неплохо. Аксель разделил своё одеяло и плащ со своим мохнатым товарищем, свернувшимся в клубок подле него и заснувшим. Не хотел бы я иметь под боком такого соседа. Впрочем, наверное, они неплохо согревали друг друга. Развести костёр в такую погоду, нечего было даже пытаться, и даже если бы это было возможно, мы бы не стали этого делать. До корабельного лагеря было не больше дневного перехода, и кто мог знать, с кем мы делим этот лес.

— Ужасная выдалась ночка, долгая и дождливая, — прокомментировал я.

— А ещё довольно холодная и ветреная, — добавил Аксель.

— Это точно, — согласился я, невольно поёжившись.

— Вот и замечательно, — кивнул мой товарищ.

— Что же в этом замечательного? — не понял я.

— Последней, кто видела нашу малышку номер сто девятнадцать перед её опрометчивым отбытием, — пояснил он, — была рабыня по кличке Релия, которую назначили первой девкой в конуре номер пять. Так вот эта Релия рассказала мне, что на её подопечной была только туника, соблазнительная, но рабски короткая, восхитительная, но пошитая из летней реповой ткани. Она не могла прихватить из лагеря ни плаща, ни даже одеяла. Соответственно, я не сомневаюсь, что нашу дичь, подозревающая, что за ней могут организовать погоню, хорошо представляющая те опасности, что скрывает лес, голодная и изнурённая, одинокая, возможно, заблудившаяся, лежа в холоде, под дождём, в грязи и листьях, провела не самую приятную ночь в своей жизни.

— Меня больше волнует тот факт, — проворчал я, — что дождь начисто уничтожил все следы, и, возможно, вместе с ними смыл и запахи.

— Ты просто плохо знаешь слина, — пожал плечами Аксель.

— К настоящему времени на неё могли наткнуться хищники, — предположил я.

— Какое эти имеет значение? — осведомился Аксель. — Она ведь рабыня.

— Давай вернёмся к охоте, — предложил я.

— Нет никаких причин для спешки, — заявил он. — Давай сначала позавтракаем.

— Давай не будем, — настаивал я.

— Думаю, было бы разумно утолить хотя бы голод Тиомена, — пояснил он. — Она может быть в двух шагах от нас, и если мы на ней натолкнёмся, я бы предпочёл, чтобы Тиомен не был голоден.

— Ладно, — вынужден был признать его правоту я, — давай сначала позавтракаем.

Глава 31

Наконец, наши рты избавили от кляпов, и нам приказали встать на четвереньки. Перед каждой из нас на землю бросили по сулу, до которого мы не могли даже дотронуться, пока нам не дали приказ питаться.

— Жрите, — бросила Туза, та самая носительница зелёно-коричневого талмита, которая, насколько я поняла, являлась второй по значимости в этой небольшой шайке из четырёх человек, поскольку животных обычно в расчёт не принимают.

Я опустила голову, так же как и Тула с Милой, принялась грызть клубень. Пользоваться руками нам не разрешили. Такие аспекты помогают нам держать в памяти, что мы — животные.

Когда мы закончили, нас, по-прежнему на четвереньках, отвели к заводи у берега реки, где мы смогли напиться, после чего, так и не разрешив подняться на ноги на верёвке проводили назад к опушке, где вернули кляпы на прежнее место.

Заблудившись в лесу, я случайно снова вышла к обозначенной вешками границе. Не успев толком отбежать из вешек, я стала пленницей небольшой шайки женщин-пантер, непонятно каким образом оказавшихся рядом с корабельным лагерем.

— У нас теперь есть то, ради чего мы сюда пришли, — заявила Дарла. — Налёт на тарновый лагерь кончился ничем, более того был отражён так, что теперь очень немногие жаждут снова встречаться в небе с кавалерией врага. Она у них оказалась необычной и устрашающе эффективной. Зато мы, простые женщины, на которых вряд ли возлагали особые надежды, никакая не армия, а лишь небольшая шайка, растворившаяся среди деревьев, столь же неуловимая как пантеры, прошли через лес и обнаружили то, что мужчины не сумели, и не только тот факт, что корабль, о котором ходили только слухи действительно существует, но и его фактическое местонахождение, и то, что его отплытие неизбежно. Удар следует нанести как можно скорее, прежде чем птичка расправит свои крылья. Нашему работодателю больше не придётся действовать вслепую, ему теперь не нужно нести расходы на содержание огромной армии в устье Александры. Теперь он может организовать и послать небольшой, отборный отряд, возможно, двух сотен умелых мужиков будет вполне достаточно, чтобы быстро и тайно пройти через лес, ворваться в лагерь, сжечь корабль, а затем уйти, выполнив свою задачу и не принимая боя. Это будет набег, неожиданный и эффективный, который будет закончен, прежде чем враг успеет полностью осознать, что произошло, прежде чем он успеет организовать оборону, или хотя бы преследование исчезнувшего в лесу противника. Можно не сомневаться, работодатель будет доволен.

— Надеюсь, нам за это хорошо заплатят, — проворчала Туза.

— Уже, дорогая моя подруга, — сказала Дарла, — твой кошелёк уже изрядно потяжелел.

— Не доверяю мужикам, — буркнула другая из женщин-пантер по имени Хиза, тёмные волосы которой были подрезаны так же коротко, как у какого-нибудь кузнеца.

— Давайте поскорее убираться отсюда, — предложила четвёртая из охотниц, белокурая широкоплечая Эмеральд, с тревогой посматривая в сторону леса.

Это именно она поймала меня, столь же легко, как попавшуюся в силки вуло. Признаюсь, меня удивляло, что она или любая другая из этих женщин, могла чего-то опасаться. Они настолько отличались, и от меня самой, и от других рабынь. Мне даже было трудно считать их всех женщинами. Мы, стоя на коленях, широко раскрытыми глазами смотрели на них. Но мы, разумеется, были рабынями, законными рабынями. Конечно, я сознавала меня таковой.

— Верно, — поддержала её Хиза.

— Уже скоро, — сказала Дарла, — возможно, в сумерках, мы сможем развести костёр.

— Хорошая новость, — обрадовалась Хиза. — Как я соскучилась по приготовленной пище.

— Тогда мы сможем освободить рты наших маленьких подружек, — добавила Дарла.

— Только прикажем им помалкивать, — буркнула Туза, — заткнём им рты желанием Госпожи.

Туза, поигрывая хлыстом в руке, подошла к нам, стоявшим на колени в стороне, связанным одной верёвкой за шеи и державшими запястья скрещенными перед собой.

— Вот Ты, Тула, — бросила она, тыкая девушку в плечо своим орудием наказания и исправления, — не хотела бы избавиться от этого большого, неудобного комка кожи, вставленного в твой рот?

Тула испуганно уставилась на неё, а потом издала один, тихий, жалобный, просительный звук. И в следующее мгновение на её маленькое плечо с резким свистом обрушился удар хлыста. Девушка почти разъединила запястья, но к счастью удержала их вместе.

— Как Ты посмела заговорить без разрешения? — осведомилась Туза.

— Вообще-то, Ты задала ей вопрос, — напомнила ей Дарла, и в голосе женщины прозвучало заметное раздражение.

Я заключила, что отношения атаманши этой небольшой группы женщин-пантер, и той, кого я сочла, её заместительницей, оставляли желать лучшего.

— Ты же видела, — заявила Туза, — что она подняла голову перед свободным человеком без разрешения!

— Верно, — не стала раздувать конфликт Дарла. — Перераспределите груз.

Этим занялись Хиза и Эмеральд. Нельзя ведь доверять кайиле, чтобы та сама укладывала свою ношу.

— Встать здесь в колонну, — приказала Дарла. — Вы больше не связаны желанием госпожи.

Я встала за Тулой и Милой и с облегчением разделила руки. Я предпочла бы милосердие шнуров, стягивающих мои запястья. Мужчины, как выяснилось, оказались куда добрее, они почти всегда использовали шнуры, и нам не нужно было бояться забыть или, так или иначе, по неосторожности, разделить конечности. Это было намного более жестокой пыткой, вынуждать нас постоянно соблюдать бдительность, быть в постоянном страхе перед тем, что мы могли разделить запястья. Впрочем, я предполагаю, что дело тут не в мягкости мужчин, а в том, что им нравится видеть нас связанными. Они находят, что мы выглядим ещё привлекательнее, будучи ограниченными их узами, беспомощными в их власти. Но, также, насколько это волнующе для нас, для рабынь, знать, что мы совершенно беспомощны перед мужчинами, перед нашими естественными владельцами.

— Они готовы, — сообщила Эмеральд, окинув взглядом нас, стоявших в колонну, придерживая руками ношу, водружённую нам на головы.

— Вы же рабыни, — сказала Дарла. — Стойте как положено.

Мы немедленно выпрямились. Рабыня, как танцовщица, должна быть внимательна к своему положению, осанке, к своей изящности. Она ведь не наделена правом на прерогативы свободной женщины. Она — собственность.

— Мы продадим их на побережье, — заявила Дарла. — Хо! Пошли!

Первый удар хлыста Тузы пришёлся по левому плечу, а второй ужалил заднюю поверхность бёдер. Мы могли издавать лишь тонкие, приглушённые звуки боли. Я стояла последней в нашем маленьком караване, так что именно мне досталось первой, Мила и Тула были следующими. Мы торопливо посеменили вперёд. Туза не жалела своего хлыста.

— Пошевеливайтесь, наши смазливые вьючные животные, — прикрикнула на нас Дарла.

— Харта! — понукнула нас Туза, подкрепляя слово ударами хлыста. -

Харта!

— Вот видишь, дорогая Туза, — усмехнулась Дарла, — насколько быстрее мы можем двигаться с третьей носильщицой.

— Харта! — не унималась Туза.

— За светлое время мы покроем пасанги, — добавила Дарла.

— Я соскучилась по приготовленной еде, — проворчала Хиза.

— Харта! — подгоняла нас Туза. — Харта!

С заткнутыми ртами, мы не могли ни кричать, ни умолять о милосердии. Слезы ручьями текли по нашим щекам. Сдавленные стоны боли, едва слышимые даже нам самим, сопровождали наше спешное движение вдоль реки, тёкшей слева от нас.

Глава 32

— Ничего не понимаю, — буркнул Аксель.

— След всё ещё ясен, — заметил я.

— Да, — кивнул мой товарищ.

— И он ведёт назад к корабельному лагерю, — констатировал я.

Это можно было сказать по положению солнца.

— Она что, имеет отношение к касте Лесников? — поинтересовался он.

— Нет, — ответил я. — А почему Ты спрашиваешь?

— Это — смелая уловка, — пояснил Аксель, — сделать петлю, чтобы запутать след, хотя маловероятно, что это сработает, когда у преследователей есть слин.

— Несомненно, — согласился я.

— А она — смелая, — заключил он.

— С чего Ты взял? — осведомился я.

— Прикинь вовлеченные риски, — пожал плечами парень.

— Верно, — вынужден был согласиться я.

— Я знавал рабынь, конечно, — сказал Аксель, — наивных, неосведомленных, испуганных, попавших в лес, ничего о нём не зная, которые бродили в темноте, быстро теряли ориентиры и блуждали наугад, а некоторые даже, вот умора, просто ходили по кругу.

— Если след и дальше будет идти в прежнем направлении, — заметил я, — то скоро он упрётся в линию вешек.

— Я нисколько не удивлюсь, если так всё и произойдёт, — сказал Аксель.

— И что тогда? — спросил я.

— Он снова углубится в лес, — развёл он руками.

— Если только её не поймают пани, — добавил я.

— Верно, — поддержал меня мой спутник, — или другие.

— Давай посмотрим, — предложил я.

— Именно этим мы и занимаемся, — усмехнулся Аксель и, встряхнув цепной поводок, шедший от его руки к ошейнику Тиомена, скомандовал: — Вперёд, парень.

Глава 33

Я лежала у края лагеря вместе с Тулой и Милой. Мы все были связаны по рукам и ногам.

Когда, ближе к вечеру, наши хозяйки определились с местом для разбивки лагеря, они освободили нас от кляпов, но приказали соблюдать молчание, так сказать, заткнув нам рты желанием госпожи, так что мы не имели права произнести хотя бы звук. Не похоже, чтобы они боялись, что нас могли услышать и таким способом обнаружить их присутствие. Скорее теперь это было удобством для хозяек, которые не хотели, чтобы рабыни досаждали им своей болтовнёй. Захотели бы пастухи или погонщики слушать беседу кайил? Рабыни, конечно, за исключением критических, чрезвычайных ситуаций, не могут говорить без разрешения. Безусловно, при этом у большинства невольниц есть постоянное разрешение говорить, особенно когда они наедине со своими владельцами, однако им всегда ясно, что это постоянное разрешение — именно разрешение, которое в любой момент может быть отменено стоит только хозяину этого пожелать. Конечно, рабыни, как и любые другие женщины, любят поговорить и страдают, если им это запрещено. Им отказывают в одном из самых прекрасных и драгоценных из их удовольствий и подарков. Это мучительно для женщины, не иметь права говорить. Кстати, большинство рабовладельцев любит слушать своих рабынь, интересуются их малейшими мыслями и часто проявляют внимание к их мнению. Но, когда всё, что могло быть сказано, сказано, рабыню могут просто связать и бросить на меха.

Естественно я попробовала на прочность узлы на запястьях и лодыжках, но нашла их, как и ожидала, гореански эффективными. Бороться с ними, было бы бесполезной тратой времени и сил. С одной стороны рабыня беспомощна и беззащитна, поскольку она не может даже подумать о том, чтобы прикоснуться к оружию. В некоторых городах это является преступлением, караемым смертной казнью. Но с другой стороны, конечно, она вовсе не так беззащитна, как может показаться на первый взгляд, ибо её оружием является её пол, её желанность и красота, а ещё её остроумие и язык, что, следует отметить, также далеко не незначительно. Сколь часто её речь совместно с её покорным положением, со слезинкой на щеке, с протянутой рукой, дрожащей губой, способна умиротворить, погасить гнев, позволить избежать стрекала или плети! А теперь предположите, что ей отказано в праве говорить. Как она сможет объясниться, указать на детали, которые, возможно, были пропущены, привлечь внимание к стечению обстоятельств, объяснить, что она была неправильно понята, дать ясно понять, что она в действительности имела в виду или попыталась сделать, как она сможет подлизываться, просить, умасливать, умолять о снисходительности или милосердии?

Дело шло к вечеру, и мы были благодарны, что наши хозяйки решили устроить привал. Как нелепо, думала я, что мне удалось убежать корабельного лагеря вот таким странным способом. Мы надеялись, что нам разрешат хотя бы немного отдохнуть, по крайней мере, я точно, но нас, связанных верёвкой за шеи, тут же приставили к работам по обеспечению удобства наших хозяек, и мы редко выпадали из вида той или иной их них. Само собой, мы не осмеливались заговорить друг с дружкой. Разве вьючные животные говорят?

Именно нам пришлось готовить место для лагеря, то есть очищать опушку от коряг, камней, листьев и палок, чтобы женщины-пантеры могли отдохнуть на ровной, гладкой земле. Я не думала, что мужчины были бы столь привередливыми. Нас также привлекли к подготовке спальных мест, к сбору травы и мягких ветвей, на которых нашим хозяйкам было бы удобно расстелить свои одеяла. Потом, получив по куску ткани, чтобы использовать их в качестве мешков, нас, под наблюдением коротко стриженой Хизы, послали в лес, собирать ягоды гима. Разумеется, мы не смели съесть хоть одну. Нам оставалось только тешить себя надеждой, что нам разрешат полакомиться немногими позднее. У меня не возникало даже мысли о попытке убежать. Мы были связаны одной верёвкой, а Хиза держала в руках своё маленькое копье или дротик. Кроме того, теперь я со страданием понимала насколько был опасен, огромен и пустынен лес, и в нём, при всей его обширности, такой как я, действительно, было некуда бежать. «Ну и хорошо», — подумала я, окончательно убеждённая в своём статусе, статусе беспомощной рабыни. К тому же, здесь мои шансы на выживание были намного выше, чем если бы я пыталась пересечь лес в одиночку. Здесь с нами были вооруженные, опытные, опасные и сильные женщины, практически лесные существа, которые могли найти чужие следы и умели двигаться с такой хитростью, что почти не оставляли своих собственных на травяном покрове, которые умели читать солнце, луны, деревья, берега Александры, сезонные полёты птиц. После того, как мы высыпали наши ягоды на циновку, Тулу отвязали от каравана, но связали ей лодыжки несколькими хортами верёвки на манер кандалов. Она могла ходить, но делать это приходилось крайне аккуратно, и уж ни в коем случае, не пытаться бежать. Потом ей выдали палку и велели капать яму, в которой планировалось развести костёр.

— Мила, Вуло, — позвала нас Хиза. — Принесите воды.

Каждой из нас дали по кувшину, и мы, спустившись к берегу, наполнили их и принесли назад в лагерь. Хиза присматривала за нами, но из лагеря не отлучалась. В этом просто не было необходимости. Мы бы не убежали. Мы были рабынями, послушными рабынями.

— Мила, Вуло, — снова окликнула нас Хиза. — Наберите хвороста для костра.

Эта задача оказалась намного менее трудной, чем я ожидала. Хотя всю прошлую ночь бушевал проливной дождь, затем ушедший дальше на восток вдоль Александры, в этом месте он явно был не столь интенсивным, а днём и вовсе было солнечно и тепло. Лучшие дрова мы собрали на берегу реки, где деревья росли редко и коряги подсохли на солнце.

Мы с Милой, по-прежнему связанные за шеи, согнувшись в поясе собирали хворост, а сопровождавшие нас Хиза и Эмеральд развлекались беседой.

— Ты можешь продать Милу, — сказала Эмеральд Хизе. — А я продам Вуло.

— Это как Дарла решит, — пожала плечами Хиза.

— Но это я поймала Вуло, — возмутилась Эмеральд.

— А решать будет Дарла, — повторила Хиза.

— Это не имеет значения, — заявила Эмеральд. — Всё уже поделено.

— Надеюсь, что так и есть, — кивнула Хиза.

— Я смогу продемонстрировать её лучше, — заявила Эмеральд.

— Только мужики знают, как надо показывать рабыню, — хмыкнула Хиза.

У нас с Милой уже были полные охапки хвороста, и мы едва ли смогли бы унести больше. Наконец Хиза, наконечником своего копья, указала, что мы должны возвращаться в лагерь.

Яма для костра уже было готова, и вскоре Дарла с помощью кремня, кресала и измельчённого трута, извлечённых из её мешка, и множества мелких щепок, вытащенных из свёртка, лежавшего в том же самом мешке, разожгла маленький огонь. Затем она, сложив над добытым ею огнём шалаш из принесённого нами хвороста, уложила вокруг кострища четыре камня, на которые поставила небольшую железную стойку. Вскоре, жидкость в котелке, подвешенном к этой стойке, закипела. Эмеральд бросила в варево горсть сушёного мяса из своего мешка, Хиза добавила пару горстей собранных нами ягод. Когда еда была готова, Тула небольшим ковшиком наполнила четыре мелких золотых миски получившимся варевом и, кротко опустив голову, как подобает рабыне, подала их хозяйкам. Признаться, меня удивили эти золотые миски, которые, я предположила, были своего рода трофеем. Возможно, иногда, небольшие шайки женщин-пантер, объединившись в более крупные отряды, нападали на немногочисленные караваны, шедшие через лес, или на отдалённые торговые форты на побережье. С другой стороны, я не исключала, что эти миски могли быть в некотором роде оплатой или авансом полученным от таинственного «работодателя», о котором упомянула Дарла. Когда наши хозяйки насытились похлёбкой из котелка, Тула была возвращена на нашу верёвку и избавлена от веревочных кандалов. Мы втроём, голодные, стояли на коленях у края поляны.

Туза аккуратно сложила золотые миски в мешок.

— Их должно быть четыре, — указала Дарла, и Туза сердито запихала в мешок четвёртую миску. Эмеральд же достала из другого три неглубоких керамических чашки и, прямо ими зачерпнув жидкость из котелка и поставив их на землю около костра, посмотрела в нашу сторону, по-видимому, проверяя нашу реакцию. Мы были достаточно наученными опытом, чтобы не шевелиться.

Тогда женщина вручила каждой из нас по чашке. Мне досталась посуда в отколотым краем. Я заглянула внутрь, держа её обеими руками и чувствуя тепло. Я была голодна до отчаяния. Впрочем, наверное, все мы страдали от голода. Умоляюще глядя на Эмеральд, я отметила, что у неё были зелёные глаза, что, вероятно, и стало причиной её имени. Я бы не сказала, что она плохо выглядела, и даже подумала, что легко найдутся мужчины, которые вполне могли бы счесть её приемлемой как рабыню. Я представила её лишённой талмита и украшений, в короткой тунике и с ошейником на горле. У неё могло бы получиться, решила я. Возможно, даже очень хорошо.

— Ешьте, — наконец, разрешила она, и мы с благодарностью поднесли наши чашки ко ртам. — Наслаждайтесь этим. Но не спешите. Это — все, что вы получите. Мы должны заботить о ваших фигурах. В конце концов, мы собираемся вас продать.

Потом она наклонилась ко мне и прошептала:

— Я собираюсь продать тебя лично. Ты можешь говорить.

— Да, Госпожа, — также шёпотом ответила я, после чего она прижала палец к губам, давая мне понять, что я снова должна молчать. Я снова поднесла маленькую керамическую чашку к губам. Мяса в похлёбке нам не оставили, зато было немного ягод. В конуре номер пять нам время от времени добавляли такие ягоды в нашу рабскую кашу. Эта каша мало чем отличается от некоторых каш, с которыми я была знакома по моему прежнему миру. Однако в качестве питания рабыни она обычно подаётся как простая и полужидкая масса без специй, сахара, соли и других добавок. Очевидно, как еда, она вполне питательна. Мне рассказывали, что в общественных столовых, а не в борделях или тавернах, рабыня, если её допустили внутрь, а не потребовали приковать цепью к кольцу снаружи, обычно стоит на коленях подле скамьи своего хозяина, и пока тот ест с тарелок за столом, если на то будет его желание, может получить миску рабской каши, которую поставят либо на скамью около него, либо прямо на пол рядом с его местом. Если он приведёт с собой слина, то того могли бы накормить точно так же, разве что другим кормом, более подходящим для его пищеварительной системы. В некоторых столовых возражают против допуска слина внутрь, но тут вопрос тонкий. Всё же слин — существо опасное.

— Хо! — воскликнула Туза, доставая другой мешок. — Теперь, когда мы в безопасности, ка-ла-на!

У Хизы вырвался радостный крик, а Эмеральд захлопала в ладоши от восхищении. Я заключила, что это было желанным сюрпризом.

— Ах Ты хитрая самка слина, — улыбнулась Дарла.

Тут же появились маленькие золотые кубки, похоже детали того же сервиза, что и миски, и Туза налила вино в каждый из них. Я отметила, что особенно щедрая порция досталась Дарле. Возможно, Туза хотела подлизаться к своей атаманше. Опять же Дарла была главной в их шайке.

Мне ещё ни разу не доводилось попробовать ка-ла-на, но я пришла к выводу, что существовало очень много сортов этого напитка, значительно отличавшихся ценой и качеством. Говорят, некоторые Убары могли бы обменять город или сто рабынь за кувшинчик определённого ка-ла-на. Другие сорта были столь дешевы и распространены, что бытует шутка, что их разбавляют мочой тарска. Само слово, которое стало наименованием для линейки вин, происходит от деревьев ка-ла-на, или винных деревьев Гора. Впрочем вино, как известно, можно получить не только из гроздьев ягод, созревающих осенью на ветвях дерева ка-ла-на, но и, как и в моём прежнем мире, из любых других фруктов, ягод и даже из некоторых листьев.

— Не стесняйся, пей, — сказала Туза Дарле, демонстрируя ей бутыль. — Здесь ещё много.

— Ты — хитрая самка слина, — с улыбкой повторила Дарла, но отставила свой кубок, а потом повернулась к нам и бросила: — Пора спать, животные.

Туза, закупорив бутылку, поднялась на ноги и отстегнула свой хлыст с пояса. Мы склонили головы и прижали руки к бёдрам.

— Бара! — скомандовала женщина.

Не мешкая ни ина, мы повернулись в верёвке двойными петлями охватывавшей наши шеи, и растянулись на животах, повернув головы влево, соединив запястья за спиной и скрестив лодыжки. Рабыне не стоит проявлять колебания или медлить с ответом на команду. Позиция бара, как я теперь знала, была первой позицией рабыни, которую мне пришлось принять, хотя, конечно, в то время я ещё не понимала этого, да и не знала её названия. Именно в такой позе я была, когда пришла в сознание в помещении, выглядевшем каким-то складом, давно, ещё в моём прежнем мире. В этом же положении, уже будучи беспомощно связанной я лежала, когда мужская нога перевернула меня на спину, и я увидела его, того самого мужчину, который, и я это знала, впервые посмотрел на меня, как на ту, кем я всегда подозревала, что я была, как на рабыню. К тому моменту я ещё ничего не знала о Горе, за исключением невнятных смущающих слухов, которые передавались шёпотом в кафешках, когда рядом не было мужчин, или в раздевалке служащих магазина. Тогда я отмахнулась от таких сплетен, как от абсурдных, и всё же, одновременно, а задавалась вопросом, могла ли я привлечь к себе внимание работорговцев такого мира. Каково бы это могло быть, спрашивала я себя, стоять голой на сцене аукциона и быть проданной? Я даже представить себе не могла, что мне предстоит изучить это на своём собственном опыте. Затем, перевёрнутая на спину, связанная по рукам и ногам, я увидела его, того, от кого я в испуге убежала в магазине. Я немного знала о Горе, но я знала, что смотрела в глаза мужчины, который был естественным хозяином женщин, такого, для кого женщина могла быть только рабыней.

— Они готовы, — доложила Туза.

Лёжа в позе бара, чувствуешь себя довольно беспомощной. Ты лежишь на животе, вытянувшись всем телом, и держишь руки за спиной, так что их нельзя использовать, чтобы быстро подняться на ноги, которые, кстати, тоже скрещены. Не так-то легко подняться из такого положения. Кроме того, в психологическом отношении, Ты чувствуешь себя подчинённой, отданной во власть других. Ты сознаёшь себя под ногами свободных людей, распростёртой именно так, как подобает простой рабыне. Помимо всего этого, очевидно, когда Ты лежишь в такой позе, тебя удобно и легко связывать.

— Хиза, — окликнула Дарла, — свяжи наших маленьких животных на ночь.

Спустя несколько мгновений, с лёгкими шнурами на запястьях и лодыжках, мы были готовы к ночи. Мы лежали почти неподвижно, беспомощные, испуганные, замершие в ожидании, прекрасно сознающие, что Туза всё ещё стоит позади нас.

А потом мы вскрикнули от боли. Туза всё-таки не удержалась и дважды стегнула каждую из нас по ягодицам своим длинным хлыстом.

— Хорошего сна, шлюхи, — засмеялась она. — Завтра утром нас ждёт длинный переход. Не позднее следующей руки перехода вы будете висеть, привязанные голыми к столбам на берегу, и ждать проплывающих мимо галер.

— Ещё ка-ла-на? — предложила она Дарле, возвратившись к костру.

Глава 34

— Хо! — воскликнул Аксель, указывая на землю.

Тиомен сопел, вился вокруг его ног, царапая землю.

— Что там? — поинтересовался я.

— Наша маленькая подружка была здесь, — сообщил мне он, — и была не одна. Видишь эти перевёрнутые листья и отпечаток сандалии. Превосходно, превосходно!

— Не понял, — буркнул я.

— Я, конечно, надеялся на такую удачу, — признался Аксель, — но очень сомневался, что нам так повезёт.

— Я оценил бы, — проворчал я, — если бы Ты говорил яснее.

— С некоторых пор возникли подозрения, что за лагерем наблюдают, — пояснил он. — Тени, проблески, временами беспокойное поведение ларлов в их вольерах. Но до сего момента не было ни единого ясного следа, ни единой зацепки, которую можно было использовать, чтобы дать запах слину. Вокруг лагеря слишком много следов, оставленных дрессировщиками ларлов, дезертирами, разведчиками и охотниками, целые дороги протоптаны рекрутами, когда их приводили сюда. Но если бы Ты увидел на песке монету, даже самого скромного достоинства, вот скажи, Ты бы наклонился, чтобы поднять её?

— Конечно, — кивнул я.

— Именно на это мы и надеялись, — усмехнулся Аксель. — Твоя глупая маленькая варварская подружка и есть такая монета. Наши гости, и с большой вероятностью шпионы, если они, конечно, не плод воображения, держали под наблюдением окрестности лагеря, так что не могли не заметить несанкционированный уход с территории неблагоразумной рабыни. А она представляет некоторую ценность, пусть и незначительную. Так почему бы им не накинуть на неё свою сеть?

— Похоже, они проявили жадность, — улыбнулся я.

— Это — обычная ошибка, — сказал мой товарищ. — И теперь её след приведёт нас к ним.

— Их может быть много, — заметил я, — а нас только двое.

— Мы будем осторожны, — заверил меня Аксель. — Наше дело только определить местонахождение врага, а не вступать в бой с ним или с ней.

— С ней? — переспросил я.

— Взгляни на след сандалии, — указал мой спутник. — Он маленький. Это — почти наверняка отпечаток сандалии женщины.

— Девки-пантеры? — предположил я.

— Почему нет? — пожал он плечами. — Они вполне могли преуспеть в вопросах наблюдения и разведки.

— Но их вполне могут сопровождать мужчины, — заметил я.

— Это маловероятно, — улыбнулся Аксель.

— Я понял, — кивнул я. — Тем не менее, они могут быть многочисленны.

— Вполне возможно, — согласился парень. — Но мы это сможем определить позже. В любом случае, надеюсь, Ты помнишь, как я ещё в лагере упоминал, что у нас имеются союзники. Это высадившиеся с нескольких кораблей моряки и рекруты, размещённые в лесу.

— Но они не из корабельного лагеря? — уточнил я.

— Верно, — подтвердил он. — О корабельном лагере им известно немногое, можно сказать, что ничего. Они подчиняются лично Тиртаю, или тому, кто назовёт его пароль.

— И они не знают, почему их разместили в лесу? — спросил я.

— В целом, нет, — покачал головой Аксель. — Возможно, им было сказано, что они должны будут перехватывать дезертиров, вести торговлю, переправлять отбывающие контингенты на галеры, быть готовыми принять участие в неких операциях. Я не знаю.

— Ясно, — кивнул я.

— Мы хотели, чтобы у нас имелась некий козырь, некая сила на земле, размещённая между корабельным лагерем и побережьем, которая могла бы быть использована в чрезвычайной ситуации. Это, насколько я понимаю, предосторожность со стороны Лорда Окимото.

— Того самого, который является главным в корабельном лагере, — сказал я.

— Да, — подтвердил Аксель.

— Похоже, он не из тех, кто оставляет что-либо на волю случая, — заметил я.

— Это — его путь, — развёл руками мой товарищ.

— И Ты воспользуешься поддержкой этих союзников, если мы определим местонахождение врага? — уточнил я.

— По крайней мере, можно попытаться сделать это, — ответил он.

— И как же Ты с ними свяжешься? — полюбопытствовал я.

— У них есть ларл, — сказал Аксель, вытащив из под своей туники свисток, оказывается, висевший на шнурке у него на шее. — Пани проследили. Этот свисток может услышать только ларл или другие животные. Ларл приведет отряд к источнику звука.

— И насколько далеко его можно услышать? — осведомился я.

— Понятия не имею, — пожал он плечами. — Но далеко, подозреваю, пасанга или два — точно. Говорят, что некоторые ларлы могут за пять пасангов услышать визг раненного животного.

— А если не услышит? — спросил я.

— Тогда, друг мой, — хмыкнул Аксель, — всё будет зависеть от ситуации. Вполне возможно, что самым разумным решением окажется ретироваться как можно быстрее и незаметнее.

— Чтобы вернуться в корабельный лагерь и доложить о случившемся, — подытожил я.

— Конечно, — согласился он. — Дальше это будет делом тарнсмэнов. Тарн быстрее любой кайилы.

— Твоему зверю, — сказал я, — похоже, не терпится продолжить охоту.

— Он давно готов, — усмехнулся Аксель. — Давай продолжим наше приключение. Не стоит раздражать Тиомена задержкой.

Глава 35

Я заворочалась, немного потянула свои затёкшие конечности, и проснулась, пытаясь понять, что же могло меня разбудить. Тула и Мила спали, а меня что-то беспокоило. Я немного покрутила шеей в грубой, двойной верёвочной петле, окружавшей моё горло и державшей меня вместе с другими. Мы лежали в том же положении, в котором нас оставили вечером, в стороне от костра и от наших хозяек, и отвернувшись от них. В течение некоторого времени, перед тем как лечь спать, они выпивали. Странно, что они даже не оставили никого охранять лагерь. Очевидно, охотницы решили, что они теперь в безопасности. Конечно, они теперь уже достаточно отдалились от корабельного лагеря. Туза, разливавшая ка-ла-на, напоила Дарлу даже больше чем остальных. Я успела ощутить, что между ними имела место некоторая напряжённость, если не враждебность, возможно, Туза таким способом хотела завоевать расположение своей атаманши. Дарла, Хиза и Эмеральд давно удалились к своим одеялам, расстеленным на охапках мягких ветвей, которые мы для них собрали. Конечно, они были свободны, а вот нам только и оставалось, лежать связанными на голой земле. В бытность мою на своей родной планете, я едва ли была в состоянии осознать ту пропасть, которая отделяет рабыню от свободного человека. На Горе постичь это оказалось гораздо легче. Теперь я отлично понимала эту непреодолимую пропасть, лежащую между нами, между свободными людьми и лишённой всех прав собственностью, товаром, вещью, домашним животным, рабыней!

Интересно, почему я проснулась? Что меня разбудило? Я не знала.

Я повернулась на левый бок и приподняла голову. Я делала это очень осторожно, чтобы не натянуть верёвку и не разбудить Милу и Тулу. Потом, оперевшись на локоть, я осмотрелась. Костёр почти прогорел, лишь красноватые отсветы свидетельствовали о том, что огонь в яме ещё теплился. В нескольких ярдах от нас Александра неспешно несла воды в своих берегах. Я отчётливо слышала плеск ей волн. Также я видела спящих Хизу и Эмеральд. Дарла тоже спала. А вот Тузы я не заметила, и это не могло не пугать, поскольку, если она была где-то поблизости и увидела, что я повернулась, это могло стать причиной наказания. Туза была женщиной несдержанной и крайне нетерпеливой, а её хлыст гибким и не знающим жалости. Думаю, что по некоторым причинам ей нравилось избивать рабынь, по крайней мере, тех из них, которые были красивы. Не ревновала ли она к нам, даже притом, что у неё был почёт её свободы, а мы были не больше чем послушными, услужливыми животными в ошейниках? Не имело ли это отношение к тому факту, что мужчины находят нас интересными, и готовы покупать нас, чтобы владеть нами? Не была ли наша красота, если таковая у нас была, тем, что приводило её в такое бешенство? Почему она была так озабочена нами? Неужели она не знала, что мы были рабынями, простыми животными, которых в любой момент могли продать или купить? Я с ужасом ждала утра, когда я снова окажусь в её власти. Почему она так часто размахивала своим хлыстом? Что с того, что мы могли быть привлекательными для мужчин? Какое это имело значение? Мы были не больше, чем простыми животными, животными, оказавшимися в её власти. Наши тела были богато расписаны полосами её раздражения. Неужели она не видела, как отчаянно мы пытались услужить ей? Как она в этом плане отличалась от мужчин. Мужчины нас почти никогда не били, если, конечно, мы не так или иначе не вызывали их неудовольствия. Безусловно, иногда нас могли выпороть просто для того, чтобы напомнить нам, что мы — рабыни. Плеть хорошо уверяет нас в нашей неволе.

Вечера у меня сложилось впечатление, что сама Туза, возможно, не пила столь же много как остальные её товарки. Хотя я всё это время лежала отвернувшись и прижимаясь правой щекой к земле, и происходящего видеть не могла, но на это указывали различные замечания, упрёки, шутки, смех, протесты и так далее. Казалось, она не столько пила сама, сколько разливала вино и подзуживала пить остальных. Я не была уверена, что она столь же стремилась опустошить свой собственный кубок, как предлагала сделать это другим. Мне это показалось интересным, и я даже задавалась вопросом, имело ли это место, или мне просто показалось, но затем я, вымотанная событиями прошедшего дня, провалилась в сон. Такие вещи не должны были меня беспокоить. Это было дело хозяек. Любопытство, как я помнила, не подобало кейджере.

Но, интересно, куда же делась Туза? Её лежанка была пуста.

Быть может, пришло мне в голову, она сбежала, возможно, ограбив остальных. Но разве в этом случае она не взяла бы с собой одну из нас, заткнув для начала рот, чтобы нести её добычу и вещи? Мешки, казалось, лежали точно так же, как это было ранее. Но потом я увидела Тузу. Он словно тень выскользнула из леса. В руке она держала какой-то предмет.

Я не смогла бы закричать, даже если бы очень захотела это сделать. И дело было даже не в том, что я просто боялся заговорить, хотя, конечно, боялась, или потому, что желанием госпожи я была обязана сохранять молчание. Дело было в другом. Широко распахнутыми от ужаса глазами я наблюдала за происходящим. Я не могла выдавить из себя ни звука. Я была слишком напугана. Конечно, я попыталась крикнуть, но ни единого звука не покинуло моего горла.

К тому же, всё было кончено практически мгновенно. Ничего не изменилось бы, даже если бы я смогла заставить себя закричать. Туза опустилась на колени около Дарлы, подняла руки над головой и с силой опустила вниз тёмный предмет, которым оказался тяжёлый камень. Дарла негромко вскрикнула, а затем, очевидно, сразу потеряла сознание. Туза отложила камень в сторону и вытащила свой нож. Я со всей очевидностью поняла, что Туза, пожелай она того, легко могла бы расколоть череп своей жертвы, убив её немедленно, но она направила удар так, чтобы только оглушить её. Похоже, у неё имелись иные планы на будущее Дарлы. Я с ужасом увидела, что Туза посмотрела в мою сторону, но она лишь улыбнулась. Своим ножом она срезала с Дарлы шкуру, забрала оружие и украшения, некоторыми из которого она тут же украсила своё тело. В конце она сдёрнула с головы своей атаманши окровавленный талмит. Затем Туза принесла один из мешков и принялась вытаскивать из него различные предметы. Я услышала лязг цепи. Туза снова присела около потерявшей сознание Дарлы и, перевернув её инертное тело, опоясала её талию цепью, плотно затянув, так что звенья вдавились в живот её жертвы. На цепи, как это распространено с такими аксессуарами, имелись браслеты рабских наручников, посредством которых руки рабыни можно было сковать либо спереди, либо за спиной. В обоих случаях они удерживались вплотную к телу. Рабыня, руки которой оказались в таком приспособлении, совершенно беспомощна. Например, даже если ей сковали руки перед телом, она всё равно не может их поднять, чтобы самостоятельно поесть. Но руки потерявшей сознание Дарлы были оттянут назад, а потом послышались два металлических щелчка. Следом Туза защёлкнула пару кандалов на лодыжках своей, не способной сопротивляться жертвы. Цепь, соединявшая браслеты, длиной была не больше фута. Тогда Туза, очевидно, более чем довольная делом рук своих, встала, разворошила угли костра и бросила в него большую часть оставшегося с вечера хвороста, который мы собрали ранее. Вскоре мощное пламя загудело, ярко осветив полянку. Пожалуй, оно было достаточно ярким даже для банкета мужчин, того вида, на котором пага льётся рекой, а раздетые свободные женщины к своему позору должны танцевать как рабыни, хотя они всё ещё по закону остаются свободными, а в конце, перед тем, как их заклеймить и надеть ошейник, их будут использовать как паговых шлюх.

Хиза села на своей лежанке и откинула одеяло. Эмеральд растерянно тёрла глаза.

— Просыпайтесь, ленивые сёстры! — крикнула Туза. — Донна отмщена! Добро пожаловать в шайку Тузы.

Хиза вскочила на ноги, на ходу вытаскивая нож из ножен, но Туза стояла перед нею, а её собственный нож уже был обнажён и готов к кровопролитию. Туза присела словно пантера, держа нож у колена лезвием вверх.

Эмеральд тоже уже стояла на ногах, и тоже тянула свой нож.

— Дарла побеждена, — заявила Туза. — Я теперь главная. Я — атаманша. Мы победили. Теперь каждой из нас достанется больше золота. Видите браслеты и анклеты. Это для вас. Богатая добыча. Я щедро делюсь ею! А отомстила за Донну.

Хиза и Эмеральд нерешительно замерли у костра.

— Хотите бросить вызов? — спросила Туза. — Один на один, или обе сразу?

К этому моменту Тула и Мила уже тоже проснулись и, повернувшись, испуганно наблюдали за происходящим. Разумеется, нам, как рабыням, оставалось только довольствоваться результатом.

— Как Дарла поступила с Донной, — воскликнула Туза, — точно так же теперь я поступила с ней самой! Да будет так. Пусть самая сильная, самая жестокая, самому могучая командует шайкой.

— Только не говори нам о мести, — процедила Хиза. — Тебя нисколько не заботила Донна. Ты ненавидела её, точно также как ненавидела Дарлу. Ты поддержала Дарлу, чтобы изгнать Донну, за что Ты в благодарность была назначена заместительницей Дарлы!

Туза недобро уставилась на Хизу.

— Ты готова обнажить свой нож перед своим атаманом? — поинтересовалась она.

Хиза вбросила свой кинжал назад в ножны, и тогда Туза перенесла внимание на Эмеральд.

— Итак, красотка Эмеральд, — прошипела женщина, — может, Ты хочешь встать с обнажённым ножом перед своим атаманом?

— Нет, — покачала головой Эмеральд и тоже вернула своё оружие в ножны.

— Кто здесь главный? — спросила Туза.

— Ты, — ответила Хиза.

— Ты, — повторила за ней Эмеральд.

— Возможно, — предположила Хиза, — вы должны были драться, как это принято среди женщин-пантер.

— Я не хотела делать так, — заявила Туза.

— Конечно, — хмыкнула Эмеральд. — Дарла ведь была опасна.

— Это не по-нашему, убить лидера во сне, — сказала Хиза.

— Конечно, нет, — согласилась Туза. — Я её и не убивала.

— Так она жива? — удивилась Хиза.

— Конечно, — кивнула Туза. — Её убийство не удовлетворило бы меня. Я придумала для неё кое-что получше.

Хиза и Эмеральд обменялись озадаченными взглядами.

— Не поняла, — наконец, сказала Эмеральд.

— Вы вдвоём потащите её, — сообщила им Туза, — но сначала займитесь рабынями. Разбудите их. Впрочем, наши маленькие животные уже проснулись. Эй, шлюхи, вставайте на колени и поднимите головы, чтобы видеть то, что здесь произойдёт.

Вскоре мы уже стояли на коленях в шеренгу, по-прежнему связанные одной верёвкой за шеи, со связанными лодыжками и запястьями.

— А ну поднимите свои головы, рабыни, — приказала Хиза.

Туза окинула нас оценивающим взглядом и сообщила:

— Требование молчать отменено.

Мы поняли это так, что нас перевели в модальность обычной кейджеры, в которой на нас наложены те же ограничения речи, что и на большинство остальных рабынь. Тем не менее, мы не спешили начинать говорить, не смея даже попросить разрешения заговорить.

Хозяева и хозяйки не всегда рады слышать болтовню рабынь.

— В лагере произошли некоторые изменения, — объявила Туза. — Теперь здесь новый атаман. И это — Туза. Вы найдете её гораздо менее снисходительной, по сравнению с прежний, которая была слаба. Впереди долгий переход к побережью. От вас ожидается, что вы сполна отработаете свою кашу. Если я найду вас недостаточно старательными, то вы будете привязаны в лесу и оставлены на съедение животным. Если же всё пройдёт хорошо, то вы будете раздеты и проданы на побережье. Это понято?

— Да, Госпожа, — почти хором прошептали мы.

Наши голоса дрожали. Прошло довольно много времени с тех пор, как нам запретили говорить, настолько, что теперь казалось странным издавать звуки. На мгновение я испугалась, что я могу оказаться не в состоянии произнести слова. Но затем, с облегчением, я услышала свой собственный шёпот: «Да, Госпожа».

— Все вы — никудышный товар, — заявила Туза. — Я вот подумываю не рассердиться ли на вас прямо сейчас? Интересно, что бы такого я могла бы с вами сделать?

Она по очереди вперила свой взгляд в каждую из нас.

— Пожалуйста, не бейте нас, Госпожа, — взмолилась Тула.

— Пожалуйста, будьте добры, Госпожа, — попросила Мила.

— Пожалуйста, будьте милосердны, Госпожа, — добавила я свой голос.

— Ты, Вуло, — ткнула она в меня пальцем.

— Госпожа? — откликнулась я.

— Ты соблазнительно дёргаешься под хлыстом, — сказала женщина. — Мужчинам это понравится.

— Пожалуйста, будьте милосердны, Госпожа, — простонала я.

Конечно, все мы абсолютно одинаково реагировали на удары её хлыста, поскольку все мы были рабынями. Я боялась, что Туза, по неким, неясным мне причинам, питала ко мне особую враждебность. Возможно, это могло быть связано с тем, что меня поймала Эмеральд, которая ожидала, что она же и будет меня продавать.

Затем Туза повернулась лицом к Хизе.

— Подвергаешь ли Ты сомнению волю атамана? — осведомилась она.

— Нет, — покачала головой Хиза.

Тогда Туза уставилась на Эмеральд.

— Ну а Ты, готова подвергнуть сомнению желание атамана? — поинтересовалась она.

— Нет, — ответила ей Эмеральд.

Наконец, женщина снова повернулась к нам и спросила:

— Надеюсь, вы не думаете о том, чтобы подвергнуть сомнению желание своих хозяек?

— Нет, Госпожа, — поспешили заверить её мы.

— Вот и хорошо, — кивнула Туза, потом, обернувшись к Хизе и Эмеральд, высокомерно махнула рукой в ту сторону лагеря, где лежала закованная в цепи, так и не пришедшая в сознание Дарла, и потребовала: — Принесите сюда этот мусор. Вы обе! Живо!

— А она точно не мертва? — уточнила Хиза.

— Нет, конечно, — успокоила её Туза. — Шевелитесь!

Хиза и Эмеральд направились туда, где лежала Дарла. К этому моменту утро уже вступало в свои права, солнце ещё не встало, но было достаточно светло. Было нетрудно понять, почему у Хизы зародились сомнения относительно того, что Дарла была жива. Тело женщины лежало неподвижно, а голова была залита кровью. Более того, её одеяло потемнело от крови. Хиза и Эмеральд подхватив свою бывшую атаманшу под руки, наполовину неся, наполовину таща по земле, приволокли её инертное тело в центр лагеря и положили у ног Тузы, туда, куда она им указала. Тут я заметила, как руки Дарлы удерживаемые за спиной сталью рабских наручников, чуть-чуть пошевелились. Она словно попыталась сжать кулаки, но её пальцы бессильно разжались. Послышался тихий стон, как если бы ей приснился дурной сон.

— Видите, — сказала Туза, — она жива. Именно так я и планировала. Я хочу, чтобы вы увидели её такой, какая она есть и должна быть. И я хочу, чтобы она поняла то, что она такое и чем должна быть.

— Она умрёт? — осведомилась Хиза.

— Нет, — заверила её Туза. — Я запланировала для неё нечто похуже.

— Может, смоем кровь с её головы и тела? — предложила Эмеральд.

— Это — работа для рабынь, — отмахнулась Туза.

— Но она свободна, — напомнила Хиза.

— Пусть её, как рабыню, моют рабыни, — заявила Туза. — Да. Да! Превосходно! Развяжите наших девок. Пусть они отмоют эту закованную тарскоматку, чтобы она в наших глазах стала ещё менее важной. А потом приставьте наших маленьких животных к их обычным задачам, пусть они очистят лагерь, приведут в порядок вещи, уберут использованные для лежанок ветки, принесут воды, хвороста и ягод, и пусть приступают к приготовлению завтрака. Я хочу, чтобы наш бывший атаман видела, что даже шлюхи в туниках свободнее, чем она!

— Что насчёт верёвки? — поинтересовалась Эмеральд.

— Освободи с неё Тулу, но вяжи её ноги веревочными кандалами, — ответила Туза. — Готовит она лучше всех. А эти две пусть занимаются менее тонкими задачами.

— Но на верёвке? — уточнила Эмеральд.

— Само собой, — кивнула Туза. — Или Ты хочешь, чтобы они убежали и стали обедом для пантер. Сейчас мы превосходно проведём время, прежде чем продолжим поход.

— Что будет с Дарлой? — спросила Хиза.

— Увидите, — усмехнулась Туза. — А теперь быстро развязывайте шлюх, чтобы они могли поскорее заняться своим делом!

Глава 36

— Сколько их там? — спросил я.

— Немного, — отозвался Аксель. — Я бы предположил шесть или семь всего.

— Из них одна, по крайней мере, рабыня, — добавил я.

— Вероятнее всего, больше, — сказал Аксель. — Женщины-пантеры, дамы, как правило, крупные и жестокие, часто держат меньших, более слабых женщин как рабынь.

— Женственных женщин, — хмыкнул я.

— Верно, — согласился он, — они презирают тех женщин, которые женственны, и любят держать их своими рабынями.

— Итак, сколько среди них вооружённых? — осведомился я.

— Четыре, максимум пять, — заключил мой товарищ.

— Полагаю, что мы определим это поточнее, прежде чем предпринимать какие-нибудь поспешные действия, — предположил я.

— Само собой, — подтвердил он. — Не хотелось бы, чтобы пока Ты хватаешь и вяжешь одну девку-пантеру, получить копьё в спину от её товарки.

— Похоже, они прикасаются к оружию, — усмехнулся я.

— Естественно, пока на них не надели ошейник, — сказал Аксель, — потом прикосновение к этому, даже по неосторожности, может означать для них смерть.

— Ну а мужчины-то с ними есть? — уточнил я.

— Сомнительно, — ответил он. — Девки-пантеры вообще редко объединяются с мужчинами, потому что рядом с ними вся их бравада исчезает, а мошенничество становится прозрачным. Они сразу перестают видеть себя доминирующими, зато оказываются перед теми, кто действительно доминирует, а затем им, как и всем остальным женщинам приходится бороться со своей собственной кровью, которая жаждет восторгов подчинения и удовольствий от того, что ты принадлежишь и подчиняешься.

— Тем не менее, — заметил я, — почему бы им на временной основе не включить в свою шайку мужчин, хотя бы для поддержки?

— Не думаю, — не поддержал моих опасений Аксель, — да и размер и глубина следов этого не предлагают.

— Некоторые из следов, — констатировал я, — сделаны маленькими босыми ногами.

— Три, — уточнил он, — и это, вероятнее всего, рабыни. Однако утверждать наверняка нельзя. Случается, что девки-пантеры передвигаются по лесу босиком. Например, в качестве уловки, чтобы заставить предложить, что настоящих пантер в группе меньше, чем фактически.

— Но никаких мужчин с ними нет, — подытожил я.

— По крайней мере, я так не думаю, — заявил Аксель, — впрочем, скоро мы будем знать это наверняка.

— Как скоро? — нетерпеливо спросил я.

— Очень скоро, — успокоил меня он.

Дело шло к закату. Лес наполнился тенями. Следы становилось разглядеть всё труднее. До темноты оставалось совсем немного.

— Нет, дружище, — сказал Аксель, сдерживая натягивавшего поводок Тиомена.

— Ты собираешься сделать привал? — уточнил я.

— Мы заночуем здесь, — подтвердил он. — Темнеет, а в лесу ночью может быть опасно.

— Пантеры могут скрываться за каждым деревом, — согласился я.

— А ещё ножи и дротики, — добавил Аксель.

— Я понял, — кивнул я.

— Было бы крайне неблагоразумно по неосторожности столкнуться с нашими подругами, — усмехнулся он.

— Похоже, Ты уверен, что они где-то совсем рядом, — заключил я.

— Да, — подтвердил мой товарищ. — А Ты разве не чувствуешь этот запах?

— Какой? — не понял я.

— Дым от костра, — объяснил Аксель.

Глава 37

Мы с Милой смоченными тряпками стирали кровь с головы, лица, шеи и левого плеча Дарлы, когда та внезапно открыла глаза и дико задёргала руками, удерживаемыми за её спиной парой узких, аккуратных, круглых браслетов, прикреплённых к цепи, опоясавшей её талию. Мы с Милой испуганно отскочили от неё. Женщина с трудом поднялась на ноги и в гневе закричала.

— Что всё это значит? — потребовала она ответа, дергая руками в наручниках.

— Взгляните! — воскликнула Туза с другого конца поляны. — Могучая Дарла проснулась!

— Немедленно снимите с меня эти цепи! — закричала Дарла.

— Или что, — усмехнулась Туза, приближаясь к ней. — Убежишь в лес и заблудишься как рабыня?

— Освободи меня! — потребовала Дарла, снова принявшись дико бороться с браслетами, прикреплёнными к аккуратной цепи, запертой на её талии.

Неужели она не знала, что все её усилия были бесполезны? Не она ли сама достаточно часто надевала этот аксессуар на захваченных свободных женщин, или на тех, которые надеялись присоединиться к её шайке, прежде чем доставить их покупателям?

— Где моя одежда! — возмутилась она. — Верните мне её! Я требую меня освободить! Я требую свою одежду! Снимите с меня эту цепь! Отдайте моё оружие! Где мои украшения?

— Некоторые здесь, — сказала Туза, поднимая левую руку и демонстрируя несколько браслетов, одновременно правой рукой перебирая шнурок с когтями, который висел на её шее.

Разгневанная Дарла шагнула к Тузе, но, то ли в ярости не заметила, то ли забыла о кандалах на своих щиколотках, и в результате плашмя рухнула на землю, прямо к ногам своей соперницы.

— Вставай, — приказала ей Туза.

Дарла снова вынуждена была извиваться и бороться, но в конце концов, смогла подняться на ноги и встать лицом к Тузе. Женщину трясло от ярости.

— Интересно, понравится ли она мужчинам, — задумчиво проговорила Туза, разглядывая свою бывшую атаманшу.

— Тарскоматка! — обругала её Дарла.

— Конечно, она всё ещё грязна, — констатировала Туза. — Мила, Вуло, продолжайте чистить её. Я нахожу, что она отвратительно выглядит.

— Рабыни! — возмутилась Дарла. — Как вы посмели ко мне прикоснуться!

Мы с Милой снова отстранились.

— Продолжайте чистить её, — приказала нам Туза, — точно так же, как вы могли бы делать это с закованной в цепи рабыней, ожидающей выхода на торги.

Очень тщательно и аккуратно, дрожа от испуга, тряпками, смоченными в Александре, мы стёрли кровь и грязь, покрывавшие тело прежней атаманши. Мы очень боялись делать это, всё же Дарла была свободна и не желала этого. Нам оставалось только надеяться, что она поймёт, что мы занимались этим не по своей воле, а как рабыни получившие приказ. Кейджерам, во время их обучения, обычно преподают омовение хозяев, как правильно втирать масла, как пользоваться стригилом, как ополаскивать, промакивать полотенцем и так далее. Безусловно, нам также рассказывали о различных способах, которыми мы можем ублажить господина во время его купания, о способах рабыни, конечно. С другой стороны, насколько я это понимаю, эти вопросы обычно весьма отличаются, когда имеешь дело со свободными женщинами. Конечно, Дарла не горела желанием терпеть нашу заботу. Свободная женщина может расценить прикосновение рабыни как грязное пятно. В конце концов, она свободна. В случае купания свободной женщины, насколько я понимаю, рабыня обычно лишь готовит ванну, проверяет температуру, поскольку разные хозяйки могут предпочитать разную степень нагрева, принести масла, стригилы, полотенца, разложить платье после-ванны и так далее. Безусловно, невольница может помочь ей и в приёме ванны. Хотя, как я предполагаю, у женщин могли бы быть личные рабыни-служанки, которым они доверяют и относятся с теплотой, судьба такой рабыни обычно расценивается как самая страшная неволя из всех возможных. Свободные женщины в большинстве своём рабынь презирают и ненавидят, и обращаются с ними соответственно. Зачастую они не позволяют им даже бросить взгляд на мужчину. Хорошая рабыня-служанка, конечно, особенно обладающая вкусом и обходительностью, может стать очень ценным имуществом для свободной женщины. Некоторые свободные женщины высших каст, или богатые женщины Торговцев, с детства никогда не одевались самостоятельно. Они даже не знают, как пользоваться запутанными зажимами и булавками тех одежд сокрытия, которые они носят, уже не говоря о подборе цветовой гаммы, регулировки складок, лучших цветах для того или иного времени дня и года, не смогут подобрать идеальное сочетание для приёмов, визитов, прогулок, посещения чтений, театров, концертов и так далее. В любом случае очень немногих из нас обучают тонкостям обслуживания женщин. Возможно, есть другие школы или курсы, специализирующиеся на этом роде занятий. Я слышала, что свободные женщины, если у них есть нужда в рабыне-служанке или в нескольких, зачастую предпочитают покупать девушек симпатичных, которые являются для них особенно ненавистными, тем самым они отказывают такой рабыне в господине, что свободной женщине доставляет удовольствие, а заодно лишают этой рабыни мужчин, что, как мне кажется, тоже не может её не радовать. Также, ходят слухи, некоторые свободные женщины покупают красивых рабынь, чтобы привлечь к себе внимание мужчин, например, того или иного товарища, надеющегося почаще видеть понравившуюся рабыню. Но горе такой рабыне, если она посмеет встречаться взглядом с глазами гостя. Тогда, впоследствии, её ждёт плеть. Очевидно, что рабыня, служащая женщине, также полезна и в любовных делах своей госпожи, кому ещё можно поручить отнести записку, договориться о свидании, подежурить на улице и так далее. Учитывая общую ненависть свободных женщин к рабыням, нежелание Дарлы быть омытой двумя рабынями, причём публично, было вполне объяснимо. Понятно, что это было оскорблением, входившим в планы Тузы. Точно так же может быть глубоко оскорблена захваченная свободная женщина, если её похититель, чтобы прикинуть ценность своего трофея, прикажет ей раздеться и показать себя в присутствии его рабыни. Можно ли её оставить себе на какое-то время, или лучше сразу продать? Годится ли она только в кувшинные девка или девки чайника-и-циновки, или у неё есть задатки рабыни для удовольствий, которые осталось только развить соответствующим обучением? Или же она такова, что не всякий слин соблазнится ею в качестве пищи? В любом случае я ничего не знала о том, что такое быть рабыней женщины. Меня обучали обслуживать мужчин.

— Убирайтесь от меня! — снова завопила Дарла, и мы с Милой в смущении отступили.

— Продолжать, — прикрикнула на нас Туза, и мы возобновили свою работу, хотя и крайне неохотно.

Дарла гордо вскинула голову, и вперила сердитый взгляд в поблёскивавшую на солнце гладь Александры.

— Хорошо, — прокомментировала Туза. — Теперь намного лучше. Ещё займитесь её волосами. Причешите, приведите их в порядок.

Хиза вытащила из мешка щетки и гребни, и мы с Милой принялись причёсывать и укладывать волосы Дарлы.

— Отлично, — усмехнулась Туза, — Ты уже почти столь же презентабельна, как голая рабыня.

— Освободи мои руки и лодыжки, — процедила Дарла, — и дай мне кинжал и копье!

— Такой, как сейчас, Ты мне нравишься больше, — заявила Туза.

— Давай драться, — крикнула Дарла, — как это принято у женщин-пантер!

— Я не стану пачкать о тебя своё копьё, — сказала Туза, — смазливая Дарла.

— Смазливая! — воскликнула Дарла.

— Теперь, когда я вижу тебя более ухоженной, — усмехнулась Туза, — мне кажется, скорее я даже уверена, что мужчины могут найти тебя интересной.

— Самка слина! — прошипела Дарла.

— Если, конечно, на твоей шее будет ошейник, — добавила она.

— Тарскоматка! — завопила Дарла, пытаясь вытащить руки из браслетов.

— Вы только посмотрите, — хмыкнула Туза, — она плачет!

— Нет, нет, нет! — всхлипнула Дарла.

Я была поражена, увидеть это, но слёзы действительно бежали по щекам Дарлы. Не могло ли быть так, спросила я себя, что она была женщиной, настоящей женщиной?

Но тут Туза вытащила из ножен кинжал и приставила его остриё к груди Дарлы. Прежняя атаманша немного отступила.

— Ты боишься, — прокомментировала Туза.

— Нет, — ответила Дарла.

Но я видела, что она боялась. Она дрожала. Она побледнела. Слезы стояли в её глазах. Она выглядела в этот момент не столько как женщина-пантера, сколько как просто женщина. Дарла, как мне показалось, в этой неожиданной и необычной ситуации, внезапно осознала свой пол, со всей его незначительностью и мягкостью, беспомощностью и слабостью, чувствительностью и ограничениями, опасностями и пугающим, великолепным изобилием потрясающих и глубоких эмоций, эмоций, которые она, к своему испугу, нашла, ни в малейшей степени не поддающимися контролю, и в плену которых она нашла себя поднятой и транспортируемой узницей части самой себя, части тысячекратно более сильной, чем ёе сознательное желание, несмотря на глубокую уязвимость и зависимость этой части. Не дала ли ей эта ситуация, цепи, наручники, нож Тузы, спрашивала я себя, некоторое понимание того, чем могло бы быть, быть женщиной перед мужчиной, или, скажем, рабыней перед господином?

На какое-то мгновение я испугалась, что Туза вонзит свой клинок в грудь своей прежней атаманши по самую рукоять.

— Не убивай её! — попросила Хиза.

— Встань ровнее, — велела Туза. — Выпрями спину, втяни живот, расправь плечи, подними голову!

Дарла со слезами в глазах повиновалась.

— Превосходно, — усмехнулась Туза, — Ты стоишь почти как рабыня.

— Пожалуйста! — возмутилась Дарла.

— Наверное, Ты задаёшься вопросом, что произошло, и что тебя теперь ждёт? — осведомилась Туза. — Вы теперь выглядишь как та, кто Ты есть и должна быть, как голая, ничего не стоящая шлюха, не больше, чем закованная в цепи рабыня!

— Я свободна! Свободна! — воскликнула Дарла.

— А я думала, что свободные женщины ходят одетыми, — усмехнулась Туза.

— Пожалуйста, Туза! — всхлипнула Дарла.

— Не сметь произносить моё имя! — прошипела Туза.

— Не убивай её! — крикнула Хиза.

— И это та, кого вы боялись, — сказала Туза Хизе и Эмеральд, указывая на Дарлу остриём своего ножа. — Могучий вождь, нечего сказать! Посмотрите на неё беспомощную, без её талмита и шкур, без оружия и украшений. Настолько она теперь могущественна! Взгляните на неё такую, какая она есть, раздетую, закованную в цепи, испуганную, плачущую, всего лишь женщину!

Затем Туза повернулась к Дарле и потребовала:

— Вставай на колени, как тебе и надлежит.

И Дарла опустилась на колени, а потом, глядя на Тузу снизу вверх, спросила:

— Что Ты собираешься сделать со мной? Какова должна быть моя судьба?

— Ты узнаешь это позже, — сообщила ей Туза. — Сначала мы позавтракаем. Займись делом, Тула. Мила, Вуло расстилайте циновки, расставляйте тарелки, кубки и посуду, а затем вставайте на колени и приготовьтесь прислуживать вашим хозяйкам. Хиза, принеси талмит, который когда-то незаслуженно носила наша смазливая пленница, и свяжи ей лодыжки.

— Пожалуйста, — попыталась протестовать Дарла.

— Может быть, тебе и рот заткнуть? — поинтересовалась Туза.

— Не надо, — ответила Дарла.

— Ты могла бы хорошо выглядеть с кляпом во рту, — заметила Туза, — привлекательно.

— Нет необходимости затыкать мне рот, — сказала Дарла.

— Ты затыкала рты многим рабыням, — напомнила ей Туза. — Так почему бы тебе самой нельзя были завязать рот, как рабыне?

— Я буду молчать, — пообещала Дарла.

Завтрак несколько затянулся. Несомненно, это было сделано намеренно. Его подавала Тула, возвращённая затем на верёвку к нам с Милой. А когда наши хозяйки закончили трапезничать, нам даже было разрешено поесть пользуясь руками.

— Наедайтесь хорошенько, кейджеры, — бросила нам Туза. — У нас впереди долгая дорога к побережью.

Мне вспомнилось, что нас собирались продать где-то на побережье. Дарла стояла на коленях в стороне, неспособная даже встать, поскольку её лодыжки оставались связанными. Ей еду даже не предложили.

После завтрака мы отряхнули циновки, погасили огонь, отмыли котелок и его стойку в реке и привели лагерь в порядок. Хиза и Эмеральд распределили вещи и подготовили тюки, которые нам предстояло нести.

Где-то в восьмом ане мы встали перед нашей ношей и замерли в ожидании команды водрузить это на головы и начать движение.

Но Туза не спешила отдать такую команду. Вместо этого она вытянула свой нож и, подойдя к Дарле, схватила её за волосы, оттянула её голову назад и приставила лезвие ножа к горлу.

— Ну и что же должно быть сделано с тобой? — спросила Туза.

— Продайте меня, — прошептала Дарла.

Похоже, от этих слов у Хизы и Эмеральд перехватило дыхание.

— Уж не обманывают ли меня мои уши? — засмеялась Туза.

— Продайте меня, — повторила Дарла. — Обман раскрыт. Головоломка сложилась. Отговорки в прошлом. Я — женщина и рабыня.

Туза вложила свой кинжал в ножны и, хлопнув себя по бедру, рассмеялась и повернулась к Хизе и Эмеральд.

— Вы слышали это? — смеясь, спросила она. — Конечно, слышали!

Но ни Хиза, ни Эмеральд не смеялись. Тула, Мила и я стояли около наших грузов, испуганные, простые женщины, женственные женщины, кардинально отличавшиеся от могучих женщин-пантер, настолько отличавшиеся, что мы для них могли быть ничем, лишь презираемыми рабынями, женщинами того вида, о которых мужчины немедленно думают с точки зрения клейма и туники, женщины того вида, о которых мужчины думают только с точки зрения порабощения, и ищут для своих цепей, шнуров, верёвок, ремней и ошейников. Мы не осмеливались встречаться глазами с нашими хозяйками. Я думала, что Дарла, бывшая женщиной крупной и сильной, была самой жестокой, могущественной, огромной из женщин, смелой и отважной атаманшей опасной шайки женщин-пантер, женщин, которые на всех остальных женщин смотрели свысока, женщин, перед которыми другие женщины могли бы в страхе вставать на колени, женщин, мало чем отличающихся от мужчин. Но здесь и сейчас, на моих глазах, могучая Дарла, голая и стоящая на коленях, закованная в наручники и кандалы, со связанными её же собственным талмитом лодыжками, попросила её продать. Дарла, поняла я, была женщиной, и возможно не столь уж отличающейся от любых других женщин. Кто мог знать, каковы на самом деле были её мысли и её мечты? Возможно, в ней действительно было что-то от женщины, её кровь, инстинкты, надежды, потребности, страхи, желания, тоска, пусть и истерично отрицаемое понимание её истинного места в природе, вне которого она не могла быть собой. Это было, как если бы некий имидж, некий горделивый, искусственный, глиняный футляр реальности, наконец, лопнул, разлетелся в куски, открыв до настоящего времени спрятанное внутри, что-то совершенно отличное от имиджа, от футляра, что-то не твёрдое, а мягкое, не искусственное, а реальное, не ложное, а истинное и переполненное потребностями. Да, подумала я, она была женщиной, настоящей женщиной, но пока ещё неполной, потому что у неё не было господина. Как я понимала её теперешнее состояние, поскольку помнила его по своему прежнему миру, помнила, как в течение многих часов к ряду крутилась, беспокойная и несчастная, лёжа в своей кровати, сознавая себя рабыней, но рабыней без хозяина. Это как, думала я, открыв потрёпанный жалкий кошелёк, найти спрятанную внутри него золотую монету, развернув мрачную обёртку обнаружить под ней редкий шёлк, распечатав невзрачную амфору почувствовать запах роскошного вина, оценить которое могли только мужчины, и за которое они готовы были бы предложить любую цену. Да, думала я, глядя на Дарлу, ошейник мог бы хорошо смотреться на её шее. Да, её шея принадлежит ему.

Вдруг Туза, резко оборвав смех, внезапно схватила свой хлыст, и набросилась на Дарлу, яростно, нещадно нанося удар за ударом. Хотя били не нас, но все мы, Тула, Мила и я съежились, вздрагивая при каждом ударе, потому что мы успели много раз почувствовать на себе тяжесть хлыста Тузы, хорошо знали, что последует за его разрезающий воздух свистом, знали каковы были его укусы.

— Пожалуйста, остановитесь, пожалуйста, остановитесь, Госпожа! — закричала Дарла, и я предположила, что это было первый раз в её жизни, когда её ударили хлыстом.

— Не называй меня Госпожой! — прошипела Туза, и нанесла ей ещё один удар. — Ты же свободна, свободна!

Она ударила ещё дважды.

— Продайте меня, — взмолилась Дарла.

— Нет, — отрезала Туза.

— Но мы же продали Донну! — простонала Дарла. — Вы сами помогли мне победить её. Вы стали второй! Мы же вместе продавали её!

— У меня есть для тебя кое-что особенное, — заявила Туза. — Ты же не думаешь, что я разрешила бы тебе позор, деградацию и восторги кейджеры?

Дарла, лежавшая на боку поражённо и испуганно уставилась на неё. Всё её тело было расписано яркими отметинами неудовольствия Тузы.

— Поставьте её на коленях, чтобы она в такой позе услышала свою судьбу, — велела Туза.

Хиза и Эмеральд подняли Дарлу и поставили её перед Тузой.

— Приготовься услышать свой приговор, — объявила та.

Дарла смотрела на неё снизу вверх.

— Ты была побеждена, — сказала Туза.

— Предательски, — не удержалась Дарла.

— Это ничем её отличается от того, как мы набросились на Донну, когда она спала и связали её, — пожала плечами Туза.

— Я что не должна быть продана? — растерялась Дарла.

— Нет, — покачала головой Туза.

— Что тогда? — спросила Дарла, заметно задрожав.

— Я как раз собиралась объявить твой приговор, — напомнила Туза.

— Я свободна, — сказала Дарла. — Позвольте мне говорить.

— Говори, — не стала отказывать ей Туза.

— Именно я, — начала Дарла, — скрытно пробравшись в торговый форт на Лауриусе, стала первой узнавшей о работодателе, ищущем информаторов владеющих сведениями и разведчиков готовых проверить слухи о большом корабле, построенном где-то в бассейне Александры. Он нашёл немногих, кто согласился бы рискнуть наняться на эту работу, поскольку большой отряд налётчиков совсем недавно был разгромлен в северных лесах. Многие посланные туда не возвратились, а те, кто вернулся, не могло сказать ничего определённого по сути вопроса. Галеры, посланные в устье Александры, ничего не обнаружили, а некоторые, очевидно, нарвались на пиратов. Мне не потребовалось много времени, чтобы выяснить, что ресурсы работодателя были значительны, если не бездонны. Фактически, он, не имея каких-либо определённых сведений, организовал небольшую армию, наняв людей из дюжины городов, чтобы перекрыть устье Александры и предотвратить выход этого корабля, если он действительно существует. Но даже для его ресурсов, такие расходы, которые могли обрушить бюджет какого-нибудь города, или даже лиги городов, оказались весьма обременительными. Таким образом, он отчаянно нуждался в информации. Ему было, кровь из носа, необходимо выяснить, существовал ли корабль, и если да, то установить его местонахождение. Как только это было бы сделано, умелая диверсионная группа могла бы напасть и уничтожить корабль, а потом уйти с небольшими потерями, если таковые вообще будут. Тогда не будет больше нужды держать на замке устье Александры, тратя средства на содержание многочисленных наёмников, а фактически целой армии, которую можно будет распустить. Мужчины склонны много болтать на выпивкой, и я, изображая из себя свободную хозяйку борделя, занимавшуюся покупкой рабынь для своего бизнеса, в различных тавернах, смогла много чего выяснить. Оставалось только связаться с работодателем и убедить его, что мы могли бы справиться с такой задачей. Кто стал бы подозревать горстку женщин-пантер? В действительности, кто мог хотя бы знать, что они присутствовали в округе? Мы знаем лес и его тропы. Мы можем двигаться так же тихо, как ночь. Мы можем, как животные, жить на подножном корму. Мы можем охотиться как пантера и жалить как ост. Мы могли преуспеть там, где мужчины, незнакомые с лесом и его особенностями, скорее всего, потерпят неудачу. К тому же, женщины-пантеры не забираются так далеко на север, да ещё в конце осени. Нас никто не ожидал бы встретить здесь. Немногие вообще подумали бы о нас, а если бы и вспомнили, то, конечно, решили, что сейчас не тот сезон. Разве мы не были бы идеальны для его целей? Таким образом, я решила, что должна связаться с работодателем и сделала это. Привязав к ножу послание, я метнула его из темноты точно в центр шеста его палатки, не более чем в двух хортах над его головой. Таким образом, я передала наше предложение и назначила место для встречи, если ему это предложение покажется интересным. Он пришёл. И теперь ваши кошельки распирает от золота, которое покажется вам грошами по сравнению с тем, что мы получим по возвращении, когда передадим нашу информацию. И именно я в течение многих дней вела вас через леса, в этот далёкий от наших обычных мест охоты регион, чтобы шпионить за тайнами Александры. Мы хорошо справились со своей работой. Мы определили местонахождение корабля, и мы поняли, что он может очень скоро отойти от причала. Соответственно мы должны поспешить к Лауриусу, передать информацию и получить заслуженное нами вознаграждение. Я много сделала. Я хорошо командовала вами. Это дело требует много умения и риска. Освободите меня и верните мне атаманский талмит.

Туза задумчиво посмотрела на Дарлу, а потом сказала:

— Освободите её лодыжки от талмита, которым мы их связали.

Хиза развязала узел талмит и вручила его Тузе.

— Теперь цепь и кандалы! — потребовала Дарла, двигая коленями и пытаясь тянуть запястья, окружённые стальными манжетами присоединёнными к цепи, опоясывавшей её талию.

Как хорошо была она закована, подумалось мне. Насколько беспомощны мы, нося такие аксессуары!

Туза меж тем, расправила талмит.

Дарла дёрнулась, как будто собираясь подняться.

— Оставайся на коленях, — приказала Туза, а затем повязала талмит на свой лоб, прикрыв им брови.

— Я не понимаю, — уставилась на неё Дарла.

— Если женщина-пантера вызвала недовольство у своего атамана, — сказала та, — согласно нашим традициям она должна быть наказана. А Ты как раз и вызвала моё недовольство.

— Тогда продайте меня, — предложила Дарла.

— Приготовься выслушать свой приговор, — повторила Туза.

— Продайте меня, — попросила Дарла, — любому, даже женщине, если Вы так ненавидите меня.

— Ты изгнана из лагеря, — объявила Туза. — Поднимите её на ноги.

Хиза и Эмеральд подхватили Дарлу и поставили её на ноги.

— Освободите меня от этих цепей, от кандалов! — крикнула Дарла.

— Убирайся, — приказала Туза, поднимая хлыст.

— Освободите меня! — заплакала Дарла. — Дайте мне оружие, хотя бы нож!

— Прочь, шлюха, — прошипела Туза, замахиваясь хлыстом.

— Я беспомощна, — простонала Дарла. — Я голая. Я не могу пользоваться руками. Я в цепях. Я едва могу двигаться. Меня же растерзают животные.

— Именно так талмит может перейти от одной пантеры к другой, — объяснила Туза, повернувшись к Хизе и Эмеральд. — Таков наш обычай. Уверена, вам это и самим известно. Так что не берите в голову. Это — наш путь. Пусть правит самая сильная и мудрая, самая жестокая и умная. А эта нам не нужна. Ей больше нельзя доверять. Она предала и продала Донну. Мы сами сможем найти дорогу назад. Больше золота достанется каждой из нас. Собирайте оружие. Мы сворачиваем лагерь.

— Пощадите! — взмолилась Дарла.

— Тебя что, надо гнать из лагеря хлыстом? — поинтересовалась Туза.

Дарла в страдании отступила, но остановилась на краю лагеря.

— Поднимайте груз, — скомандовала Хиза, и Тула, Мила и я сама, наклонились, подняли и установили тюки с вещами на голову, придерживая их руками.

— Не оставляйте меня здесь, — зарыдала Дарла, упав на колени. — Возьмите меня с собой! Пощадите! Вы — теперь могущественный, бесспорный и благородный атаман. Я признаю это. Заберите меня собой, хотя бы, чтобы нести тяжести! Продайте меня, если вам так будет угодно! Возьмите меня с собой! Я прошу милосердия!

— И кто же это просит милосердия? — спросила Туза.

— Я прошу милосердия!

— Кто я? — уточнила Туза.

— Дарла просит милосердия! — всхлипнула она.

— Дарла, — усмехнулась Туза, — должным образом свергнутая, никчёмная, бессмысленная шлюха?

— Да, — согласилась Дарла, — Дарла, должным образом свергнутая, никчёмная, бессмысленная шлюха просит милосердия!

— Если Ты попытаешься следовать за нами, — предупредила её Туза, — тебе просто перережут горло.

Дарла зарыдала и упала на землю на краю лагеря.

— Приготовиться к выходу, — скомандовала Туза, поднимая руку.

Мы уравновесили тюки на головах и замерли в ожидании, следя за её рукой. Как только она опустила бы руку и указала вперёд, мы начали бы движение. Первый шаг делается с левой ноги.

— Хватайте их! — услышала я внезапно женский голос.

Мы озадаченно повернули головы и, посмотрев вправо, увидели появившуюся из леса женщину, указывающую на нас.

Это была крупная, мускулистая женщина, но явно достойная сцены невольничьего аукциона. Её тёмные волосы были распущены, ноги босы, и она носила короткую ярко алую тунику, хорошо заметную в лесу. Кроме того, её шею окружал ошейник. Среди деревьев за её спиной мелькнули несколько быстрых теней. Я увидела блеск оружия.

— Хватайте их! — закричала она снова, стоя на краю леса и указывая на нашу группу.

— Донна! — воскликнула Туза.

Глава 38

— Не двигаться, — приказал мужчина. — Держи своего зверя!

— Замри, — скомандовал Аксель своему слину, сжимая в кулак его поводок.

Мы были окружены копьями.

Боюсь, наше внимание было сосредоточено на нашем собственном деле, на преследовании небольшой шайки, предположительно из четырёх или пяти девок-пантер. Мы подозревали их в шпионаже за корабельным лагерем, несомненно, в пользу некой могущественной персоны.

Надо признать, вновь прибывшие умели оставаться незаметными. Они появились вокруг нас внезапно, даже слишком внезапно.

— Всем молчать! — предупредил мужчина, казалось, являвшийся их вожаком, предостерегающе подняв руку ко рту.

У меня не было сомнений, что нам до встречи с нашей добычей теперь осталось не больше двухсот шагов. Акселя, понятно, прежде всего, интересовало удостовериться в её наличии и установить численность и направление движения. После этого он бы принял решение относительно своих дальнейших действий. Либо мы попытались бы напасть и захватить, по крайней мере, одну пленницу для доставки в корабельный лагерь и последующего допроса, либо, если бы это покажется более благоразумным, отступить и с помощью свистка вызвать дополнительные силы, скрывавшиеся где-то в лесу и, как я понял, не знавшие о местоположении и даже о существовании корабельного лагеря. Если же эти дополнительные силы оказались бы вне досягаемости свиста, так далеко, что даже их ларл не смог бы услышать сигнал, мне предстояло как можно скорее возвращаться в корабельный лагерь за подмогой. Не думаю, что мне было бы трудно привести людей, следуя всё время на запад вдоль берега реки. А Аксель с Тиоменом тем временем продолжал бы отслеживать нашу добычу. Очевидно, что Аксель или, более вероятно, Тиртай рассчитывал, что девки-пантеры, если они ошивались поблизости, вполне могли заметить сбежавшую из лагеря рабыню, и, естественно, не отказались бы от её приобретения. Такой товар, очевидно, имеет ценность, и его можно продать. Таким образом, следуя за запахом беглой рабыни, можно было, если повезёт, определить местонахождение девок-пантер. Фактически, рабыня, столкнувшись с охотницами, учитывая её незнание гореанских реалий, запросто могла совершить глупость и сама привлечь к себе их внимание, возможно, в надежде на помощь с их стороны или даже надеясь вступить в их группу, скорее всего, не ожидая, что они просто возьмут её в свои руки, как ту, кем она является, как простую рабыню. Безусловно, между Асперич и Акселем очевидно был некий контакт. Надо будет не забыть, как следует выпороть её. И хотя Аксель все это ясно держал в памяти, и чётко довёл до моего сведения, мой собственный интерес в этом деле не совсем совпадал с его. Не случись так, что у меня имелся некоторый интерес к беглой рабыне, на месте которой могла оказаться любая другая невольница, меня здесь вообще бы не было. Отправляясь на эту охоту я полагал, что это будет приятным пикником, развлечением, спортом, заключавшемся в том, чтобы выследить маленькое животное, позволить ему побегать некоторое время, и затем поймать, связать и вернуть её законным владельцам, коими были пани. Разумеется, в мои намерения никоим образом не входило становиться курьером и бежать в корабельный лагерь за подмогой. Безусловно, все эти доводы в настоящее время выглядели весьма спорно, уйдя в плоскость теории и предположений.

— Если спустишь слина, — предупредил Акселя вышедший из лесу мужчина, — он умрёт.

— Спокойно, Тиомен, — мягко сказал мой товарищ.

Его зверь, похоже, оправдывая закрепившуюся за его видом репутацию редкостных упрямцев, расценивал вновь прибывших как не больше, чем помеху в его деле. Он был готов возобновить охоту.

Я знал о слинах достаточно, чтобы понимать, что любое хорошо выдрессированное животное, к которым, без сомнения, относился и Тиомен, могло быть натравлено на кого угодно, достаточно всего лишь условного сигнала его владельца или пользователя. Это могло быть любое невинное слово или жест, за которым пряталась команда «убить». Обычно, это всё же слово, поскольку его достаточно было услышать, а жест надо увидеть, то есть находиться в поле зрения. Несомненно, Тиомен мог бы, в одном яростном рывке, достать их лидера и оторвать ему руку или голову, но это был бы его последний бросок. Его накололи бы сразу на несколько копий, прежде чем он смог бы повторить атаку. Аксель явно не горел желанием терять своего слина. Кроме того, я не дал бы и ломаного бит-тарска за наши с ним жизни, если бы он оказался достаточно глуп, чтобы натравить Тиомена на вновь прибывших.

Я насчитал одиннадцать мужчин. В таких делах знать точное число твоих противников — признак хорошего тона. Их вожак, бородатый мужчина, был высок и худощав. Его одежду, пошитую из шерсти скачущего хурта, покрывали пятна коричневого и чёрного цветов. На его поясе висели ножны кинжала и меча, а в руках он держал охотничье копьё. Его товарищи были одеты примерно так же. Двое из них держали готовые к стрельбе арбалеты, болты уже лежали на направляющих. Ещё трое были вооружены сетями.

— Как охота? — поинтересовался Аксель, достаточно любезным тоном.

Отряд, действительно, выглядел как охотничья партия. Правда, я не увидел табука, свисающего с шеста, или шкуры, переброшенной через плечо кого-либо из них.

Интересно, подумалось мне, как давно они находились в походе. Я не ожидал бы столкнуться в этой местности с охотниками, если только они не были охотниками корабельного лагеря. А эти таковыми не казались совершенно. Фактически, мы были слишком далеко от корабельного лагеря.

— Что вы здесь делаете? — спросил лидер вновь прибывших.

— Охотимся, — ответил Аксель.

— И где же ваша добыча? — осведомился бородач.

— Пока нету, — развёл руками Аксель.

— Возможно, — усмехнулся его оппонент, — добыча, это именно вы.

— Наш друг, — сказал Аксель, демонстративно потрепав Тиомена по холке, — мог бы убить, по крайней мере, одного из вас.

— Возможно, даже больше, — признал вновь прибывший. — Но было бы позором убивать такое прекрасное животное.

— Я бы предложил, — вполне доброжелательно сказал Аксель, — что вы не станете мешать нашей охоте.

— Как и вы, я надеюсь, нашей, — ответил ему мужчина.

— Ничуть не собирались, — заверил его Аксель. — В таком случае, желаю вам всего хорошего.

— Задержитесь немного, — попросил его вожак незнакомцев.

— Конечно, у вас ведь копья, — хмыкнул Аксель.

— Ясон идёт, — сообщил один из вновь прибывших.

Кто-то действительно приближался со стороны реки, которая была к югу от этого места.

Я подозревал, что эти несколько незнакомцев, несомненно товарищи тех, кто приближались к нам в данный момент, первоначально пересекли реку где-то восточнее. Ни на ком из них я не заметил кепок, столь любимых моряками, так что, у меня были некоторые основания предположить, что они, скорее всего, прибыли с юга, возможно, откуда-то издалека, например, из бассейна Лауриуса, а затем переправились через Александру.

Вновь прибывших, также вооруженных копьями, оказалось четверо. Итого пятнадцать.

На поводке за одним из мужчин шагала высокая, яркая, темноволосая женщина, чью шею, ожидаемо, окружала обычная стальная полоса. Одета она была в короткую, ярко алую рабскую тунику, разрезанную по бокам. Два тарска хорошего брундизиумского серебра, оценил я.

Мужчина, державший поводок, приблизился и встал рядом с вожаком. Рабыня тут же опустилась на колени у ноги лидера и склонила голову.

— Подними голову, — бросил тот и, когда девушка, не промедлив ни ина, подняла голову, поинтересовался: — Ну, что скажешь?

— Неплохо, — сдержанно похвалил Аксель.

Это показалось мне довольно прохладной оценкой, и у меня закрались подозрения, что в его сердце уже прочно обосновалась Асперич.

Тогда мужчина перевёл вопросительный взгляд на меня. Очевидно, что он был доволен своей рабыней, и хотел представить её в выгодном свете.

— Превосходно, — польстил ему я.

— Что у тебя на шее, Донна? — спросил бородач.

— Рабский ошейник, Господин, — ответила девушка.

— И что это означает? — уточнил вожак.

— То, что я — рабыня, Господин, — сказала она.

— А скажи мне, Донна, что находится на твоём левом бедре? — поинтересовался мужчина.

— Клеймо рабыни, Господин, — сообщила она.

— И что это означает? — повторил он тот же вопрос.

— То, что я — рабыня, Господин, — в той же манере ответила Донна.

— И что за предмет одежды Ты носишь? — не отставал вожак охотников.

— Это — рабский предмет одежды, — сказала она.

— Тогда почему же Ты носишь такой предмет одежды? — полюбопытствовал мужчина.

— Для меня уместно ходить в такой одежде, — пояснила Донна, — поскольку я — рабыня.

— Она, — указал на рабыню вожак, — когда-то была девкой-пантерой.

— Что-то не похожа она на девок-пантер, — усомнился Аксель.

— Так ведь её обработали, посадили на диету, заставили делать нужные упражнения, — усмехнулся бородач, — и вот результат, её хоть сейчас на торги.

— Пожалуйста, не продавайте меня, Господин, — прошептала она.

Поскольку её не ударили, я заключил, что ей было дано постоянное разрешение говорить. Это не редкость, рабыням часто могут предоставить такое разрешение. Безусловно, отменить его несложно, после чего от невольницы ожидается, что она, прежде чем заговорит, сначала спросит разрешения.

— Она слишком мягкая, слишком женственная и соблазнительная, слишком желанная и красивая, чтобы быть девкой-пантерой, — стоял на своём Аксель.

— Они тоже быстро изучают свой ошейник, — усмехнулся его оппонент.

— Конечно, — не стал отрицать мой товарищ.

— Они сами хотят этого, — добавил вожак охотников.

— Верно, — кивнул Аксель.

— Итак, у нас здесь, — подытожил мужчина, указывая на рабыню и Тиомена, — два прекрасных животных.

— Слин стоит на следе, — предупредил Аксель. — Он нервничает.

— Но Ты же можешь отменить охоту, — заметил бородач.

— Без мяса это было бы не самое разумное решение, — покачал головой хозяин слина.

— Как насчёт, поменяться? — поинтересовался мужчина.

— Пожалуйста, нет, Господин! — прошептала рабыня, явно не осмеливавшаяся поднять головы.

Признаться, меня удивило замечание охотника, поскольку слин, хорошо обученный слин, обычно стоит столько же, сколько нескольких рабынь, а в случае с тарном счёт пойдёт на десятки кейджер. Нет, я не спорю, эта рабыня, теперь поникшая головой и дрожавшая у бедра своего хозяина, была необычайно красива. Мне вспомнился другой мир, тот, в котором красота редко продавалась, кроме как на своих собственных условиях. Я часто спрашивал себя, столь ли велика разница между женщиной, продающей себя ради своей собственной выгоды, и той, которую продают другие, ради чьей-либо прибыли. В конце концов, в обоих случаях она — товар. Просто в первом случае она была своим собственным продавцом. А во втором случае торговец был другой. Возможно, это предубеждение моей касты, но мне всегда казалось, что во втором случае сделка была менее лицемерной, менее фальшивой, более открытой и честной. Так пусть она будет открыто выставлена на прилавок и открыто предложена на продажу. Уверен, вожак незнакомцев не мог говорить серьёзно, предлагая прямой обмен одной, стоявшей на коленях, одетой в алую тунику красотки на обученного слина. На Горе красотки стоят дёшево. Они вполне по средствам большинству гореан.

— Слин охотится, — напомнил Аксель.

— Вероятно, он голоден, — предположил вожак окруживших нас мужчин.

— Он может поесть позже, — буркнул Аксель. — Желаю вам всего хорошего.

— Оставайтесь, где стоите, — потребовал мужчина, а потом указал на слина и махнул одному из своих людей.

Этот жест, и я, и Аксель приняли за недобрый знак. Затем вожак повернулся к своему товарищу, пришедшему со стороны реки, и которого, насколько я понял, звали Ясон.

— Она определила их местонахождение, — сообщил Ясон. — Они всего в нескольких ярдах от берега реки. Очевидно, в их лагере имела место какая-то свара. Там сейчас только три девки-пантеры. Помимо них ещё одна закованная раздетая пленница и три кейджеры, связанных в караван верёвкой, все в туниках.

— Кто пленница, Донна? — спросил бородач у своей рабыни.

— Я не знаю, Господин, — пожала та плечами. — Пожалуйста, не избавляйтесь от меня, Господин.

— Помнится, — сказал он, — Ты говорила, что кейджер с шайкой должно быть две.

— Так и должно было быть, — заверила его Донна, — вероятно, они где-то раздобыли ещё одну.

Я никак не отреагировал на это замечание, но у меня не возникло ни малейшего сомнения относительно вероятной личности нежданно-негаданно появившейся в караване кейджеры.

— Вот, приятель, — сказал один из незнакомцев, вернувшийся к группе, и бросил большой кусок мяса, похоже боска, перед Тиоменом.

— Нет! — только и успел крикнуть Аксель, как Тиомен набросился на угощение и в один присест проглотил его.

По части отношения к еде между домашним и диким слином найдётся немного отличий.

Копья прижались к напрягавшему телу Акселя.

— Уверен, что Ты не хотел бы, держать своего зверя голодным, — сказал вожак.

Независимо от того, какая здесь шла игра, боюсь, право хода была не в наших руках.

Тиомен с надеждой уставился на Акселя, явно готовый возобновить охоту.

— Твоему зверю ничего не угрожает, — заверил бородач моего товарища.

— Вы, конечно, охотники, — вступил в разговор я, — но мне не кажется, что вы здесь чтобы выслеживать табуков, тарсков, босков или пантер.

— Возможно, нет, — не стал оспаривать мужчина.

— Кого же тогда? — полюбопытствовал я.

— Например, женщин, — хмыкнул он.

— Я немного разбираюсь в этих вопросах, — сказал я. — На женщин охотятся там, где есть женщины, где добыча многочисленна, в городах, в полисах, даже в крестьянских деревнях, на перекрёстках дорог, на караванных маршрутах, на путях паломников в Сардар и так далее. Но не в дикой же местности северных лесов, не на рассеянных, скалистых рифах Торвальдслэнда, не в скованных стужей просторах Ледника Топора, не в обжигающих песках Тахари, вдали от любого из караванных путей и оазисов.

Лицо незнакомца растянулось в улыбке.

— А может быть, вы ищете дочь Убара, одну беглянку, возможно, их самого Ара? — поинтересовался я.

— Нет, — отрезал он.

— Признаться, мне трудно поверить, что вы забрались так далеко, конечно, потратив немало времени и монет, ради поимки горстки девок-пантер, которые, раз уж они — ушли в леса, вероятно, будут менее привлекательны, даже по сравнению с твоей посредственной тарскоматкой.

Стоявшая на коленях рабыня заметно напрягалась.

— А что не так с Донной? — нахмурился мужчина.

— Спору не, она красива, — признал я, отметив, как расслабились плечи рабыни.

— Они меняются, — усмехнулся бородач. — Стоит только надеть на них ошейник, и они узнают о том, что они — женщины.

Он окинул взглядом свою, одетую в алую тунику рабыню и спросил:

— Ты — женщина?

— Конечно, Господин, — ответила та, явно озадаченная его вопросом.

— Ну и как нравится тебе быть женщиной? — осведомился он.

— Когда-то я боялась этого, презирала и ненавидела это, прилагала все силы, чтобы не быть женщиной, чтобы стать своего рода мужчиной, который ненавидел мужчин и делал вид, что не хочет быть мужчиной, но хотел бы быть мужчиной, однако в глубине своего сердца я знала, что была женщиной и хотела быть женщиной.

— И что же теперь? — уточнил незнакомец.

— Теперь, — улыбнулась она, — я — женщина, и хочу быть женщиной, и счастлива как женщина, и рада тому, чтобы быть женщиной. Я не хотела бы ничего иного, даже если бы это было возможно. Если бы это не было так, то я не смогла бы быть той, кто я есть и должна быть, по закону природы, рабыней своего господина.

— Похоже, — заключил её хозяин, — Ты оказалась беспомощной перед узами твоей наследственности.

— Они отдали меня мне самой, — сказала Донна.

— Но принадлежишь-то Ты мне, — напомнил ей мужчина.

— Именно тот факт, что я принадлежу, — заявила она, — отдаёт меня мне. Именно став принадлежащей я нашла себя.

Есть много цепей, держащих рабыню, и не все выкованы из железа.

— Уверена, Вы знаете, Господин, — вздохнула девушка, — что мы — ваши рабыни, и что мы сами хотим ваших ошейников.

— А теперь помалкивай, — велел он, — и опусти голову.

— Да, Господин, — отозвалась Донна.

Я заметил, что Тиомен лёг на живот и, зевнув, положил морду на свои передние лапы. Несомненно, это не укрылось и от внимания Акселя.

— Но не факт, что другие, — предположил я, — похожи на неё.

— Что там, Ясон? — осведомился бородач.

— Три, — ответил тот.

— Кувшинные девки? — уточнил его командир.

Ясон только неопределённо пожал плечами. В конце концов, рабыня, которую один мужчина расценит не выше кувшинной девка, может быть мечтой об удовольствии для другого.

— Что насчёт пленницы? — спросил вожак.

— В цепях она выглядит неплохо, — ответил Ясон.

— А что Ты скажешь о рабынях? — продолжил расспросы лидер.

— Вполне приемлемы как кейджеры, — сообщил Ясон, облизывая губы.

— Превосходно, — подытожил вожак.

— Я могу говорить, Господин? — спросила рабыня.

— Говори, — разрешил он.

— На двоих легко найдутся покупатели, — сказала она. — Самая привлекательная — блондинка, её зовут Эмеральд. Брюнетка, Хиза, тоже хорошо выглядела бы на прилавке, но у неё слишком короткие волосы.

— Не беда, отрастут, — хмыкнул её хозяин.

Волосы рабыни, как и любая частичка её тела, принадлежат её господину. Большинство рабовладельцев предпочитает видеть свою собственность с «рабски длинными» волосами. С их помощью много чего может быть сделано на мехах. Могут они фигурировать и в наказаниях, например, ими можно привязать к кольцу. Поскольку рабыни, как и любые другие женщины, обычно склонны кичиться своей красотой, и даже порой доходя до тщеславия, одним из самых ужасных наказаний для них, которого большинство девушек попытается избежать почти любой ценой, является обривание их головы. Их волосы, конечно, не пропадают даром. Парики и шиньоны многих свободных женщин часто сделаны из волос рабынь, хотя их и заверяют, что они получены от свободных. Кроме того, женские волосы — превосходное сырьё для производства тросов катапульт, поскольку они сохраняют свою силу и упругость неопредёленно долго, причём в широком спектре погодных условий и температур.

— Две оставшиеся, — сморщилась рабыня, — Дарла и Туза. Пусть они будут кувшинными девками.

— Это ведь именно они тебя свергли, — усмехнулся мужчина.

— Кувшинные девки, — прошипела она.

— Это будут решать мужчины, — сказал вожак.

— Да, Господин, — согласилась Донна. — Две рабыни — Тула и Мила.

— Там есть ещё одна, третья, — напомнил Ясон.

— Я её не знаю, — развела руками девушка.

Зато я был вполне обоснованно уверен, что знал её. Иначе Тиомен просто не привёл бы нас к этому месту.

— Мой слин мёртв? — спросил Аксель, недобро прищурившись.

Тиомен теперь лежат, вытянувшись на земле у его ног.

— Присмотрись внимательнее, — сказал вожак. — Ты же видишь, что он дышит.

— В мясе было снотворное, — заключил мой товарищ.

— У нас есть дело, которое мы должны завершить, — сообщил незнакомец. — И мы не можем, позволить, чтобы он путался у нас под ногами, или напал на нашу добычу. Впрочем, это касается и любого из вас.

— Мы тоже интересуемся этой шайкой, — признался я. — Давайте объединим усилия.

— Это было бы превосходной идеей, — хмыкнул бородач, — если бы мы нуждались в вас. Но мы в вас не нуждаемся.

— Уверен, — сказал я, — вы не стали бы рисковать и забираться так далеко на север, просто чтобы изловить трёх или четырёх девок-пантер, вполне вероятно, весьма бросовый товар, не пригодный для рабского аукциона.

— Возможно, нет, — пожал он плечами.

— Наша добыча, — сообщил Ясон, — кажется самонадеянной. Мы не заметили ни охраны, ни дозорных.

— Хорошо, — кивнул его командир, — значит, нам не потребуется ловить их или убивать. Некоторый риск этого всегда присутствует, особенно в дневные ены.

— У меня сложилось впечатление, — добавил Ясон, — что они вскоре будут сворачивать лагерь.

— Отлично, — прокомментировал лидер.

Несомненно, такая информация не могла не приветствоваться, особенно отсутствие в округе охранения или дозорных. Пусть они спокойно занимаются завязыванием своих сандалий, проверяют оружие, пакуют вещи, тушат костёр, гоняют своих рабынь. Тогда им некогда будет проявлять бдительность и осматриваться, в ожидании гостей.

— Мы готовы, не так ли? — спросил вожак.

— Конечно, — заверил его Ясон.

— Надеюсь, вы понимаете, — сказал лидер охотников, поворачиваясь к нам с Акселем, — что мы не потерпим вмешательства в наши дела.

— Мы останемся здесь и не будем вам мешать, — пообещал мой товарищ.

— Я в этом уверен, — усмехнулся вожак. — Свяжите их.

Наши запястья и лодыжки моментально туго стянули верёвки.

Вожак повернулся к своим, окружавшим его людям. Те кивнули. Двое подняли копья, подавая общепринятый знак готовности к атаке. Трое подняли и встряхнули свои сети, слегка их расправив. Гореанские охотники часто пользуются сетями. Небольшие сети могут быть использованы как метательное оружие, а большие растягивают между шестами или деревьями, чтобы загонять в них добычу.

— Ты преуспела, Донна, — похвалил бородач свою рабыню.

— Рабыня рада, если её господин ею доволен, — улыбнулась та.

— Ты долго ждала этого дня, — заметил он.

— Да, Господин, — признала девушка.

— Она выслеживала их как слин, — сказал Ясон.

— Точнее как самка слина, — усмехнулся один из мужчин.

— Очень похоже, Генак, — согласился Ясон, посматривая на рабыню.

Конечно, было верно, независимо от того, что могло иметь место однажды, что эта рабыня теперь была неоспоримо и очевидно, самкой, фактически, беспомощно и желанно. Признаться, мне было трудно поверить, что когда-то она могла быть девкой-пантерой. Впрочем, разве не все женщины в значительной степени уравнены, когда выставлены раздетыми на невольничьем рынке? Так ли уж велика разница, между дочерью Убара и варваркой, недавно доставленной из мерзких башен отвратительного мира, недавно вытащенной из рабской капсулы и заклеймённой?

— Сегодня, у тебя будет прекрасный день, Донна, — констатировал вожак, — тебе предстоит испить из кубка мести.

— Возможно, Господин, — кивнула рабыня.

— Поверь мне, это вино, гораздо слаще ка-ла-на, — заверил её он.

— Я не думаю, что оно будет горьким, — согласилась Донна.

— Ты был предана, — напомнил её хозяин.

— Да, Господин.

— И продана.

— Да, Господин.

— Несомненно, тебе доставит удовольствие видеть их, связанными и голыми, привязанными к столбамх для продажи на берегу моря, — добавил он.

— Почему Вы думаете, что они были небрежны, не выставив часовых, не послав дозорных? — спросила Донна.

— Они глупы, — отмахнулся её хозяин.

— Я не думаю, что они глупы, — не согласилась девушка.

— Тогда просто беспечны, — пожал он плечами.

— В море, — покачала головой его рабыня, — могут быть потоки, водовороты и движения, о существовании которых на поверхности нет даже намёка. За горами, могут скрываться другие горы. Кто может знать о глубинах морей, о далёких горах?

— Ловушка? — спросил бородач, явно насторожившись.

— Возможно, — сказала она, — но для кого?

— Ни одно животное не устраивает ловушку для самого себя, — заметил вожак.

— Многие делают, — не согласилась с ним девушка.

— Какое животное сделало бы это? — поинтересовался он, и в его голосе прозвучали нотки презрения.

— То, которое само хочет быть пойманным, — намекнула Донна.

— Абсурд, — отмахнулся он.

— Да, — не стала спорить рабыня, — это абсурд.

— Давайте поторопимся, — отвлёк их Ясон.

— Свяжи ей руки и ноги, — велел бородач, указывая на прекрасную, одетую в алую тунику рабыню, одному из своих товарищей.

— Лучше, Господин, позвольте мне сопровождать вас, — попросила Донна.

— Хочешь посмотреть охоту?

— Да, Господин.

— Я не хочу, обременять Генака поводком рабыни, — сказал он.

— Позвольте мне идти без поводка, — попросила она, — я смогу вывести вас прямо к добыче. Позвольте мне объявлять о начале охоты.

— Тебе доставит удовольствие сделать это, не так ли? — уточнил он.

— Да, Господин, — не стала отрицать Донна.

— Тогда оно будет твоим, — разрешил мужчина.

— Да, — улыбнулась девушка, — в путь.

— Ты — аппетитный кусок рабского мяса, — заяви он. — И я не хотел бы лишиться тебя.

— Господин дал мне такую тунику, чтобы я не могла убежать. В ней невозможно спрятаться в лесу.

— А если Ты снимешь эту тунику, — засмеялся её хозяин, — твоё аппетитное, бледное тело будет выделяться ничуть не хуже.

— Я знаю, что побег для меня невозможен, — заверила его рабыня. — На мне клеймо и ошейник, но я ещё и не хочу убегать от своего господина. Я не хочу так поступать.

И она прижалась щекой к его бедру.

— Есть и другая причина, почему я нарядил тебя в алую тунику, — сообщил её он.

— Господин?

— Она объявляет всему миру о том, — хмыкнул мужчина, — что Ты хорошо дёргаешься, подмахиваешь и стонешь.

— Я — рабыня своего господина, — сказала Донна, опустив голову.

— Избавь её от поводка, — приказал бородач. — И пусть она ведёт нас к нашей добыче.

Тот из охотников, которого звали Генак, расстегнул и снял поводок с её шеи.

— Следуйте за мной, Господа! — сказала она, вскинув голову.

В её голосе звенело едва сдерживаемое возбуждение.

Глава 39

— Приготовьтесь к походу, — объявила Туза и подняла руку.

Мы уравновесили свою ношу и уставились на её руку. Как только женщина её опустила бы, мы сделали бы первый шаг левой ногой.

Но внезапно справа, со стороны деревьев раздался дикий крик. Туза так и застыла с поднятой рукой.

— Хватайте их! — услышали мы женский голос.

Она выглядела как рабыня, но за её спиной были мужчины, по-видимому, много мужчин.

— Хватайте их! — закричала она снова, выпрямившись во весь рост и указывая рукой на нашу группу.

Сколько ликования, сколько триумфа звучало в её голосе!

— Донна! — воскликнула Туза.

Дарла обернулась, но тут же рухнула, запутавшись в кандалах. Я увидела, как к ней подскочил мужчина, наклонился и быстро связал ей лодыжки. Эмеральд повернулась и бросилась к реке. Хиза устремилась в лес, назад, в ту сторону, откуда мы пришли вчера. Крупный мужчина последовал за Эмеральд. Хиза растворилась среди деревьев. Обернувшись я увидела Тузу. Она стояла, явно ошеломлённая случившимся, держа руки поднятыми над головой. Один из вновь прибывших приставил к её груди охотничье копье, другой срезал с неё пояс с оружием. Эмеральд уже забрела в реку по пояс, но остановилась, повернувшись лицом к берегу, точнее к своему преследователю, который почти настиг её. В руке женщины сверкал кинжал. И она даже попыталась напасть на мужчину, но тот перехватил её запястье и моментально разоружил. Они замерли друг против друга. Женщина тёрла запястье, должно быть, захват её противника оказался болезненным. Мужчина спокойно засунул её кинжал за свой пояс. Тогда Эмеральд, с диким криком, снова попыталась наброситься на него, размахивая своими маленькими кулаками. Но теперь оба её запястья оказались пойманы мужскими руками. Она боролась, извивалась, дёргалась, напрягая все свои женские силы, пытаясь вырваться из его захвата. Я даже испугалась за неё. Неужели Эмеральд не сознавала той опасности, в которой она оказалась? Что, если господин счёл бы её поведение неприятным? Он держал её, пока она не прекратила сопротивление, окончательно осознав свою беспомощность. Только после этого мужчина разжал руки и указал ей, что она должна идти к берегу впереди него. Но Эмеральд не подчинилась. Вместо этого она резко повернулась, явно намереваясь нырнуть и уплыть по реке, но её преследователь стоял слишком близко. Он успел схватить женщину за лодыжку и, подтащив к себе, намотал на кулак её волосы и окунул её в воду. Маленькие руки Эмеральд беспомощно скребли по его запястью. Я испугалась, что он утопит её. Но через некоторое время мужчина поднял её голову над водой. Женщина попыталась, насколько могла, повернуть голову, чтобы посмотреть на него, но его рука плотно удерживала её в прежнем положении. Она задыхалась, откашливалась.

— Нет! — вскрикнула Эмеральд, но он снова погрузил её голову в воду.

Меня опять охватил страх, что он собирается утопить женщину. Но и в этот раз, мужчина вытащил её голову из реки, и даже отпустил её волосы. Они стояли по пояс в воде, она наполовину склонившись, и смотрели друг на друга. Тогда мужчина указал на берег, так же как он сделал это раньше, и на сей раз Эмеральд, опустив голову, напуганная и покорная, побрела к берегу. Вскоре после этого с востока появилась Хиза. Её торс был обёрнут рабской сетью. Женщина, спотыкаясь, плелась к лагерю. За её спиной возвышались двое мужчин, один из которых торцом охотничьего копья периодически подталкивал её, придавая ускорения.

Думаю, что мы трое, Мила, Тула и я, в первый момент, были столь же поражены и напуганы, как и наши хозяйки. И было отчего. Торжествующие крики женщины, мужчины стремительными тенями мелькавшие среди деревьев, а потом бегущие к нам. Две из нас закричали от страха. Боюсь, одной из них была я. Третья, возможно, была напугана настолько, что просто оказалась неспособна издавать звуки. Мы дружно повернулись вправо, смущённые, встревоженные, напуганные, в замешательстве пытаясь разобраться в происходящем. Наш груз полетел на землю. Разумеется, для нас в такой ситуации было бы естественно, впасть в панику и захотеть оказаться как можно дальше от этого места, от того непонятного и пугающего, что здесь происходило, но наши шеи связывала верёвка. Тула дёрнулась было бежать, но мы с Милой не поддержали её порыв. Верёвка дёрнулась, и сначала Мила, а потом и я, были сбиты с ног. Тула тоже была опрокинута на землю. Верёвочные петли вдавились в моё горло и я испугалась, что они могут меня задушить. Тула вскочила на ноги, за ней последовали мы с Милой. Мы дико озирались. Мы были связаны за шеи одной верёвкой. Как мы могли бежать? В каком направлении нам можно было бы бежать? Куда вообще мы могли бежать? Смущённые, запутанные, испуганно озирающиеся, мы не знали, что нам делать. Нашим первым импульсом было — бежать, но мы сами, своими же действиями, воспрепятствовали нашим собственным усилиям. Уж не думали ли мы, что смогли бы вытащить свои шей из петель? Но какой глупостью было бы пытаться бежать. Разве мы не знали, кем мы были? Забыли, что мы были кейджерами, и только кейджерами, связанными верёвкой домашними животными? Но когда всё происходит внезапно, у человека обычно нет времени размышлять логически. Сомневаюсь, что любое другое животное повело бы себя как-то по-другому в сравнении с тем, как поступали мы. Но затем, почти немедленно, Тула, дикими глазами обводившая поляну, резко, почти обжигая верёвкой кожу на шее, повернулась к нам.

— Мы — дуры! — воскликнула она, падая на колени, а потом повернула голову к нам и прошипела: — Становитесь на колени!

Мы тут же, как и приличествует тем, кем мы были, опустились на колени.

— Это не женщины-пантеры, — наконец, сообразила Мила, широко распахнутыми глазами наблюдая за суетой вокруг нас. — Это — мужчины!

— Да, мужчины, мужчины! — чуть не хлопая в ладоши, сказала Тула. — Уж они-то знают, что надо делать с нами!

— Мы должны повиноваться со всем возможным совершенством, — заявила Мила.

— И мы им это предоставим в полном объёме, — не скрывая радости сказала Тула.

А я была напугана до дрожи, видя странных мужчин, наводнивших лагерь. Но всё же я знала, что как рабыни мы принадлежали мужчинам, именно мужчины были самыми подходящими для нас владельцами.

Тузу, уже безоружную, бросили на живот в центре лагеря, а вскоре, воспользовавшись отобранными у неё ключами, избавили от наручников и кандалов Дарлу, и уложили женщину рядом с ней. Следующей была Эмеральд, которая по жесту победившего её мужчины сама легла рядом с Тузой и Дарлой. Последней бросили на землю Хизу, предварительно выпутав её из сети. Теперь все женщины-пантеры, безоружные, лежали на животах перед мужчинами.

Теперь у налётчиков появилось время, чтобы заняться нами, и двое из них шагнули в нашу сторону. Мы, по-прежнему стоявшие в линию на коленях, поспешили выправить тела и опустить головы. Наши руки ладонями вниз были прижаты к бёдрам. Это — красивая поза, и, конечно, она является общепринятым положением подчинения. Колени мы держали плотно сжатыми, всё же опасаясь быть принятыми за рабынь для удовольствий. Насколько глубоко мы оказались бы тогда во власти этих мужчин! Безусловно, большая доля во время моего обучения была отдана навыкам рабыни для удовольствий. Несомненно, то же самое касалось и Тулы с Милой. Предполагается, что любая женщина, проданная с торгов, является подходящей, как рабыня для удовольствия, по крайней мере, от неё это может ожидаться. Даже прачки, фабричные девки, носильщицы воды в полях и многие другие, вряд ли будут незнакомы с теми умениями, которые ожидаются от рабыни для удовольствий. Само собой, в рабском бараке я именно такой рабыней и была. Некоторые из мужчин, оценивая, чего можно было бы от меня ожидать, обещания, даже требовали, чтобы я становилась на колени в позу рабыни для удовольствий, заманчиво расставляя перед ними колени. Как глубоко я ощущала тогда, даже прежде чем услышать такую команду, порой к своему смущению, свою восприимчивость. Вскоре, иногда заливаясь краской стыда, я начала понимать, что сама хотела почувствовать на себе их руки. Много раз они заставляли меня просить их. Мужчины жестоки. Я изменилась, я узнала это за время моего пребывания в рабском бараке. Насколько я была теперь рабыней! Не каждую рабыню, насколько я знала, посылают в рабский барак.

— Поднимите головы, — приказал высокий, бородатый мужчина, который, как мне показалось, возглавлял нападавших. — Ну, что Ты думаешь, Ясон?

— Как я с самого начала и предполагал, — хмыкнул его спутник. — Все более чем приемлемы.

— Как кейджеры? — уточнил бородач.

— А как кто же ещё? — пожал плечами Ясон.

Он, конечно, не знал, что я была варваркой. Впрочем, какое это могло иметь значение? Конечно, ведь множество варварок были переправлены на Гор для его рынков, следовательно, были сочтены приемлемыми как кейджеры. Я хорошо запомнила одного мужчину, возможно первого, хотя в этом я не могу быть уверенной, который когда-то рассмотрел меня. Откуда женщина может знать, является ли тот или иной мужчина, рассматривающий её, возможно небрежно и оценивающе, работорговцем? Как я ненавидела этого монстра, с которым мы встретились в проходе торгового центра, который привёл мне к деградации ошейника, по которому я тосковала, тот самый, у ног которого я так жаждала лежать, покорённой, нагой заклеймённой рабыней.

— Можете опустить головы, — бросил бородач, и мы послушно склонили головы.

Вдруг высокая сандалия была втиснута между моих коленей, а затем повернулась, раздвигая их в стороны. Я не поднимала головы, не смея встречаться взглядом с мужчиной. Я не знала, кто именно из них вынудил меня развести колени. Это с равной вероятностью мог быть как вожак налётчиков, так и второй, возможно, сделавший это повинуясь его взгляду или жесту.

После этого оба мужчины отвернулись.

Теперь я знала, в каком положении, я должна была стоять на коленях. Мне только что это недвусмысленно дали понять. Теперь у меня была своя особенная поза, очень мне подходящая. Была ли я привлекательна, спрашивала я себя. На Земле я как-то особенно не задумывалась над этим вопросом. Я не расценивала себя в чём-то отличающейся от остальных женщин. Не могло ли быть так, задумалась я, что у меня имелись особенности, которых я сама не сознавала? Возможно, я была не столь уж проста, как я о себе думала. К тому же, напомнила я себе, меня выбрали для ошейника. Уверена, далеко не все женщины этого заслуживали. Что же такого могли заметить во мне работорговцы, чего я сама о себе не знала? Возможно, я всё же была привлекательнее, чем я думала, со всеми сопутствующими этому рисками и всем, что это могло бы означать на Горе, мире, в котором мужчины были рабовладельцами, а некоторые женщины были их рабынями. Почему-то же они посчитали, давно, ещё на Земле, что я могла бы, по крайней мере, со временем, преуспеть на сцене торгов? Как бы то ни было, меня оценили и, очевидно, благоприятно. Конечно, почему бы ещё меня нужно было переправлять на Гор, клеймить и надевать ошейник? Я была испугана и, одновременно, взволнована. Меня нашли приемлемой в качестве гореанской рабской девки. Мне сделали уколы стабилизирующих сывороток, которые на Горе доступны даже рабыням. Конечно, для рабовладельцев было бы желательно, чтобы мы сохраняли нашу энергию, наши потребности и страсть, нашу привлекательность и желанность, нашу беспомощность и восприимчивость, нашу юность и красоту неопределённо долго. Несомненно, делается это не для нас, поскольку мы — только рабыни, а для них, чтобы мы нравились им ещё больше. Рискну предположить, что на моей родной планете, такая сыворотка могла бы считаться подарком, для которого нет цены, за который многие могли бы пойти на любые убийства, развязать самые страшные войны. Здесь же, в нашем конкретном случае, так как мы не были свободны, это было немного больше чем процедура или мера по улучшению качества рабыни. Интересно, что могла бы предпочесть та или иная женщина моего прежнего мира, если бы ей предложили выбор в таких вопросах. Конечно, и я это знала, возможно, лучше чем многие, что над ней довлели бы политические и идеологические предписания того мира. От неё ожидалось бы, что она скорее предпочтёт дряхление и увядание, старение и смерть, чем ошейник на шее и господина, в руках которого она будет не больше, чем выпрашивающим ласки, восторженным движимым имуществом. Пусть другие женщины сами решают для себя этот вопрос, как им будет угодно. Пусть они сами делают тот выбор, который им по душе. Мне права на такой выбор никто предоставлять не собирался. Его просто выжгли на моём бедре и надели на шею. Но это находилось там по праву. Я знала, начиная с того самого времени, как началось моё половое созревание, и даже раньше, чем я узнала об ошейниках, что моя шея принадлежит одному из них. А уж когда в одном из младших классов средней школы я узнала о том, что такое ошейник, то, ошеломлённая и поражённая, испуганная до дрожи в коленях, чуть не теряя сознание, я поняла, что принадлежу одному из них и, более того, желаю этого. Я хотела любить и служить, самоотверженно и безоговорочно, не иметь выбора и принадлежать, быть имуществом, находиться в собственности, быть объектом для верёвки и цепи, для плети и хлыста, быть покорённой и подчинённой. Я хотела быть рабыней у ног господина! Как такие мысли мучили меня! С каким остервенением я пыталась бороться с ними, гнать их от себя! Насколько ужасной я была! Неужели я могла быть настолько деградировавшим существом? Разумеется, я была одинокой, ужасно одинокой. Конечно, я совершенно отличалась от десятков миллионов других женщин! Я должна была бороться с собой. Я не должна была быть собой, я должна была быть кем-то другим, хотя бы внешне, неудовлетворённой, чуждой самой себе, чтобы соответствовать тем стереотипам, которые от меня требовались! И сколько сил мне приходилось прикладывать, чтобы хотя бы попытаться соответствовать этим стереотипам, совершенно чуждым самому моему сердцу и его глубинным потребностям, чтобы принять ценности, которые не были моими, чтобы выполнять правила и команды, которые отказывали мне во мне самой! А потом я вдруг очнулась голой лежащей на полу какого-то большого склада, среди многих других. Меня связали по рукам и ногам, и мужская нога перевернула меня на спину. И я увидела его. Я, связанная и беспомощная лежала у его ног. Меня ждали рынки Гора.

Я стояла на широко разведённых коленях, вперив глаза в землю.

Я слишком хорошо знала о значении той позы, в которой я стояла.

Я была смущена, встревожена и взволнована. И я ничего не могла поделать с теми чувствами, что охватили меня. Я вполне обоснованно опасалась, что мой живот стал животом рабыни.

Вожак, в сопровождении некоторых из его мужчин, вернулся к четырём распростёртым на земле пленницам.

— Избавьте их от ожерелий, браслетов и прочего, — приказал он, — никаких украшений.

Я не сомневалась, что некоторые из этих браслетов были золотыми. Затем, по команде бородача, руки пленниц завернули за спину и крепко связали. Шнуры были тонкими, но держали их столь же надёжно, как и меня, делая такими же беспомощными. Мужчина, я предположила, вполне смог бы разорвать такие тонкие узы. Интересно, подумала я, использовались ли эти шнуры по причине из простого удобства хранения и ношения, или в намерения мужчин входило напомнить гордым женщинам-пантерам о том, что они тоже были женщинами.

— Нет, пожалуйста, нет! — захныкала Туза, когда мужчины срезали с неё пошитые из шкур одежды.

Дарла в этой процедуре, естественно, не нуждалась, поскольку уже была обслужена подобным образом, после триумфальной узурпации Тузой лидерства в их шайке. Нож продолжил свою грубую работу, и вскоре Эмеральд с Хизой остались лежать под ногами мужчин, ничем особо не отличаясь от других свободных женщин, возможно, более рафинированных, более нежных существ, которых, скажем, могли бы вести из захваченных, горящих городов, или попавшихся в аркан пролетающего над высокими мостами тарнсмэна, или опутанных сетью на каком-нибудь пикнике, или захваченных при налёте на караван, или умыкнутых из тёмного постоялого двора, или взятых в набеге на ванны.

— Связать их за шеи, — приказал их вожак.

— А где взять верёвку? — поинтересовался кто-то из его людей.

— Да вон же она, — усмехнулся бородач, кивая в нашу сторону.

Через мгновение, наши шеи были освобождены от верёвки, которая так долго держала нас, как связанных в караван кайил.

Какое волнение и ликование внезапно охватило меня, в тот момент, когда я перестала чувствовать натирающие кожу петли. Что теперь могло бы остановить моё бегство? Но мне нельзя было позволить заронить хотя бы малейшее подозрение относительно вспыхнувшей во мне с новой силой надежды. Моё сердце бешено колотилось в груди, кровь кипела, но я продолжала покорно стоять на коленях. Насколько они были глупы! Впрочем, откуда им было знать, что я с Земли. Ну и что вам дадут мои расставленные колени? Меня не окружали стены города, я не была прикована цепью. Их здесь было не так уж много, а леса вокруг широкие и тёмные. Ускользнуть от них, растворившись среди деревьев, будет даже легче чем из корабельного лагеряе. С немалым удовлетворением Тула, Мила, да и я тоже, наблюдали за тем, как снятую с нас верёвку завязывали на шеях распростёртых пленниц.

— Поставьте их на колени, — потребовал вожак, — как и подобает таким как они.

Женщин-пантер, не обращая внимания на их стоны и плач, за волосы вздёрнули на колени перед бородачом. Их щеки были мокрыми от слёзы. Их губы дрожали. Теперь они, связанные в караван, стояли на коленях перед мужчинами.

— Ну вот, полюбуйтесь, — усмехнулся вожак, — на девок-пантер!

— Как по мне, так они больше похожи на рабынь, — хмыкнул кто-то.

— Ну и где теперь, — спросил лидер налётчиков, — ваша гордость, ваше оружие и золотые украшения?

— Что-то не заметно, — засмеялся один их его мужчин.

— И больше не будет, — заявил другой.

— Полюбуйтесь на девок-пантер, — повторил вожак, — на таких, какими им надлежит быть, на беспомощных, голых и связанных.

— Освободите нас, — потребовала Туза. — Вы ничего не знаете. Вы схватили молнию. Мы работаем на других, на многочисленных и опасных. Нам поручена опасная миссия. Мы должны вернуться к Лауриусу. Освободите нас, немедленно!

— Вот видите, Господин, — сказала одетая в алую тунику Донна, стоявшая всё от время в стороне и не вмешивавшаяся в происходящее, — это — та самая шайка, которую Вы искали. Я так и думала. Так и предполагала! Я нашла их для вас. Всё прошло более чем успешно.

— Ты глупая тарскоматка, — зло процедила Дарла, повернув голову к Тузе.

— Во всё это вовлечены силы, — сказал бородач, обращаясь к Тузе и Дарле, — которых вам не дано понять, впрочем, так же как и нам, по крайней мере, полностью. Но где-то, возможно очень далеко, идёт противоборство, такое, от которого могут зависеть судьбы миров.

— Их работу, действительно, хорошо оплатили, — заметил один из его помощников. — Их кошельки раздувались от золота.

— Держу пари, не больше чем наши, — усмехнулся вожак.

— Вас наняли, чтобы выследить нас? — спросила Дарла.

— Совершенно верно, — подтвердил мужчина, а потом обратился к Тузе: — Ты упомянула о миссии. В чём она заключалась?

— Ни в чём, — тут же замкнулась она.

— Убить её, — невозмутимо бросил лидер налётчиков, и нож одного из его людей выпрыгнул из ножен.

— Нет! — вскрикнула Туза, едва увидев блеск стали. — Я скажу, я всё расскажу! Нас послали в лес, чтобы проверить, верны ли слухи относительно большого корабля, якобы тайно построенного где-то в бассейне Александры, и если это правда, установить местоположение этого судна, определить степень его готовности и возможный срок отплытия. Планировалось затем послать небольшой, но быстрый и грозный отряд, возможно, не больше двух сотен бойцов, чтобы уничтожить этот корабль, прежде чем он сможет достичь Тассы.

— До меня тоже доходили слухи о таком корабле, — кивнул вожак, — но я сомневаюсь в их обоснованности.

— Мы видели его, — заявила Туза. — Освободите нас, и вам хорошо заплатят.

— Мы уже и так хорошо заработали, — усмехнулся мужчина.

— Какова будет наша судьба? — спросила Дарла.

— Этот вопрос ещё не решён, — ответил ей бородач.

— Я не понимаю, — растерялась она.

— Донна, — позвал вожак налётчиков.

Темноволосая, поразительно красивая, одетая в алую туника рабыня тут же приблизилась и встала рядом с ним перед пленницами. В руке она держала хлыст Тузы.

— Я надеюсь, вы меня не забыли, — сказала Донна, хлопая хлыстом по ладони своей левой руки. — Ты, Дарла и Ты, Туза, набросились на меня вдвоём, связали и увели на берег, где и продали.

Дарла и Туза ничего ей не ответили. Они избегали встречаться с ней глазами. Подозреваю, что обе они были раздражены тем, что к ним обратилась рабыня.

— Однако, — продолжила Донна, — я видела, что Дарла была раздета и закована в наручники и кандалы. Похоже, верная Туза предала свою новую атаманшу, точно так же как она вместе с Дарлой сделали с Донной.

Затем девушка повернулась к Эмеральд и Хизе.

— А Вы, — сказала она, — я полагаю, когда благородная Туза заковывала в цепи благородную Дарлу, стояли в сторонке, точно так же, как и тогда, когда свергали меня.

— Мы не могли вмешаться, — попыталась объяснить Эмеральд. — Дарла и Туза сильнее и быстрее нас. Они бы нас убили.

— Туза напоила Дарлу, — добавила Хиза.

— Какой храбрый способ бросить вызов за место атамана, — усмехнулась Донна. — Копья в лесу больше не в почёте? Палок, чтобы огородить смертельный круг, круг решения в лагере больше не найти?

— Поди прочь, рабыня! — прошипела Туза.

— Ты в присутствии свободных людей, — процедила Дарла. — На колени, как приличествует рабыне!

Но Донна осталась стоять на ногах.

— Это — хлыст Тузы, — продемонстрировала она. — Я его хорошо запомнила. Слишком часто мне приходилось чувствовать его на своей шкуре пока мы шли к стодбам продажи.

— Она не становится на колени, — испуганно прошептала Туза.

— Должно быть, её освободили за то, что она нашла нас, — предположила Дарла.

— Это — её награда, — заключила Туза.

— Конечно, — согласилась Дарла.

Услышав это, вожак налётчиков громко захохотал и вышел вперёд. Он протянул руку, и Донна немедленно вложила хлыст в его ладонь и опустилась на колени у его ноги.

— Ну что, хочешь получить свободу? — спросил он, собственническим взглядом окидывая стоящую рядом с ним женщину.

— Нет, Господин, — ответила та. — Пожалуйста, не освобождайте меня!

— Об этом Ты можешь не беспокоиться, — заверил её мужчина.

— Неужели Вы действительно могли бы освободить меня, Господин? — поинтересовалась Донна. — Если бы я попросила об этом?

— Нет, — отрезал он.

— Это хорошо, — улыбнулась Донна.

— Ты слишком красива, слишком возбуждающа и желанна, чтобы быть свободной, — заявил он.

— Я надеюсь, что нравлюсь моему господину, — сказала девушка, а потом прижалась к его ноге и поцеловала в бедро.

— Рабыня! — возмутилась Туза.

— Отвратительно! — сморщилась Дарла.

— Да, я — рабыня, — не стала отрицать Донна. — И мне доставляет удовольствие целовать бедро моего господина.

— Да, — чуть слышно прошептала Эмеральд.

— Как знать, — усмехнулась Донна, глядя на Тузу и Дарлу, — может, придёт время, когда вы обе сами попросите, чтобы вам позволили поцеловать бедро господина.

Эмеральд тихонько застонала.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросила у неё Хиза.

— Не бери в голову, Хиза, — посоветовала ей Донна. — Твой живот ждут хорошие новости, а твои волосы со временем отрастут.

— Я их снова отрежу! — заявила та.

— Как знать, — пожала плечами Донна, — позволит ли тебе сделать это твой хозяин.

Хиза отпрянула и натянула шнуры, удерживавшие её запястья за спиной.

— Возможно даже, — продолжила Донна, — Ты будешь жаждать, чтобы твои волосы поскорее отросли, чтобы Ты больше нравилась ему.

Бородач жестом руки показал Донне, что она может встать, и девушка поднялась на ноги, после чего мужчина вернул ей хлыст.

Пленницы смотрели на это с явно нехорошим предчувствием, поскольку хлыст зачастую вручают не просто как инструмент для наказания и исправления, но и как символ власти.

— Надеть на них кандалы, — велел вожак, — а затем развяжите им руки. Верёвку на шеях оставить. Если какая-нибудь из них попытается избавиться от верёвки, отрежьте ей руки.

Вскоре после этого лодыжки каждой из пленниц украсили браслеты. Длина цепи позволяла им делать только маленькие шажки. Их руки теперь были свободны. Однако они по-прежнему оставались стоять в караване на коленях.

Донна стояла перед ними с хлыстом в руке.

— Ты думаешь, это мудро, — поинтересовалась Туза, потирая запястья, — предоставить нам такую свободу? Мы — женщины-пантеры.

— Ты, правда, всё ещё считаешь себя женщиной-пантерой? — осведомилась Донна.

— Конечно, — ответила Туза.

— Интересно, — хмыкнула Донна.

— А разве нет? — спросила Туза.

— Нет, — заверила её Донна.

— И Ты осмелилась бы предоставлять нам свободу рук? — не могла поверить Туза.

— Да, — кивнула Донна.

— Но почему? — спросила Туза.

— Чтобы вы могли заняться лагерем, — усмехнулась Донна.

— Я не понимаю, — нахмурилась Туза.

— А здесь много чего предстоит сделать, — сказала Донна. — Воды принести, ягоды насобирать, хворост заготовить, за костром присмотреть, еду приготовить, лагерь в порядок привести, мягких ветвей натаскать для подготовки лежанок для мужчин. В общем, работы навалом.

— Ты же это не серьёзно? — уточнила Туза.

— Мы — свободные женщины, — напомнила Дарла.

— Ты не можешь посылать нас в лес, в кандалах, голых и безоружных, — возмутилась Туза. — Там кого только нет! Дикие тарски, слины, лесные боски, пантеры!

— Не бойся, вас будет сопровождать мужчина, — успокоила её Донна. — Он вас защитит. Но и ваши жизни будут полностью в его руках.

— Дайте нам одежду, — потребовала Туза. — Мужчины откровенно на нас пялятся.

— Всё равно, как если бы вы были рабынями, не так ли? — осведомилась Донна.

— Верните нам хотя бы клочки нашей прежней одежды, чтобы нам было чем прикрыться, — попросила Дарла.

— Чтобы вы снова самонадеянно и высокомерно оделись в шкуры животных, словно вы могли бы быть мужчинами, гордыми охотниками и разбойниками? — усмехнулась Донна.

— Пожалуйста, — попыталась настаивать Туза.

— У вас больше нет прав на такие отговорки и претензии, — сообщила ей Донна. — Впредь вы будете одеваться, если вам это разрешат, в соответствии с вашим полом.

— Только не те нелепые слои ткани, предписанные предположительно свободным женщинам! — отпрянула Туза.

— Нет! — воскликнула Дарла. — Вы не посмеете обряжать нас в эти унизительные одежды. Что угодно, только не снова кутаться в эти тяжёлые, неудобные пласты ткани, с их капюшонами и вуалями. Это предметы одежды маленьких, мягких существ, интересных для мужчин, образованных, надушенных, избалованных и рафинированных, бесполезных, слабых животных, приспособленок, бессмысленно пойманных в ловушку традиций и живущих за решётками договоров.

— Когда такие приходят к нам в лес, мы продаём их, — усмехнулась Туза.

— Мужчинам такие нравятся, — заявила Дарла. — Они способны только ползать под плетью и красиво носить свои цепи.

— Они не были большими, сильными, крепкими и твёрдыми, — сказала Туза.

— Ты думаешь, что я крепкая и твёрдая? — поинтересовалась Донна.

— Больше нет, — презрительно бросила Туза. — Теперь Ты стала мягкой!

— А мне нравится быть мягкой, — улыбнулась Донна.

— Рабыня! — скривилась Туза.

— Но Ты тоже мягкая, — заверила её Донна.

— Нет! — хором ответили ей Туза и Дарла.

— Посмотрите на себя в зеркало, изучите своё отражение в неподвижной воде, — посоветовала им Донна.

— Не заставляйте нас носить одежды городских женщин, — попросила Туза.

— Мы не будем носить эти унизительные, красочные, тяжёлые, длинные, неудобные, гладкие вещи, пригодные для тщеславных, манерных, слабых, бессмысленных женщин, — заявила Дарла.

— Тогда, ходите голыми, — пожала плечами Донна.

— Нет! — воскликнула Туза.

— Мы могли бы носить такие вещи, возможно, временно! — пообещала Дарла.

— Надеюсь, — рассмеялась Донна, — вы не думаете, что мы ходим по лесу с гардеробами свободных женщин.

— Жестокая рабыня! — выплюнула Туза.

— Ты даже не подразумевала такие вещи, — всхлипнула Дарла.

— Конечно, нет, — согласилась Донна.

— Но Ты-то одета! — заметила Туза.

— Если только это можно назвать одеждой, — сказала Дарла.

— Мой господин разрешил мне это, — пояснила Донна. — Вам нравится? Разве я не привлекательно в этом выгляжу? А как легко двигаться я в таком предмете одежды.

— Это же в лучшем случае обрезки ткани, — скривилась Туза.

— Для меня более чем достаточно, — заверила её Донна. — Кроме того, это для меня подходяще. Я — рабыня.

— Оденьте нас! — попросила Туза.

— Во что? — полюбопытствовала Донна.

— Вот! — указала на нас Туза, повернувшись на коленях.

— Но там только три туники, — заметила Донна.

— Одну мне, — потребовала Туза, — одну Дарле, а Эмеральд и Хиза пусть бросят жребий, кому достанется последняя.

— Вы что, готовы одевать на себя тряпки, которые носили рабыни? — усомнилась Донна.

Сомневаюсь, что Тула и Мила обрадовались такому повороту беседы. Меня так это точно не порадовало. Возможно, рабыням не разрешена скромность, но немногие из нас напрочь лишены этого чувства. Возможно, во многом так же как с любопытством, которое, предположительно, является неподобающим для кейджеры, но кто из вас хоть раз встречал нелюбопытную рабыню? Разумеется, немногим из нас доставит удовольствие появиться нагой в общественном месте. Фактически, это иногда даже используется в качестве наказания. Наша одежда является величайшей драгоценностью для нас, и мы стремимся быть этого достойными. Кстати говоря, гореанские рабыни, и даже рабыни для удовольствий, зачастую одеваются намного скромнее, чем многие из свободных женщин моего прежнего мира. По большей части это, конечно, обусловлено культурными различиями. Простым примером может послужить ношение вуали. По статистике, очень немногие из женщин моего прежнего мира скрывают свои лица, но на Горе свободных женщин, особенно представительниц высших каст, просто нереально встретить на улице без вуали. На Горе женские губы обычно расцениваются как объект сексуально стимулирующий. Таким образом, ношение вуали распространено и, фактически, обязательно. С другой стороны рабыням вуали не разрешены. Они не могут скрывать свои губы. Их губы должны быть выставлены напоказ во всей их эротичной провокационности. Они — рабыни. Что интересно, мужская нагота не является чем-то необычным на Горе, например, среди рабочих в жаркие дни. Это более чем знакомое зрелище, и на него обращают куда меньше внимания, чем на случайную, обычно редкую наготу рабыни, появившейся раздетой в общественном месте. Даже паговые девки обычно одеты, за исключением того времени, которое они проводят в альковах. Приватно, в стенах дома её хозяина, рабыня, само собой, может находиться как одетой, так и нагой. Некоторым рабовладельцам нравится, когда их рабыни одеты, другие предпочитают видеть их голыми. Конечно, если она одета, то её хозяин может получить удовольствие, раздевая её. Например, на левом плече моей собственной туники, как и многих ей подобных, имелся раздевающий узел. Это подходяще для большинства мужчин, поскольку его удобно развязывать правой руки. Другие, кажется, любят видеть свою собственность одетой только в её ошейник.

— Впрочем, — хмыкнула Донна, — вы пока не заслужили тунику.

— Мы — свободные женщины, — заявила Дарла.

— Я думаю, что для вас сейчас самое время приступать к своей работе, — сказала Донна. — И первое, что вам следует сделать, это насобирать мягких ветвей для лежанок, чтобы мужчины могли лучше отдохнуть. Затем придёт очередь воды и хвороста.

— Ни за что! — заявила Туза и тут же закричала от боли.

Донна наотмашь четырежды стегнула её хлыстом, который до сего момента спокойно держала в руке. Туза низко наклонилась, обхватила руками голову и, задрожав всем телом, завыла.

Двое или трое из мужчин, находившихся поблизости, обернулись, но ни один не предпринял даже попытки вмешаться.

Донна ещё два раза ударила Тузу.

Я была в шоке. Я была в ужасе. Рабыня не должна бить свободного человека. За это ей могут отрезать руки, уши, нос! Зачастую это расценивается как преступление, караемое смертной казнью.

— Свободную женщину ударили! — завопила Дарла, обращаясь к мужчинам. — Рабыня подняла руку на свободную женщину! Рабыня!

Вожак, проходивший мимо с парой своих людей, обернулся, и раздражённо бросил:

— Выпори её как следует.

— Наклонись, — приказала Донна Дарле, — лбом в землю, держи правое запястье левой рукой!

— Пожалуйста, нет, — простонала Дарла.

Но у Донны был приказ, имевший приоритет над всеми просьбами, и она нанесла четыре размеренных удара.

— Но мы — свободные женщины, — прорыдала Дарла.

— Возможно, вы уже не свободные женщины, — намекнула Донна.

— Но мы — свободные женщины! — воскликнула Туза.

— Если вы — свободные женщины, — решила объяснить ей ситуацию Донна, — вы — пленницы, а если так, то вы будете не первыми свободными женщинами, которые почувствовали на своей шкуре хлыст рабыни. Это поможет вам изучить дисциплину и подготовит к ошейнику.

— Никакого ошейника, — закричала Туза. — Я никогда не буду носить ошейник!

— Тебя могут даже не спросить, хочешь Ты этого или нет, — напомнила ей Донна.

— Что? — ошарашено уставилась на неё Туза.

— Ну что, Госпожи, — усмехнулась Донна, поворачиваясь к Эмеральд и Хизе, — вы тоже горите желанием почувствовать хлыст?

— Нет, — тут же ответила Эмеральд.

— Нет, — вторила ей Хиза.

— Тогда поцелуйте его, — потребовала Донна, — покажите свой страх перед ним, выкажите ему своё уважение.

— Никогда! — сказала Хиза, но Донна уже прижала хлыст к её губам.

Хизе просто ничего не оставалось, кроме как угрюмо его поцеловать.

— А теперь оближи его, — потребовала Донна, и в её голосе явственно прозвучала угроза.

Я с удивлением наблюдала, как маленький, мягкий язык Хизы, пусть и неохотно, но покорно проявил внимание к упругому инструменту дисциплины и власти. В следующий момент хлыст оказался в нескольких дюймах от лица Эмеральд, которая потянулась вперёд всем телом и поцеловала его, а потом, не дожидаясь команды, ещё и облизала, тщательно, изящно и нежно. Похоже, подумала я, Эмеральд уже примеряет ошейник.

У неё бы получилось довести мужчину до безумия от страсти.

Какую прекрасную цену за неё могли бы дать!

— Как рабыни! — прокомментировала Туза, с презрением глядя на Хизу и Эмеральд.

— Теперь твоя очередь, — объявила Донна и поднесла хлыст вплотную к губам Тузы.

— Нет! — отшатнулась та.

— Живо, — прикрикнула на неё Донна.

И тогда Туза, как до неё Хиза и Эмеральд, тоже поцеловала хлыст. От неё не потребовали большего. Возможно, было сочтено, что такой язык был недостоин хлыста.

— Госпожа, — сказала Донна, предлагая свой инструмент Дарле, и та точно так же как и Туза поцеловала хлыст.

Её тоже не обязали делать большее.

— Предположите, — посоветовала Донна пленницам, — что этот хлыст держала не я, а мужчина.

Судя по реакции Тузы и Дарлы, у них было некоторое понимание того, каково было бы различие. Разве мужчины не естественные господа? К тому же мужчины редко склонны проявлять терпение в отношениях с нами. Эмеральд задрожала, а колени Хизы тревожно заелозили по земле. Увиденный ритуал с новой силой всколыхнул во мне воспоминания. Снова в памяти всплыл склад на далёкой планете, и не хлыст, а плеть, зависшая передо мной, беспомощно связанной и лежащей на спине, и как я приподняла голову и поцеловала её. «Ла кейджера», — произнесла я, как мне было приказано. В то время я, конечно, не могла знать того, что это означало. Но вскоре я это изучила. Это первые гореанские слова, которые обычно приходится произнести варваркам, и значение которых им предстоит узнать позже. «Я — кейджера», «Я — рабыня», «Я — рабская девка». Давайте предположим, что город пал, стены разрушены, пламя с рёвом поглощает здания, улицы залиты кровью, в воздухе висит удушливый, выедающий глаза дым. Возможно, в такой ситуации свободная женщина бросится на колени, перед окровавленным мечом солдата захвативших город врагов, готового ударить, пьяного от жажды убийств и грабежа. Клинок нависает над ней. И она сбросит с головы капюшон и сорвёт вуаль, выставив свой рот взгляду завоевателя. «Ла кейджера!» — выкрикнет она. «Я — рабская девка!». Эта формула, однажды произнесённая — безвозвратна. Отныне она — самообъявленнная рабыня. Быстрый, резкий жест меча, и она должна раздеться, немедленно, догола. Ей тут же связывают руки за спиной, и она должна поспешить вслед за своим захватчиком, изо всех сил стараясь не отстать. Позже ей предстоит оказаться среди других рабынь, которые, учитывая отсутствие у неё клейма и ошейника, вряд ли будут хорошо к ней относится. Её первая продажа, если её похититель захочет избавиться от неё, может произойти той самой ночью, сразу после её клеймения. Теперь её жизнь изменилась кардинально.

Донна отступила на пару шагов.

— Поднимайтесь на ноги дорогие, благородные хозяйки, — велела она. — Есть работа, которой следует уделить внимание. Во-первых, вы наберёте ветви, чтобы сделать мягкие лежанки для мужчин. Я видела много подходящих ветвей вокруг лагеря. Так что вам не составит труда справиться с этой задачей. Вам даже не понадобится охрана.

Пленницы, связанные за шеи караванной верёвкой, встали, а потом, повинуясь взмаху хлыста, начали движение к краю лагеря, дальнему от реки. Я с некоторым удовлетворением отметила, что они не знали, как надо двигаться в караване. Даже рабыни знают это, точнее я бы предположила, особенно рабыни.

— А ну стойте, глупые бабы! — закричала на них Донна. — С левой ноги! Первый шаг с левой ноги! Вы что, ничего не знаете? Позже, когда приступите к сбору ветвей, можете двигаться, как хотите, а сейчас вы должны маршировать! Начинаем заново. И-и-и, пошли!

И четыре пленницы, снова начали движение к краю лагеря. Они шли осторожно и медленно, короткими шажками. Позвякивали цепи их кандалов.

— Уже лучше, — похвалила Донна.

Чтобы выйти из лагеря, им предстояло пройти среди мужчин. Я видела, как напряглись их тела. Они шли подняв головы и глядя прямо перед собой. Это распространено при движении в караване. Внимание животных каравана не должно рассеиваться вокруг. Они же не свободные люди. К тому же, при этом меньше вероятность встретиться взглядом со свободным человеком. Однако в ситуации с пленницами, я бы предположила, что это поведение было связано не столько с правилами, предписанными традициями и этикетом каравана, привитыми животным каравана, сколько с нехорошими предчувствиями, связанными с предстоящим проходом их колонны сквозь строй мужчин. Разумеется, женщины знали, что являлись объектом их пристального внимания, хотя это внимание по большей части, казалось, было относительно праздным. Это было совсем не то, как если бы они были призовыми кейджерами, четырёх или пятитарсковыми девками, или скажем, возможно даже, выгружаемыми из рабских фургонов некими «девушками золотой монеты», прибытие которых в город давно ожидалось и, возможно даже было объявлено заранее большим количеством афиш на стенах.

— Ой! — поражённо вскрикнула Эмеральд, запнулась и чуть не упала.

— Ай! — пискнула Хиза, шедшая последней в колонне.

Кейджерам, конечно, хорошо знакомы такие знаки внимания, и они, возможно, не возражают. С другой стороны, Эмеральд и Хиза были свободными женщинами. На мой взгляд, Эмеральд и Хиза будут первыми из них полностью готовыми к выходу на сцену торгов, если, конечно, такую судьбу для них имели в виду их похитители.

— Харта, быстрее, — прикрикнула на них Донна.

Пленницы попробовали поспешить. Получилось у них плохо, учитывая, что идти они могли только короткими шажками.

Мы с Тулой и Милой обменялись довольными взглядами. Признаю, нам доставляло немалое удовольствие видеть наших бывших хозяек в таком замешательстве.

— Пусть теперь они делают нашу работу, — мстительно прошептала Тула.

Да, подумала я, «нашу работу», ту работу, которая приличествует таким как мы, ту работу, которая подходит нам, пригодна для меня, для Тулы, для Милы, работу рабынь.

Я надеялась, что наших хозяек также заставят нести груз, что мы с Тулой и Милой теперь не будем единственными вьючными животными в лагере. Я проводила взглядом караван, уходивший из лагеря как раз в том направлении, с которого раннее в лагерь ворвались нападавшие.

Я украдкой осмотрелась. Мужчины не обращали на нас особого внимания. Теперь, когда мою шею не окружали верёвочные петли, ничто, по большому счёту не препятствовало моему бегству в лес. Насколько наши владельцы считали нас само собой разумеющимися. Неужели им не приходило в голову, что мы могли бы ускользнуть так же быстро как изящный табук исчезает среди деревьев? Я не должна упустить своего шанса. У меня были основания полагать, что на ночь нас будут связывать, как и во время нашего перехода к тарновому лагерю. И всё же, рано или поздно, и чем раньше, тем лучше прежде всего для меня самой, я должна осуществить свои планы. Мужчины не знали меня. Они даже не знали, что я была варваркой. Если бы знали, несомненно, они бы не стали считать мою покорность чем-то само собой разумеющимся. Это было их ошибкой. Я им не гореанская девка. Я землянка. Я убегу!

В этот самый момент из лесу, с того самого направления, куда увели пленниц, до нас донеслись женские крики. Разумеется, никаких сомнений в том, кто это кричал, ни у кого не возникло. Судя по всему, там происходило что-то необычное, но что именно, я не знала. Мужчины, схватившись за оружие, вскочили на ноги и повернулись на звук. Из леса слышались треск сучьев, крики страха и страдания, само собой, издаваемые пленницами.

— Медленнее, идите медленно! — кричала Донна. — Все вместе, двигайтесь вместе, левой, левой!

Вскоре я увидела вереницу связанных верёвкой за шеи, закованных в кандалы пленниц, появившихся из-за деревьев. Похоже, они жаждали как можно скорее возвратиться лагерь, возможно, под защиту мужских копий, только получалось у них плохо. Насколько беспомощны они были, насколько несчастны, напуганы и встревожены, как отчаянно пытались поспешить, но им мешали короткие цепи, сковывающие их лодыжки. Наконец, едва добравшись до края лагеря они, заливаясь слезами и плача, бессильно повалились на землю. Донна остановилась между ними и лесом.

— Вставайте, — приказала она. — Медленно двигайтесь в центр лагеря.

Я понятия не имела, что могло произойти в лесу, но предположила, что это было известно Донне, которая всё время держала позицию между лесом и связанными пленницами. Какой же она была храброй! Вожак, держа копьё наперевес, подошёл к ней и толкнул её назад, пряча за своей спиной, а потом медленно отступил.

И тогда я увидела его.

— Слин, слин! — в ужасе закричала Тула.

Это был большой, длинный, массивный, но проворный, извилистый, шестиногий зверь, бурый с чёрными пятнами, напоминавший огромную покрытую мехом ящерицу, стелившуюся над опавшей листвой, почти задевая её брюхом, уткнувшуюся крупной широкой треугольной мордой в землю.

— Не нападать на него, — приказал вожак. — Он не дикий. Видите ошейник и поводок! Ясон, не трогай поводок. Ты же не его хозяин. Уйди с его дороги, оставь его в покое!

— Он что, охотится? — спросил кто-то.

— Так и есть, — кивнул бородач.

Огромный зверь, присев на краю лагеря, поднял голову и осмотрелся. Затем он энергично потряс головой, словно пытаясь стряхнуть с себя какого-то, вцепившегося в него паразита, немного приподнялся и снова припал к земле. На мгновение он показался мне несколько неустойчивым, для такого большого и проворного животного.

Я не понимала его поведения.

— Убейте его! — крикнула Туза.

— Это — прекрасный зверь, не вредите ему, — потребовал вожак от своих людей.

— Он оправился, — удивлённо сказал один из его мужчин.

— Сколько Ты ему дал? — спросил у него бородач.

— Достаточно для того, чтобы слин проспал до утра, — ответил тот.

— Похоже, не для этого слина, — проворчал вожак.

— Это — поразительно сильный зверь, — не в силах скрыть восхищения, констатировал мужчина, которого называли Ясоном.

Широкая морда животного легла на листья. Его глаза были наполовину закрыты.

— Не подходите к нему, — приказал вожак.

— Обратите внимание на его ноздри, — словно боясь разбудить слина, прошептал Ясон.

— Вижу, — кивнул лидер.

— Похоже, он берёт запах, — заключил Генак.

И тогда я увидела, что круглые глаза зверя широко открылись. Низкое рычание донеслось от его чудовищной фигуры.

— Он взял запах, — прокомментировал кто-то.

Длинные, заострённые уши зверя откинулись назад, прижавшись к бокам его головы.

— Убейте его! — взмолилась Туза.

Вдруг Тула и Мила, до сего момента стоявшие рядом со мной, резко отпрянули от меня, разошлись в стороны. Это озадачило меня. Внезапно до меня дошло, что я оказалась одна, в пределах нескольких шагов от меня никого не было.

— Он охотится? — снова спросил товарищ, уже задававший этот вопрос прежде.

— Теперь точно, — заверил его бородатый мужчина.

Я видела, что глаза животного вперились в меня, словно взяли на прицел. Он присел.

— Нет! — только и смогла выдавить из себя я.

— Не шевелись! — предупредил меня вожак налётчиков.

— Она беглая! — закричала Туза. — Убейте её, прежде чем слин ворвётся в лагерь и обезумеет.

— Оставайся совершенно неподвижной, — приказал мне бородач.

Зверь уже был всего в нескольких футах от меня. Он припал к земле, его глаза не отрывались от меня. Снова послышалось глухое рычание. Слин процарапал лапой по земле, его когти оставили глубокие борозды. Он явно становился взволнованным. Его хвост начал стегать по бокам.

— Он собирается напасть, — предупредил кто-то из мужчин.

— Никому не двигаться, — скомандовал вожак. — Замерли все.

Внезапно зверь, отбрасывая назад комья земли и опавшую листву, бросился вперёд. Я вскрикнула, почувствовав, как широкая морда возбуждённо тычется и трётся об меня. Я прижала руки к глазам. А морда всё касалась меня тут и там, словно исследовала меня. Моя туника была разорвана на боку. Слюна с челюстей зверя оставляла влажные следы на моём бедре. Под мягкостью меха его челюстей, трущихся об меня, явственно чувствовались кривые ножи клыков.

Наконец, зверь, словно удовлетворённый своим исследованием, дважды обойдя вокруг меня, присел рядом, пристально смотря на меня, и явно будучи готовым к прыжку.

— Ни в коем случае не двигайся, — предостерег меня вожак, а затем повернулся к Ясону и сказал: — Зверь теряет терпение. Освободи и приведи сюда гостей нашего лагеря. И поспеши!

Отправив куда-то своего товарища, бородач Лидер снова повернулся ко мне.

— Слин не уверен, что ему следует делать, — объяснил он. — Он опасен, очень опасен. Его хозяин отсутствует. Только он может отозвать зверя. Только он знает сигналы. Только он может безнаказанно взять его на поводок.

— Дикий слин, — добавил один из его мужчин, — когда дичь выслежена, атакует, убивает и пожирает добычу.

— А охотничий приносит тушу егерю, — сказал другой.

— Сколько времени он уже охотится? — спросил третий.

— Понятия не имею, — отмахнулся от него вожак, а потом снова напомнил мне: — только не шевелись.

Вдруг слин повернулся и ту сторону с которой он появился из леса, поднял голову и завыл.

— Он объявляет о конце охоты? — уточнил мужчина.

— Нет, — покачал головой бородач. — Он ведь не на обучении.

— Что же тогда? — спросил всё тот же мужчина.

— Он не понимает отсутствия хозяина, — пояснил вожак. — Он не сталкивался с такой ситуацией прежде, и теперь не знает, что делать. Зверь озадачен и смущён.

— Его охота закончена, — заметил мужчина.

— Они всегда питаются в конце охоты, — добавил другой.

— Кровь опрокинет любые весы, — вздохнул третий.

— Сколько у неё осталось времени? — поинтересовался Генак.

— Всё зависит от зверя, — пожал плечами их лидер.

Слин стоял отвернувшись от меня. Он не мог меня видеть. Не это ли было моим шансом? Будет ли у меня другой? Я повернулась и бросилась к реке. Сзади послышался топот, и внезапно я замерла, по инерции чуть не полетев вперёд. Зверь теперь стоял впереди меня, между мной и рекой, опустив голову и угрожающе рыча.

— Он собирается напасть! — услышала я.

Кто-то закричал, скорее всего, Тула.

— Медленно отступи, — велел вожак, успокаивающим голосом. — Возвращайся туда, где слин тебя нашёл, точно на то место, где Ты стояла раньше. Рекомендую тебе встать там на колени и оставаться абсолютно неподвижной.

— Повезло, что он не стал останавливать её когтями или зубами, — заметил Генак, — и не чувствовал запах или вкус её крови.

— Это было бы её концом, — подытожил другой мужчина.

Теперь я стояла на коленях там, где и как мне было сказано.

— Ты не повиновались, — сказал лидер.

— Простите меня, Господин, — прошептала я.

— Ты поступила глупо и неразумно, — укорил он.

— Да, Господин, — признала я.

— Она — варварка, Господин, — объяснила Тула. — Она ничего не знает.

— Если теперь Ты пытаешься встать, — предупредил меня мужчина, — зверь может напасть без предупреждения.

— Сколько времени у неё осталось? — спросил кто-то.

— Я бы предположил, что очень немного, — ответил ему их лидер.

— Есть только один способ удостовериться, что добыча не сбежит, — заметил другой мужчина.

— Конечно, — кивнул третий, — убить её.

— Смотрите на зверя, — указал четвёртый.

Слин присел ещё ниже, его тело дрожало, уши прижались к бокам головы, хвост метался из стороны в сторону. Он явно становился всё более возбуждённым. Похоже, мой опрометчивый поступок разжёг или взбудоражил его.

— Ей не следовало бежать, — сказал Генак.

— Присмотритесь к слину, — призвал его товарищ. — Спорим, что теперь ждать осталось недолго.

— Охота закончена, и он хочет мяса, — прокомментировал другой.

— Обучение непрочно, — покачал головой третий. — Крови возьмёт своё.

— Убейте его, Господин, прошу вас! — взмолилась Донна.

— Помалкивай, — процедил он.

— Пожалуйста, Господин! — всхлипнула девушка.

— Этот слин — очень ценный зверь, — сказал вожак. — Он стоит как пять, и даже как десять, таких как она.

— Пожалуйста, — заплакала Донна.

— Она — ничего не стоящий кусок рабского мяса, недостойный даже того ошейника, который на неё надели, — проворчал он, — добыча слина, беглая кейджера. Разорванная в клочья, она станет превосходным примером для других рабынь.

Донна упала на колени, и её плечи затряслись от рыданий.

Я что, думала, что я всё ещё на Земле? Я была только гореанской рабской девкой. На рынке за меня дали бы гораздо меньше, чем за такое животное.

— Он напрягся! — услышала я шёпот одного из мужчин.

Я быстро наклонилась, и уткнувшись головой в землю, прикрыла её руками. Можно ли быть готовой к когтям, впивающимся в тело, прижимающим тебя к земле, а затем к клыкам, торчащим из этих мощных челюстей, разрывающих и пожирающих твою плоть?

Но внезапно я услышал голос мужчины. Незнакомый голос. Он говорил мягко, успокаивающе.

— Тише, спокойнее, мой благородный друг, — произнёс он. — Хорошо сделано, молодец, хороший слин! Легче, тише, приятель, охота закончилась. Всё кончилось. Охота закончилась, хорошо закончилась. Ну что, дружище, проголодался? Вот мясо, много мяса!

Глава 40

— Всё сработало как нельзя лучше, — сказал Аксель. — Глупую варварку, наивную маленькую дурочку, как мы и надеялись, подобрали девки-пантеры. Таким образом, идя по её следу, Тиомен привёл нас к нашей настоящей добыче, к тем, кто шпионили за корабельным лагерем.

— Это была игра в кости, — хмыкнул я. — И говори вполголоса.

— Девки-пантеры оказались жадными, — усмехнулся он. — Они не смогли сопротивляться искушению наклониться и подобрать монету, валявшуюся под ногами.

— Это было их ошибкой, — признал я.

— Иначе мы, скорее всего, не вышли бы на наших шпионок.

— Надеюсь, Ты не станешь отрицать, что мы — такие же пленники, как и они? — осведомился я.

— Беглянка — варварка, это очевидно.

— Насколько я знаю, — кивнул я.

— Варварки глупы, — заявил Аксель.

— Невежественные в наших реалиях, — сказал я. — Но не глупые.

— Известно ведь, — отмахнулся он, — что варварок отбирают за их глупость, страстность и смазливость.

— Вовсе нет, — не согласился с ним я. — Не забывай, я из Работорговцев.

— Ну конечно, Работорговец он, — проворчал Аксель. — Только Ты ведь, наверняка, не имел дел с варварками. Ты в основном занимался высококачественным товаром, гореанскими девушками, цивилизованными, умными, прекрасными созданиями. Ловил их, клеймил и приучал к ошейнику.

— Вообще-то, у меня были кое-какие дела с варварами, — заметил я, не вдаваясь в подробности.

Акселю не нужно было знать о странном сером мире, о необычных, сделанных их металла кораблях, бороздящих тёмные моря, и о тайных маршрутах доставки рабынь. Это крайне рискованный бизнес, связанный с множеством опасностей. В частности с нарушением законов Царствующих Жрецов относительно технологий, с такой жестокостью проводимых ими в жизнь. Соответственно, рабыни и другие материалы из того серого мира, или как мы его называем, из Грязного Мира, могли быть ввезены на Гор только тайно. Такие товары были контрабандой. Безусловно, как только они оказывались на Горе, к ним, казалось, не проявляли никакого интереса, словно они и не были так или иначе связаны с нарушением законов Царствующих Жрецов. Караван из сотни голых, скованных цепью за шеи красоток, привезённых контрабандой из Грязного Мира, можно было открыто и безбоязненно вести из одного города в другой, тогда как крохотное коммуникационное устройство или оружие достаточно маленькое, что его можно держать в одной руке, способное выпускать маленькие металлические снаряды, станет причиной вспышки Огненной Смерти, которая вовсе не миф, поскольку хватает тех, кто был свидетелями этого явления.

— Все они глупы, — стоял на своём Аксель.

— Ничуть, — заверил его я. — Варварок отбирают, держа в памяти несколько критериев, разумеется, сюда входит и красота, и беспомощная реакция, и страстность, но также и высокий интеллект, зачастую очень высокий.

Никому ведь не нужна глупая рабыня. На таких нет спроса. А вот умная женщина быстро понимает, что с нею произошло, что теперь она — рабыня и должна повиноваться немедленно и со всем возможным совершенством. Её почти никогда не нужно наказывать, хотя она понимает, что это с ней будет сделано, причём обязательно, если она хоть в чём-то не понравится своему владельцу. Также, что интересно, вероятность того, что она находится в контакте с самой собой, со своим самым глубинным «Я», со своими потребностями, с тем чего она жаждет в глубине своего сердце, будет намного выше у умной женщины, чем у её глупой сестры по полу. Глупая женщина зачастую изо всех сил пытается быть тем, чем ей сказали, что она должна быть. Такие, как они, простофили и жертвы механистических программ, превративших их в незнающих сомнений марионеток, редко смеют открывать себя для освобождения и открытия того, кем они являются на самом деле. Они часто стремятся соответствовать наложенному на них извне стереотипу, а не признать реальность, часто предпочитая игнорировать природу в пользу соглашений и выдумок, часто предпочитая ложь вместо правды, лозунги вместо истории, клише вместо биологии, и идеологию вместо крови. Кем могут быть те, кто считает реальность незаконной? Кто так или иначе получает прибыль от её опровержения? Почему на особую форму жизни возложена обязанность предавать себя? Мы же не требуем этого от кайилы или слина. Кому могло быть выгодно опровержение природы, кроме как тем, кто оторван от природы и боится её? Безусловно, все, рано или поздно, изучают свою женственность. Существенная разница состоит в том, что очень умная женщина из Грязного Мира зачастую прибывает на Гор, если можно так выразиться, уже с ошейником на шее. Она хочет быть женщиной, принадлежать, быть во власти мужчин, быть рабыней своего господина.

— А разве варварки не холодны? — удивился Аксель.

— Ничуть, — усмехнулся я. — Дотронься до любой из них, и Ты увидишь, как она задрожит и попросит о большем.

— Пожалуй, было бы неплохо иметь ту или иную из них в саду удовольствий, — заметил он.

— Полагаю, что да, — не стал спорить я, — но я также слышал, что из них получаются замечательные частные рабыни. Говорят, что они обычно очень нежные и любящие.

— Нужно остерегаться, чтобы не проникнуться тёплыми чувствами к рабыне, — покачал головой Аксель.

— Конечно, — не мог не согласиться я.

Насколько нелепым было такое предположение!

— Кажется, Ты кое-что знаешь о варварах, — констатировал мой собеседник. — Как такое возможно?

— Мне рассказывали, — уклонился я от ответа.

— Но я всё равно, предпочёл бы гореанскую девку, — заявил Аксель.

— Асперич? — уточнил я.

— Она могла бы подойти, — кивнул он. — В любом случае, мы определили местонахождение наших шпионов.

Я бросил взгляд в сторону реки, где пленницы, каждая из которых была нагружена двумя кожаными бурдюками с водой, свисающими с концов импровизированного ярма, сделанного из кривой палки и водружённого на их плечи, взбирались наверх к лагерю от речного берега. Донна с хлыстом в руке сопровождала их.

— И какая нам от этого польза? — поинтересовался я. — Нам ведь всё равно запретили покидать лагерь.

— У них, похоже, тоже имеется некий интерес к ним, — заключил Аксель. — Только я пока не могу понять, в чём он состоит. Кажется, доставить их в корабельный лагерь будет непростой задачей.

— Выглядит так, что наши новые друзья будут возражать, — признал я.

— К тому же, вести их было бы трудно, учитывая их короткие кандалы, — проворчал мой товарищ.

— Зато лодыжки женщины хорошо смотрятся в кандалах, — заметил я.

— Безусловно, — согласился Аксель, — но в свете таких препятствий, будет трудно заставить пленниц перемещаться так быстро, как это нужно нам.

— Ключ должен быть где-то в лагере, — предположил я.

— Расслабься, — хмыкнул мой товарищ. — Посмотри вот на Тиомена.

— Да уж, — усмехнулся я.

Массивный зверь лежал, свернувшись в кольцо, и преспокойно дрых. Аксель мог бы протянуть руку и дотронуться до него. Иногда слин может быть не только страшным монстром, но и любящим собственником. Я подозревал, что тому, кто решил бы напасть на Акселя, такая попытка стоила бы жизни, если бы Тиомен был рядом. Безусловно, я не находился в пределах щита этих когтей и клыков. Я очень сильно подозревал, что наша относительная свобода, и даже наши жизни, могли иметь некоторое отношение к присутствию здесь Тиомена, который был не только очень опасен, но и, к счастью, весьма ценен.

— Тула превосходно готовит, — заметил Аксель. — А что насчёт Асперич?

— Я бы предположил, что с этим у неё не очень, — признал я. — Но их всегда можно отдать на соответствующее обучение, немного заплатив.

— Но ведь мы покупаем рабынь не за навыки в готовке, — усмехнулся Аксель, — а за то, чего они стоят на мехах.

— Конечно, — не мог не согласиться я.

— А что Ты думаешь о пленницах? — полюбопытствовал парень.

— Как о женщинах? — уточнил я.

— Само собой, — кивнул он. — Они ведь женщины, что же ещё?

— Эмеральд, — сказал я, — запросто найдёт своего покупателя. Хизу мне легко представить на сцене торгов. На счёт Дарлы и Тузы не уверен, не думаю, что они заслуживают аукциона.

— Возможно, Ты прав, — поддержал меня Аксель, — но у всех женщин имеются задатки. Природа проследила. Надень на них ошейник и увидишь, что произойдёт.

Это верно, ошейник делает с женщиной чудеса. Я подумал о Донне, рабыне Генсериха, лидера незнакомцев. Насколько глубоко она ему принадлежала! И какою превосходной собственностью была!

— Что Ты думаешь об остальных? — осведомился Аксель.

— Тула и Мила, — ответил я, — прекрасный товар, я бы даже сказал превосходный. Обе достойны быть прикованными к паланкину какого-нибудь богача.

— А насчёт другой, — не отставал от меня он, — той, которую они назвали Вуло?

Это была именно та, след которой взял Тиомен. Беглянка из корабельного лагеря.

— Я не слишком к ней присматривался, — пожал я плечами.

— Но ведь это именно её Ты искал, — напомнил мне Аксель.

— Я просто сопровождал тебя ради развлечения, ради удовольствия от охоты, — объяснил я.

— Я помню, — хмыкнул мой собеседник. — И всё же, что Ты о ней думаешь?

— Она же варварка, — в свою очередь напомнил я ему.

— И даже в этом случае, — настаивал Аксель.

— Полагаю, что она вполне сносна, — оценил я.

— То есть, на твой взгляд она хуже Тулы или Милы? — уточнил он.

— Тула и Мила очень хороши собой, — сказал я.

— Спору нет, они таковы, — согласился мой собеседник. — Но как бы Ты оценил её?

— Ниже их, — пожал я плечами, — не представляющей особого интереса.

— Ты с ума сошёл? — осведомился Алекс. — Присмотрись к ней повнимательнее. Взгляни на неё, как на рабыню. Обрати внимание на то, что находится внутри её ошейника. Рассмотри её формы, аппетитность груди, этих небольших, но восхитительных выступов, едва прикрытых её туникой, оцени узость талии, ширину бёдер, мягкость плеч, округлость предплечий, тонкость запястий, умоляющих о наручниках. Взгляни на её аккуратные лодыжки, неужели Ты не можешь представить, как они смотрятся в кандалах? А представь себе мягкий блеск струящихся тёмных волос, обрамляющих лицо, черты которого изящны и деликатны. Предположи, как блестят её глубокие глаза, как приоткрываются её мягкие губы, когда её хозяин приказывает ей уделить ему внимание.

— Ну ладно, — не стал спорить я, — признаю, что она вполне приемлемая кейджера.

— Вот и я так думаю, — кивнул Аксель.

— Но она — варварка, — добавил я.

— Что верно, то верно, — признал он.

— И по этой причине, — подытожил я, — она не представляет интереса, несмотря на свои внешние данные.

— Ну почему же, — не согласился со мною Аксель, — уверен, она представляет некоторый интерес.

— Возможно, — пожал я плечами, — для некоторых мужчин.

— Но не для тебя?

— Конечно, нет, — мотнул я головой.

Безусловно, та рабыня, которую я видел сейчас, кардинально отличалась от той испуганно озирающейся, нескладной девушки, какой я помнил её по торгам в Брундизиуме несколькими месяцами ранее, и я не имею в виду грязь и растрепанные волосы, или её испачканную рваную тунику. Её внешность и осанка теперь были внешностью и осанкой рабыни. На ней больше не были ни фунта, который был бы не на своём месте. Возможно, серебряный тарск, оценил я. «Ага, — подумал я. — Вы только посмотрите, как она проходит мимо того парня. Похоже, она даже не знает о своих потребностях. Она встревожена, но пока не понимает почему. Или понимает, просто боится этого? Знает ли она о том, что тлеет в её животе, о том, что рабские огни, зажжённые там мужчинами, со временем вырастут и превратятся в непереносимое пламя, и она найдёт себя его узницей, готовой умолять мужчину, какого угодно мужчину, об облегчении? Пожалуй, серебряным тарском тут дело не ограничится, скажем, двадцать медью сверху, или даже немного больше».

Кожаные бурдюки с водой, принесенные с реки пленницами, теперь свисали с веток деревьев, окружавших лагерь, а женщин повели в лес, по-видимому, чтобы набрать хвороста для ночного костра. На этот раз кроме Донны с её хлыстом их сопровождали двое мужчин с копьями. Пару раз мы услышали рёв пантер, доносившийся откуда-то из леса.

Мы провожали взглядом караван, пока тот не исчез в тени деревьев.

— Рабыни пошли к реке, — сообщил мне Аксель.

— Воду же вроде уже принесли, — удивился я.

— Думаю, — предположил мой товарищ, — им разрешили искупаться и постирать туники.

— Они могут попытаться убежать, — забеспокоился я.

— Ерунда, — отмахнулся Аксель. — У кейджеры нет ни единого шанса на побег. И они это знают. К настоящему времени это знает даже варварка.

— Надеюсь, — буркнул я.

Аксель бросил взгляд в том направлении, в котором ушли пленницы, по-видимому, чтобы собирать хворост. Мы снова услышали рёв пантеры, но он прилетел явно издалека. К тому же, караван и Донну, в подчинении которой находились пленницы, сопровождали двое охранников.

— Рискну предположить, — сказал Аксель, — что пленниц ждут ошейники.

— А у тебя были сомнения на этот счёт? — поинтересовался я.

— Ну, до конца я в этом и сейчас не уверен, — признался он.

— Неужели Ты думаешь, что их могут освободить? — не поверил я.

Мне казалась абсурдной сама мысль об освобождении женщины, после того как она оказалась на твоей цепи.

— Конечно, нет, — заверил меня Аксель.

— Тогда в чём проблема? — спросил я.

— Я опасаюсь другого, — ответил он.

— Ясно, — кивнул я.

— Они свободны, хотя и не разделяют общий Домашний Камень, — пояснил мой товарищ.

— Это было бы расточительством, — заметил я.

— Но мы не знаем того, что должно купить то золото, которое передали Генсериху.

— Я понял тебя, — сказал я.

Глава 41

Я стояла по пояс в воде.

Меня, как и Тулу с Милой, не могла не порадовать возможность помыться, смыть с себя, пусть и холодной проточной водой, пот, грязь и пыль похода. Хотя наши прежние хозяйки иногда окунались в реку, чтобы помыться, нам они этого не разрешали. Нас они предпочитали держать грязными и связанными. Свободные женщины, по множеству причин, обычно относятся к рабыням с крайней жестокостью. Мужчины к нам намного добрее. Они — наши естественные хозяева. Мы им даже нравимся, по крайней мере, как рабыни и объекты для получения удовольствия.

Несколько раз, нырнув с головой в воду, мы, насколько было возможно, промыли волосы. Теперь они, мокрыми прядями, липли к нашим плечам и спинам. Туники мы сняли ещё у края воды и, встав на колени, намочили их и прополоскали, в конце, как смогли, отжав из них воду. Под рукой у нас была только мелкая галька и камни, так что это всё, что мы могли сделать. Затем, разложив туники на берегу, чтобы они просохли, мы забрались в воду сами. Несколько мужчин собралось на берегу, чтобы понаблюдать за нашим купанием. Не было никаких взглядов украдкой или тайного подглядывания. Им нравилось на нас смотреть, и они не стесняясь нас рассматривали. Точно так же и мы не были ни удивлены, ни шокированы этим вниманием. Мы были рабынями, и наши тела можно было рассматривать с той же самой свободой и непринуждённостью, как тела верров или кайил, хотя мы, конечно, хорошо знали, что подобное внимание, наверняка, вызовет интерес и волнение, выходящие далеко за рамки тех, которые последовали бы за исследованием тех, других животных.

— Видишь, как мужчины глазеют на нас, — радостно отметила Тула.

— Конечно, — рассмеялась Мила. — Не зря же на наших шеях ошейники.

Насколько отличались мы, подумалось мне, от тех драгоценных, великолепных свободных женщин, по крайней мере, представительниц высших каст, проживающих в городах, о которых я часто слышала, что они могли бы упасть в обморок от унижения, если бы внезапный порыв ветра расстроил вуаль, или наброситься на мужчину, заподозренного в рассматривании её лодыжки, или нанимать общественных мстителей, чтобы те наказывали за случайный толчок в общественном месте. Безусловно, вероятно, это — вопрос мер и степеней. Свободные женщины моего родного мира, к примеру, хотя и более небрежно относятся к открытости их тел, по сравнению со своими гореанскими сёстрами, вплоть до того, что повсеместно воздерживаются от ношения вуали, вряд ли сочли бы уместным купаться голышом перед мужчинами. Уж я так точно не пошла бы на такое. Это было бы просто невероятно. Но теперь я была на Горе, и, как правильно отметила Мила, мою шею окружал ошейник. Теперь я была носящим ошейник животным, ничем не отличающимся от других таких же, и могла быть куплена и продана как таковая. Порой я спрашивала себя, есть ли способ быть больше женщиной, или, если хотите, самкой, кроме как в ошейнике?

Хотя, конечно, с ношением ошейника связано много страхов и опасностей, но также есть и определенная свобода от наших собственных самоограничений. Разумеется, он избавляет нас от тысячи расстройств, страхов, лжи и конфликтов. У меня появилась понимание того, что война закончилась моим поражением, но проиграв, я победила. Я пришла к себе, в свой собственный дом, и не могла снова покинуть себя, даже если бы я очень этого захотела, но у меня и не было ни малейшего желания это делать. Я была лишена выбора, и не смогу быть ничем иным. Но я и сама выбрала бы для себя, быть лишённой выбора. Насколько свободной я теперь была! Теперь всё было реальным и естественным. Я была на своём месте, и я хотела быть там, поскольку здесь я была сомой собой и наслаждалась этим. Я полюбила быть рабыней. Это было то, чем я была! У нас есть наши чувства и эмоции, глубокие и глубинные чувства и эмоции. Интересно, в состоянии ли женщина познать такие чувства и эмоции, если она не знает, насколько она уязвима и беспомощна, если на ней нет ошейника? Они могут сделать с нами всё, что им понравится. А мы должны быть такими, какими мы нравимся им. Мы в ошейниках.

Насколько же мы беспомощны!

Но и мы не лишены оружия, каковым являются наши остроумие и красота. И это весьма мощное оружие. Возможно, это — одна из причин, по которым свободные женщины так нас ненавидят.

Несколько мужчины собрались на берегу и с интересом наблюдали за нами. Что поделать, мы были рабынями.

Мне вспомнился один мужчина, виденный мною очень давно, мужчина, в котором я каким-то образом, причём даже тогда, в далёком мире, разглядела своего господина. Я хорошо запомнила, как лежала у его ног в каком-то большом помещении, раздетая и связанная. Позже он оценивающе рассматривал меня перед торгами в Брундизиуме, а потом просто отвернулся и ушёл, оставив меня отделённую от него решёткой, движимое имущество, живой товар, чьё место в клетке. А с каким презрением он взирал на меня на причале корабельного лагеря! Как я его ненавидела! И я помнила, как Донна стояла на коленях около Генсериха и целовала его бедро, как красивое, любящее, послушное животное, которым она и была. Мне тоже понравилось бы стоять на коленях около его бедра, того господина, с которым я впервые повстречалась на далёкой планете, и точно так же выражать свою рабскую преданность, отчаянно надеясь, что не буду отброшена в сторону его раздражённой оплеухой.

Как великолепно, как замечательно иметь господина, служить ему, любить его!

Но у него не было ко мне никакого интереса.

Зато он был у других мужчин, и я это знала наверняка. Я не знала кто именно, Господин Генсерих или Господин Ясон, своей сандалией вынудил меня расставить колени, но кто-то из них ясно дал мне понять, что в их лагере я буду рабыней для удовольствий.

У нас тоже есть власть, наша красота, наше остроумие, наш интеллект, и мы можем использовать это в наших интересах. Точно так же, как могла бы использовать их свободная женщина. Но насколько ограниченной и связанной она была! Разве мы, обученные и практически полуголые в наших туниках, не в тысячу раз более желанны для мужчин, пусть и своим, животным способом, чем свободная женщина? Неужели она не понимает, что в войне привлекательности, рабыня далеко её превосходит? А когда разгорается огонь их мужественности, то разве не нас они ищут, разве не нас они покупают, предлагая цену на рынках, разве не нас они приковывают цепью к своей кровати? Мне было жаль, что тот господин, у которого не было ко мне никакого интереса, не мог в этот момент видеть меня.

Некоторые мужчины собрались на берегу, почему не было его?

Было бы приятно заставить его помучиться.

Как много воды утекло, с того момента, когда он впервые увидел меня! Я тогда даже ничего не знала о существовании такого мира как Гор. Нет, до меня, конечно, доходили слухи о таком мире, но кто в них мог поверить? Конечно, его не могло существовать. А затем я очутилась на сцене невольничьего аукциона в Брундизиуме, под факелами, голой, и была продана! Жаль, что он не наблюдал за мной. Уж я бы постаралась заставить его страдать!

Я окунулась в воду с головой и, почти немедленно вынырнув, откинула мокрые волосы назад. А потом, выгнув спину и запрокинув голову подняла их руками, подставляя небу и солнцу. Вода искрящимися ручейками стекала в реку по моему телу.

Как я его ненавидела!

Интересно, спрашивала я себя, смотрел ли он сейчас на меня откуда-нибудь с берега, и если смотрел, то видел ли меня такой, какой я теперь стала.

Я на это надеялась.

Я так хотела заставить его страдать!

Я была уверена, что к этому времени мои размеры и формы изменились в лучшую сторону.

Смотрит ли он?

Уж я бы заставила его мучиться.

Я была уверена, что теперь при открытом предложении цены, не ушла бы со сцены меньше чем за серебряный тарск.

Смотрит ли он?

Пусть он страдает!

Наконец, вслед за Тулой и Милой, я вышла на берег и натянула свою посвежевшую, всё ещё влажную тунику, заманчиво прилипшую к моему телу. Само собой, я не обратила на это никакого внимания. Потом я медленно, скромно, аккуратно завязала раздевающий узел.

Мне было жаль, что тот, кого я так ненавидела, не пришёл на берег, чтобы понаблюдать за мной. Не то, чтобы это имело для меня какое-то значение. Он с презрением смотрел на меня на причале корабельного лагеря, а я буду презирать его здесь, конечно, не доводя дело до риска избиения.

Очевидно, я потеряла сознание практически сразу после того, как услышала слова, скорее как если бы я могла бы быть где-то в другом месте, позволившие мне надеяться, что слин не нападёт на меня, что его, возможно, успокоили, что теперь всё уже позади. Конечно, я больше не чувствовал жара его дыхания на своей спине, я больше не задыхалась от резкого запаха, исходящего из этой глубокой, ощерившейся клыками утробы. Зверь явно был умиротворён и теперь его кормили. Я слышала, как он жадно рвал мясо, как с чавканьем его пожирал, и я думаю, что именно в этот момент я и провалилась в глубокий обморок.

Когда я открыла глаза, рядом со мной были Тула и Мила. Едва заметив, что я пришла в себя, они бросились целовать меня.

— Ты жива, Вуло, — радостно вздохнула Тула, а Мила тут же подала мне металлическую чашку с водой.

— Здесь был слин, — прошептала я.

— Теперь тебе ничего бояться, — успокоила Мила.

— Если только Ты не попытаешься убежать снова, — добавила Тула. — Тогда он может тебя убить.

— Сейчас его охота закончена, — сказала Тула.

— И он тебя выследил, — подытожила Мила.

Я с содроганием вспоминала тот ужас, который мне пришлось пережить.

Но с другой стороны, в этом лагере, пришло мне в голову, было немного того, от чего можно было бы взять мой запах.

Неужели мне не может представиться шанс убежать снова?

Я была уверена, что слин был каким-то образом поставлен на мой след в корабельном лагере. Значит, они заберут меня туда. Я беглая рабыня. Что же будет сделано со мной там?

Я должна бежать снова! Пока меня не связали и не взяли на поводок. Тогда я буду беспомощна.

— Со слином были двое, — сообщила мне Тула, — его хозяин и ещё один. Они охотились вместе. Мы сначала думали, что они одни из налётчиков, но потом, поняли, что их не было с ними во время нападения на лагерь женщин-пантер. Кажется, они со своим слином были гостями в лагере налётчиков. Очевидно, слин убежал. Тебе очень повезло, что они успели вовремя его отозвать.

Я сомневалась, что налётчики могли иметь какое-то отношение к Корабельному лагерю. Я ни разу не видела ни одного из них прежде. Честно говоря, я не была уверена, что они даже знали о существовании такого лагеря. А вот те двое, которые сопровождали слина, скорее всего, должны были быть из корабельного лагеря. Я являлась целью их слина. Их отношения с налётчиками, если таковые вообще имелись, были для меня не ясны. Я подозревала, что они могли соединиться друг с другом в лесу. Я даже не успела толком разглядеть хозяина слина, уже не говоря о его товарище, поскольку ко времени их прибытия, я уже стояла на коленях, склонившись головой к земле и прикрыв руками голову в ожидании нападения слина. Я была настолько напугана, что даже не подняла голову, когда зверя отозвали и он начал пожирать брошенное ему мясо. А потом я вообще упала в обморок.

— Тебя в худшем случае могут выпороть плетью, — успокоила меня Тула.

— Ты слишком привлекательна, чтобы быть бросить тебя в кусты-пиявки или скормить слину, — заверила меня Мила. — Мужчины очень не любят терять привлекательных рабынь. Для таких у них найдётся много вариантов использования.

— К тому же Ты — варварка, — добавила Тула. — Это сразу слышно по твоему акценту. А варварки глупы. Они могут посчитать, что Ты ничего не знала о возможных последствиях.

— На сей раз, — многозначительно сказала Мила.

— Так что к тебе вполне могут отнестись снисходительно, — продолжила Тула.

— На сей раз, — повторила Мила.

— А кто был со слином? — поинтересовалась я.

— Вон те двое, — ответила Тула, указав на другую сторону лагеря, и вместе с Милой помогая мне подняться на ноги, поскольку сама я всё ещё чувствовала себя неуверенно.

— Эй, что с тобой? — спросила Мила.

— Ты же не собираешься снова упасть в обморок? — встревожилась Тула, сжимая мою руку.

— Нет, — поспешила заверить её я. — Нет!

— Ты их знаешь? — уточнила Тула.

— Одного, — выдохнула я.

— Он что, твой хозяин? — полюбопытствовала она.

— Нет, — покачала я головой, — он мне не хозяин, и я не его рабыня!

— Да я только спросила, — пожала плечами Тула.

— Это хорошо, а то всё могло бы быть гораздо хуже, — сказал Мила. — Посмотри на его руки, плечи, силу, мужество этого монстра.

— Он мог разорвать любую из нас надвое, — прошептала Тула.

— Зато он мог бы позаботиться, защитить и покорить рабыню, — заметила Мила. — Я была бы счастлива, если бы его монета забрала меня с торгов.

— Но только не я! — заявила я.

— А я хотела ползти к нему голой, а одном только его ошейнике к его ногам, чтобы вычистить их своим языком, — призналась Мила, — в любое время, хоть прямо сейчас.

— Но не я! — повторила я.

— Конечно, он красив, — констатировала Тула.

— Ничуточки, — не поддержала её я.

— Я не могу даже посмотреть на него, — прошептала Мила, — не почувствовав свою неволю.

— Это именно из-за него я убежала, — призналась я.

— Тогда он — твой господин, — пришла к выводу Тула.

— Нет, он не! — заверила её я.

— Значит, Ты знаешь, что он — твой господин и хочешь видеть его своим господином! — заключила Мила.

— Нет, нет! — замотала я головой.

— Это не он хозяин слина, — сказала Тула. — Выходит, что он нанял слина и его хозяина.

— А Ты была целью животного, — добавила Мила.

— Он отправился на твои поиски! — констатировала Тула.

— Возможно, — небрежно пожала я плечами.

Поначалу я испугалась, что могу упасть, увидев его здесь, в лагере, так близко, в каких-то нескольких ярдах от себя. Но затем я смогла взять себя в руки, и встали прямо и спокойно.

— Он — чурбан, — заявила я. — Но да, несомненно, он пришёл, чтобы найти меня.

— Так далеко в лес, несмотря на его опасности, — заметила Тула.

— Он должен был очень сильно тебя хотеть, — предположила Мила.

Я почувствовала прилив гордости. Разве это не мои колени, а не колени Тулы или Милы, раздвинула нога то ли Генсериха, то ли Ясона, так, чтобы я стояла в позе самой желанной и разыскиваемой из рабынь, рабыни для удовольствий? Насколько уязвима женщина, вынужденная принимать такую позу! Я была просто неспособна как-то контролировать или игнорировать те чувства, которые испытывала, стоя в такой позе, как рабыня перед мужчиной. Что можно поделать с собой, будучи настолько нагретой и взволнованной? Как можно что-то поделать с этим, зная об изменениях в теле, о готовности живота?

— Возможно, — кивнула я.

— Но тогда почему он не надел на тебя свои браслеты? — спросила Тула.

— Понятия не имею, — пожала я плечами.

— Я не понимаю, — сказала Мила. — Он не уделил тебе внимания. Он даже не смотрит в нашем направлении. Я даже не уверена, что он знает, что Ты находишься в лагере.

— А не было ли, случайно, какой-нибудь другой причины, чтобы тебя разыскивать? — полюбопытствовала Тула.

— Возможно, — отозвалась я в замешательстве.

Я внезапно поняла, что меня могли бы разыскивать просто как беглую рабыню, и только как это. Мне было хорошо известно о различных мерах безопасности как внутри корабельного лагеря, так и в его окрестностях, это и часовые, и патрули, и бродящие вокруг ларлы, и так далее. Казалось очевидным, что пани были крайне озабочены тем, чтобы сохранить тайну существования корабельного лагеря. Именно ради защиты тайны лагеря могли преследоваться дезертиры или беглые рабыни. До меня вдруг дошло, что интерес налётчиков к нашим хозяйкам вполне мог бы иметь некоторое отношение к этим вопросам. Похоже женщины шпионили за корабельным лагерем, а налётчики были заинтересованы в том, чтобы их перехватить, по-видимому, прежде чем они смогли бы сообщить о результатах своих наблюдений.

— Всё это очень странно, — покачала головой Тула.

Я уже не думала, что это всё настолько уж странно, но, если здесь были замешаны тайны корабельного лагеря, то мне лучше всего осталось держать язык за зубами.

— А где наши хозяйки? — поинтересовалась я.

— Их снова отравили в лес, в сопровождении одетой в алую тунику рабыни и двух охранников, чтобы собирать хворост.

Мне вспомнилось, что их прежняя попытка справиться с этим поручением была прервана появлением слина, приближающегося к лагерю.

— На краю лагеря лежат ветви, — сказала я Туле и Миле, указав на кучу собранную ранее нашими хозяйками, но ещё не разложенную в лежанки для комфорта мужчин.

— И что? — не поняла Тула.

— Возможно, они не самые подходящие, — намекнула я.

— Рабыня Донна, наверняка проследила за этим, — заверила меня Тула.

— Тем не менее, — не унималась я.

— Не стоит разгуливать среди мужчин, — посоветовала Тула.

— А Ты умна, — улыбнулась Мила.

— Или очень глупа, — буркнула Тула.

— Я всего на мгновение, — пообещала я.

— Остерегайтесь встречаться с глазами господ, — предупредила Мила.

— Я этого не боюсь, — заявила я.

Безусловно, здесь многое зависит от времени, места, ситуации и отношений. Например, зрительный контакт между частным владельцем и его рабыней обычно лёгок, приятен, беспечен, естественен, привычен и так же приветствуется и как в случае со свободными спутниками. С другой стороны, мне говорили, что, скажем, на улице, зрительный контакт между рабыней и свободным человеком, например, с неизвестным мужчиной и, особенно, со свободной женщиной, ситуация крайне редкая, которой следует избегать, если только тебе прямо не приказали это сделать. Некоторым мужчинам даже доставляет удовольствие определённое количество смелости в рабыне. Ведь ничего не стоит снова поставить её на колени, и если смелость начинает перетекать через край, то её излишек легко выбить из неё плетью.

Я успела сделать всего несколько шагов и замерла как вкопанная, увидев, как спокойно лежавший до этого слин, встрепенулся, поднял голову и уставился на меня. Я стояла практически неподвижно.

Но зверь снова положил свою морду на лапы и закрыл глаза. Я поняла, что у него ко мне больше не было никакого интереса, и продолжила своё движение к куче ветвей. Мой путь по случайному стечению обстоятельств проходил как раз мимо тех двух мужчин, один из которых сидел со скрещенными ногами и был хозяином слина, и другой, его товарищ, растянулся на животе. Они беседовали. Судя по всему, ни один из них не обратил на меня никакого внимания. Хотя должны были бы. Я бы на их месте обратила. Как я ненавидела этого хама, с таким презрением отнёсшегося ко мне в корабельном лагере и игнорировавшего меня теперь.

Как я ненавидела его, и как я хотела броситься перед ним и умолять принять меня его рабыней. Это было допустимо, ведь на моей шее уже был ошейник! Я слышала, что в городах даже свободные женщины иногда вставали на колени перед тем или иным мужчиной и просили о его ошейнике. Даже будучи свободными женщинами! А сколько ещё женщин делали это уже будучи в ошейнике! Я вспомнила, как давно, ещё в моём прежнем мире, я уже чувствовала желание броситься перед ним на коленям, но я тогда повернулась и в испуге убежала прочь. Будь я сейчас свободной женщиной, мне было бы достаточно легко привлечь к себе их внимание. Разве не могла кромка одежды случайно приоткрыть лодыжку? А ещё можно было бы даже ослабить ремень сандалии и просить его подтянуть, поскольку женщина не должна наклониться или вставать на колено публично, это было бы невероятно для свободной женщины. Её могли бы даже случайно толкнуть, мимоходом сбив на землю, это была бы ситуация, в которой свободная женщина могла бы законно выразить негодование, или даже, что ещё менее приятно, потребовать расследования против обидчиков, а затем начать преследовать их тем или иным способом. Несомненно, есть тысячи способов, которыми женщина может привлечь к себе внимание мужчины, даже если это экзальтированная свободная женщина. В конце концов, под всеми их вуалями и одеждами, они остаются женщинами. Безусловно, немногие из этих тонких хитростей, если можно так выразиться, были бы в моём распоряжении. Например, подол моей туники почти полностью открывал мои бёдра, и никаких сандалий у меня не было и в помине. Также, я не думала, что с моей стороны было бы разумно первой вступать физический контакт со свободным человеком. Кроме того, возможно, следует отметить, реалистично это или нет, но несчастные случаи со стороны рабыни редко считаются приемлемыми. Например, если рабыня прольёт напиток, или, прислуживая за столом, уронит посуду, не говоря уже о том, чтобы разбить тарелку или бокал, её может ожидать встреча с плетью.

Внезапно, чуть не заставив меня вскрикнуть, его рука метнулась в мою сторону и схватила меня за щиколотку. Я, охваченная страхом, застыла на месте.

— Господин? — пролепетала я, не способная даже встать на колени, поскольку моя лодыжка крепко удерживалась в вертикальном положении.

— Слышь, девка, — сказал он, — сходи к моему рюкзаку. Вон тот, с двумя чёрными лямками. Открой его, вытащи флягу и принеси сюда, а потом подойди к тем двум парням, играющим в камешки, и передай им моё приглшение составить нам компанию.

Я, не в силах даже выдавить из себя стандартное «Да, Господин», настолько была поражена, настолько шокирована, как только он меня выпустил, поспешила выполнить его указание. Наши глаза не встретились. Более того, он даже не взглянул на меня. Казалось, любую появившуюся в поле его зрения лодыжку, ждало бы подобное обращение. Спустя пару мгновений я уже вернулась с его флягой, которую он принял, также не глядя в мою сторону, и сел со скрещенными ногами, как его товарищ. Гореанские мужчины, как правило, сидят со скрещенными ногами, тогда как гореанские женщины обычно стоят на колени.

— Господа, — обратилась я, предварительно опустившись на колени, к двум мужчинам, которых, как я уже знала, звали Ясон и Генак, и указав на хозяина слина и его товарища, сказала: — те господа приглашают вас составить им компанию.

Оба, не сговариваясь, посмотрели в ту сторону, куда я указывала, и товарищ хозяина слина поднял флягу и многообещающе встряхнул ей.

— Хорошо, — кивнул Ясон, и они, ссыпав камешки в маленькийю мешочек, поднялись на ноги.

— Пага? — крикнул Генак.

— Она самая, — отозвался хозяин слина.

— У нас тоже есть пага, — сообщил Генак.

— Тащи! — махнул рукой хозяин слина, и Генак, подойдя к ящику, стоявшему на краю лагеря, вытащил из него четыре металлических чашки и большую, оплетённую сетью бутыль, наполовину наполненную янтарной жидкостью. Я поднялась и, уже было отвернулась, чтобы продолжить свой путь, как вздрогнула, остановленная резким окриком:

— Кейджера!

Я немедленно обернулась и снова опустилась на колени, как рабыня, которой я была, ожидая выслушать очередное распоряжение.

— Глупая кейджера, — буркнул Генак, — Ты что, ожидаешь, что мы будем обслуживать себя сами?

— Нет, Господин! — поспешила заверить его я.

— Она — варварка, — пояснил хозяин слина.

— О-о, — заинтересованно протянул Генак, окидывая меня оценивающим взглядом.

Вскоре после этого четверо мужчин, усевшись в круг, приступили к выпивке и беседе. Незнакомцы, как оказалось, прибыли из бассейна Лауриуса. Я также узнала, что на этой реке имеется город называемый Лаура, что показалось мне интересным, поскольку это было имя, не только знакомое по моему родному миру, но и, фактически, данное мне в тарновом лагере. Теперь я была Лаурой, если это было угодно моим владельцам. Правда, в этом лагере меня переименовали в Вуло. Я, как мне и подобало, стояла на коленях позади мужчин. Я должна был быть незаметной, но при этом находиться под рукой, чтобы прислуживать мужчинам по мере необходимости.

Флягу прикончили уже на первом круге, и дальше я наполняла маленькие металлические стопки из оплетённой сетью бутыли, ремень которой был переброшен через моё плечо. Наливать из бутыли, оснащённой такой сетью и ремнём очень удобно, как и переносить её с места на место. Я с интересом отметила, что хозяин слина и его товарищ заявили, что они из небольшой деревни, расположенной вблизи устья Александры, что, как я знала, было ложью. Меня же они представили сбежавшей с выброшенного на берег судна. Я поняла, что тот факт, что я имею отношение к корабельному лагерю, действительно, следовало держать в тайне. Очевидно, и к моему счастью, свободным людьми даже не пришло в голову изучить эти вопросы, просто допросив меня. Конечно, я попыталась бы лгать максимально правдоподобно, но нисколько не сомневалась, что два или три правильно поставленных вопроса могли бы вынудить меня дать те ответы, которые разрушили бы всё, возводимое мною здание фальсификации. Я не смогла бы назвать ни типов и названий кораблей, ни имён капитанов, ни тех грузов, которые они везли, ни что я могла бы делать в таком путешествии и так далее. Фактически я знала только, что на мне был простой ошейник. Обычно на ошейник несёт гравировку, по которой можно как-то идентифицировать рабыню. На типичном ошейнике можно было бы прочитать что-то вроде: «Я принадлежу Ачиату из Джада». Иногда на ошейнике может присутствовать имя рабыни, например: «Я — Гейл. Я — собственность Публия Мажора из Брундизиума». Как бы то ни было, мой ошейнике не нёс на себе никаких надписей. Правда, мне было известно, что у некоторых рабынь в корабельном лагере, я имею в виду частных рабыни, были ошейники, которые идентифицировали их владельцев. Большинство рабынь надеются однажды стать единственной рабыней, единственного господина. Немногие жаждут быть одной из ста или больше в саду удовольствия какого-нибудь богатея, или быть рабыней города, или принадлежать крупному бизнесу, вроде мануфактуры или большой фермы. По мере того, как шла беседа, вроде бы случайно перескакивая с темы на тему, для меня начали проясняться кое-какие вещи. Прежде всего, я поняла, что налётчики, захватившие женщин-пантер с одной стороны и хозяин слина и его товарищ с другой, были никак не связаны друг с другом. Вторые не входили в отряд нападавших, и даже не были с ними в союзе. У меня даже появились подозрения, что они с удовольствием покинули бы этот лагерь, только вот права выбора в этом вопросе им, казалось, никто предоставлять не собирался. Если они и были гостями, то, похоже, не того вида, которые могли бы приходить и уходить, когда и как им вздумается. И чем дольше они беседовали, тем больше у меня крепла уверенность, что казавшиеся праздными и ничего не значащими темы, запускаемые хозяином слина и его товарищем, не могли быть столь же праздными, как это могло бы показаться при поверхностном взгляде. С какой стати им, здесь в лесу, обсуждать мелодии, цехары, флейты, калики и прочие мелочи? Ясон и Генак, как мне показалось, выпили больше, чем их собеседники. День выдался жарким, и в какой-то момент хозяин слина распахнул ворот своей рубахи.

— Это — то, с помощью чего Ты управляешь слином? — поинтересовался Ясон, заметив свисток, висевший на тонком шнурке на шее хозяина зверя. — Этим Ты подаёшь сигналы?

— Нет, — ответил тот.

— Нет? — удивился Ясон.

— Нет, — повторил хозяин слина, который идентифицировал себя как Аксель. — Тиомен, как и большинство слинов, отвечает на словесные команды.

— Которые являются секретными и подходящими только данному животному? — уточнил Ясон.

— Само собой, — подтвердил Аксель.

— Тогда для чего тебе этот свисток? — полюбопытствовал Генак.

— Чтобы насвистывать мелодии, — ответил Аксель. — Видишь эти крошечные отверстия. Мне доставляет удовольствие иногда коротать с ним время в лагере.

— Сыграй нам что-нибудь, — попросил Ясон.

— Не могу, — развёл руками хозяин слина. — Видишь, как он согнут. Он сломан. Сначала его нужно отремонтировать.

— Попробуй хотя бы так, — не отставал от него Ясон.

— Даже тогда, когда он был новым, — продолжил отнекиваться Аксель, — далеко не все могли его услышать, а уж теперь, когда он сломан, боюсь, ничего не получится.

— Неужели требуется большая сила, чтобы свистеть в него? — спросил Ясон.

— Совершенно верно, — кивнул Аксель.

— Ерунда, — не поверил Генак. — Даже рабыня могла выдуть что-нибудь из такой маленькой вещицы.

Тогда Аксель рассмеялся и, стянув свисток через голову, сказал, подозвав меня жестом:

— Давай посмотрим.

Я приблизилась к нему и опустилась рядом на колени. Большая, оплетённая сетью бутыль, висевшая на ремне, перекинутом через моё левое плечо, встала на землю у моего правого бедра. Аксель вручил мне свисток. Он действительно был согнут. На боку цилиндрической части я рассмотрела крошечные отверстия. Свисток не было большим, что-то около двух хортов длиной, если и больше, то ненамного.

— Подуй в него, — велел мне Ясон.

Я не думала, что это будет трудно. Меня, правда, немного беспокоило, что когда его свист услышат, это может привлечь ко мне внимание. Безусловно, мне был дан приказ. Ни господина Акселя, ни кого-то из остальных, казалось, не интересовало, что его звук может быть услышан вне лагеря. Мы находились глубоко в пустынной, безлюдной, дикой местности. И конечно территория вокруг лагеря была разведана и контролировалась внимательными охранниками.

Я легонько дунула в свисток, отчаянно надеясь, что безотносительно звука, который он мог бы издать, он будет едва слышен. Конечно, для них было бы достаточно услышать хотя бы тонкое свидетельство. Если им нужен был некую пронзительную трель, пусть предлагают это сделать кому-нибудь из свободных людей, а не тем, чьё тело в любой момент может стать объектом для плети. Однако свисток не издал никакого звука.

— Вот видишь? — развёл руками Аксель.

— Дуй сильнее, — потребовал Ясон.

Тогда я набрала больше воздуха в грудь и попыталась дунуть сильнее, потом ещё и ещё, стараясь заставить свисток звучать, но я так ничего и не услышала.

— Даже когда он был целым, игра на нём требовала значительных усилий, и уж теперь, когда он сломан, — разочарованно махнул рукой Аксель, и недвусмысленно протянул эту руку ко мне.

Я, с облегчением вернув ему свисток, поднялась на ноги, отступила на несколько шагов назад и снова опустилась на колени там, где моё присутствие было бы удобно для мужчин. Оплетённая сетью бутыль теперь значительно полегчала, жидкость в ней плескалась на самом дне.

— Сомневаюсь, что теперь я сам смогу выдуть из него хоть какой-то звук, — вздохнул Аксель и, поднеся свисток к губам, насколько я могла сказать, изо всех сил дунул в крошечный инструмент.

— Позволь, я пробую, — попросил его товарищ, которого я решила ненавидеть всеми фибрами моей души.

Я, кстати, не без удовольствия наблюдала, как он пыжился, но даже у него, столь крупного мужчины, не вышло выжать какой-либо, хотя бы самый тонкий звук из этого упорного, маленького предмета. После этого свисток был передан всё ещё сомневающимся Ясону и Генаку, но, ни у одного их них, к их немалому удивлению и огорчению, дела лучше не пошли.

Однако, поглядев в сторону слина, я отметила, что Тиомен проснулся, поднял голову и навострил уши. Он заворчал, но этот звук свидетельствовал о том, что скорее озадачен, чем что-либо ещё.

— Слин беспокоится, — заметил Ясон, также обративший внимание на странное поведение зверя.

— Спокойно, приятель, — успокаивающе проговорил Аксель, и его шестиногий товарищ, снова опустил голову на лапы и закрыл глаза, а его хозяин меж тем вернул свисток на прежнее место, спрятав под воротом рубахи.

— Никчёмный инструмент, — заключил Ясон. — Выбрось его.

— Лучше я его отремонтирую, — сказал Аксель.

— Купи себе другой, — посоветовал Генак.

— Зачем? — удивился Аксель. — Мне этот нравится, я к нему привык.

— Пага! — потребовал Ясон, обращаясь ко мне, и я поднялась, чтобы обслужить его.

В бутыли к этому моменту осталось немного. Не больше, чем по четверти стопки на каждого из собравшихся.

Я постаралась встать как можно ближе к товарищу Акселя, сопровождавшего его на охоте, в которой добычей была я сама, и которая закончилась моей поимкой.

Как я его ненавидела!

Но, с другой стороны, разве он не отправился на мои поиски?

Действительно ли он искал меня только как беглую рабыню, которую обязательно следовало вернуть в лагерь. Этого я знать не могла. Не выглядит ли его пренебрежение мною в этом лагере слишком нарочитым? Почему он был здесь? Как так вышло, что он, впервые увидевший меня на далёкой планете, рассматривавший меня, как мужчина мог бы рассматривать только рабыню, настолько откровенно, что даже я поняла это, хотя впервые в своей жизни почувствовала на себе такой взгляд, очевидно и несомненно ставший одним из тех, кто отобрал меня для гореанской неволи, оказался рядом со мной в Брундизиуме, потом в корабельном лагере, а вот теперь и здесь в лесу? «Уверена, — подумала я, — он должен был запомнить меня». Могло ли быть так, что я для него была настолько бессмысленна, немногим более чем ещё один пункт в описи груза, ещё одна нагая женщина, которую тащат на сцену торгов, и всё это было простым совпадением? Действительно ли он совершенно не помнит меня, меня, в чьих мечтах он появлялся с такой частотой и регулярностью, со всей своей дерзостью, высокомерием, властностью, с плетью и цепью?

В памяти всплыло случившееся на причале корабельного лагеря. Действительно ли он тогда не узнал меня, стоящую на коленях у его ног, он, который принёс меня к ошейнику, к тому ошейнику, которого я жаждала? «Итак, он презирает меня, — подумала я, — итак, он пренебрегает мной. Так пусть-ка он окажется в нескольких дюймах от меня, более не являющейся свободной женщиной Земли, теперь, прежде всего, благодаря ему, ставшей не больше, чем гореанской кейджерой в ошейнике и тунике, босой и полуголой, не больше чем животным, которое может быть куплено и продано, той, которая теперь, благодаря ему, существует только ради обслуживания и удовлетворения мужчин. Пусть он почувствует моё присутствие, пусть он распаляется и ёрзает, потеет и облизывается, постоянно помня, что я ему не принадлежу!»

Я резко отвернулась, отчего подол моей крошечной туники, взметнулся вверх и хлестнул по бёдрам.

Ясон поднялся, забрал у меня пустую бутылку, пожелал хозяину слина и его товарищу всего хорошего и на нетвёрдых ногах побрёл прочь. Генак вернулся на своё прежнее место, откинулся на лежанку и вскоре захрапел.

— Тал, — поздоровался вожак налётчиков, остановившийся около хозяина слина и его товарища.

— Тал, благородный Генсерих, — отозвался на его приветствие Аксель.

— Полагаю, вам понравилось гостеприимство нашего лагеря, — предположил Генсерих.

— Мы только что неплохо посидели с двумя из ваших парней, — сказал Аксель.

— Я в курсе, — кивнул бородач.

— Вообще-то, нам теперь хотелось бы покинуть вас, — заметил Аксель.

— Надеюсь на ваше понимание, — не обращая внимания на его пожелание, сказал Генсерих, — но эту ночь вы проведете на цепи.

— С какой стати? — осведомился Аксель.

— Для вашей же безопасности, — заверил его мужчина. — В лесу, знаете ли, сейчас опасно.

Сказав это, он отвернулся.

Я тоже ожидала, что мне придётся провести эту ночь на цепи или беспомощно связанной, как это было во время перехода от побережья к тарновому лагерю. Но я-то была рабыней, в отношении которой такое отношение более чем обычно и ожидаемо. Некоторые считают, что рабынь на ночь садят на цепь, запирают в клетки или конуры, чтобы они не сбежали, но большинство уверено, что главная цель этого — предотвращение её кражи. Лично я думаю, что объяснение этому ещё более простое, это призвано напомнить ей, что она — рабыня.

Я осталась стоять в нескольких футах от места их посиделок.

— Мне надо уделить внимание Тиомену, — сказал Аксель, поднялся и подошёл к своему слину.

Я посмотрела на его товарища, сидевшего со скрещенными ногами и разглядывавшего меня. Я решила не стесняться, и смело уставилась на него, вернув ему его отношение.

А чего мне было бояться? Я ведь ему не принадлежала.

Лёгким движением правой руки, он указал, что я должна приблизиться, что я и сделала, но осталась стоять на ногах. Посмотрим, что он скажет на это.

— Почему Ты стояла так близко ко мне? — осведомился он.

— Уверена, Господин не возражает против близости рабыни, — заявила я.

— Мы знакомы? — спросил он.

— Возможно, — пожала я плечами.

— Как тебя зовут? — поинтересовался мужчина.

— Уверена, Вы знаете, — сказала я.

— Как тебя зовут? — повторил он свой вопрос, нахмурившись.

— Маргарет Алисса Кэмерон, — ответила я. — Возможно, Вы знаете это имя.

— Не припоминаю, — отозвался он.

— Возможно, Вы помните меня по большому магазину, в большом городе, на далёком мире, когда Вы впервые положили на меня глаз? — предположила я.

— Нет, — отказался он.

— Или по выставочной клетке в Брундизиуме.

— Нет, — повторил мужчина.

— Или, скажем, по причалу, — добавила я.

— Точно! — кивнул он.

Действительно ли он мог не помнить ту, кого именно он привёл к ошейнику? Да если бы не он, я в данный момент не находилась бы на этой планете, наполовину голой, с выжженным на бедре клеймом и окруженной сталью шеей, полностью во власти рабовладельцев.

— Как Ты сказала, было твоё имя? — уточнил мой собеседник.

— Маргарет Алисса Кэмерон, — повторила я.

— Но ведь это было твоим именем, когда Ты была свободна, — заметил он.

— Да, — вынуждена была признать я.

— Тогда это больше не твоё имя, — констатировал мужчина, и не дождавшись моего согласия, с нажимом спросил: — Не так ли?

— Так, Господин, — вздохнула я.

— Уверен, Ты знаешь, — продолжил он, — что, как рабыня Ты больше не имеешь никакого имени, не больше чем любое другое животное, за исключением той ситуации, когда твои владельцы могли бы захотеть как-то назвать тебя.

Я снова не нашлась, что на это ответить.

— Это верно, не так ли? — понукнул меня он.

— Да, Господин, — выдавила я.

— Как тебя назвали? — спросил мужчина.

— Здесь меня называют Вуло, — ответила я.

— Забавно, — хмыкнул он.

— До этого меня называли Лаура, — добавила я.

— Я знаю, — кивнул он.

Конечно, он знал! Ведь это было именно то имя, под которым я была известна, когда начиналась его охота.

— Господин поймал меня, — признала я.

— Ты говоришь с акцентом, — заметил он.

— Я — варварка, — напомнила я ему.

— Твоя речь со временем может улучшиться, и позже твой акцент может совсем исчезнуть, — сообщил мне мужчина, — если только твой хозяин не захочет его сохранить, например, как напоминание о твоём происхождении, как очаровательную особенность.

Стоя перед ним, я почувствовала, как меня всё сильнее охватывает раздражение.

— Представительницы твоего пола, — сказал он, — обычно отличаются превосходной способностью к усваиванию языков.

— Могу ли я уйти? — поинтересовалась я.

— Нет, — отрезал мой настырный собеседник. — Это потому, что в течение бесчисленных поколений вас продавали, обменивали, захватывали, воровали и так далее, и в итоге вам приходилось изучать, и как можно быстрее, язык своих владельцев, похитителей и захватчиков. У обладательниц самых высокими навыков в таких вопросах вероятными выжить, понравиться, использоваться в целях воспроизводства была выше.

— Как получилось, — решилась я задать мучивший меня вопрос, — что Господин сопровождал Господина Акселя во время его охоты?

— Мне стало скучно, — пожал он плечами. — Я подумал, что охота на глупую рабыню может стать чем-то вроде развлечения.

— И только это? — спросила я.

— Конечно, — кивнул мужчина. — Что же ещё?

— И не имело никакого значения, что это была я? — поинтересовалась я.

— Конечно, нет, — подтвердил он. — Почему это должно было бы иметь значение?

— То есть, Вы последовали бы за любой, — уточнила я, — также легко, охотно и неутомимо?

— Разумеется, — подтвердил мужчина.

Я повернулась вполоборота, выпятила грудь и расправила плечи, как мне преподавали во время моего обучения. У девушки тоже есть власть.

— А я думаю, — заявила я, — что скорее всё дело в том, что Господин находит эту рабыню интересной.

— А следы от внимания рабской плети на твоём теле долго держатся? — осведомился он.

— Я не принадлежу Господину, — напомнила ему я.

— Какой Ты оказывается тщеславный маленький кусочек рабского мяса, — усмехнулся он. — Может, поведаешь мне, чем ты отличаешься в лучшую сторону от сотен других, подобных тебе? Чем Ты лучше их? Пожалуй, стоит объяснить тебе, как это обычно происходит. Тебя случайно заметили, потом за тобой долго следили, наблюдали, исследовали, аккуратно наводили справки, неоднократно в течение дня фотографировали и снимали на видео при различном освещении, в различных местах, на различных фонах, за различными занятиями и действиями, в различных предметах одежды. Эти снимки и видеоотчёты были изучены и оценены. Решение было принято, и тебя обследовали, пока Ты спала в своей собственной постели. Тебя раздели и сфотографировали в разных позах. Тебя подробнейшим образом обмерили и записали в отчёт размеры твоей груди, талии, бёдер, шеи, запястий и лодыжек. Ты ничего не чувствовала, поскольку была под действием снотворного. Некоторые твои размеры сразу делались с прицелом на будущее, например, шея, запястья и лодыжки обмерялись с точки зрения размеров ошейника, наручников и кандалов. А потом тебя снова одели, и утром Ты проснулась так ничего и не узнав обо всём этом. Тебя нашли удовлетворяющей требованиям, и твоё имя появилось в списке приобретения. С этого момента Ты, сама того не ведая превратилась в гореанскую рабскую девку. Теперь только и оставалось, что забрать тебя, возможно, несколько месяцев спустя. Так что, моя маленькая, тщеславная кейджера, теперь Ты видишь, что нет в тебе ничего особенно интересного или особенного.

— Я понимаю, — сказала я, при этом задаваясь вопросом, пытался ли он сейчас убедить меня или самого себя.

— Ты красиво позируешь, — похвалил он.

— Должна ли я понимать это так, что Господин не находит меня интересной? — спросила я.

— Верно, — кивнул он, — не представляющей интереса.

— Значит, Господин не хочет эту рабыню? — уточнила я.

— Не хочет, — подтвердил он. — Ты — обычное рабское мясо, я бы даже сказал, низкосортный товар.

— Тем не менее, меня выбрали, — напомнила я.

— Похоже на то, — хмыкнул он.

— Ничего, зато другие находят меня интересной, — заявила я.

— О-о? — протянул он.

— Представьте себе, — приосанилась я, — Господин.

— А почему это Ты стоишь? — внезапно спросил мужчина, и я явственно уловила раздражение, клокотавшее в его голосе. — А ну, на колени, голову к земле!

Я немедленно встала на колени и склонила голову к самой земле. Но какая радость охватила меня!

— Тебя следует выпороть! — процедил он.

— Я вам не принадлежу, — напомнила я. — Я вам не принадлежу!

Тогда он вскочил на ноги, сердито пнул землю, осыпав меня комьями и пылью, и отвернулся. Некоторое время я оставалась в этой позе. Мне вспомнилось, что это именно мне, а не Туле или Миле, раздвинула колени сандалия Генсериха, вожака налётчиков, или его помощника Ясона. Я знала, что пробыла в рабстве достаточно долго, чтобы представлять интерес для мужчин. «Я заставила тебя разозлиться, — подумала я. — Я заставила тебя кричать. Я заставила тебя потеть». Пусть он беспокоится. Пусть он ворочается и крутится во сне. Давайте проверим, сможет ли он выбросить из своей головы образ одной темноволосой варварки в простом ошейнике. Что бы он там ни утверждал, но это именно ради неё он рискнул отправиться в лес, несмотря на все его опасности. Конечно, это вовсе не было для него простым развлечением. Он даже не имел права покинуть корабельный лагерь. Интересно, как он смог договориться с охранявшими периметр пани, в чьи обязанности входило предотвращать подобные отлучки? Не исключено, что он следовал за мной от самого Брундизиума. Возможно, он искал меня в тарновом лагере, а затем, позже, столкнулся со мной на причале в корабельном. Насколько высокомерны мужчины. Мы для них — ничто! Но должны ли мы верить им, что для них одна рабыня ничем не отличается от любой другой? Уж не думают ли они, что рабыни неспособны распознать интерес к ним, разгорающуюся страсть, желание, собственничество, потребности, побуждения, жажду обладать, видеть в своём ошейнике и владеть? Я была уверена, что, несмотря на любые опровержения, которые он мог бы мне высказать, внутри него кипели эмоции. Уж не думает ли он, что я не заметила, мелькнувший, пусть и всего на мгновение, огонёк его интереса, намекавший на едва сдерживаемый вулкан его желания? «Вот теперь, мой презрительный Господин, — подумала я, — у меня есть власть. Я рядом, и Вы хотите меня, но вам меня не получить! Более того, эту ночь Вы проведёте на цепи! Теперь Вы мой! Я могу дразнить вас, насмехаться над вами, и мне ничего вас бояться». Не только я не принадлежала ему, но и он сам не принадлежал себе, как и его товарищ, Аксель. Здесь они были пленниками, ровно настолько же, насколько и я. Он презирал меня. Ну что ж, теперь пришла моя очередь презирать и мучить его.

Наконец, я решилась немного приподнять голову и осмотреться. Донна, два охранника и четыре пленных женщины-пантеры, Дарла, Туза, Эмеральд и Хиза как раз возвращались в лагерь. Пленницы сгибались под тяжестью вязанок хвороста, водружённых на их спины. Мне понравилось наблюдать за тем, как гордые женщины-пантеры трудятся, как могли бы это делать обычные рабыни.

Откуда-то из лесу снова прилетел рёв пантеры.

— Вставай, — позвала меня Тула.

— Мне не давали разрешения подняться, — напомнила я.

— С этим всё в порядке, — успокоила меня Тула. — Нас передали под опеку Донны. Она — наша первая девушка. Нам разрешили искупаться.

Я встала и осмотрелась. Заметив на другой стороне лагеря того, кого я ненавидела, я улыбнулась и, вскинув голову и отвернулась. Я была уверена, что он меня видел, хотя и не показывал вида. «Был ли он безразличен мне? — спрашивала я себя. — Вряд ли. Могла ли я быть безразлична ему? Не верю. Могла ли я ошибаться? Сомневаюсь. Думаю, он хочет меня, но не может получить».

Я была рада, и с этим последовала за Тулой к берегу Александры, где нас уже ждала Мила.

Глава 42

На следующее утро, после захвата женщин-пантер, появления в их лагере слина, моего ужасного опыта с этим зверем и его отзыва его хозяином, я проснулась рано. И конечно, первым о ком я подумала, едва вынырнув из сна, был товарищ хозяина слина, которым к моему удивлению и испугу, к моему унижению и оскорблению, к моему страху и ярости, к моей ненависти и облегчению, к моему страданию и радости оказался тот, кого я хорошо знала, и который, как я теперь выяснила, хорошо знал меня. Насколько раздражена я был тем, что он нашёл меня, и как я жаждала увидеть его снова, и как я боялась, что никогда не смогу увидеть его снова!

Как рада я была своей собственной поимке.

Конечно, я не хотела видеть его снова, потому что я его презирала и ненавидела, этого безжалостного, бессердечного, безразличного, бескомпромиссного монстра и рабовладельца!

Как ужасно было бы принадлежать такому мужчине, быть его собственностью, с которой он мог сделать всё, чего бы ему ни захотелось!

Почему он не купил меня? Ведь моя цена не была высока, неужели я оказалась ему не по средствам?

А может он не хотел меня?

Я ненавидела его. Я хотела быть у его ног, голой, в одном ошейнике, чтобы у меня была возможность в любой момент, опустив голову, прижать свои губы к его сандалиям и надеяться, что он сочтёт меня приемлемой и даже пригодной.

Действительно ли я была для него всего лишь одной из множества рабынь, просто ещё одним куском бессмысленного, достойного только ошейника рабского мяса, который следовало просто безразлично доставить в загон или на невольничий рынок?

Как я его ненавидела! Как я хотела носить его ошейник!

Вдруг я испугалась. Что, если у него была компаньонка? Не мог ли он меня купить для своей компаньонки? Не ощутит ли она, что я была его рабыней? Как жестоко она относилась бы ко мне! Не мог ли он держать меня где-нибудь в стороне, в арендованной комнате, чтобы пользоваться когда ему будет удобно?

Да и хотел ли он меня вообще? Может, я и правда была настолько низкосортным, заурядным товаром?

Мне была ненавистна сама мысль о его прикосновении. Я приложила бы все силы, чтобы сопротивляться ему!

Как бы я кричала, пресмыкалась и выпрашивала малейшего его прикосновения! Я жаждала оказаться у его ног, на том месте, которому я принадлежала, на месте достойном рабыни.

Они с Акселем из Аргентума, казалось, пользовались в лагере относительной свободой. Они достаточно свободно перемещались в его пределах, как им хотелось. Но я отметила, что оружия они не имели. Кроме того, насколько я знала, они провели эту ночь на цепи. Кстати, меня, Тулу и Милу на эту ночь просто связали за лодыжки в караван одной длинной верёвкой, концы которой, привязали к деревьям так, что ни Тула, ни я, пожелай мы того, не могли дотянуться до узлов. Мила, вообще была между нами. Я предположила, что мы могли бы попытаться перегрызть верёвку, в которую, насколько я смогла отределить, не была вплетёна проволока, но это не выглядело практичным. Два охранника были предупреждены и время от времени обходили лагерь. Что, если утром верёвку найдут влажной или частично перегрызенной? Кроме того, в лесу ночью будет особенно опасно. Дважды я слышала рёв лесной пантеры, к счастью доносившийся издалека. Но также где-то около второго ана, в кустах около периферии лагеря раздался какое-то хрипение и треск ломаемых веток. Возможно, это был всего лишь тарск. Мне трудно было сказать наверняка. Всю ночь мужчины поддерживали костры.

Можно было бы упомянуть, что для пленниц эта ночь была куда менее приятной, чем для нас. В дополнение к кандалам на их лодыжках и к караванной верёвке на шеях, привязанной к деревьям, им ещё и связали руки за спинами.

Вечером, перед сном Тула приготовила ужин. Я пришла к выводу, что свободные женщины, по крайней мере, представительницы высших каст, в плане ведении домашнего хозяйства обычно бесполезны. Так что, далеко не случайно, что рабыням, во время их обучения, часто преподают основы кулинарии, их учат торговаться на рынке, шить, ухаживать за кожей и серебром, чистить и мыть, стирать и гладить, и многим другим вещам. Что интересно, рабыни часто получают удовольствие, занимаясь такими тривиальными, домашними работами. Они понимают, что такие задачи не унижают их, но соответствуют им, поскольку они — рабыни. Кроме того, как рабыни они с удовольствием занимаются работами по дому и хотят, чтобы их владельцы были ими довольны. К тому же большинству из них нравится жить в ухоженном доме. Ну и не надо забывать о плети, всегда свисающей со своего крюка. За ужином Тула, Мила и я прислуживали мужчинам. Тула казалась особенно внимательной к Ясону, а всё внимание Милы было направлено на Генака. Тула как-то раз попыталась приблизиться к Генсериху, но быстро ретировалась под хмурым взглядом Донны, недвусмысленно давшей ей понять, что это место занято. Я же следила за тем, чтобы не обслуживать, и даже не приближаться, ни к хозяину слина, ни к его товарищу. Я надеялась, что это будет очевидно, в частности для одного из них. Занимаясь своим делом, я старалась красиво ходить, опускаться на колени и подавать еду с подходящим для рабыни уважением, и я думаю, у меня получалось неплохо. Когда ко мне обращались, я отвечала, как мне подобало, мягко, с уважением, покорно и чётко, поскольку от рабыни ожидается хорошая дикция. Фактически, как рабыни, мы не посмели бы вести себя как-то иначе.

— Ты — варварка, — заметил один из мужчин.

— Да, Господин, — подтвердила я. — Простите меня, Господин.

— Что Ты думаешь? — спросил он, повернувшись к своему соседу, и я почувствовала на себе его изучающий взгляд.

— Серебряный тарск, — наконец, выдал своё заключение тот.

Я не оборачивалась, но хотела бы надеяться, что эти слова были услышаны другим из присутствующих. Это было в два раза больше того, за что меня продали в Брундизиуме.

— Можешь идти, — разрешил мне мужчина.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я, встала, отступила на пару шагов, а затем повернулась и снова пошла к стоявшему над огнём котлу, из которого торчала обёрнутая тканью ручка половника. Как я уже упомянула, я тщательно избегала приближаться к хозяину слина и его товарищу, не говоря уже о том, чтобы их обслуживать. Правда, я не была уверена, что они заметили это. Они, казалось, неплохо проводили время, подтрунивания над мужчинами налётчиков. В любом случае ни один из них меня к себе не подозвал. Впрочем, в этом не было ничего необычного. У них, на самом деле, не было никаких причин делать это. Но и я не возражала. Я даже была рада. Тула и Мила вполне справлялись с этим и без моего вмешательства. А когда мужчины закончили с ужином, они приказали всем четырём рабыням, Донне, Туле, Миле и мне, встать на колени в линию. Удивлённые донельзя, мы обнаружили, что, хотя мы и являлись рабынями, но обслуживать нас будут пленницы. Это было крайне оскорбительно для наших закованных в кандалы хозяек, поскольку они оставались свободными женщинами. При этом, несмотря на то, что они были свободны, они ещё не ели. Для того чтобы им было легче нас обслуживать, на это время их шеи избавили от верёвки, правда, ноги оставили скованными. Дарла и Туза вдвоём должны были прислуживать Донне, назначенной над нами первой девушкой, а Эмеральд с Хизой приказали подавать еду нам троим. Туза приблизилась к Донне, и на её лице мелькнула самодовольная улыбка. Через мгновение первая девушка вскрикнула от боли и вскочила на ноги.

— Это случайно! — заявила Туза, но уже не улыбавшаяся и явно встревоженная.

— Сейчас я тебе покажу «случайно», дорогая Госпожа! — процедила Донна, и её хлыст стал похож на гнездо шипящих змей, стремительно и безжалостно, снова и снова жалящих свою жертву.

Я едва могла уследить за мелькающим прутом. Туза, закованная в кандалы, беспомощная и несчастная, извивалась и крутилась на земле, заливаясь слезами и подвывая.

— Пощады, — почти сразу взмолилась она. — Милосердия!

— Оставайся на земле! — рявкнула на неё Донна. — На спину! Руки вдоль тела!

Тогда Донна отшвырнула свой хлыст и, схватив упавший половник, направилась к котлу.

— Пожалуйста, нет! — заплакала Туза.

— Лежи, как лежишь, — приказала Донна. — И только попробуй пошевелиться.

— Нет. Пожалуйста, не надо! — в страдании завопила Туза, когда парящее содержимое наполненного до краев ковша полилось на её тело.

— Это тоже случайно, — бросила ей Донна.

Туза, рыдая от боли, лязгая цепи, отползла в сторону, а Донна вернулась на своё прежнее место и, посмотрев на Дарлу, скомандовала:

— Прислуживай мне.

— Конечно, — отозвалась та.

Нужно заметить, что мужчины практически не обратили внимания и, конечно, и не подумали вмешиваться в инцидент, имевший место между Донной и Тузой. Несомненно, это было вполне ожидаемо. Господа редко вмешиваются в вопросы вроде ссоры рабынь. Если в лагере, в доме, в хозяйстве или где-либо ещё присутствуют несколько рабынь, то, как правило, одна из них назначается старшей, или «первой девкой». Иначе может возникнуть хаос. Первая девушка замещает хозяина. В её задачу входит поддержание порядка среди других рабынь, и за это она отвечает перед владельцем. Рискну предположить, что большинство «первых девушек» — поступают разумно и справедливо, но, несомненно, есть и такие, которые оскорбляют вверенную им власть, заводят фавориток, выборочно, по своему усмотрению распределяют украшения, косметику, шелка, леденцы, печенье, деликатесы и так далее, делают жизнь других, менее привилегированных рабынь несчастной множеством способов, от назначения на работы, до наказаний и прочих нюансов, отданных в её руки. И крайне тяжёлой становится жизнь той из невольниц, которую невзлюбит такая первая девка. Мотивов для такой неприязни может быть множество, но самый распространённый — ревность. Чаще всего именно привлекательная рабыня может стать объектом для подобного отношения. Её часто могут запирать в клетке. Если хозяйство является крупным, её могут держать вдали от владельца. Вряд ли ей удастся избежать частого знакомства с хлыстом первой девки. Я слышала, что такие первые девки падки на лесть. Их фаворитками зачастую становятся завзятые подхалимки. Некоторые кейджероны, похоже, думают о себе, как о свободных женщинах, по крайней мере, пока им не приходится вставать на колени перед рабовладельцем, а ведь известно, как свободные женщины относятся к рабынях, как с ними обращаются и как их ненавидят. Тем не менее, даже первым девушкам стоит ограничивать свои амбиции, памятуя о том, что она в любой момент может быть смещена, и снова найти себя столь же униженной как и все остальные, всего лишь одной рабыней среди многих других, но теперь без власти и защиты среди тех, над кем она, возможно, привыкла тиранствовать. Большинство девушек, как я, возможно, уже отмечала, мечтают быть единственной рабыней одного господина, частного владельца. Эмеральд и Хиза обслужили нас троих без каких-либо инцидентов. Обе, казалось, были шокированы. Несомненно, они получили урок, пусть и опосредованный, от того, как Донна поступила с неблагоразумной и высокомерной Тузой. Я предположила, что для них, для свободных женщин, было непереносимо трудно служить нам раздетыми и закованными в кандалы, словно это мы могли бы быть свободными и они рабынями. Эмеральд наклонилась ко мне и шёпотом спросила:

— Каково это, быть рабыней?

— Возможно, вам это предстоит узнать, — ответила я ей и, перехватив сердитый взгляд Хизы, добавила уже для неё: — Возможно, и вам тоже.

— Никогда! — прошипела она, но затем повернувшись ко мне, призналась: — Я боюсь.

Я коснулась своего ошейника. Честно говоря, это было чисто рефлекторное движение.

— Есть чего, — сказала я, добавив: — Госпожа.

После того, как мы наелись, пленниц вернули на их верёвку и разрешили им поесть самим. Не думаю, что к этому времени в котле много чего осталось, поскольку отчётливо слышала, как они выскабливали его стенки. В конце пленниц отвели к краю лагеря, где они смогли облегчиться перед сном. Затем им приказали лечь на землю, концы верёвки, обвивавшей их шеи, прикрепили к деревьям, а руки связали за спиной.

— Что вы собираетесь сделать с нами? — спросила лежащая на животе Дарла, после того как её руки были связаны, пытаясь поднять голову и посмотреть на Генсериха, стоявшего рядом и наблюдавшего за тем, как крепили пленниц.

— Завтра вы узнаете, — пообещал он.

У меня ещё теплилась надежда, что мне представится возможность убежать, но ровно до кого момента, когда верёвочная петля затянулась на моей левой щиколотке.

И вот теперь, если можно так выразиться, наступило завтра, утро следующего дня после захвата женщин-пантер, после того, как я чудом избежала челюстей огромного слина, на моё счастье остановленного его хозяином. И конечно, это был следующий день после прибытия в лагерь другого, того, кто очевидно сопровождал хозяина слина по кличке Тиомен в том, что, как выяснилось, было успешной охотой, в которой в качестве дичи выступала одна рабыня-варварка. Стерев с губ тыльной стороной правого предплечья крошки рабской каши, я, держа миску в левой руке, пошла к реку, чтобы ополоснуть посуду. Некоторое время я стояла на берегу. Все мои мысли были о побеге. Но было светло и вокруг было полно мужчин. А ночь я провела на верёвке. Насколько я поняла, у Генсериха был некоторый интерес к Тиомену, таким образом, он вряд ли позволил бы снова натравить на меня слина. Он просто не хотел бы потерять зверя. Для меня, конечно, лучше всего было бы, если бы Тиомена увели назад в корабельный лагерь. Никаких других охотничьих слинов, насколько я знала, поблизости в наличии не имелось.

Я всматривалась в южный берег Александры, о котором практически ничего не знала. В общем-то, всё что мне было известно, это то, что там, около корабельного лагеря, были возведены несколько строений, включая таинственный частокол, за которым, по слухам, при строжайших мерях безопасности держали призовых рабынь, по-видимому, чтобы погрузить их на большой корабль незадолго до его отплытия.

Я оглянулась, и окинула взглядом раскинувшийся за моей спиной лагерь.

Итак, меня поймали. Каковы шансы уйти от погони у девушки, по чьему следу идёт слин, натравленный на её запах?

Я не думала, что они смогли бы поймать меня снова, если всё пройдёт хорошо и к них не будет слина. Признаться, моё тщеславие было уязвлено тем, с какой непринужденностью Эмеральд изловила меня в лесу. Конечно, для неё я была легко пойманной «вуло». Как мне хотелось забыть об этом! И ведь она даже не была мужчиной! Впрочем, напомнила я себе, даже если бы я очень захотела быть такой, вряд ли я смогла бы хотя бы начать сравниваться с нею. Какой большой, суровой, строгой и сильной казалась мне она, насколько отличающейся от меня. Какой величественной казалась она, в её свободе, гордости, размере и крепости, в грубых кожаных одеждах, в варварских украшениях, с кинжалом и копьём. На её фоне я казалась маленькой, хрупкой, слабой и беззащитной, а ещё женственной настолько, что в этом мире для меня пригодна была только одна стезя — быть рабыней. Другие тоже казались настолько большими, властными и сильными, настолько мужеподобными, словно были женщинами, которые были не женщинами, а мужчинами. Но какими маленькими, слабыми и женственными они оказались, когда я сравнила их не с собой, а с фактическими мужчинами. Какими внезапно женственными они оказались, как только с них срезали кожаные одежды, сняли украшения, поставили на колени, заковали в кандалы и связали верёвкой. И теперь они были напуганы. Больше они не казались мне гордыми женщинами-пантерами, скорее теперь они выглядели как всего лишь женщины, пленницы крупных и могучих мужчин.

Мне следовало возвращаться в лагерь. С моей стороны было бы неразумно давать им повод думать, что я отсутствую слишком долго.

Меня поймали сначала женщины-пантеры, затем напавшие на них мужчины, для которых я была просто рабыней, одной из нескольких. В третий раз, в некотором смысле, я была поймана хозяином слина и его товарищем. Конечно, слин выследил меня и держал на месте, несомненно, ожидая, когда подойдут охотники, но тех всё не было. К счастью, им удалось прибыть вовремя, за какие-то мгновения до того, как клыки слина вонзились в мою плоть.

Я обернулась и снова посмотрела на тот берег Александры. Река в этом месте была довольно широкой. Утренний свет мерцал на её глади. Также я была уверена, что глубина реки была приличной. Насколько я знала, её русло было хорошо изучено. Мужчины часто промеряли его с маленьких лодок. Наверняка теперь, поскольку отплытие большого корабля было не за горами, они делали это ещё чаще. Да и после его отплытия они скорее всего пойдут впереди. Это ведь река, и её фарватер может быть предательским, его глубины и повороты могут измениться в любой момент. Где-то могут скопиться коряги, где-то течение намоет песчаную отмель. Я догадывалась, что карты были подготовлены заранее, характер реки изучен, но всегда есть место случайности.

Птица-рыболов зависла над рекой, высматривая свою добычу. Деревья на той стороне казались маленькими.

Мне вспомнился вчерашний ужин.

Я игнорировала его. Пусть он, проигнорированный рабыней, помучается! Но он даже не прервал своего занятия, чтобы подозвать меня к себе. Сделай он так, и я должна была бы повиноваться. Плеть — не та вещь, знакомство с которой хочется возобновлять. Но он не позвал меня к себе!

Почему он этого не сделал?

Может быть, он, действительно, не хотел меня, и я для него никто, всего лишь другая рабыня, одна из многих? Может, он и вправду преследовал меня только ради удовольствия, только ради охоты, как можно было бы преследовать какое-либо животное, вера или табука?

Нет, я так не думала.

Ничуть.

Я была уверена, что он хотел меня. Но я ему не достанусь. Если он презирал меня, то я выражу ему своё презрение материально, действием, побегом. В следующий раз у него не будет под рукой никакого слина. Я ему отомщу. Пусть он жаждет рабыню, для которой он был безразличен, ту, которую он мог бы желать, но которая не желает его, ту, которая будет для него недостижима, ту, которой он никогда не будет владеть, ту, которая его ненавидит, презирает, находит отвратительным, для которой самой страшной судьбой было бы попасть в его руки.

«Да, Господин, — думала я, — жажди меня, мечтай обо мне, желай владеть мною, видеть меня своей, читать своё имя на моём ошейнике, защёлкивать свои браслеты на моих запястьях, бросать меня как бесправное имущество к своему рабскому кольцу, но этого не будет! Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя!»

Но мне пора возвращаться в лагерь, в котором, кстати, было заметно какое-то волнение. Так что, я повернулась и, неся свою, уже помытую миску, направилась вверх по склону к лагерю.

Глава 43

— Что-то происходит, — заметил я, обращаясь к Акселю.

— Вижу, — кивнул тот.

— Пойдём, спросим, — предложил я.

— Очевидно, это имеет какое-то отношение к девкам-пантерам, — заключил мой товарищ.

— Я тоже так думаю, — согласился я.

Охотницы стояли на коленях около центра лагеря. Мужчины, среди которых мы заметили и Генсериха, собрались вокруг. Здесь же присутствовали лагерные рабыни, Тула, Мила и ещё одна. Правда, они стояли на коленях немного в стороне.

— Скажи, правда ли, — спросил я, — что слина можно натравить на любую дичь?

— Большинство слинов, — подтвердил он, — нужно только знать команду, означающую «убей».

— А Тиомена? — осведомился я.

— Конечно, — ответил Аксель.

— Тогда приведи Тиомена, — попросил я.

— Для чего? — не понял парень.

— Он — наше единственное оружие, — пояснил я.

— Не уверен, что нам следует вмешиваться, — покачал он головой.

— Позови его, — настаивал я, и тогда Аксель резко хлопнул ладонью по правому бедру.

— Рядом, приятель, — скомандовал он.

Слин немедленно вскочил на ноги и уже мгновением спустя, тёрся мордой о бедро своего хозяина.

— Как вы собираетесь поступить с нами? — спросила Дарла.

Она и три других пленницы, Туза, Эмеральд и Хиза, как уже было отмечено, стояли на коленях вблизи центра лагеря. Как и вчера они были раздеты, закованы в кандалы и связаны верёвкой за шеи. Кроме того, хотя утро уже давно наступило, их руки оставались связанными сзади.

Они явно были напуганы. К тому же этим утром их не покормили.

Не исключено, встревожено подумал я, их захватчики не хотели впустую тратить еду.

Генсерих, скрестив руки на груди, стоял перед ними, уставившись на них тяжёлым взглядом. Большинство его людей собралось вокруг, практически все, за исключением пары, часовых, охранявших лагерь. Его рабыня Донна стояла на коленях позади и слева от него, на обычном месте, где должна держаться рабыня, следующая за своим хозяином.

— Добро пожаловать, — поприветствовал Генсерих нас с Акселем, давая понять, что наше присутствие замечено и не возражений не вызывает.

— Тал, — ответили мы на его приветствие.

— Мы — свободные женщины, — заявила Дарла. — Избавьте наши тела от этих унизительных уз, верните нашу одежду, накормите, отдайте наше оружие и дайте продолжить наш путь.

Очевидно, предположил я, что их всё ещё считали свободными. Ведь она заговорила без разрешения. Разумеется, свободной женщине не возбраняется говорить тогда и так, когда и как она пожелает, поскольку она не рабыня.

— У вас было золото, — сказал Генсерих, — и, несомненно, вы ожидали получить ещё. Вы шпионили в лесу. Вы признали, что узнали о большом корабле, о его очевидной готовности к отплытию, и что в ваши намерения входило передать эти сведения другим, чтобы те могли направить небольшой, но сильный отряда, скажем, две сотни бойцов, с заданием напасть и уничтожить этот корабль, а затем немедленно отступить.

— Всё верно, — подтвердила Дарла. — Мы так вам и сказали. А теперь дайте нам уйти.

— Кто ваш работодатель? — спросил Генсерих.

— Мы не знаем, — ответила Дарла. — Нам и не нужно было знать его имя. Его золота нам было вполне достаточно.

— Я уверена, что она говорит правду, Господин, — сказала Донна.

— А кто ваш работодатель? — смело поинтересовалась Дарла, глядя на него снизу вверх.

Внезапно Генсерих расхохотался, и от веселья даже хлопнул себя по бедру.

— Золота было вполне достаточно, — процитировал он.

Происходящее меня сильно озадачило, хотя, конечно, я давно, благодаря намёкам Тиртая, пришёл к выводу, что в это дело могли быть вовлечены колоссальные силы и ресурсы, и что один или даже несколько миров, в некотором смысле, могли балансировать в неком неустойчивом равновесии. Не забыл я и о нападении на тарновый лагерь, произошедшем несколько недель назад, как раз когда я и мои товарищи были в лесу на ремонте дороги. Впрочем, нападение было отбито и без нашего участия. Очевидно, существовала некая сила, которая интересовалась кораблём и, казалось, по некоторым своим причинам, заботилась о том, чтобы этот корабль достиг моря, чтобы получить возможность предпринять таинственное путешествие, возможно, даже как кое-кто опасался, поиски Конца Мира. И была некая другая сила, очевидно, хотевшая уничтожить корабль, тем самым предотвратив его путешествие и устранив любое возможное влияние, которое он и его груз, войска или что там ещё, могли бы в конечном счете оказать на определённые критические события, происходящие в каком-то отдалённом уголке планеты.

— Вы можете оставить золото себе, — заявила Дарла. — Просто освободите нас, чтобы мы могли доставить собранную информацию.

— У нас уже есть золото, — пожал плечами Генсерих.

— Тогда освободите нас, — сказала она, — и дайте нам возможность закончить нашу работу.

— В этом что, есть некая безотлагательность? — уточнил бородач.

— Так и есть, благородный Генсерих, — кивнула Дарла. — В устье Александры, чтобы воспрепятствовать кораблю выйти в море, стоит большая армия, и на её содержание уходят большие средства. Если местонахождение корабля станет известно, то его можно будет уничтожить малыми силами, до его отплытия, и тогда надобность в содержании большой армии отпадёт сама собой.

— Однако, насколько я могу судить, — усмехнулся Генсерих, — средства на то, чтобы содержать эти силы в устье Александры если не неопределённо долго, то в течение некоторого времени, уже были выделены.

— Могу предположить, что да, — согласилась с ним Дарла.

Генсерих рассмеялся, а вслед за ним это сделали и мужчин вокруг него.

— И такие средства, — подытожил он, отсмеявшись, — выделенные на перекрытие Александры, но не израсходованные, могли бы найти дорожку в разнообразные кошельки.

— Возможно, — не стала спорить с ним Дарла.

— Теперь я вижу причину безотлагательности, — хмыкнул Генсерих.

— Освободите нас, — попросила Дарла, — и вы сможете разделить удачу нашего работодателя.

— Он — вор, — заключил Генсерих.

— Возможно, нет, — не согласилась Дарла.

— Вор, — заявил вожак налётчиков.

— Возможно, он всего лишь хочет сохранить порученные ему средства.

— Само собой, — усмехнулся Генсерих. — Для себя.

— Освободите нас, — повторила Дарла.

— Я не знаю, кто является вашим работодателем, — сказал Генсерих, — как и кто или что, стоит за его спиной, но я сомневаюсь, что он с радостью приветствовал бы нас в своём расположении. Скорее, зная какой информацией мы располагаем, и как мы могли бы её применить, подозреваю, что наши жизни могли бы подвергаться некоторой опасности.

— Позвольте нам передать информацию, — предложила Дарла. — Нам обещали хорошо заплатить. Мы разделим нашу добычу с вами.

— А Ты щедра, — улыбнулся Генсерих. — А как Ты думаешь, сколько могли бы заплатить за вас те, за кем вы шпионили?

— Нет, только не это! — воскликнула женщина.

— Боюсь, — развёл руками Генсерих, — вашему работодателю придётся продолжать оплачивать, по-видимому, значительные счета своим людям в устье Александры.

— Не придётся, если мы передадим ему наши сведения! — сказала она.

— Верно, — признал Генсерих, — если вы доставите свою информацию, то не придётся.

— Освободите нас! — потребовала Дарла, пытаясь вытащить свои запястья из стягивающих их петель.

— Только, — продолжил мужчина, — вы не сделаете свой отчет.

— Я не понимаю, — опешила Дарла.

— Для чего, как Ты думаешь, мы были наняты? — поинтересовался Генсерих.

— Откуда мне знать, — пожала плечами Дарла.

— Именно для того, чтобы добытые вами сведения не дошли до адресата, — сообщил ей он.

— Освободите нас, освободите нас! — закричала и задёргала руками Туза.

— Заткнись, девка! — рявкнул на неё Генсерих. — Другая назначена говорить от имени пленниц. Не Ты.

Туза отпрянула, явно раздражённая.

Я отметил, что её не ударили. Безусловно, это говорило о том, что она считалась свободной.

— И именно для этой цели, — сказал бородач, бросив взгляд назад через левое плечо, где в своей алой тунике стояла на коленях Донна, — была найдена данная рабыня, бывшая девка-пантера, а фактически ваша прежняя атаманша, именно для того, чтобы она могла помочь с нашими поисками.

— И я нашла их для вас, Господин, — заявила Донна. — Я была уверена, что смогу это сделать.

— Мы нашли её на низком рынке для дешёвых, низкосортных рабынь, — пояснил Генсерих. — Несмотря на тот аксессуар, что окружал её шею, она всё ещё думала о себе как о девке-пантере, и даже попыталась играть в сердитое сопротивление и вызов. Однако плеть быстро выбила из неё эту дурь, и она поняла, дрожащая и плачущая, что она теперь была рабыней. После этого, хорошо обработанная и, когда нас это развлекало, длительно ласкаемый, она начала изучать свой ошейник. Достаточно скоро она уже пресмыкалась у моего колена, хныкая и выпрашивая прикосновения.

— Мерзкая шлюха! — воскликнула Дарла.

— А уж как она обрадовалась, когда узнала причину своей покупки, и как нетерпеливо торопила нас начать поиски и захватить так называемую «шайку Дарлы», нанятую, чтобы тайно провести разведку в северных лесах.

— Шлюха! — процедила Дарла. — Ты предала нас!

— Вообще-то, это именно я была предана, — напомнила Донна, и издевательски добавила: — Госпожа.

— Ну и что, довольна? — воскликнула Дарла. — Твоя месть удалась! Теперь мы раздеты и скованы, беспомощны и связаны, стоим на коленях во власти мужиков!

— Мы — женщины, — развела руками Донна. — Мы должны быть во власти мужчин.

— А я ненавижу мужиков! — крикнула Дарла.

— Это потому, что Ты не мужчина, — усмехнулась Донна.

— Не понимаю, — буркнула Дарла.

— А Ты попробуй быть той, кто Ты есть, — посоветовала Донна. — И тогда Ты узнаешь, что такое радость рабыней, отдающейся своему господину.

— Нет, нет, нет! — замотала головой Дарла.

— Да, — с придыханием прошептала Эмеральд, крутя своими связанными запястьями.

— Мы нарядили её в алую тунику, — сказал Генсерих. — Бывшая девка-пантера хорошо поняла, как это выделит её, насколько заметной она будет, и как ясно это даст понять, что она, хотя и будет находиться в лесу, больше не будет частью леса.

— Рабская одежда! — буркнула Дарла.

— А мне она нравится, — призналась Донна. — В ней я чувствую себя собой, причём более свободной, чем когда-либо прежде!

— Наша миссия была секретной, — сердито проговорила Дарла. — Как вы узнали о нас?

— Очевидно, что многое поставлено под угрозу, — пожал плечами Генсерих. — Когда две многочисленные и сложные силы ведут борьбу, нет ничего удивительного в том, что у каждой имеются шпионы в лагере противника, возможно даже занимающие весьма высокие должности.

Мне было интересно слышать это. До сего момента я как-то не особо задумывался об этом. В принципе, это не выглядело хоть сколь-нибудь маловероятным. Я украдкой взглянул на Акселя, но внимание того было полностью сосредоточено на Генсерихе.

— Как видишь, — подытожил бородач, — я не могу вас освободить и позволить вам добраться до Лауриуса, чтобы передать свои сведения.

— Тогда подержите нас какое-то время, — предложила Дарла, — а затем освободите. Я уверена, что корабль скоро отойдёт от причала. Как только это произойдёт, в нашей информации больше не будет ни смысла, ни ценности.

— Но мне не платили за то, чтобы я вас освобождал, — хмыкнул Генсерих.

— Только не ошейник! — воскликнула Дарла.

— Нет, нет! — закричала Туза, по-видимому, забыв о предупреждении сделанном ей ранее.

Эмеральд и Хиза промолчали.

Я уже давно ощутил, что судьба пленниц будет решена сегодня. Мне было очевидно, что налётчикам не было никакого смысла держать их здесь. На мой взгляд, наиболее вероятной судьбой, которая могла ожидать пленниц, были ошейник и продажа. Это — обычная судьба пленницы, и, конечно, теперь было ясно, что женщины-пантеры были именно такими пленницами. Помнится, Аксель, не разделял моей уверенности в этом.

— Вы слишком много знаете, — развёл руками Генсерих. — Мне заплатили за то, чтобы убить вас.

— Нет, нет! — воскликнула Донна, явно ошеломлённая услышанным.

Мне вспомнилось, что ранее Аксель заметил, что нам не было известно о том, что должно было купить золото, данное Генсериху.

— Нет! — выкрикнула Дарла.

— Мы — женщины, не убивайте нас, пожалейте нас! — заплакала Туза.

— То есть, теперь вы — женщины? — уточнил Генсерих.

— Пожалуйста, Господин, — всхлипнула Донна. — Не причиняйте им вреда!

— Пощадите! — взмолилась Эмеральд.

— Пожалуйста, пожалуйста! — причитала Хиза.

— Мы сделаем это быстро, — пообещал Генсерих.

— Приготовься спустить слина на Генсериха, — шепнул я Акселю.

— Не глупи, — отмахнулся тот. — Ты что, хочешь умереть?

— Мы — женщины! — глотая слёзы, проговорила Дарла.

— Но вы же свободные женщины, — напомнил ей Генсерих.

— Слин, — прошептал я Акселю.

— Нет, — покачал он головой. — Подожди!

— Сейчас, — прошипел я.

— Подожди, — повторил мой товарищ.

— Пожалуйста, — попросила Дарла, — пусть это будет ошейник!

— Вы свободны, — сказал Генсерих. — Уверен, ни одна из вас не приняла бы унижение ошейника и последующей продажи?

— Мы примем, — заявила Дарла. — Да!

— Будьте милосердны, Господин! — вставила свой голос Донна.

— Милосердия! — крикнула Туза.

— Пожалуйста, Господин! — воскликнула Эмеральд.

— «Господин»? — переспросил Генсерих.

— Да, «Господин»! — подтвердила она.

— А что насчёт тебя? — осведомился Генсерих, посмотрев на Хизу.

— Господин! — всхлипнула та.

Генсерих отступил на пару шагов и окинул взглядом пленниц.

— Объявите себя рабынями, — потребовал он.

— Я — рабыня! — заявила Дарла.

— Я — рабыня! — повторила за ней Туза.

— Я — рабыня, Господин! — призналась Эмеральд.

— Я — рабыня, Господин! — выдохнула Хиза.

Всё, теперь эти женщины были рабынями, полностью по закону. Такие слова не могут быть взяты назад.

— Ну а теперь Вы можете попросить об ошейнике, как и положено рабыням, коими вы отныне являетесь, — объявил Генсерих.

— Как рабыня я прошу господина об ошейнике, — проговорила Дарла.

— Как рабыня, я прошу господина об ошейнике, — одна за другой повторили за ней Туза, Эмеральд и Хиза.

— А может, Вы — девки-пантеры? — спросил Генсерих.

— Нет, мы — рабыни, Господин, — ответила за всех Дарла.

— Спасибо, Господин! — радостно воскликнула Донна.

— Однако нам заплатили за то, что мы убьём их, — задумчиво проговорил Генсерих.

— Я уверена, — заметила Донна, — что господину заплатили за смерть свободных женщин, а не рабынь. Свободные женщины ушли, остались только рабыни. Теперь здесь только животные. Конечно, никому не придёт в голову убивать рабынь, не больше чем верров, тарсков или кайил.

— А что Ты, Ясон, думаешь по этому поводу? — поинтересовался Генсерих.

— Нельзя убить того, кого нет, — пожал плечами Ясон.

— Верно, — согласился Генсерих.

— Мы в подобной ситуации, — продолжил Ясон. — Ты не успел перерезать им глотки, когда у тебя был шанс, пока они были свободны.

— Упущение, — покачал головой его командир.

Лично у меня были веские основания сомневаться в этом.

— Ну а теперь, если мы их убьём, — подытожил Ясон, — мы будет просто забой скота. За это нам не платили.

— Генак? — вопросительно посмотрел Генсерих на своего товарища.

— Пожалуйста, Господин, — заканючила перед тем Донна.

— Мне кажется позорным, без пользы лишиться рабынь, — ответил Генак и, указав на Эмеральд и Хизу, добавил: — Те две крайних посидев на диете, пройдя комплекс упражнений и соответствующее обучение, вполне могли бы сгодиться для рабского кольца. Две других сойдут как кувшинные девки, девки чайника-и-циновки, полевые рабыни или фабричные девки.

— Даже они, — заметил один из мужчин, глядя на Дарлу, — могут со временем изучить свою женственность.

Женщина быстро опустила глаза, она выглядела испуганной.

— Это внутри каждой женщины, — сказал другой.

— Мне не нужно изучать свою женственность, Господин, — призналась Эмеральд. — Я и так хорошо с ней знакома. Я боролась с ней в течение многих лет.

— Эта борьба теперь закончилась, — заверил Генак, окидывая взглядом стоявшую на коленях рабыню.

— Да, Господин, — согласилась та.

— Наш работодатель опасен, — предупредил Генсерих. — Вряд ли он будет рад такому повороту.

— Давайте отведём их к Лауриусу, — предложил кто-то, — и передадим их работодателю, пусть он делает с ними, что пожелает.

— Хорошая идея, — поддержал его другой.

Многие из остальных поддержали это предложение одобрительным гулом.

— Он же убьёт их! — возмутилась Донна.

— Не исключено, — кивнул предложивший.

— Пожалуйста, продайте нас, Господа, — взмолилась Дарла. — Там на побережье врыты столбы. Привяжите нас с ними и продайте командам проплывающих мимо кораблей.

— Они обращают внимание на такие вещи, — сказала Туза.

— Именно это было сделано со мной, — вздохнула Донна.

— Мы могли бы заявить, что не смогли найти их, — предположил один из мужчин.

— Бывает, что ложь оправдана честью, — заметил Генсерих, — но чаще — нет.

— Конечно, Господин, — сказала Донна, — иногда честь может противоречить чести.

— Любая ложь постыдна, — заявил кто-то.

— Не более постыдна, чем резня беспомощных рабынь, — осадил его другой.

— Дом чести огромен, — сказал третий. — Его башни ясно видны, но только глупец станет утверждать, что знает его каждый кирпич и камень.

— Это тонкий вопрос, — покачал головой Генсерих.

— Нет! — осмелилась не согласиться с ним Донна.

— Такая ложь может быть рискованной, — предупредил первый. — Она висит на многих нитях, и если хоть одна порвётся, то тайное станет явным.

— Верно, — поддержал его кто-то. — Риск слишком велик.

Туза со стоном опустила голову.

— Я сделаю это, — заявил мужчина, выхватывая кинжал.

Он метнулся вперёд и оттолкнул Генсериха в сторону. Остальные мужчины, собравшиеся в центре лагеря, казалось, остолбенели. Очевидно, случившееся их смутило и поразило. Этого явно никто не ожидал. Бывшие девки-пантеры, а теперь рабыни, Дарла, Туза, Эмеральд и Хиза закричали и попытались отползти назад. Донна тоже испуганно вскрикнула. Реакция стоявших на коленях в стороне Тулы, Милы и другой рабыни, которую здесь называли Вуло, во многом была такой же. Прежде чем Генсерих смог подняться на ноги, проявивший инициативу товарищ погрузил руку в волосы Дарлы и приставил свой клинок к её горлу. Я увидел, как на стали появилась капля крови. Женщина замерла, не смея сделать хотя бы малейшее движение или издать звук.

— Вопрос ещё не решен, Рортон, — раздражённо бросил Генсерих. — Вложи свой кинжал в ножны и вернись на своё место.

— Я сразу узнаю слабость, когда я её вижу, — процедил тот, которого звали Рортон. — Я объявляю себя главным.

— Бунт! — констатировал Ясон.

— Если Ты хочешь быть первым среди нас, давай решим этот вопрос поединком, — предложил Генсерих.

— Работодатель внедрил меня к вам, — заявил Рортон, — чтобы я отчитывался перед ним лично, независимо от вас, что я и сделаю. Возможно, здесь есть и другие с аналогичным заданием. Мне это не известно. Он заплатил мне золотом, и я прослежу, чтобы оно не было потрачено напрасно. Эти женщины должны замолчать. Свободные они или рабыни, но информация, которой они владеют, не должна просочиться.

— Убери свой кинжал, Рортон, — потребовал Генсерих. — И мы забудем о том, что Ты сейчас наговорил. И прикинем, как нам поступить с рабынями.

— Размышления — слабость, — ответил Рортон. — Мы знаем, что должно быть сделано, и это следует исполнить.

Он угрожающе обвёл взглядом окружавших его мужчин.

— Не вмешивайтесь, — предупредил Рортон. — Не трогайте ни ножи, ни арбалеты.

Все смотрели то Генсериха, то друг на друга. Нерешительность была написана на их лицах, читалась в их глазах.

Всем было очевидно, что бунтовщик вскроет горло Дарлы прежде, чем любой из них успеет потянуться к кинжалу.

— Вопрос ещё не решён, — напомнил Генсерих.

— Я уже всё решил, — заявил Рортон. — Наш работодатель не тот человек, которого можно злить безнаказанно. Возможно, Ты хочешь умереть, но я такого желания не испытываю.

— Но Ты тоже можешь умереть, — вступил в их перепалку я.

Бунтовщик ошарашено уставился на меня.

— Вот я не боюсь злить работодателя, независимо от того, кем или чем он может быть, — сказал я. — Честно говоря, я даже одобряю работодателя, за его предвидение и решение внедрить свое агента или агентов, чтобы далее гарантировать успех его планов.

— Эта будет первой, — сообщил Рортон.

Глаза Дарлы были настолько широки, что казалось вот-вот выпадут из орбит. Она оставалась абсолютно неподвижной.

— Если Ты вскроешь ей горло, — предупредил я, отчаянно надеясь на то, что могу рассчитывать на поддержку Акселя, — слин убьёт тебя.

— Уверен, вы этого не сделаете! — не поверил мне Рортон.

Тогда, к моему облегчению, Аксель наклонился вплотную к косматой, массивной голове зверя, его губы зашевелились. Какое именно слово он произнёс, я расслышать не смог, но реакция Тиомена была мгновенной. Его уши прижались к голове, и подобрался, присел, и из его утробы послышалось глухое рычание.

— Это была команда готовности, — прокомментировал я.

— Убейте зверя! — крикнул Рортон, обращаясь то ли к Генсериху, то ли ко всем остальным.

— Это — ценное животное, — развёл руками Генсерих.

— Убейте незнакомцев, убейте их обоих! — потребовал тогда Рортон.

— А разве они не наши гости? — осведомился бородач.

— Убейте их! — закричал Рортон.

— Не думаю, что нападать на хозяина слина в присутствии его слина было бы хорошей идеей, — заметил Генсерих.

— Может быть, Ты сам попробуешь это сделать, — предложил ему Ясон.

— Работодатель будет недоволен, — предупредил Рортон.

— Работодатели часто недовольны, — развёл я руками. — Давай предположим, что раздосадованный работодатель убьёт тебя. Никто ведь не знает, что у него на уме. Может да, может нет. Я не знаю. Если да, то выбор у тебя не богат. Ты можешь выбирать между умереть сейчас или умереть позже.

— Убери свой кинжал, Рортон, — посоветовал Генсерих.

Но тот не спешил следовать совету вожака. Вместо этого он посмотрел на Акселя и сказал:

— Ты не спустишь слина!

— Спущу, — заверил его Аксель, и только после этого Рортон отступил от женщины и сердито вогнал свой кинжал в ножны.

Едва потеряв поддержку, Дарла завалилась на землю. Похоже, она была в глубоком обмороке.

— Так кто здесь главный? — поинтересовался бородач.

— Генсерих главный, — буркнул Рортон

Трое или четверо мужчины собрались вокруг Рортона.

— Убейте его, — приказал им Ясон.

— Нет, — остановил их Генсерих. — Он всего лишь был предан своей плате.

— Вот и вы будьте преданными своей, — проворчал Рортон. — Женщины должны быть убиты.

— Пожалуйста, нет, Господин! — всхлипнула Донна.

— Только дурак и слабак прислушивается к словам рабыни, — процедил Рортон.

— И только дурак или слабак будет игнорировать истину и правду, независимо от того, кем это сказано, — парировал Генсерих.

— Давайте убьём их, — предложил кто-то из присутствующих.

— Нет, — сказал другой. — Они — простые рабыни.

— Они много знают, — настаивал первый.

— Так же, как и мы все здесь присутствующие, — напомнил ему второй.

— Мы просим пощады у наших владельцев, — взмолилась Туза.

— Мы — рабыни, — присоединилась к ней Эмеральд. — Окажите нам милосердие, Господа!

— Милосердия, Господа! — заплакала Хиза.

— Давайте всё же доставим их работодателю, как рабынь, — снова прозвучало прежнее предложение. — Пусть он сам решает, что с ними делать.

— Правильно, — поддержал первый.

— Верно, — согласился второй.

— Нет, Господин, — попросила Донна.

— Помалкивай, — бросил ей Генсерих.

— Давайте проголосуем, — предложил кто-то.

— Правильно, — тут же поддержал его другой.

— Голосуем, парни, — сказал третий.

— Нет, — остановил их Генсерих. — Я здесь лидер, мне решать.

— Ну так решай, — потребовал Рортон.

— Мы продадим их, — объявил Генсерих.

— Нет! — воскликнул его оппонент.

— Спасибо, любимый Господин! — радостно вскрикнула Донна, но тут же сникла под сердитым взглядом своего хозяина. — Простите меня, Господин!

Похоже, от избытка чувств рабыня забыла о том, что ей было приказано молчать. Я отметил, что Генсерих её не ударил. Не был ли он из тех глупцов, спросил я себя, которые влюбляются в рабынь? И я боялся, что да. Даже у сильных мужчин могут быть свои слабости, свои абсурдные недостатки.

— Мы по-прежнему разделены! — сказал Рортон.

— Но я здесь главный, — напомнил Генсерих.

— Ты просто боишься слина! — заявил Рортон.

— Конечно, — не стал отрицать бородач. — Покажи мне того дурака, который не боится?

— Его можно убить, — намекнул Рортон.

— Конечно, — признал Генсерих.

— Ну так убей его, — потребовал Рортон.

— Нет, — отрезал Генсерих. — Это красивый зверь.

— Он отвратительный и опасный, — ответил Рортон.

— И красивый, — стоял на своём Генсерих.

Я и, конечно, Аксель, который знал о слинах куда больше моего, понимали, что убить слина будет не трудно. Быстрый, неожиданный удар гладием сзади в основание шеи и позвоночник будет перерублен.

Генсерих посмотрел вниз, на распростёртую под ногами мужчин, потерявшую сознание Дарлу. Я бы не сказал, что в той позе, в которой она лежала, с верёвкой не шее и вытянутыми ногами, она была совсем уж непривлекательна.

— Приведите рабыню в чувство, — наконец, приказал он.

Ясон подошёл к рабыне и дважды грубо пнул её в бедро. Она пошевелилась и открыла глаза.

— Подъём, шлюха, — хмыкнул мужчина. — На колени.

— Да, — прохрипела она и, откашлявшись, добавила: — Господин.

Тем не менее, Ясон схватил её за волосы, удерживая её голову на месте, и отвесил ей две пощёчины, сначала с ладонью, а затем тыльной стороной.

Дарла испуганно, непонимающе уставилась на него.

— Ты слишком долго медлила с произнесением слова «Господин», — пояснил он.

— Простите меня, Господин, — прошептала рабыня.

— Выровняй их как следует, — велел Генсерих.

— Колени ровно, — скомандовал Ясон, — сели на пятки, спину прямо, живот втянуть, голову поднять, руки на бёдра ладонями вниз!

— Что насчёт их коленей? — поинтересовался один из собравшихся.

— Пусть пока держат их сжатыми, — разрешил Генсерих.

— Их можно развести позже, — засмеялся мужчина.

— Разумеется, — согласился Генсерих.

— Убейте их сейчас, — не унимался Рортон. — Это самый лучший выход.

Рабыни побледнели, но не изменили позы. Они, как и все рабыни, уже осознали себя находящимися в неограниченной власти владельцев.

— Вы понимаете, — спросил Генсерих, — что вы должны повиноваться немедленно и без сомнений?

— Да, Господин, — заверили они его.

— И, — продолжил он, — вы будете стремиться, чтобы ваши владельцы были довольны вами, полностью и всеми способами?

— Да, Господин! — пообещали женщины.

— Вот, — сказал Генсерих, поворачиваясь к своим товарищам, — перед вами рабыни, которые заинтересованы в том, чтобы нравиться вам. Лично мне ясно, что было бы позором убивать таких рабынь.

— Это верно, — подержал его чей-то голос.

— Это одна из башен в доме чести, — заявил другой. — Она не из тех, которые стоят на виду, но о ней все знают. Это неоспоримо.

— Берегитесь! — предупредил Рортон. — Вопрос состоит не в том, являются ли они рабынями, и не в том, приятны ли они как рабыни. Вопрос не зависит от их статуса и поведения. Вопрос в той информации, которую они несут в себе, и не важно, свободные они или рабыни. Знание, которым они владеют, является их приговором.

— Именно это и было спорным, — кивнул Генсерих. — Ничего спорного в этом больше нет. Я так решил. Они будут проданы.

Судя по расслабившемуся телу Донны, она испытала дикое облегчение, но ей хватило мудрости, чтобы промолчать.

— Мы ничего не решили, — процедил Рортон.

— Я решил, — отрезал Генсерих. — Этого достаточно, ибо я здесь главный.

— Пока, — бросил Рортон, отворачиваясь.

— Лучше было бы его убить, — шепнул Ясон.

— Нет, — покачал головой Генсерих.

— Он может быть не один, — шёпотом предупредил Ясон.

— И скольких нам ещё убивать? — осведомился Генсерих.

— Не знаю, — развёл руками Ясон, озираясь.

— Собирайте вещи, готовьте рюкзаки, — приказал Генсерих. — Мы сворачиваем лагерь.

— Приготовиться к походу, — объявил Ясон, и группа мужчин рассыпалась, оставляя место сходки, на которой решалась судьба четырёх женщин, которые больше не были женщинами-пантерами.

— Снимите кандалы с рабынь, — велел Генсерих и, обведя взглядом окружавшие лагерь деревья и реку, добавил: — Не нравится мне здесь.

Потом он повернулся к нам с Акселем. Я заметил в его глазах тревогу.

— Мы планируем двигаться максимально быстро, — сообщил он нам.

Ясон достал из своего кошеля ключ и, наклонился, чтобы заняться кандалами четырёх, связанных за шеи рабынь. Те оставались в прежних позах. Ведь им никто не давал разрешение изменить положение.

Мы с Акселем отступили, готовясь уходить.

— Задержитесь, — остановил нас Генсерих. — Боюсь, что должен настаивать, на том, чтобы вы сопровождали нас.

— Конечно, — сказал я. — Ваш путь ведь лежит к побережью, к торговым столбам, а наша деревня как раз и находится к западу отсюда, правда, на Александре. Мы не против сопровождать вас какое-то время. Мы даже будем благодарны вам за то, что составите нам компанию. Только верните наше оружие.

— Боюсь, что нет, — сказал Генсерих.

— Почему нет? — осведомился я.

— Вы думаете, что я не узнаю призового слин, великолепного следопыта? — усмехнулся Генсерих. — Такого зверя вряд ли можно было бы найти в деревне на Александре. Он слишком дорог. Да и был бы там совершенно бесполезен, держать его не было бы никакого смысла. Я не знаю, кто вы, и какими делами здесь занимаетесь, но вы точно не сельские жители. Я бы предположил, что вы имеете какое-то отношение к тому, о чём мы слышали, как о лагере большого корабля.

— Если так, — сказал Аксель, — мы вряд ли представляем для вас интерес. Верните нам наше оружие, и мы отправимся восвояси.

— Совершенно очевидно, что слин, — словно не заметив его заявления, продолжил Генсерих, — выслеживал рабыню по кличке Вуло. Стоит только взглянуть на её бока, фигуру и лицо, чтобы понять, что это не деревенская рабыня. Она сбежала из лагеря большого корабля, а вас послали, чтобы вернуть её.

— Тогда, — пожал плечами Аксель, — отдайте её нам, верните наше оружие, мы уйдём, и вы о нас больше не услышите.

— Отдать призовую рабыню? — не поверил своим ушам Генсерих. — Ты должно быть безумен. Мы взяли её, как и всех остальных, когда захватили лагерь.

— Что до меня, то я положил глаз на ту, которую зовут Тула, — заявил Ясон, — а Генак, подозреваю, не возражал бы против того, чтобы видеть у своих ног Милу.

— А что насчёт той, которую назвали Вуло? — полюбопытствовал я. — Несомненно, она достанется Генсериху.

— Тебя это волнует? — спросил тот.

— Конечно, нет, — поспешил заверить его я.

— Возможно, когда-то прежде, или когда-нибудь потом, — сказал Генсерих. — А сейчас у меня уже есть рабыня, которая быстро течёт и хорошо обнимается, чей живот приятно согревает мои ноги холодными ночами.

Донна, всё ещё остававшаяся поблизости, застенчиво опустила голову.

— Так что насчёт девки по кличке Вуло? — не отставал я.

— Мы привяжем её голой к торговому столбу на побережье, — ответил он, — и посмотрим, что она может нам принести.

— В Брундизиуме за неё не дали и половины тарска, — сообщил я.

— Ты знаешь это? — удивился бородач.

— Да, — кивнул я.

— Очевидно, что теперь она стоит больше, — заключил он.

Я заметил, что вокруг Рортона, отошедшего к краю лагеря, собрались трое или четверо мужчин.

— Я не вижу ничего, — проворчал Аксель, — что препятствовало бы нам ускользнуть в лес по пути к побережью.

— Как насчёт копья в спине? — осведомился Генсерих. — Кроме того, не хотел бы я оказатьсь в лесу без оружия. Не стоит забывать и о том, что ваш слин — животное опасное, а у вас вряд ли найдётся, чем его можно было бы накормить. На вашем месте я бы с опаской отнёсся у его неизбежному голоду.

— К тому же, — вставил свою реплику Ясон, — уверен, вы, как и я, этой ночью слышали рёв пантер. Возможно, их мучает любопытство, и они рыскают поблизости.

— Ну так отпустите нас, — предложил Аксель. — Мы готовы рискнуть походом через лес, даже без оружия и с голодным Тиоменом.

— Вокруг могут быть и люди, — заметил Генсерих. — Вы ведь не единственные, кто шастает по лесу. Здесь могут быть и другие, кто может счесть вас врагами. Например, мы.

— Мы вам не враги, — попытался убедить его я.

— Держу пари, что и не друзья, — отмахнулся от меня Генсерих. — Мы не можем рисковать, позволив вам связаться со своими товарищами и организовать проследование.

— Я это понимаю, — заверил его я.

— Ты — превосходный командир, — сказал Аксель.

— Мне жаль, — развёл он бородач, и они вместе с Ясоном оставили нас.

Посмотрев на Акселя, я пришёл к выводу, что он постарается ускользнуть при первой же возможности, и при этом, мне было очевидно, что он полностью уверен в том, что я буду его сопровождать. А с другой стороны, почему я не должен был бы сопровождать его, своего друга? У него больше не было никакой практической необходимости, возвращать упорхнувшую оттуда дичь, тем более что, фактически, он искал не её, а женщин-пантер, к которым искомая дичь нас так удачно привела. И при этом не было и никакой практической необходимости доставлять в лагерь женщин-пантер, поскольку они находились под присмотром Генсериха и его отряда, а это автоматически гарантировало, что они не будут способны отчитаться перед своим работодателем, независимо от того, кем или чем он мог бы быть. Так что добытая ими информация, уже не могла представлять угрозы ни большому кораблю, ни его запланированной миссии. Этого должно было бы быть достаточно для Тиртая и Лорда Окимото. И с моей стороны охоту можно было считать успешной. Добыча найдена и поймана, а это, собственно, было всё, что меня интересовало и что имело значение. Я получил удовольствие от охоты, а ничто большее меня не беспокоило. Это был приятный перерыв в рутине корабельного лагеря. Это я себя так убеждал. С другой стороны, хотя это было не больше чем кусочком моей глупой гордости, я очень не хотел уходить без той, за кем я сюда пришёл. Конечно, всё, что меня заботило в этом деле, это просто настичь и захватить добычу, каковая цель, очевидно, была достигнута. Однако по некоторым причинам, победа казалась, если не пустой то, по крайней мере, неполной. Понятно, что у меня не было никакого интереса к этой рабыне как таковой, к рабыне как к рабыне. Она была ничем. Но разве у меня не может быть профессиональной гордости? Поверят ли Тиртай, Лорд Окимото и все остальные, что я действительно изловил беглянку? С какой стати они должны верить мне на слово? Поверят ли они мне? Разумеется, был только один способ убедить их в моей правдивости, и этот способ был прост.

— Забудь о ней, — посоветовал мне Аксель. — Выбрось её из своей головы.

— Да я просто смотрел на реку, — объяснил я.

— Нам сейчас нужно не рекой любоваться, — проворчал он, — ждать свой шанс и не упустить его.

— Само собой, — поддержал его я.

— Похоже, здесь назревают большие проблемы, — сказал мой товарищ.

— Рортон? — уточнил я.

— Он самый, — кивнул Аксель.

— Подозреваешь, что он затевает бунт?

— Уверен в этом, — сказал парень. — Как и в том, что нам в их разборки лучше не вмешиваться. Мы можем запросто попасть под горячую руку, причём как к одной стороне, так и к другой. Нам разумнее всего смыться отсюда, и чем скорее, тем лучше.

— Генсерих не может не подозревать об опасности, — заметил я.

— Он, конечно, может убить Рортона, но как узнать, кто ещё его поддерживает? — пожал плечами Аксель. — Да и нападение на Рортона само по себе запросто может стать причиной бунта. Такие дела лучше не начинать, когда у тебя нет численного преимущества, тем более, когда вообще нет уверенности в том, кто на чьей стороне.

— Что верно, то верно, — не мог не согласиться я.

— Генсерих — мужик неглупый, — сказал Аксель. — Он приказал сворачивать лагерь, тем самым он ещё раз подтвердил свою власть, и пресёк перспективы для инакомыслия. Кроме того, на марше люди растянутся вдоль тропы, и сговориться будет труднее.

Я окинул лагерь взглядом.

— Заговор, если он существует, может уже быть в процессе подготовки, — предположил я.

— Вряд ли они успеют выступить сейчас, — покачал головой Аксель. — Сейчас все заняты сборами.

— Не в курсе, где они могут держать наше оружие? — спросил я.

— Я присматривался, — ответил он. — Но так и не смог этого определить. Подозреваю, что они спрятали оружие где-то вне лагеря. Возможно, они подберут его по пути, когда мы выступим.

— Донна поит рабынь, — заметил я.

— Пожалуйста, Госпожа, — обратилась к ней Туза, — накормите нас!

— Это будут решать мужчины, — сообщила ей Донна.

— А рабынь неплохо было бы накормить, — сказал Аксель, — чтобы они не ослабли на марше и не стали обузой.

— Всегда есть плеть, — напомнил я.

— Даже в этом случае, — буркнул он.

Я наблюдал за суетой, стоявшей в лагере. Мужчины заметали следы. Кто-то разбрасывал ветви, служившие в качестве лежанок. Другие уничтожали следы кострищ. Третьи посыпали поляну листьями и ветками. Ещё немного и здесь останется совсем немного свидетельств, особенно для нетренированного глаза, что на этом месте располагался чей-то лагерь. В другом месте вещи паковались с связывались в тюки, которые, по-видимому, предстояло нести рабыням.

— Дорогие гости, — окликнул нас Ясон, приближавшийся к нам с двумя небольшими, чёрными, металлическими ведёрками в руках. — Мы скоро выступаем, но сначала мы хотели бы накормить рабынь.

— Мы — свободные люди, — заявил Аксель, недобро прищурившись.

— Мы тоже, — невозмутимо сказал Ясон.

— Хозяева часто кормят рабынь, — примирительно сказал я. — Это — одно из удовольствий обладания рабынями, которое, к тому же, помогает им, как и любым другим животным, ясно понимать свою зависимость от владельца во всём, в том числе и в еде.

И я забрал у Ясона оба ведёрка, одно из которых тут же вручил Акселю. Ясон кивнул и отвернулся.

— Почему Ты это сделал? — поинтересовался мой товарищ.

— Я думаю, что это была своего рода проверка, — объяснил я. — Они проверяют, как мы себя поведём, готовы сотрудничать, или будем доставлять неприятности.

— Я понял, — кивнул Аксель. — Таким образом, они определяют, как много внимания придётся уделять нашей охране.

— Мне хочется на это надеяться, — вздохнул я.

Безусловно, особого оптимизма в вопросе я не испытывал. Просто я подумал, что могло бы быть полезно, в некотором смысле, оценить реакции одной рабыни. Кроме того, я думал, что могло бы быть интересно, посмотреть, как она будет стоять передо мной на коленях, послушная в своём ошейнике. Конечно, теперь она прошла длинный путь, от прохода в большом магазине далёкого мира, где у неё, одетой в странные предметы одежды, даже не было достаточного понимания, почему ей нужно стоять на коленях.

— Ты корми тех четырёх, которые ещё без ошейников, — распределил я. — А я займусь остальными.

— Почему-то я так и думал, — хмыкнул Аксель.

Я предположил, что его замечание было мотивировано тем фактом, что кормление четырёх, особенно когда у них связаны руки за спиной понадобится больше времени и усилий, чем на троих. Таким образом, учитывая размер тары, девушкам пришлось бы опускать лицо в ведро, как мог бы это делать тарск, или, что более вероятно, питаться с руки, то есть мужчина засыпал бы в их открытые рты рабские пилюли. А что, могло быть какое-то другое разумное соображение, которое мотивировало замечание Акселя, в том смысле, что он ожидал подобного разделения труда? Тула, Мила и другая рабыня, которую здесь называли Вуло, стояли на коленях, замерев в ожидании. Несомненно, они, так же как и другие рабыни, были голодны. Причём одна из них выглядела не слишком довольной. Это мне понравилось. Пусть-ка она теперь попытается избегать меня. Посмотрим, как это у неё получится. Здесь её звали Вуло. Насколько я понимал, ранее, то ли в тарновом лагере, то ли в корабельном, но, скорее всего, всё же в первом, ей дали имя «Лаура». Возможно, её назвали по имени города на Лауриусе, южнее этих мест. Хотя, я знал, что это также было довольно распространённое среди варваров женское имя, которое могли даровать любой варварской рабыне, или, если кому-то захотелось, наложить его на какую угодно рабыню, даже на урождённую гореанку, чтобы сообщить ей, насколько бессмысленной и никчёмной она являлась. В любом случае имя «Лаура» было дано варварке, и это было единственное имя, которое она имела, имя, данное ей по желанию владельцев, точнее даже не имя, а рабская кличка.

— Могу ли я поесть, Господин? — спросила Тула.

— Конечно, — разрешил я.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила девушка и опустила обе руки в маленькое ведёрко.

— Могу ли я поесть? — в свою очередь поинтересовалась Мила.

— Можешь, — кивнул я.

— Спасибо, Господин, — улыбнулась она и тоже загребла две полные пригоршни пилюль, и осторожно, чтобы не обронить ни одной, вытянула их из ведёрка.

У меня не было причин сомневаться, что рабыни были голодны.

— Могу ли поесть? — едким тоном спросила та, которую здесь назвали Вуло.

Я оценивающе, сверху вниз, посмотрел на неё, одетую короткую тунику, стоящую на коленях передо мной. Она тоже смотрела на меня, и отлично сознавала себя тщательно оцениваемой, как можно оценивать только рабыню.

— Могу ли я поесть? — повторила она свой вопрос прежним тоном.

— Нет, — отрезал я.

У Тулы и Милы сначала перехватило дыхание, а затем они заулыбались и вернулись к еде.

— Хочешь, чтобы я бросил горстку пилюль на землю? — спросил я. — Потом Ты сможешь собрать их ртом, не используя руки.

— Пожалуйста, не надо, — попросила она.

— Возможно, Ты предпочла бы брать еду с моей руки? — осведомился я.

— Я очень голодна, — призналась рабыня.

— Так Ты предпочла бы есть с руки или нет? — повторил я свой вопрос.

— Да! — коротко ответила она.

— Тогда Ты можешь попросить меня об этом, — разрешил я.

— Я прошу покормить меня с руки, — попросила девушка.

— Держи руки на бёдрах, — предостерёг её я.

— Да, Господин, — вздохнула она.

Тогда я, пилюлю за пилюлей, по одной за раз, начал кормить её, вынуждая её каждый раз изящно вытягивать шею, чтобы получить очередную таблетку.

— Я, кажется, вспоминаю тебя, — сказал я, — сейчас, когда задумался об этом, о том магазине, очень далеко отсюда.

— Я думаю, что Господин мог бы вспомнить меня, — сказала она. — Могу я получить ещё?

— Да, — кивнул я. — Но тогда Ты не стояла на коленях, была не в рабской тунике, и на тебе не было ошейника.

— Пожалуйста, Господин, — попросила девушка.

— Такая как сейчас, Ты мне нравишься больше, — признал я.

— Пожалуйста, Господин, — повторила она, и подал ей один за другим ещё два шарика.

Затем набрал в руку несколько пилюль и позволял ей самой брать их с моей ладони. Пилюли были сухими, но её рот и губы, язык и зубы, грызущие и жующие, были влажными. Это была интересная комбинация ощущений. Её голова периодически склонялась над моей ладонью. Её волосы ниспадали на её плечи. Неудивительно, что рабынь так часто кормят с руки. Доминирование включает в себя множество тонких удовольствий.

— Встань на колени прямо, — приказал я.

— Я всё ещё голодна, — пожаловалась рабыня, выполнив мой приказ.

— Для одного раза достаточно, — констатировал я.

— Пожалуйста, — просительно протянула она.

— Нам нужно следить за твоей фигурой, — напомнил ей я.

— Ну пожалуйста, — ещё раз попыталась разжалобить меня она.

— Нет, — отрезал я.

— Как пожелает, Господин, — вздохнула рабыня, поняв, что у неё ничего не получится.

Тогда я повернулся к двум другим рабыням и приказал:

— Займитесь делом в лагере.

— Да, Господин, — хором откликнулись они, вскочили на ноги и, хихикая, убежали, оставив меня наедине с их товаркой.

Обе по какой-то причине казались довольными. Я заметил, что Тула сразу направилась поближе к Ясону, а Мила постаралась оказаться рядом с Генаком.

— Кому Ты принадлежишь? — спросил я.

— Уверена, Господину это известно, — буркнула девушка.

— Твой ошейник не подписан, — напомнил я ей.

— Я — лагерная рабыня, — ответила она, — я принадлежу пани.

— С твоей стороны было глупость бежать, — заметил я. — Так почему же Ты убежала?

— Вероятно, — пожала плечами девушка, — потому что я — дура.

— Ты доставила неприятности, — сообщил ей я.

— Простите меня, — сказала она, — за любые неудобства, которые я, возможно, доставила господину.

— Ты — посредственная рабыня, — констатировал я.

— Далеко не все мужчины находят меня таковой, — заявила она.

— Обычная, очень средненькая, — заключил я.

— Я подозреваю, что Господин не всегда находил меня такой. Если я не ошибаюсь, своим присутствием в этом мире и своим ошейником, я обязана именно господину.

— Точно так же как и многие другие, — пожал я плечами. — И многие из них были гораздо лучше.

— Именно меня заставил расставить колени то ли Господин Генсерих, то ли Господин Ясон, — заявила рабыня.

— Ты что, не знаешь кто из них? — уточнил я.

— Нет, — ответила она, — я же не понимала головы. Я — рабыня.

— Я надеюсь, что Ты это понимаешь, — усмехнулся я.

— Мне это слишком доходчиво объяснили, — сказала девушка.

— А другим рабыням колени приказали расставить? — полюбопытствовал я.

— Нет, — ответила брюнетка.

— Я так понимаю, что Ты сочла этот момент примечательным, — заключил я.

— Возможно, — уклонилась она от прямого ответа.

— А я смотрю, Ты — тщеславная рабыня, — усмехнулся я.

— А разве не все рабыни тщеславны? — спросила девушка.

Я предположил, что в этом она была недалека от истины, поскольку все они были женщинами. А почему бы женщинам не быть тщеславными, если они столь драгоценны, желанны и красивы? Как мужчины могут не жаждать их и не хотеть сделать их своими рабынями? Каким надо быть слабым инертным глупцом, чтобы не хотеть владеть хотя бы одной из них? Настолько жидкой должна быть кровь того, кто не станет рассматривать их естественной собственностью мужчин? А какая женщина может быть наделена большим правом на тщеславие, чем рабыня, женщина из женщин, отобранная знатоками для торгов? Так что нет ничего удивительного в том, что свободные женщины так её ненавидят. Разве само её присутствие не было укором для менее привлекательных женщин? Разве ошейник не является символом её качества, а клеймо, выжженное на её бедре — это ли не несмываемое свидетельство её желанности? Разве само её присутствие не говорит нам: «Мужчины нашли меня привлекательной, желанной, красивой и возбуждающей настолько, что захотели видеть меня я в ошейнике»?

— Я смотрю, Ты ещё и дерзкая рабыня, — заметил я.

— Нет, Господин, — поспешила заверить меня она.

— Плеть быстро выбивает это из рабыни, — напомнил ей я.

— Да, Господин, — вздрогнула девушка.

Моя рука потянулась к раздевающему узлу её туники. Лёгкого рывка было бы достаточно, чтобы это насмешка над одеждой стекла на её бедра, а если бы она стояла, то легла бы лужицей вокруг её лодыжек. Кейджер учат изящно выходить из такой туники. Я не сомневался, что и она сделает точно так же. Могло бы быть интересно, посмотреть на это.

— Не раздевайте меня, — попросила брюнетка.

— Почему нет? — поинтересовался я.

— Я вам не принадлежу, — объяснила мне кейджера.

— Ты могла бы хорошо выглядеть без своей туники, — сказал я.

— Я вам не принадлежу, — повторила она.

— Ты — лагерная рабыня, — напомнил ей я, — и я к этому лагерю имею прямое отношение. Так что могу сделать с тобой всё, что мне понравится.

Уверен, ей не раз случалось видеть, как девушки на причале вскрикивали, когда рабочие хватали их и ласкали, как им вздумается, а достаточно часто, шутки ради, ещё и раздевали прямо на досках. Некоторые потом убегали, заливаясь слезами, зато другие вызывающе позировали, а потом тоже убегали, радостно смеясь. Кстати, пани не одобряли и даже запрещали прилюдно использовать рабынь. Для таких развлечений были предназначены рабские бараки. Раз уж во избежание срыва или хотя бы задержки работ на причале было запрещено употреблять пагу, то стоит ли удивляться тому, что и «ка-ла-на ошейниковой девки» тоже оказалось под запретом.

— Но мы не в лагере, — в свою очередь напомнила мне она.

— А какое это имеет значение? — осведомился я.

— Пожалуйста, не раздевайте меня, — попросила рабыня. — Вам что, мало того, что Вы уже со мной сделали? Я стою на коленях перед вами!

— Это именно то место и та поза, которым Ты принадлежишь, — констатировал я.

— Вы заставили меня просить есть как рабыня с вашей руки.

— Как рабыня, которой Ты и являешься, — добавил я.

— Да, — признала она, — как рабыня, которой я являюсь!

— То есть, Ты понимаешь, что Ты — рабыня? — уточнил я.

— Да, Господин.

— Может, у тебя имеются какие-нибудь сомнения относительно этого вопроса?

— Нет, Господин.

— Может, Ты скромна? — спросил я.

— Скромность для рабыни — непозволительная роскошь, — пожала она плечами.

— Так Ты не ответила на мой вопрос, действительно ли Ты скромна?

— Нет! — сказала рабыня. — Но, пожалуйста, не раздевайте меня.

— Ну как хочешь, — хмыкнул я.

Судя по лицу, она была поражена, а затем это выражение сменилось раздражением и даже яростью. Улыбнувшись, я отвернулся и направился к Ясону, чтобы вернуть ему ведро и оставшиеся в нём пилюли.

— Я ненавижу вас! — летело мне вслед её злобное шипение.

Вещи уже были упакованы в тюки и уложены в линию, готовые к походу. Я отметил, что тюков было семь.

Руки бывших девок-пантер были развязаны, но они по-прежнему стояли на коленях, связанные верёвкой за шеи. Возможно, они завидовали другим рабыням, у которых были туники. Я подумывал над тем, чтобы лишить туники одну из тех других рабынь. Это можно использовать в качестве наказания, но при этом удаление туники, когда рабыня ожидает, что её будут раздевать и откровенно рассматривать, возможно, ради удовольствия или чтобы прикинуть её вероятную цену на торгах, может быть для неё смущающим и даже тревожащим, не никак не оскорбительным моментом. Неужели она не стоит разглядывания, может подумать рабыня, не которую не обращают внимания. Неужели она не представляет совсем никакого интереса?

— Подойди ко мне, пожалуйста, — позвал меня Генсерих, с другого конца лагеря.

Рядом с ним стояло несколько человек, среди которых был Генак, державший в руках два отрезка шнура. Здесь же был и Аксель.

— Не сопротивляйся, — сказал Генсерих, обращаясь к Акселю. — Я не хочу, чтобы твой слин заволновался.

Руки Акселя тут же были связаны за спиной. Я точно так же не стал сопротивляться, и Генак вторым отрезком шнура связал и мои руки, тоже сзади. Затем, чтобы держать нас вместе, нас связали верёвкой за шеи.

Слин уделил этому внимания не больше чем другим событиям в лагере. Однако я был уверен, что если бы Аксель крикнул или начал бороться, слин, возможно, пораженный или смущённый, проявил бы активность, по-видимому, вплоть до своего собственного конца и, очень вероятно, прихватив с собой нескольких других.

— Пожалуйста, простите нас, благородные гости, — попросил прощения Генсерих, — но мы не хотим рисковать вашей потерей в лесу. Уверен, что вы понимаете.

— Вполне, — буркнул Аксель.

— Всем приготовиться, — скомандовал Ясон присутствовавшим рядом мужчинам. — Мы скоро выступаем.

Я заметил, что из лесу появился один из товарищей Генсериха. Он принёс два лёгких охотничьих копья и два ремня с мечами и кинжалами. По-видимому, это было наше с Акселем оружие.

— Прочь от меня, — бросил я, внезапно почувствовав охватывающее меня раздражение.

Она подошла ко мне близко. Я бы даже сказал, слишком близко! Я ей этого не приказывал

— Ах, — сочувственно вздохнула она, — бедный Господин беспомощен, столь же беспомощен, как могла бы рабыня.

Я попытался разъединить руки, но несколько витков прочного шнура только глубже врезались в кожу моих запястий.

— И они ещё и привязали его верёвкой за шею, — добавила нахалка.

Как близко она подошла ко мне!

— Прочь! — процедил я.

— Не волнуйтесь так, благородный Господин, — промурлыкала рабыня. — Близость непритязательной, посредственной кейджеры, обычной и средненькой, бессмысленной рабской девки, достойной только ошейника, к тому же совершенно неинтересной для вас, не должна оказывать на вас какого-либо эффекта. Несомненно, она не стоит даже того, чтобы её замечать.

Я еле удержался, чтобы не накричать на неё.

Она подняла свою голову к моей, подняла руки и отбросила назад свои волосы, рассыпав их по плечам. Несомненно, её этому научили. Я боялся её губ, этих мягких губ, губ рабыни, губ собственности, товара, который существует для удовольствия мужчин. Я боялся, что они могли коснуться моего лица.

Будучи связанным, я мало что мог сделать, чтобы воспротивиться этому, разве что кричать в ярости.

Но она этого не сделала, но остановилась не больше чем в хорте от моего лица.

— Какое счастье, что я неинтересна для красивого Господина, — промурлыкала кейджера. — Иначе он мог бы счесть моё присутствие тревожащим.

— Прочь, — еле сдерживаясь, сквозь зубы прорычал я.

— Я что, подошла слишком близко к Господину? — спросила нахалка. — Я уверена, что нет.

Я не ответил.

— У вас нет причин для беспокойства, — успокоила меня она. — Я ведь меньше чем ничто, всего лишь непритязательная, незначительная кейджера.

— Остерегайся, — предупредил её я.

— О, конечно, я должна встать на колени и попросить прощения, — всплеснула она руками и стремительно опустилась на колени. — Вот видите, я у ваших ног. Я стою на коленях. Я покорно прижимаю губы к вашим ногам. Я кротко прижимаю губы к вашим икрам. Я обнимаю вашу ногу. Я прошу прощения за то, что оказалась неинтересной для Господина. Я целую и облизываю ваше бедро в надежде, что Вы простите мою посредственность, мою заурядность, моё полное отсутствие интереса.

— Прочь! — заорал я.

Она могла бы расплавить камень. В это мгновение я готов был сразиться с сотней мужчин, лишь бы получить её на свою цепь. Я был готов пожертвовать чем угодно, чтобы увидеть её дрожащей и испуганной хлопком моей плети.

Она изящно поднялась на ноги, отступила на шаг и довольно улыбнулась.

— Вы не ожидали этого, — сказала нахалка, — когда увидели меня в проходе магазина, на далекой планете! Но теперь на мне ошейник. И я очень многому научилась за это время. Почувствуйте себя несчастным, могущественный Господин! Я — госпожа! Я — кейджера!

— Самка урта, — выругался я. — Тарскоматка!

— Только я не ваша самка урта, не ваша тарскоматка! — засмеялась она.

Я снова попытался разорвать шнуры, стягивавшие мои запястья.

— Очевидно, — прыснула она смехом, отступая ещё на шаг, — господин находит рабыню интересной!

— Нет! — в ярости выкрикнул я.

— Может, Вы думаете, что рабыни слепы и не видят, когда тот или иной мужчина проявляет к ним интерес? — поинтересовалась девица.

— Уж я бы тебе устроил весёлую жизнь, будь Ты в моём ошейнике! — пообещал я ей.

— Но я ведь не в вашем, — усмехнулась кейджера.

— Я поступил бы с тобой так, как Ты того заслуживаешь, и затем выбросил бы на рынок!

— Как удачно для меня, — делано вздохнула нахалка, — что я не принадлежу Господину.

А затем она повернулась и, помахав рукой на прощание и весело посмеиваясь, поспешила избавить меня от своего присутствия.

Тула и Мила, стоявшие в стороне и явно напуганные, провожали её взглядом.

— Эта рабыня, — хмыкнул Аксель, тоже глядя ей вслед, — смелая девка.

— Слишком смелая, — процедил я.

— Легко быть смелым с человеком, который беспомощен, — заметил он.

— Слишком легко, — признал я.

— Насколько я помню, — сказал мой товарищ, — Ты расценивал её как низкосортную и не представляющую особого интереса.

— Я и сейчас расцениваю её таковой, — заметил я.

— Но Ты признавал, если мне не изменяет память, — продолжил он, — что для некоторых мужчин она могла бы представлять некоторый интерес.

— Полагаю, что да, — проворчал я.

— Но не для тебя?

— Нет, — буркнул я.

— Я всё видел, — сказал Генсерих, оказывается, всё это время державшийся неподалёку.

— И почему не вмешались? — осведомился я.

— Я вот подумал, что из неё могла бы получиться превосходная рабыня для пытки, — усмехнулся он. — Это может значительно поднять её цену.

Пыточных рабынь, как известно, специально обучают волновать и возбуждать, а затем отказывать, оскорблять и унижать узника-мужчину. Некоторые капитаны, генералы, Убары и им подобные высокопоставленные персоны, бывает, используют таланты таких рабынь, обычно ради удовольствия наблюдать замешательство и страдания некого ненавистного врага. Калёное железо, ножи и шнуры не единственные средства, которыми можно мучить беспомощного врага.

— Правда, я не думаю, что в своём сердце она — пыточная рабыня, — покачал головой Генсерих. — Как и большинство женщин, особенно после того, как на них надели ошейник.

— Тогда она должна очень сильно ненавидеть нашего друга, — заключил Аксель.

— Да, — кивнул Генсерих, — или что-то ещё.

Его замечание показалась мне не слишком понятным. Лично я считал забавным тот факт, что меня могла ненавидеть рабыня. Это, кстати, довольно приятно, взять такую женщину и ласкать её до тех пор, пока она, заливаясь слезами, не начнёт упрашивать о подчинении, а затем делать с нею всё, что пожелаешь.

— Созови патрули, — велел Генсерих, повернувшись к Ясону. — Прикажи рабыням построиться и поднять груз. Через ен мы выступаем.

— Один момент, благородный Генсерих, — позвал Аксель.

— А слушаю, — откликнулся тот.

— На моей шее, — заговорил Аксель, — как известно многим, скажем, Ясону, Генаку и некоторым другим, висит маленький музыкальный инструмент, свистулька, из которой очень немногие способны извлечь звук. Принимая во внимание, какой Вы крупный и сильный товарищ, а кто ещё мог бы стать лидером в таком отряде, рискну предположить, что Вы единственный их всех в этом лагере, кто мог бы заставить мой инструмент звучать.

— Ты что рехнулся? — осведомился бородач. — Нам пора выходить, а Ты предлагаешь мне сыграть на свистульке.

— Держу пари, даже у него ничего не получится, — поддержал я игру своего товарища, — чтобы заставить этот инструмент звучать, нужен по-настоящему сильный мужик.

— А я держу пари, что он сможет, — заявил Аксель.

— Похоже, у вас у обоих с головой нелады, — констатировал Генсерих и отвернулся.

— Если бы у вас получилось, это впечатлило бы ваших парней, — сказал ему вслед Аксель.

Но Генсерих не обратил на его слова никакого внимания, занявшись своими делами.

— Пожалуй, твой план был довольно неправдоподобным и несколько отчаянным, — заметил я.

— Согласен, — вздохнул Аксель. — У тебя есть что-то получше?

— Нет, — вынужден был признать я.

— Возможно, у тебя есть идеи вроде предположить мне скомандовать Тиомену, чтобы тот перегрыз шнуры, — предположил Аксель.

— А это возможно? — поинтересовался я.

— Конечно, — кивнул он, — только сначала надо натереть шнуры тарсковым салом, а затем приготовиться потерять как минимум одну руку.

— Тебе надо что-то делать с твоим характером, — проворчал я.

— Мда приятель, после оказанного тебе рабыней внимания, у тебя напрочь пропало чувство юмора, — заключил мой товарищ.

— На себя посмотри, — буркнул я.

— Вас поставят между четырьмя новыми рабынями и тремя другими, — сообщил нам подошедший Генак.

— Я бы предпочёл, — намекнул я, — быть позади всех рабынь.

— Да без проблем, — пожал плечами Генак.

— Хочешь оказаться за спиной одной интересной рабыни? — хмыкнул Аксель. — Она как раз привязана к каравану последней.

— Да, — не стал отрицать я. — И пусть она знает, что я сзади и слежу за каждым её шагом.

— Будем надеяться, что она понесёт свою ношу красиво и изящно, — сказал он.

— Уверен, что она постарается, — заверил его я.

— А если нет? — полюбопытствовал Аксель.

— Тогда, клянусь, я привлеку к этому внимание Генсериха, — мстительно пообещал я, — с соответствующими последствиями для её аппетитной кожи.

— То есть, Ты признаёшь, что кожа у неё аппетитная? — уточнил он.

— Она должна быть таковой, — пожал я плечами.

— Думаю, что она у неё весьма соблазнительная, — предположил Аксель.

— У рабынь она и не может быть другой, — сказал я.

— Ну да, — согласился мой товарищ, — у рабынь кожа самая привлекательная.

— По крайней мере, самая видимая, — добавил я.

— Боюсь, что это не тот вопрос, который нас должен волновать в данный момент, — покачал головой Аксель, явно напрягшись. — Стоит отложить его до лучших времён.

— Что-то случилось? — спросил я.

— А Ты посмотри вперёд, — предложил он, делая шаг в сторону.

Перекрывая предполагаемое направление выхода из лагеря, на границе поляны и леса стояли шестеро мужчин, причём двое целились из арбалетов, на направляющих которых замерли в ожидании терпеливые змеи оперённых болтов.

— Никому не двигаться, — потребовал Рортон, поднимая руку ладонью вперёд.

Всего отряд налётчиков состоял из пятнадцати человек. Шестеро, включая Рортона, стояли перед нами, угрожая оружием. Двое патрулировали лес в окрестностях лагеря. Один из парней Генсериха как раз и пошёл, чтобы позвать их. Насколько я знал, в их отряде было только два арбалета, и, похоже, оба оказались в распоряжении Рортона. Теперь соотношение было шесть против шести, но у сторонников Генсериха не было такого преимущества, как взведённые самострелы, на направляющих которых лежали болты, готовые к немедленному полёту. Правда, я не знал, на чьей стороне могут оказаться предпочтения троих бойцов, отсутствовавших в лагере. Единственное, что мне было доподлинно известно, это то, что некоторые из мужчин были обеспокоены решением Генсериха сохранить жизнь прежним пленницам. Ни Аксель, ни я, связанные одной верёвкой за шеи, вероятно, не фигурировали ни в одном из возможных решений того конфликта, который вот-вот готов был разразиться на поляне.

— Всем оставаться на своих местах, к оружию никому не прикасаться! — приказал Рортон. — Первый, кто попытается обнажить меч или поднять копьё умрёт.

— Спрячьте своё оружие, — невозмутимо потребовал Генсерих, — и займите свои места в колонне.

В ответ Рортон только рассмеялся.

— Ну вот, первый шаг сделан, — шептал Аксель мне, — теперь никакого возврата.

— Давай поговорим, — предложил Генсерих.

— Сложите своё оружие, — потребовал Рортон.

— Чтобы умереть на месте? — усмехнулся бородач.

Мужчины напряженно смотрели друг на друга.

— Нас шестеро, вас шестеро, — прокомментировал Генсерих.

— Трое остальных присоединятся к нам, — заявил Рортон. — Они на моей стороне.

— Я предпочёл бы услышать это из их собственных ртов, — сказал Генсерих.

— Сложите своё оружие, — повторил своё требование Рортон.

— Мы не из тех, кто покорно даст себя убить, — предупредил его Генсерих. — Ваши стрелы найдут двоих, и тогда соотношение будет четверо против шестерых. Не такой уж значительный перевес, когда альтернатива — смерть. Сколько выживет с каждой стороны?

— Никому нет нужды умирать, — заверил его Рортон. — Сложите своё оружие.

— Спрячьте своё, — предложил Генсерих. — И тогда ничего не произойдёт.

Сторонники Рортона встревожено переглянулись.

— Это уже произошло, — развёл руками Рортон.

— Чего вы хотите? — спросил Генсерих.

— Семь рабынь и золото, — ответил его оппонент.

— Оставайтесь с нами, и у вас будет и доля от продажи рабынь, и ваша доля золота, — пообещал Генсерих.

— Кто отказался бы получить всё? — спросил Рортон.

— Действительно, кто? — хмыкнул Генсерих.

— Я буду главным, — заявил Рортон.

— Тогда, давай решим этот вопрос поединком, — предложил Генсерих.

— Правильно, — поддержал его один из сторонников Рортона. — Поединок!

— Пусть будет поединок! — крикнул Ясон.

— Мы — люди, — сказал Рортон, — а ни слины или пантеры.

— В этом случае умрёт только один, — заметил Генсерих.

— Не смей обнажать свой меч! — закричал Рортон.

— Ну вот я его обнажаю, и что? — осведомился Генсерих, очень медленно вытаскивая свой клинок из ножен.

Ни один из арбалетчиков так и не нажал на спусковую скобу. Оба болта остались на своих местах.

— Я не равен тебе, — вынужден был признать Рортон.

— Тогда займи своё место в колонне, — посоветовал ему Генсерих.

— Нет! — дико крикнул Рортон и вскинул свой меч.

В этот момент справа от нас послышался треск сучьев, словно кто-то, отчаянно торопясь и не разбирая дороги, продирался сквозь кусты. Через мгновение на поляну вывалился один из патрульных, ещё чуть позже из кустов появился его товарищ в сопровождении того из мужчин, которого Генсериха послал позвать их.

— Ларл, ларл! — закричал первый из прибежавших, с трудом переводя дыхание.

— Не неси чушь! — бросил Генсерих. — Не может быть никаких ларлов на протяжении тысячи пасангов этих лесов. Мы далеко вне в пределов их ареала.

Мы с Акселем обменялись поражёнными и одновременно ликующими взглядами.

— Но я сам видел его! — воскликнул парень, ходивший за часовыми.

— И я тоже! — заявил второй патрульный.

— Он приближается сюда! — крикнул первый.

— Это всего лишь крупная пантера, — попытался успокоить их Генсерих.

Однако в следующий момент, справа, из ветвей высунулась огромная, широкая, треугольная голова, и поднялась высоко над верхушками кустов, выше чем наконечник военного копья.

Двое мужчин вскрикнули от неожиданности, а рабыни в ужасе завизжали.

— Не нападайте на него! — предостерёг их я. — Это — домашнее животное! Его сопровождают мужчины!

— Две или три сотни! — добавил от себя Аксель громким голосом.

— Освободите нас, — потребовал я, — немедленно, если хотите жить. Мы можем спасти ваши жизни.

— Мы — офицеры из лагеря большого корабля, о котором вы слышали, — объявил Аксель, несколько вольно трактуя свой статус. — Вы вторглись на нашу территорию, теперь вы в ловушке! Сто луков натянуты, сто стрел наложены на тетивы. Сложите оружие, освободите нас, немедленно, если вы хотите остаться в живых.

Тут ларл, уже целиком вышедший на поляну, присел на краю лагеря. Это был просто гигантский зверь. Даже когда он присел, его голова находилась на одном уровне с головой высокорослого мужчины. Волосы на загривке Тиомена встали дыбом. Его уши прижались к бокам головы. Послышалось его угрожающее ворчание.

— Спокойно приятель, — поспешил успокоить своего друга Аксель, в то время как его руки освобождали от шнура.

Я заметил пару мужчин, мелькнувших в кустах позади зверя, отметив их моряцкие кепки. Потом в листве блеснул шлем. Это мне понравилось гораздо больше. В такой ситуации куда лучше иметь поддержку копья чем весла.

Ларл, будучи животным выведенным искусственно, был больше обычных диких ларлов, обитающих значительно южнее. Возможно, он весил как целая дюжина пантер, или как три лесных боска. Такое отличие — дело обычное среди выведенных животных, когда для размножения отбираются самые крупные, жестокие и опасные особи, снова и снова, поколение за поколением, чтобы в конечном итоге получить самого большого, жестокого и опасного. Это верно и для одомашненных слинов. Дикий слин проворен и опасен, но он редко сможет стать достойным противником своего выведенного собрата.

Наконец и мои руки были освобождены.

Ясон избавил наши шеи от верёвки.

— Моё оружие! — потребовал я, и его торопливо вручили мне.

Аксель уже затягивал на поясе свой ремень, а закончив с этим, принял из рук Генака своё охотничье копье.

— Как они нас нашли? — спросил Ясон, явно ошарашенный случившимся.

— Мы позвали их, — не стал скрывать я, — и вы Генаком в том числе. Помнишь, как вчера вечером мы все вместе дули в свисток?

— Но он же не издал ни звуку, — не поверил мне Ясон.

— Того, который мы могли бы услышать, — пояснил я. — Но звук был, такой, который легко могут услышать многие животные, например пантеры, ларлы или слины. Разве Ты не заметил реакцию Тиомена?

— Заметил, — скривился Генак.

— Я не хочу повторять, — заговорил Аксель. — Вы окружены. В лесу больше двух сотен мужчин. Нужно ли спускать на вас ларла? Хотите превратиться в разорванные тела и лужи крови? Нужно ли выпустить сотню стрел, ищущих ваши сердца? Смотрите. Я поднимаю руку. Когда я опущу её, из леса прилетит ветер смерти, неистовый вихрь крылатой смерти. Через ин вы все будете мертвы. Бросайте оружие и становитесь на колени!

Поднятая рука Акселя дрожала, в его глазах пылало жестокое, дикое пламя. Пожалуй, он вполне преуспел. Я сам был готов бросить своё собственное оружие. Асперич, подумал я, будет им гордиться им. Только надо не забыть всыпать ей как следует, чтобы она впредь не слишком свободно расточала свои улыбки.

— Видите? — уточнил я. — Он уже готов опустить руку! Именем Царствующих Жрецов, если никем иным, спасайте свои жизни!

Генсерих дико озирался. Понятно, что разглядеть что-либо за деревьями было трудно. Тени леса были почти непроницаемы. Всё, что он знал на данный момент, это то, что в кустах и за деревьями могло скрываться неопределённое количество лучников.

Кроме того, на поляне сидел ларл.

— Поверьте мне, — крикнул я. — Ваше положение безнадёжно!

— Я опускаю руку! — закричал Аксель. — Ух, как мне хочется это сделать!

— Подожди! — воскликнул я, стараясь из всех сил, но даже не надеясь превзойти артистизм Акселя. — Не делай этого! Ты же знаешь эту лихорадку. В тебе сейчас говорит жажда крови!

— Нет, это не она! — дико заорал Аксель, превосходно имитируя человека, которого мог бы охватить огонь жажды крови.

— Они отнеслись к нам как к гостям! — убеждал его я.

— К гостям так не относятся! — заявил он.

— Окажи им милосердие! — попросил я.

— Они его не заслуживают! — сверкнул глазами Аксель.

— Подожди! — сделал я ещё одну попытку.

— Нет! — отрезал он.

— Пожалуйста! — взмолился я.

— Я считаю до трёх, — снизошёл Аксель. — Один! Два!

— Всем бросить оружие и встать на колени! — наконец, скомандовал Генсерих.

Его голос и властность в нём прозвучавшие, не терпели никакого неповиновения. Даже Рортон и его сторонники послушно сложили оружие.

— Лечь на живот, лицом к реке, руки скрестить за спиной! — приказал Аксель, а потом, повернувшись к лесу, скомандовал: — Несколько человек сюда, пленных связать. Остальным оставаться на местах, луки не опускать. Стрелять при первом признаке сопротивления.

Вскоре весь отряд Генсериха был связан по рукам и ногам.

— Можете сесть, — милостиво разрешил Аксель.

— А где остальные? — поинтересовался Генсерих.

— Какие остальные? — переспросил Аксель.

— Сотня или две других, — напомнил Генсерих.

— Возможно, я немного обсчитался, — развёл руками Аксель.

— Сто, двести! — проворчал Генсерих.

— Ну, я же не знал наверняка, — сказал Аксель. — Это было примерно.

— Здесь не больше двух десятков, — процедил Генсерих.

— Лично я насчитал семнадцать, — заметил Аксель. — Численный перевес всё равно на их стороне.

— Нам конец, — простонал Рортон. — Тебя провели как ребёнка. Идиот!

— Мы не собираемся причинять вам какой-либо вред, — успокоил его я.

— Не будь в этом столь уверен, — осадил меня Аксель.

— Зверь услышал ваш сигнал вчера вечером, — сообщил лидер вновь прибывших, который, кажется, был старшим помощником капитана одного из тех кораблей, которые ранее доставляли людей в тарновый лагерь.

В его отряде, считая его самого, было десять моряков и пять наёмников. Ещё двое были дрессировщиками, сопровождавшими ларла, приданного их группе. Возможно, стоит напомнить, что эта предосторожность была организована то ли Тиртаем, то ли Лордом Окимото, чтобы поддержать Акселя если тому достаточно повезёт и он выйдет на след женщин-пантер.

— Мы следовали за ларлом, — продолжил моряк, — но дело было ночью, так что двигались мы медленно. И мы не ожидали встретить здесь пятнадцать мужиков. Нас предупреждали о небольшой группе девок-пантер, возможно, при одном или двух наёмниках.

— Этого ожидал Тиртай, — пожал плечами Аксель. — Откуда ему было знать о появлении здесь значительного отряда вооруженных мужчин.

— Ларла следует вернуть, — сообщил один из двух дрессировщиков. — Он свою работу выполнил.

Я был уверен, что знал, почему он так беспокоился о том, чтобы как можно скорее вернуть ларла. Большой корабль вот-вот должен был начать свой путь к морю. Где-то внутри этой громадины было приготовлено жильё для этих животных.

— Задержитесь немного, — остановил его Аксель. — Ларл нам ещё может потребоваться здесь.

— Зачем? — осведомился дрессировщик.

— Как это зачем, — хмыкнул мой товарищ и, обведя рукой пленников, сказал: — Чтобы питаться, конечно.

— Нет! — закричала Донна. — Нет!

— Тебе нечего бояться, — успокоил её Аксель. — Ты — рабыня. Тебя никто не собирается скармливать ларлу, если только Ты тем или иным образом не вызовешь недовольства.

Конечно, она это знала, соответственно она беспокоилась не себе, а о кое-ком другом.

— Проклятый Генсерих! — прорычал Рортон. — Это Ты привёл нас к этому!

— Остановите её! — крикнул Аксель, и Донна, едва успев добежать до края лагеря, была схвачена. — Свяжите ей руки и ноги, и бросьте сюда.

Он указал на место в ногах Генсериха.

— Это, то место которому она принадлежит, — заявил он.

Вскоре она лежит у ног своего хозяина, так же беспомощно связанная, как и он.

— Простите меня, Господин, — всхлипнула Донна, — я подвела вас.

— Служи своему новому хозяину так же хорошо, как мне, — приказал бородач, заплакавшей девушке. — Ты слышала меня, никчёмная шлюха?

— Да, Господин, — прорыдала она. — Я должна служить ему хорошо. Я — рабыня.

— Я здесь старший, — сообщил Аксель моряку, привёдшему отряд поддержки. — Ваше дело — помогать мне и во всё поддерживать.

— С какой стати, Вы оказались старшим? — не понял моряк.

— Я — старший офицер размещённых вне лагеря отрядов, — заявил Аксель.

Теперь я видел, почему Асперич оказалась настолько покорена этим парнем.

— Я думал, что Вы были хозяином слина, отправленным, чтобы определить местонахождение шпионов и передать их нам, — сказал моряк.

— Ты думаешь, что такую сложную задача могли бы поручить тому, кто не являлся важным офицером? — поинтересовался Аксель.

— Вообще-то я так и предполагал, — признался моряк.

— Не правильно полагал, — усмехнулся Аксель. — Можешь обращаться ко мне как к капитану.

— Да, Капитан, — кивнул моряк.

— Вам заплатили, насколько я понимаю, — предположил Аксель.

— Да, — подтвердил моряк.

— Но недостаточно, — сказал Аксель.

— О-о, — заинтересовано протянул моряк.

— Видите тех четырёх рабынь, — Аксель указал на Дарлу, Тузу, Эмеральд и Хизу, — Те, которые ещё не заслужили туники?

— Да, — ответил моряк, окидывая девушек оценивающим взглядом. — Две очень даже ничего.

— Это и есть шпионки, — объяснил Аксель, — прежние девки-пантеры.

— Именно их мы должны были захватить, — заключил моряк.

— Другие избавили нас от этой проблемы, — пояснил Аксель, указывая на Генсериха и его отряд, теперь связанных и беспомощных.

— Они наши! — заявил Генсерих.

— Это вы теперь наши, — осадил его Аксель, — и всё, что было вашим, теперь стало нашим.

— Слин! — буркнул Генсерих.

— Что мы должны сделать с ними? — спросил моряк.

— Их необходимо убить! — закричал Рортон, изо всех сил напрягаясь в верёвках.

— Мы передаём их Вам в качестве награды, — великодушно сказал Аксель.

— Благодарю, Капитан, — улыбнулся моряк.

— Убейте их! — снова влез Рортон.

— Какой нам прок от мёртвых рабынь? — поинтересовался один из наёмников.

— Вы из какого порта? — спросил Аксель.

— Брундизиум, — ответил лидер отряда.

— Я так и предполагал, — кивнул Аксель. — Отлично. Думаю, на вашем корабле найдутся клейма и ошейники.

— Само собой, — сказал моряк. — Наш курс часто проходит мимо торговых столбов.

— Сколько времени вам понадобится, чтобы достичь Брундизиума? — поинтересовался Аксель.

— Отсюда до побережья несколько дней пути, — ответил моряк, — а затем, всё будет зависеть ветра. Если повезёт, то дней десять — пятнадцать.

— Превосходно, — констатировал Аксель.

— Что же в этом превосходного? — не понял моряк.

— У вас будет достаточно времени, чтобы помочь новым рабыням хорошенько понять характер их новой жизни, — пояснил Аксель. — А заодно они скрасят наше долгое путешествие.

— Это верно, — согласился моряк.

Кроме того, конечно, этого интервала вполне достаточно, чтобы большой корабль покинул границы освоенной Тассы, и любая информация, которой владели рабыни, станет устаревшей, неважной и бесполезной, даже если они посмеют ею поделиться.

— А что насчёт других рабынь? — полюбопытствовал моряк.

— Не жадничай, — осадил его Аксель.

— И что насчёт ларла? — осведомился один из двух дрессировщиков. — У нас строгий приказ поспешить.

— Здесь пятнадцать пленных, — сказал Аксель. — Думаю, прежде чем отдать их ларлу на съедение, их сначала следует раздеть.

— Совсем необязательно, — заверил его второй дрессировщик. — Ларла больше всего интересуют внутренние органы, а одежду он может легко порвать когтями.

— К тому же, на раздевание пленных придётся тратить время, — подыграл я.

— Может, мы будем скармливать их ларлу, скажем, по одному в день, — предложил Аксель.

— Это же целых пятнадцать дней! — возмутился первый дрессировщик.

— И кто же будет первым? — задумчиво проговорил Аксель.

— Что Ты думаешь насчёт вон того? — спросил я, указывая на Рортона.

— Урт! — крикнул тот.

— Отличный выбор, — поддержал меня Аксель.

— Простите, но у нас приказ не задерживаться, — отрезал первый дрессировщик. — У нас нет времени на эти развлечения. Они беспомощны. Перережьте им глотки и сбросьте трупы в реку. Желаю всего хорошего!

Тогда он, вместе со своим товарищем, повернулся и произнес непонятную фразу, явно обращаясь к ларлу, который внезапно, и даже, я бы сказал, нетерпеливо, поднялся на ноги и вдоль реки потрусил на восток. Оба дрессировщика поспешили следом за ним.

Ларл двигается быстро, к тому же, как и слин, обладает превосходным ночным зрением. Я не сомневался, что он получил разрешение возвращаться в своё жильё. И его больше не замедляли спотыкающиеся в темноте мужчины, как это было предыдущей ночью.

— Признаться, я рад, что зверь ушёл, — не без облегчения сказал командир отряда. — Несколько дней, проведённых рядом с этим монстром, были не самыми приятными в моей жизни. Я не могу дождаться, когда снова ступлю на палубу моего корабля.

Я понимающе кивнул, подумав про себя, что точно так же мог бы чувствовать себя табук в компании пантеры, или верр среди стаи слинов. Я не сомневался, что ларл хорошо обучен, но с ним было два дрессировщика, а не один, и тому, конечно, имелись веские причины. Кроме того, я знал, что все привитые таким животным рефлексы могло бы внезапно пропасть, неожиданно исчезнуть, стать ничем. Очевидно, что даже в самом спокойном и ручном ларле течёт древняя кровь и тысячелетняя наследственность самого ужасного и могучего сухопутного хищника Гора.

— Что будем делать с пленными? — поинтересовался моряк.

— Пожалуйста, нет, Господин! — зарыдала Донна, извиваясь в шнурах, увидев, сверкнувший кинжал Акселя.

— Замолчи! — крикнул на неё Генсерих. — Не умоляй! Не позорь меня! Это — вопрос мужчин. Лежи в стороне, замри как камень, животное.

— Простите меня, Господин! — всхлипнула она.

— Здесь пятнадцать человек, — заметил моряк. — Хотите, чтобы мы поучаствовали?

— Нет, — отмахнулся Аксель. — То, что я должен сделать, не займёт много времени.

— Верно, — согласился моряк. — Пятнадцать глоток можно вскрыть меньше чем за ен.

— Командуйте своим людям выступать, — велел Аксель. — Возьмите, что вам понравится из их оружия и вещей, остальное сложите на берегу реки.

Моряки и пятеро наёмников принялись рыться в рюкзаках связанных пленников, перекладывая в свои мешки кошельки и то из вещей, что они сочли стоящей добычей.

— Странно, — заметил один моряков, — кошель вожака оказался самым лёгким.

— Это интересно, — согласился Аксель, но и только.

Несколько копий и клинков, ремней и других вещей, очевидно сочтённых малоинтересными, были унесены из лагеря и, следуя инструкциям Акселя, оставлены на берегу реки.

— Желаю всего хорошего, — попрощался лидер моряков.

— И вам того же, — кивнул Аксель.

Некоторое время мы смотрели вслед морякам и наёмникам, покидавшим лагерь, уводя с собой четырёх связанных за шеи рабынь. Один раз из сумрака леса до нас донёсся хлопок ремня и крик боли. Мы не знали, кому именно достался этот удар. Я предположил, что за время, проведённое в пути к побережью, рано или поздно, каждая из рабынь успеет познакомиться с подобными инструкциями. Это полезно в обучении женщины тому, что она — рабыня. Я был уверен, что задолго до того, как они доберутся до невольничьего рынка Брундизиума, вопрос большого корабля будет так или иначе решён. Насколько я понимал, в устье Александры была собрана немалая сила, в задачу которой входило воспрепятствовать кораблю достичь моря.

— Мы должны закончить наши дела здесь, — заявил Аксель, поднимая свой кинжал и ловя его лезвием лучи полуденного солнца.

Связанная по рукам и ногам Донна, лежавшая у ног Генсериха, зарыдала.

— Только сделай это быстро, — попросил бородач.

— Кто хочет быть первым? — осведомился Аксель, окидывая взглядом пленных.

— Я, — ответил Генсерих. — Я здесь первый во всём.

— Почему не этот парень? — полюбопытствовал я, указывая на Рортона.

— Нет! — замотал головой тот. — Генсерих здесь первый.

— А мне показалось, что ещё недавно Ты хотел быть первыми, — заметил я.

— Генсерих — первый, — отозвался Рортон.

— Ну и хорошо, — усмехнулся Аксель, склонился над Генсерихом, и Донна вскрикнула в страдании.

Несколькими быстрыми движениями он срезал верёвки с запястий вожака.

— Господин! — воскликнула Донна, едва не лишившись чувств от облегчения.

— Что Ты делаешь? — спросил Генсерих, озадаченно уставившись на Акселя.

— Да вот, собирался перерезать вам горло, — развёл руками тот, — но немного промахнулся. Очевидно, в этом не более умел, чем в оценке выстраиваемых на поле боя сил.

— Я не понимаю, — пробормотал Генсерих, неуверенно поднимаясь на ноги.

— Вы могли убить нас, но не сделали этого, — объяснил Аксель. — Теперь у нас появился шанс убить вас, но чем мы хуже вас? Кое-какое оружие и вещи лежат на берегу реки. Этого вам должно быть достаточно, чтобы добраться до каких-нибудь обитаемых мест. Освободите своих людей, но пока не приносите свои вещи. Мы бы предпочли сначала уйти. Уверен, Вы меня понимаете.

— Разумеется, — кивнул Генсерих.

Я взглянул на другую сторону оставленного лагеря, где стояли три рабыни. Поймав на себе взгляд свободного мужчины, они немедленно опустились на колени. Тула и Мила, казалось, были вне себя от облегчения. Не высматривали ли глаза Тулы за мгновение до этого Ясона? Не Генак ли был возможным объектом внимания сияющих глаз Милы? Зато другая рабыня, напротив, выглядела явно встревоженной. Я пристально, с мрачным удовлетворением посмотрел на неё, и она задрожала, но не сошла со своего места. Насколько привлекательны и беспомощны женщины, когда они стоят на коленях, насколько они принадлежат этой позе. Я был очень рад, что наш вид состоял из двух полов, и что они настолько отличались.

— Ранее я взял на себя смелость слегка облегчить ваш кошелёк, — признался Аксель Генсериху, вручая ему небольшой, но увесистый мешочек с монетами. — Не волнуйтесь за наших друзей с побережья, они достаточно здесь преуспели в сборе монет и оружия. Кроме того, они приобрели четырёх рабынь, из которых как минимум две должны чего-то стоить на сцене торгов. Так что, я сохранил часть заплаченного вам на Лауриусе, а так же и то золота, что получили те четыре женщины, у которых больше нет потребности в нём, поскольку им, как рабыням, теперь не может принадлежать, даже ошейник на их шеях или медный бит-тарск.

— Мне остаётся только поблагодарить, — улыбнулся Генсерих.

— Освободите нас! — потребовал Рортон, борясь с верёвками.

— Меня послали, — сказал Аксель, — вернуть беглую рабыню, но в этом лагере имеются ещё две, которых я вынужден объявить бесхозными.

Хотя в каждом городе имеется свой свод законов, а у большинства каст есть кастовые кодексы, есть один закон, который признан на всём Горе, который соблюдается повсеместно и признаётся всеми гореанскими муниципалитетами, и это — Торговый Закон, в основном установленный и записанный на больших Сардарских Ярмарках. Согласно этому закону права на бесхозную рабыню может заявить любой, после чего она становится собственностью претендента на совершенно законных основаниях.

Аксель подошёл к стоявшим на коленях Туле и Миле, схватил их за волосы и, подтащив к пленникам, бросил Тулу перед Ясоном, а Милу перед Генаком.

— Я заявляю на неё права! — воскликнул Ясон.

— Господин! — всхлипнула Тула, становясь перед ним на колени и опуская голову к земле.

— Она моя! — объявил Генак.

— Вы — мой Господин! — крикнула Мила, вставая перед ним на колени и кланяясь до земли.

Аксель же повернулся ко мне и сказал:

— Как Ты знаешь, время нас поджимает, рандеву неотвратимо.

Я вспомнил спешный уход ларла и двух его дрессировщиков.

— Я займусь сбором наших вещей, — кивнул я.

— Ко мне, Тиомен! — отрывисто скомандовал Аксель, и большой, приземистый зверь, извиваясь и нетерпеливо рыча, подскочил к его ноге.

— Освободите нас, освободите нас немедленно! — снова напомнил о себе Рортон.

Генсерих вопросительно посмотрел на Акселя.

— Вы можете освободить своих парней, — разрешил тот, — только пусть они держатся подальше от берега, пока мы не покинем лагерь.

— Я помню, — заверил его Генсерих.

Первыми он развязал своих ближайших помощников Ясона и Генака, которые уже вдвоём занялись остальными. Я не без удивления отметил, что освободили и Рортона, который встал и бросил взгляд в сторону берега. Генсерих, к моему раздражению, склонился над Донной.

— О нет, пожалуйста, Господин! — попыталась протестовать девушка. — Я же всего лишь рабыня. Свободные мужчины ещё не все освобождены.

Тем не менее, бородач наклонился и освободил рабыню, которая, пусть и встревоженная, смеялась и плакала от счастья. Едва ей конечности были избавлены от верёвок, она тут же бросилась к его ногам, покрывая их поцелуями. По крайней мере, подумал я, она поняла протокол такой ситуации. Генсерих показался мне хорошим командиром. Уверен, он не мог быть из тех дураков, что влюбляются в рабынь. Впрочем, она хорошо выглядела в своём ошейнике. Но положа руку на сердце, какая женщина не делает этого? Также, конечно, его мужчин было кому освобождать, так что ему не было нужды далее интересоваться этим вопросом. Возможно, он просто не знал, кому можно было доверить развязать свою рабыню. В конце концов, она была красива, и вряд ли будет способна, как и любая другая рабыня, сопротивляться мужскому вниманию или ласке, которым она могла быть подвергнута. Мужчины часто становятся ревнивыми собственниками в ситуациях, когда дело касается рабыни, в конце концов, она принадлежит им. Безусловно, был в этом моменте и некий неявный урок, обычный гореанский урок: связана рабыня или свободна, закована в цепи или нет, накормлена или голодает, избита или прощена, решать не ей, а её владельцу, поскольку она — его имущество.

Я посмотрел на Акселя и поинтересовался:

— Ты собираешься забирать варварку с собой?

— Конечно, — подтвердил он.

— Тогда я свяжу её и возьму на поводок, — сказал я, — и мы можем отправляться.

— А где Рортон? — вдруг спросил он.

— Понятия не имею, — пожал я плечами, встревожено озираясь.

— Берегись! — крикнул Аксель.

Генсерих среагировал мгновенно, резко повернувшись и скользнув в сторону. Донна испуганно вскрикнула. Наконечник летящего дротика, сверкнув сталью, вспорол ворот туники Генсериха, оставив за собой лоскуты ткани и прочертив красную линию на стыке его шеи и плеча. Пролетев ещё шагов двадцать, дротик вошёл ствол небольшого турового дерева, росшего на краю лагеря.

— Убить! — бросил Аксель, указывая на Рортона, и Тиомен сорвался с места.

— Нет! — в ужасе завопил Рортон, повернулся и побежал к реке.

Он успел сделать не больше пяти шагов, когда Тиомена всей своей массой навалился на него, сбил с ног, послав кубарем катиться вниз по склону. Он не успел он ещё остановиться, как от его тела полетели брызги крови. Слин рвал его зубами, тут же проглатывая куски мяса.

Рабыни визжали.

— Отзови его! — крикнул я Акселю.

Слин в ярости трепал тело, таскал из стороны в сторону, разрывал зубами и когтями. Его мех покрылся окровавленной грязью. Дважды он оказывался по пузо в воде. Голова Рортона была оторвана от тела и болталась на куске кожи.

— Отзови его! — потребовал я.

— Нет, — покачал головой Аксель. — Это впал в кровавое безумие. Он сейчас просто никого не услышит и не ответит. Не приближайся к нему, иначе он набросится и на тебя.

— Это всегда проходит вот так? — спросил я.

— Нет, — ответил Аксель. — Иногда слин может ограничиться простым укусом в основание шеи, а затем приступает к пожиранию добычи. Никогда не приставай к питающемуся слину. Даже самые прирученные из них чрезвычайно опасны, когда едят.

— Тебе уже приходилось видеть это раньше? — поинтересовался я.

— Однажды, — кивнул он.

— Это отвратительно, — поморщился я.

— Иногда не настолько, — пожал плечами Аксель. — Но никогда не привлекательно. Прошло довольно много времени с тех пор, как Тиомен убивал.

— Сколько он ещё пробудет в этом состоянии? — осведомился я.

— Пока не утолит свой голод и жажду крови, — ответил Аксель.

От берега в лагерь долетало рычанье и чавканье. Слин пожирал свою добычу.

— Зима приближается, — вздохнул Аксель. — Скоро река покроется льдом. Ты знаешь о том, что времени остаётся всё меньше и меньше. Мы должны поспешить в корабельный лагерь.

— Мы же не оставим слина здесь, — удивился я.

— Конечно, нет, — кивнул Аксель, — он скоро будет с нами. Слин жаден. Он быстро пожирает свою добычу.

Я видел, как Тиомен встал на берегу, подняв голову и настороженно озираясь. Потом он потряс головой, и брызги крови полетели в разные стороны, долетев даже до воды.

— Теперь ждать осталось недолго, — заключил Аксель.

И действительно, спустя несколько енов Тиомен поднялся по склону и вернулся в лагерь. Он шёл так, словно ничего особенного не произошло. Точно так же он мог бы возвращался после того, как сходил к реке, чтобы напиться воды. Мужчины опасливо расступились, пропуская его. Зверь приблизился к Акселю и как обычно нежно потёрся своей окровавленной мордой о бедро Акселя.

— Молодец, парень, — похвалил его Аксель, и довольный слин с чувством выполненного долга, отошёл в сторону и растянулся на траве.

— Мы позаботимся о теле, — сказал Генсерих.

— Точнее о том, что от него осталось, — проворчал один из его товарищей.

— Лучше оставить его уртам, — предложил Ясон, — или сбросить в реку угрям или речным слинам.

Речной слин — животное мелкое, редко вырастающее больше двух или трёх футов, считая хвост. Немногие достигают веса больше трёх стунов. Его не следует путать с обычным слином или с морским слином, которые являются довольно крупными животными.

— Нет, — осадил своего товарища Генсерих.

— Почему? — удивился Ясон.

— Он был членом нашего отряда, — объяснил Генсерих.

— Мы сделаем, как Вы прикажете, — заверил Генсериха один из его мужчин.

— Я уже приказал, — кивнул Генсерих.

— Генсерих — первый, — заявил Ясон.

— Кто-то против? — осведомился Генак, обводя лагерь хмурым взглядом.

— Нет, — поспешили заверить его сразу несколько мужчин.

— Так кто у нас первый? — спросил Ясон.

— Генсерих, — ответили ему мужчины.

— Теперь мы позаботимся о теле, — объявил Ясон. — Рортон был членом нашего отряда.

— Мы признали ваше гостеприимство, каким бы оно ни было, — сказал Аксель Генсериху. — Мы отплатили вам за него вашими жизнями. Я полагаю, что этого достаточно. У нас есть дело, и мы не имеем права терять время. Мы должны выступать немедленно. Можете принести своё оружие и вещи, но не пытайтесь преследовать нас. Это будет означать вашу смерть.

— Желаю всего хорошего, — попрощался с нами Генсерих.

— И вам всего хорошего, — ответил Аксель Генсериху и кивнул остальным, а потом хлопнул по бедру и позвал: — Тиомен.

Его зверь поднялся на ноги, отряхнул мех, всё ещё влажный и грязный после его буйства на берегу, и мягко ткнулся носом в бедро Акселя. Для своего веса слин передвигался очень легко и практически бесшумно. Это следствие его широких лап, снабжённых мягкими, бархатными подушечками, из которых в любой момент могли выпрыгнуть изогнутые клинки когтей, чтобы вонзиться в плоть добычи.

— У нас нет времени, чтобы тратить его попусту, — сказал Аксель, повернувшись ко мне. — Мы и так слишком задержались, а дело не терпит отлагательств. Может статься, что мы уже опоздали. Мы выступаем немедленно.

— Я только свяжу и возьму на поводок варварку, — повторил я, обернулся и озадаченно спросил: — А где она?

— Господин! — воскликнула Тула. — Ей нигде нет!

Глава 44

Я не решилась двигаться вдоль реки на восток, поскольку это привело бы меня назад к корабельному лагерю, но и на запад идти я боялась, так как именно туда, к побережью, пошли напавшие на лагерь моряки и наёмники. Кроме того, исходя из того, что я знала, по этой же тропе могли отправиться и другие, а ближе к побережью можно было набрести на какую-нибудь деревню. Мне было страшно пересекать реку, но я понимала, что рано или поздно мне придётся это сделать, чтобы двигаться на юг. Осень подходила к концу, и я хорошо сознавала лёгкость и непрочность того лоскутка рваной реповой ткани, который я носила. Ночью, зарывшись в опавшие листья, я не раз с тоской вспоминала о своём одеяле. Листья туровых деревьев уже начали менять цвет. Однажды я уже видела, частички инея на ветках деревьев, ярко блестевшие в лучах солнечного света. Меня очень пугало, что погода могла бы измениться в любой момент. Я знала, что в корабельном лагере велись лихорадочные работы по подготовке большого корабля к его выходу в Тассу до того, как лёд скуёт реку. Лично я не видела в этом никакой непосредственной опасности для корабля, но другие, по-видимому, владели куда большей информацией о таких вещах. Многие, насколько я знала, были уверены, что выходить в Тассу в это время года хоть на большом корабле, хоть на любом другом, было безумием. Я заключила, что это делалось крайне редко. Зимой Тасса становится капризной и бурной. Ветер, холод, шторма, могучие волны, ливни ледяного дождя ждут рискнувшего покинуть гавань. Даже прибрежные суда, редко удаляющиеся в море настолько, чтобы потерять землю из виду, перед началом зимы предпочитали искать пристанища в закрытых гаванях. У меня не было иного пути, кроме как идти на юг. Я решила забраться как можно дальше внутрь лесов, чтобы уклониться от преследования, а затем, когда буду уверена в том, что побег удался, вернуться и тем или иным способом переправиться через реку, возможно, украв лодку, или соорудив подобие плота, связав сучья лианами, или хотя бы просто уцепившись за корягу. Меня пугала вода, поскольку я не знала, что могло бы прятаться под её поверхностью. Правда, я знала, что страшные речные тарларионы, наводняющие и терроризирующие реки Картиус и Уа так далеко на севере не водятся. Ещё я боялась снова, как в прошлый раз, случайно вернуться в окрестности корабельного лагеря. Я по-прежнему не могла взять в толк, как такое могло случиться. Нет, мне было известно о существовании тонкого, практически незаметного различия шага одной ноги от другой, имеющего место почти у любого человека, возможно, кроме обученных точно выверенному шагу воинов. Это в конечном итоге могло бы привести к хождению широкими кругами, но я не думала, что за одни сутки покрыла столь большое расстояние, чтобы это могло проявиться. Может, мне попытаться определять направление по солнцу, по звездам, наконец? Как-то ведь другие это делают? К сожалению, для меня эти умения были непостижимы. Я помнила те ужас и тревогу, которые охватили меня, когда я увидела перед собой вешки, отмечавшие периметр корабельного лагеря. Я вернулась туда, откуда вышла! Как это могло произойти? Конечно, я не была бы настолько глупа, чтобы повторить ту же ошибку, однако, для этого нужно было знать, почему это случилось в прошлый раз.

Я посмотрела вверх, сквозь кроны деревьев. Солнце всё ещё стояло высоко.

Мы с Тулой, Милой и, я думаю, и все остальные на поляне, были поражены, когда Господин Аксель внезапно крикнул, а Господин Генсерих, вовремя предупреждённый, вдруг извернулся, уходя с пути летящего копья, брошенного ему в спину. Если бы не своевременное предупреждение, если бы не его реакция и опыт, не думаю, что дело обошлось бы той лёгкой раной, что он получил куда-то в плечо. На него напал один из его собственных людей. Почти в то же самое время Господин Аксель, лицо которого превратилось в ужасную гримасу, крикнул и послал на противника своего ужасного зверя. Тула, Мила, я, да я думаю и многие из мужчин, закричали от ужаса. Это было не самое приятное зрелище, которое мне приходилось видеть в жизни. Тула зажмурилась, но было поздно, и через мгновение её вырвало, мы с Милой поспешно отвернулись. Прежде я думала, что слин — домашнее, хорошо выдрессированное, спокойное животное, по крайней мере, в присутствии своего хозяина или дрессировщика. И в лагере всё именно так и выглядело. Я даже время от времени проходила совсем близко от него, практически перестав опасаться. Однажды я даже осмелилась коснуться его. Но в том, что произошло на моих глазах, не было ничего, что говорило бы о контроле, о долгой жизни рядом с человеком, о сдержанности или подчинении. Скорее это говорило о темноте леса и тех ужасах, которые могли бы скрываться в его пределах. Но в то же самое время, благодаря тем испугу и неразберихе, что возникли в лагере в результате нападения на Господина Генсериха и его, лишь по счастливой случайности, спасению, а также последовавшему за этим нападению слина на его противника, внимание и мысли всех, оказались отвлечены от меня, и я поняла, что тёмная рука шанса приоткрыла дверь, в которую я могу ускользнуть. Всем было не до меня, и какое-то время никто обо мне не вспомнит. Это был мой шанс, ужасный, нежданно-негаданно мне представившийся. На меня никто не обращал внимания, все смотрели в другую сторону, даже те кто был совсем рядом со мной. Тула, закрыв глаза, склонилась над землёй, Мила, отвернулась, упала на колени и задрожала.

Я сделала несколько осторожных шагов в сторону леса, убедилась, что никто этого не заметил, и бросилась со всех ног.

Лишь однажды, уже входя в лес, я оглянулась назад.

Я вздрогнула. Природа, создавая слина, не пожалела для него ярости, силы и безумия. Я не думала, что даже Царствующие Жрецы Гора осмелились бы приложить руку к созданию этого монстра.

Я всё дальше уходила вглубь лесов.

Что интересно, поспешно покидая лагерь, я не очень опасалась того, что за мной снова пошлют слина. Причём моя уверенность зиждилась не на том, что после недавнего убийства ему необходим был интервал, чтобы вернуться к нормальному состоянию, и не на том, что, насытившись, он мог впасть в сонливость, я об этом просто не знала. И даже не на том, что им негде было взять мой запах. Хотя, конечно, несмотря на то, что в лагере его было предостаточно, как его можно было бы отделить от запаха Тулы, Милы или кого-то другого? Возможно ли, отличить мой запах, оставшийся на верёвке, окружавшей ночью мою шею, от следов запахов других девушек, возможно ли вычленить его среди всех прочих, пропитавших волокна? Где гарантия, что слин не последует за одной из рабынь, уведённых ранее к побережью? В основном, моя уверенность в этом вопросе имела отношение к корабельному лагерю, хотя это и не была стопроцентная гарантия моей безопасности. В тот момент, когда я покидала корабельный лагерь, я знала, что большой корабль спешно готовили к отплытию. Признаться, я была благодарна за то, что меня направили собирать тур-пахи так близко к вешкам, тем самым предоставив мне шанс для моего бегства. Одной из причин, по которой я так хотела убежать как можно скорее, было то, что я должна была избежать заключения вместе с остальными девушками внутри этих могучих деревянных стен. Ведь какие возможности для побега могут быть у несчастной кейджеры, после того, как швартовы будут отданы, и она окажется беспомощной и, возможно, обречённый узницей этой плавучей тюрьмы? Таким образом, моё предположение, что на этот раз мне не грозит преследование слина, прежде всего, было основано на неизбежном отплытии большого корабля. Вероятность этого, как мне казалось, более чем ясно подтверждали события, развернувшиеся у реки. Я помнила, как стремились поскорее покинуть лагерь дрессировщики ларла, и с какой стремительностью они это сделали, как только им представилась такая возможность. Точно как же, я была уверена, и Господин Аксель спешил как можно скорее вернуться в корабельный лагерь вместе со своим слином, и несомненно, я надеялась, вместе с тем ужасным монстром, которого я от всей души ненавидела. Насколько напугало меня вторжение в лагерь ещё одного отряда налётчиков, и в какой ужас я пришла, когда оказалось, что они были союзниками Господина Акселя и того ненавистного животного, и прибыли, чтобы их освободить! Ведь я незадолго до этого с такой радостью мстила этому игнорировавшему и презиравшему меня скоту, воспользовавшись тем, что он был связан и беспомощен. Я наслаждалась его расстройством и мучениями. Я жестоко дразнила его рабским телом, обладать которым, он был не в состоянии. С каким усердием и удовольствием я использовала мягкие арсеналы, имевшиеся в распоряжении рабыни, близость и дыхание, улыбки и выражения лица, губы и позы, поведение, слова и прикосновения. Я заставила его страдать своей деланной заботой. Ну действительно, бедный Господин! Пусть он покорчится, попотеет и понапрягается в своих верёвках! Насколько беспомощен был он, и насколько удовлетворена была я тем, что смогла безнаказанно поиздеваться над ним. Пусть-ка он теперь попробует притвориться, что я была для него ничем! Я заставила его страдать. Пусть больше не прикидывается, что я была для него безразлична! Я опровергла это, причём на глазах других, к их развлечению. Я была не его. Я не могла ему принадлежать, у него не получится меня купить! Как ловко я подвергла его мёду моего возмездия, а потом развернулась и ушла, оставив его позади, оскорблённого, разъярённого и беспомощного в его верёвках. Мы вскоре должны были выходить, и мне как обычно предстояло нести груз на голове. Так этот монстр договорился, чтобы занять место прямо за моей спиной, и я поняла, к своему великому беспокойству, что буду находиться под его постоянным надзором. Таким образом, мне пришлось бы идти перед ним, держа ношу на голове, не видя его, но остро сознавая его присутствие, причём я была бы вынуждена постоянно контролировать свою походку, идти как та, кем я была, как рабыня. Но выход был сначала задержан в связи с разногласиями внутри отряда, а затем и вовсе отменён, когда в ходе возникших трений, лагерь был захвачен отрядом моряков и наёмников с побережья. В результате Господин Аксель и он, тот, которого я ненавидела, были освобождены, а мне только и оставалось, что дрожать от страха. А потом я увидела его глаза, того самого ненавистного мне монстра, и поняла, что именно такими глазами смотрит недовольный рабовладелец на свою, вызвавшую его недовольство, рабыню. Как глубоко я прочувствовала в это мгновение свою полунаготу, каким тяжёлым показалось мне лёгкое металлическое кольцо, запертое на моей шее? Я со всей ясностью осознала, что должна бежать, и как можно скорее, какого бы риска мне это ни стоило. Он мог сломать мне шею одним ударом. Он был так силён, что мог оторвать мне руки. И шанс мне вскоре представился, нежданно-негаданно, в тот момент, когда слина бросился на злополучного противника Генсериха.

Оказавшись среди деревьев, я остановилась, оглянулась назад и прислушалась. Не заметив никаких признаков того, что моё исчезновение заметили и начали преследование, я побежала дальше в лес.

Ничего ещё не закончилось! Я снова убежала!

Глава 45

— Нет! — остановил мне Аксель. — Пусть она уходит!

— Нет! — воскликнул я. — Она не могла далеко уйти. У нас же есть Тиомен!

— Он не готов к ещё одной охоте, — развёл он руками, — не в ближайший ан. К тому же, он только что совершил убийство. Он слишком хорошо помнит вкус крови. Его будет очень трудно остановить, возможно, в течение всего следующего дня. Я не знаю. В таком состоянии он, скорее всего, просто убьёт и съест рабыню, вместо того, чтобы держать её для нас.

— Так держи его на поводке! — предложил я.

— Если он бросится на неё, я не смогу его удержать, — объяснил Аксель.

— Вместе мы могли бы его удержать, — предположил я.

— Даже вдвоём мы не сможем это сделать, — покачал головой мой товарищ. — Более того, разочарованный, он может напасть на нас и разорвать в клочья.

— Я готов рискнуть этим, — заявил я.

— А я нет, — отрезал он.

— Аксель! — воскликнул я.

— Если Тиомен пойдёт на поводке, — сказал Аксель, — то, даже если всё пройдёт хорошо, нам может понадобиться два дня, если не больше.

— У неё нет такой форы, — попытался переубедить его я.

— Мне вообще не понятно, где мы возьмём запах, который можно было бы дать Тиомену, — сказал он. — Где гарантия, что он не последует за какой-нибудь другой рабыней, за Тулой или Милой ушедшими с отрядом Генсериха или одной из бывших девок-пантер, идущими сейчас к побережью?

— Мы могли попытаться повторить предыдущую охоту, — предложил я.

— Мы даже не знаем, где искать запах, — отмахнулся Аксель. — Откуда нам знать, в каком направлении она побежала.

— Попытка — не пытка, — пожал я плечами. — Почему бы не попробовать?

— Ну как Ты не понимаешь? — простонал он. — Мы должны возвращаться. Корабль может отчалить в любой момент, если уже не в пути.

— Ещё нет, — попробовал успокоить его я.

— Ты не можешь этого знать наверняка, — отмахнулся Аксель.

— Не могу, — вынужден был признать я.

— Нам потребуется не один день, чтобы додраться до корабельного лагеря, — заявил он. — Мы должны отправляться туда немедленно.

— Рабыня! — напомнил я.

— Да забудь Ты о ней, — воскликнул парень. — Лес о ней позаботится. Мы вместе ушли из лагеря, и вместе должны вернуться. Мы должны доложить о захвате шпионок.

— Ступай без меня, — махнул рукой я.

— Я не хочу этого делать, — объяснил мой товарищ.

— Это имеет какое-то значение? — осведомился я.

— Тиртай не обрадуется, — буркнул Аксель.

— Возвращайся без меня, — сказал я и увидел его клинок, наполовину покинувший ножны.

Я отступил и обнажил свой меч.

— Я могу натравить на тебя слина, — предупредил он.

— Я немного знаю о слинах, — хмыкнул я, — но я не думаю, что это было бы практично. В течение нескольких дней мы были товарищами, и Тиомен всё это время находился рядом. Наши запахи перемешались. Мы оба кормили его. Такая команда в лучшем случае его смутит.

— Ты знаешь о слинах больше, чем я предполагал, — проворчал Аксель, вбрасывая назад в ножны свой наполовину вытащенный меч.

Я тоже спрятал своё оружие в его берлогу.

— У меня нет ни малейшего желания убивать тебя, — вздохнул он.

— Точно так же как и я, — признался я и добавил: — Друг.

— Кажется, что я потерял тебя в лесу, — усмехнулся Аксель.

— Ты думаешь, что Тиртай поверит в это? — поинтересовался я.

— Конечно, нет, — согласился он.

— Желаю тебе всего хорошего, — попрощался я.

— Тебе её ни за что не найти, — предупредил меня друг.

— В течение многих тысячелетий, без всяких слинов, — заметил я, — мужчины выслеживали женщин, самую притягательную добычу.

— У тебя имеется такой опыт? — полюбопытствовал Аксель.

— Не забывай из какой я касты, — напомнил я. — Это один из разделов нашего обучения.

— Всё-таки лучше это делать со слином, — сказал он.

— Совершенно верно, — не мог не согласиться я. — Только у меня нет слина.

— Ты находишь эту рабыню слишком привлекательной, — заключил мой товарищ.

— Немного, — пожал я плечами. — Могло бы быть интересно, увидеть то, что я мог бы получить за неё на рынке.

— И это — твой единственный интерес к ней? — уточнил Аксель.

— Конечно, — кивнул я.

— К счастью, для тебя, — заметил парень, — она не девка-пантера, знакомая с лесом, опытная в сокрытии своего присутствия и следов.

— Что верно, то верно, — согласился я.

— Кроме того, она — варварка, — добавил Аксель.

— Тоже верно, — усмехнулся я.

— Это должно облегчить твою задачу, — констатировал он.

— Не больше чем в ситуации с рождённой в городе гореанской девушкой, — сказал я.

— Давай будем надеяться, что она столь же не осведомлена и не обучена, столь же неуклюжа и наивна, столь же неумела и глупа, столь же потеряна и беспомощна, сколь она красива и желанна.

— Ты находишь её таковой, — осведомился я, — красивой и желанной?

— Само собой, — признал он. — А разве Ты не находишь?

— Возможно, однажды рассмотрю этот вопрос, — буркнул я.

— Правда, я не думаю, что Ты сможешь её найти, — вздохнул Аксель.

— Всё может быть, — не стал зарекаться я.

— В этом лесу хватает следопытов, которые гораздо лучше тебя разбираются в этом деле, — заметил мой товарищ.

— Ты о ком? — удивился я.

— О диких слинах и пантерах, — пояснил он. — Они найдут её первыми.

Я предположил, что он был недалёк от истины.

— Желаю тебе всего хорошего, — попрощался Аксель, поднял руку, повернулся и зашагал прочь.

Тиомен посмотрел на меня, и мне показалось, что на его морде появилось озадаченное выражение. Но затем слин отвернулся, скользнул вслед на ним, быстро догнал и потрусил рядом.

Глава 46

К вечеру я уже окончательно уверилась в том, что меня никто не преследует. К этому времени спущенный с поводка слин, следуя впереди охотников уже нашёл бы меня. Пару раз я задерживалась, делала петлю, возвращаясь немного назад, чтобы определить, не шли ли они по моим следам, держа слина на поводке. Похоже, мои догадки относительно безотлагательности их возвращения в корабельный лагерь, где большой корабль был готов покинуть причал, имели под собой основание.

Мне было трудно понять свои собственные чувства.

С одной стороны я была несказанно рада тому, что смогла убежать из лагеря, и тому, что, насколько я могла судить, меня не преследовали. Мой побег, прерванный женщинами-пантерами, и, казалось, закончившийся ужасом встречи с монстром, охотившимся на меня, возобновился. И теперь у меня всё получится. Теперь я была свободна. Кроме того, я убежала от страшного мужлана, огромного, нетерпеливого, властного скота, перед которым я теперь вряд ли бы смогла найти в себе силы стоять вертикально, перед которым я теперь буду дрожать от ужаса. Изначально мне казалось, что я была ему безразлична. Меня просто презирали и игнорировали, и, к моему огорчению и ярости, относились с пренебрежением и безразличием. Но теперь этот вопрос претерпел кардинальные изменения. Теперь, хотя он и мог продолжать рассматривать меня с презрением и пренебрежением, как никчёмную и бессмысленную рабыню, он больше не будет меня игнорировать или хотя бы относиться ко мне с безразличием. Теперь многое поменялось. Это ведь ему я, чисто рабским способом, отмстила за себя. Но затем, спустя очень недолгое время, он уже не был в моей власти, беспомощно связанный силой мужчин. Этого я никак не могла ожидать. Как резко и кардинально изменилась ситуация! Он вдруг оказался свободен и вооружён. Я видела его глаза, направленные на меня, глаза рабовладельца, рассматривавшего рабыню, чем-то ему не угодившую. Он слишком хорошо помнил, что я сделала, и как я издевалась над ним, как я оскорбила и выставила его дураком, причём на глазах других. Сказать, что я была встревожена, это ничего не сказать. Я должна бежать! Я должна убежать! И вот теперь я убежала. Конечно, я должна была бы быть вне себя от радости. Разве теперь я не была в безопасности? И всё же, как бы это не показалось странно, я не ощущала в себе особого ликования. Как я должна была бы радоваться тому, что я убежала от этого, столь ненавистного мне и теперь столь пугающего монстра! Почему же тогда мне было так странно и пронзительно одиноко? Почему я чувствовала себя неполной и даже потерянной, причём с каждым шагом всё больше? Почему без него, без его внимания, его власти и присутствия меня охватила такая грусть, почти как если бы я могла быть кейджерой, оторванной от своего господина? Не могло ли быть так, что я, так или иначе, была его, снова задала я сама себе всё тот же, давно мучивший меня вопрос, что я принадлежала ему так, как вещь принадлежит её владельцу, как рабыня её господину? И разве я не ощущала этого много раз прежде, вспоминая этого чёрствого, бескомпромиссного, властного монстра? Может, мне стоило вернуться, благо я ещё не очень далеко ушла, попытаться найти его, броситься к его ногам, попросить прощения как раскаявшаяся рабыня? Но уже в следующее мгновение я выкрикнула, в ярости о того, что такие мысли могли родиться в моей голове. Я ненавидела его! Ненавидела его! Не по вине ли этого монстра, я пришла к раскалённому железу и ошейнику, к долгожданной и желанной деградации неволи? Не он ли бросил меня, поскольку у него были тысячи других, с которыми он обращался как со скотом, отправляя их на невольничьи рынки Гора? Но, как бы я его не ненавидела, даже на Земле, сидевшая глубоко во мне женщина ощутила, что принадлежала ошейнику этого мужчины. Я прилагала все возможные усилия, чтобы гнать от себя такие мысли. Насколько другими были мужчины Гора, по сравнению со многими из тех мужчин, которых я знала на Земле! Сколь многие из земных мужчин разочаровали меня, сколь многие из них оказались достойно сожаления феминизированными, настолько обессиленными и лишёнными их мужественности. Неужели они не знали, что были мужчинами? Уж не думали ли они, что мы, женщины, жаждали видеть рядом с собой «общечеловеков», стерилизованных, одинаковых индивидуумов, фактически, искусственных женщин? Не стыдились ли они своей крови? Не боялись ли этого? Почему столь многие из них стремятся принизить и предать себя, чтобы понравиться и удовлетворить тех идеологов патологических учений, которые боялись и ненавидели их? Какие награды, спрашивала я себя, могли возместить им эту унизительную, отвратительную измену собственной биологии? Но здесь, на Горе, я встретила много мужчин, настоящих гореан, мужественных, властных, сильных, перед кем женщина не могла не сознавать себя всего лишь рабыней, и быть ею. На Земле женщине было трудно быть женщиной. На Горе, нося ошейник, стоя на коленях, она не имела никакого иного выбора, кроме как быть самой собой, да и не хотела ничего иного. Можем ли мы быть счастливы, если не находимся в своём месте, у ног наших владельцев? Я ненавидела его, да, но в тоже время я хотела ему принадлежать.

Уже в первый момент, там, на далеком мире, когда наши глаза встретились, я ощутила, что для меня было подходяще быть его бесправной собственностью, быть его. Я думаю, что женщины могут понять то, что я имею в виду. Возможно — да, возможно — нет. Возможно, некоторые мечтали о таком мужчине, который мог бы, рассмотрев их и найдя приемлемыми, надеть на них свой ошейник.

И снова мне пришлось напрягать все силы, пытаясь отогнать от себя подобные мысли.

Я был рада. Я убежала. Наконец-то я была в безопасности. Правда лес, окружавший меня, выглядел неприветливым, мрачным, пустынным и холодным. Можно ли быть в безопасности в его пределах, без оружия и без защиты? Я даже не знала, как разжечь огонь. Не могли ли скрываться среди этих тёмных деревьев и теней иные формы жизни, голодные и рыскающие в поисках добычи. Да, я убежала от одной опасности, но к чему я прибежала в итоге?

Не перемещалось ли что-то в тени справа от меня? Или мне просто кажется?

Я прибавила шаг.

Предположим, что мне удалось переправиться на другой берег реки, и пробраться на юг, что тогда? Могла ли я считать, что мой побег удался?

Могла ли я убежать в принципе? В глазах окружающих я была варваркой, которую мог выдать её акцент и, несомненно, невежество в неопределённом множестве вещей, таких как традиции и обычаи, высказывания и идиомы, легенды и истории, праздники и герои. Я дотронулась до раздевающего узла на моём левом плече, всего, что держало на мне мой крошечный предмет одежды. Я коснулась своего ошейника, избавиться от которого, я была не в состоянии. Я провела пальцем по выжженной на моём левом бедре чуть ниже ягодицы, маленькой, красивой отметине, кефу, который, любому, кто мог бы заинтересоваться, покажет, что перед ним кейджера.

Говорят, что у гореанской рабской девки нет ни единого шанса на побег. Она отмечена клеймом, её шею окружает ошейник, она носит отличительную одежду. Для неё нет убежища, никакого места, где она могла бы быть в безопасности, куда она могла бы бежать. Её природа, положение и статус не подвергаются сомнению, это закреплено в обычаях и прописано в законах. Общество воспринимает её с тем же самым не подвергаемым сомнению хладнокровием, с каким оно относится к другим домашним животным. Она — привычный, официально одобренный, признанный и принятый, приветствуемый и желаемый, и даже хранимый компонент здешней культуры. Конечно, и в этом нет сомнений, она — привлекательный и ценимый товар, удобство и украшение, которые можно приобрести, и, конечно, прекрасная и полезная статья торговли. Культуре и обществу требуются кейджеры, и они будут их иметь. А сама кейджера прекрасно сознает то, чем она является, что от неё ожидается, и как она должна вести себя, действовать, говорить и жить. У неё есть своё место в структуре общества, и она хорошо это понимает. Это столь же ясно и непререкаемо, как ошейник на её шее, как отметина на её бедре.

Как одиноко было в лесу!

Спасение ли это, задавала я себе вопрос, быть разорванной и съеденной каким-нибудь животным? Можно ли назвать побег удачным, спрашивала я себя, если в конце тебя ждёт смерть от голода или холода? Сочтёт ли кто-то, побег удачным, если единственное, чего в результате удалось достичь, это всего лишь сменить один ошейник на другой?

Я больше не боялась попасть в плен к женщинам-пантерам. Теперь я знала, что они редко забирались так далеко на север. Те, с которыми я столкнулась ранее, были курьёзом, небольшой шайкой, нанятой для разведки в этих местах. Но с другой стороны, что если я столкнусь с женщинами-пантерами, с какой-нибудь другой их шайкой, к югу от реки? Я была не из таких женщин. Мне не хватало их размеров, их знаний и навыков, их ненависти и мужественности, их силы и свирепости. Они будут рассматривать меня столь же никчёмной и презренной, как и других из меньших, более слабых и мягких, более женственных женщин, которых они презирали, женщин, чьи запястья, казалось, были созданы для рабских наручников, чьи шеи, казалось, предназначались для ошейника. У мужчин нет никакой ненависти к таким женщинам как я, а вот у женщин-пантер, по неким причинам, есть. Почему так получается? Разве это мы виноваты в том, что мужчины предпочитают нас, а не тех женщин, которые крупнее, сварливее, жёстче, воинственнее и толще? Это ведь не наша вина, что их тела не смогли бы заинтересовать даже тарлариона. Делали ли наши потребности и страстность, наша привлекательность и красота, наше желание любить и служить, нас меньшими женщинами, чем они? Я так не думала. Уверена, у нас тоже было право на существование, даже притом, что мы принадлежали к тому виду женщин, которых мужчины охотно покупают и продают, к тому виду женщин, за которых мужчины готовы драться и отчаянно торговаться, чтобы забрать со сцены. Нет, теперь я узнала о женщинах-пантерах достаточно, чтобы постараться избежать встречи с ними. Если они меня не убьют, то изобьют точно, причём за мою красоту, если таковая вообще имеет место, а потом продадут, или обменяют на мешочек наконечников для стрел.

Темнело.

В той поспешности, в которой я покидала лагерь, у меня не было возможности украсть еды. Слишком внезапно всё произошло. Я убегала в расстроенных чувствах, едва подвернулся шанс, ни о какой подготовке и речи не шло. Кто мог знать, когда мне может снова представиться такая возможность? Да и может ли вообще? Даже горстка каши, смоченной в луже, была бы сейчас более чем кстати. Я ведь не была девушкой, посланной на рынок за покупками, чтобы ходить по лагерю с корзиной, тем более покидать его с нею. Как известно, рабыня — собственность, и ей ничего принадлежать не может. Она не наделена правом на аксессуары свободного человека, скажем, на кошелёк или сумку. Рабская туника, как и большинство гореанских предметов одежды, не имеет карманов. Туники иногда осматривают и, если в ней будет обнаружен вшитый внутри карман или открытая кромка, в которой, скажем, может быть спрятан леденец, не говоря уже о бит-тарске, то девушке не стоит удивляться тому, что её ожидает наказание причём, вероятно, довольно строгое. Среди рабынь немного таких, которые столь глупы, что ожидают терпения или снисходительности со стороны рабовладельца. В конце концов, они — рабыни.

Я тщательно присматривалась к местности, чтобы заранее заметить и избежать участков, заросших кустами-пиявками. Теперь я кое-что знала о лесе.

Меня по-прежнему мучил вопросом, как вышло, что в прошлый раз я вернулась к корабельному лагерю? Мне это всё ещё казалось непостижимым. Как бы то ни было, теперь я вряд ли повторю эту ошибку. Теперь у меня появился некоторый опыт хождения по лесу.

Растянувшись на животе, я припала губами к небольшому ручью. Его течение указывало мне направление на Александру. Такие простые нюансы помогают ориентироваться. Теперь у меня было больше опыта лесной жизни. Кроме того, теперь, когда я была уверена, что меня не преследуют, я могла спокойно осмотреться и найти что-нибудь, чем утолить голод. Вскоре мне повезло и на стволе одного из деревьев, на высоте, до которой я могла добраться, я заметила, толстое перекрученное гнездо тур-паха, украсившее или заразившее это дерево. Я оторвала от ствола кусок лианы, цеплявшейся своими тонкими, острыми корешками за кору. Моей добычей стали несколько тяжелых мясистых листьев. Конечно, кто-то мог бы предпочесть тур-пах, сваренный в бульоне, или потушенный вместе с мясом, или даже обжаренный в масле, солёный или сладкий, но его часто, возможно, даже чаще всего, употребляют в пищу сырым. Это — основной компонент большинства гореанских салатов.

Можно сказать, что я неплохо перекусила. Полагаю, что мужчины, эти большие животные, захотели бы гораздо большего, горячую пищу, мясо и так далее, но я была довольна и тем, что мне перепало. А почему мне, собственно, не быть таковой? Быстроногий изящный табук, например, тоже не является ни тяжёлым, неуклюжим, шумным, косматым боском, ни огромным, зубастым, жадным до крови ларлом.

Теперь меня не пугала, по крайней мере, в настоящее время, по крайней мере, до наступления зимы, перспектива умереть в лесу от голода. Помимо тур-паха, я могла опознать листья, который указывали на корни сулов, их обычно можно было найти на открытых, сухих и более песчаных почвах, мне были знакомы многие съедобные орехи и ягоды, такие как ягоды рам и гим, для последних, кстати, сейчас было самое время. Даже отвратительный на вкус корень сипа, несмотря на свою жуткую горечь, был съедобен.

Я остановилась и осмотрелась.

Я понимала, что даже если я переправлюсь через реку, мне следует избегать деревень и, конечно, городов. Не могла же я подойти к деревенскому частоколу или городским воротам и сказать: «Тал, я — рабыня. Кто хочет надеть на меня свои цепи?»

Беглых рабынь, насколько я знала, обычно возвращали их владельцам в качестве любезности, но иногда могли иметь место определённые переговоры, имеющие отношение к выплате компенсации за поимку, беспокойство, содержание и доставку. Мой ошейник, конечно, был простым, то есть немаркированным. Так что я могла выдумать себе владельца и утверждать, что пытаюсь вернуться к нему. Не то, чтобы это избавило меня от верёвки. В спорных ситуациях беглую рабыню, как правило, на какое-то время выставляют напоказ в публичном месте, приковывая цепью к столбу и вывешивая соответствующее уведомление, а затем, если никто не заявил на неё свои права, продают с аукциона или передают нашедшему. Иногда рабыню могут подвергнуть пытке, и в этом случае она, вероятно, признает себя рабыней любого, на кого ей мог бы казать судья, возможно, на его родственника из другой деревни. Безусловно, рабынь редко подвергают сколь-нибудь жестоким пыткам, поскольку это может понизить её цену. Исключением, разве что, может стать ситуация, когда требуются её показания в суде, которые, согласно действующим нормам права, могут быть приняты в качестве доказательства, только если получены под пыткой. Теоретически, конечно, дыба гарантирует, что любой раб или рабыня, дадут правдивые показания. Правда, обычно это гарантирует лишь то, что мужчина или женщина, воя от боли и задыхаясь от страданий, скажут то, что судья хочет от них услышать.

Внезапно я остановилась, услышав шорох. Что-то двигалось неподалёку от меня, скрытое сумраком леса. Я замерла, боясь даже дышать. Но больше ничего подозрительного я так не услышала. Интересно, не сопровождал ли меня кто-то в течение некоторого времени? Может, я просто его до сего момента не замечала? А может, я ничего и не слышала, и мне просто показалось?

Теперь я была достаточно знакома с лесом, чтобы понимать, что мне следует начинать искать убежище до наступления темноты. Хотя слины и пантеры выходят на охоту, когда чувствуют голод, но как правило, они предпочитают это делать по ночам.

И слин, и пантера могут легко запрыгнуть на высоту превышающую длину их тела, и могут сидеть в засаде на крепких сучьях в нескольких футах над землёй, но никто из них не стремится подниматься выше, вероятно из-за их веса, который многие из растущих выше веток могут просто не выдержать.

Но и для меня самой не представлялось практически возможным подняться на такую высоту.

Деревья здесь походили на высокие, отдельно стоящие, живые колонны, поддерживавшие необъятный свод листьев, раскинувшийся высоко над землёй. Подобные участки достаточно часто встречались во время нашего перехода от побережья к тарновому лагерю. Вероятно, это — следствие соперничества за свет, соревнования, возможно, растянувшегося на целые столетия. И всё же, как уже был отмечено ранее, лес не был однороден. Если можно так выразиться, лес лесу рознь. Как не бывает однороден ландшафт сам по себе, так и в лесу встречаются ручьи и озёра, поляны и луга, холмы и овраги, заросли кустарника и непролазные чащи, и даже беспорядочные нагромождения валунов, возможно принесённых и оставленных здесь древними ледниками в те времена, когда зима и лёд крушили скалы, унося и обкатывая их обломки. Наконец, во время одной из остановок, уже сумерках, мне повезло обнаружить большое, упавшее дерево, чей ствол в полумраке леса казался чёрным на свету, а его вырванные из земли корни тянулись вверх, словно когтистые лапы. Ствол дерева наискось пересекал низкое нагромождение валунов. Я была уверена, что смогу втиснуться между камнями и деревом, однако, после более подробного исследования, к своей радости я нашла позади дерева, кое-что получше. Между двумя большими валунами, привалившимися друг к другу, образовалось узкое пространство, открытое в обоих концов, так что попасть туда, или оставить его можно было в любую сторону. Хотя щель было довольно узкой, но вполне достаточной, чтобы я могла там поместиться, и в то же время, я была уверена, там было слишком узко, чтобы слин или пантера, могли туда протиснуться. Я хохотнула, представив, как разочарованы бы они были, если бы, обнаружив меня там, поняли, что не смогут меня там достать! Со временем пантера, скорее всего, отправилась бы искать новую добычу, а слин, по-видимому, выбросил бы меня из головы, конечно, если он не шёл по моим следам. А вот если бы он преследовал именно меня, то он, вероятно, спустя некоторое время, ушёл бы в сторону, предоставив мне возможность, рано или поздно, покинуть убежище, после чего, не исключено, что несколькими анами позднее, снова устремился бы по моему следу. Эти животные славятся своим упрямством. Что же касается лесничих или одиночных охотников, если таковые могли быть где-то поблизости, то для них моё убежище было бы столь же невидимым, как и для меня, пока я не начала его обследовать.

Глава 47

Я был в ярости от этой девки. Она что, так и не осознала, что носила ошейник? Или может она забыла о клейме?

Эх, был бы у меня такой же нюх, как у Тиомена!

А как она повеселилась надо мной, как оскорбила меня перед Генсерихом и его парнями! И даже перед рабынями! Уж я-то теперь повеселюсь с нею, так повеселюсь, что она не скоро сможет забыть это веселье! Только бы найти её!

Нет, подумать только, она сбежала дважды! Она что, решила, что такие вещи можно делать безнаказанно? Или может она подумала, что стальная полоса, запертая на её шее, просто не больше чем красивое украшение свободной женщины, безделушка, которую можно надеть и снять? Неужели она так и не поняла, что это означает, каково значение этого? Это был рабский ошейник, и он был заперт! Уж не думала ли она, что отметка на её бедре появилась только для красоты? Это — клеймо, выжженное в её аппетитной коже, идентифицирующее её, чтобы любой мог видеть, что она — кейджера.

Много бы я дал за возможность воспользоваться услугами Тиомена, но он теперь далеко, где-то по пути к корабельному лагерю. Я, конечно, ожидал, что с поиском следов глупой рабыни могут возникнуть определённые сложности, ведь она могла направиться в какую угодно сторону. Но я надеялся, что смогу обнаружить потревоженные листья, обломанные ветки, сдвинутые камни и так далее. Как следопыт я не был совсем уж некомпетентным, соответствующее обучение обычно входит в программу подготовки представителей моей касты. Тем не менее, все мои усилия пропали даром. Я прошёл по нескольким следам босых ног, но ни одни из них, как выяснилось, не принадлежал ей. Все они, покинув лагерь, сделав несколько поворотов, возвращались обратно. Донна, рабыня Генсериха, лагерные рабыни Тула и Мила, да даже она сама, та, которой я интересовался, оставили вокруг лагеря уйму следов, пока собирали хворост и ягоды. Как, скажите мне на милость, в такой мешанине следов найти тот единственный, который покинул лагерь и не возвратился обратно? Вот и я не смог. Никто, как выяснилось, не видел, как она покинула лагерь. Я даже прочесал берег Александры, на пасанг или даже больше в обе стороны, на восток и на запад, предположив, что она могла некоторое время брести в воде, чтобы скрыть следы, а потом уже выбраться на землю. В дополнение ко всем прочим сложностям, следы к этому времени уже не были бы столь уж ясны, как этого можно было бы желать. Со времени окончания дождя времени прошло прилично, и почва успела подсохнуть. Кроме того ветер тоже может смещать листья, и ничуть не хуже маленькой босой ноги. А тем временем маленькая дурочка убегала всё дальше и дальше.

Аксель посоветовал мне забыть её, но у меня, по некоторым причинам, хотя она и была всего лишь рабыней, не было желания так поступать. Он предположил, что лес о ней позаботится, и тут я бы с ним спорить не стал. Но с каким спокойствием он это сказал! Интересно, был бы он столь же безразличен, если бы вопрос касался, скажем, Асперич. Безусловно, она тоже, была всего лишь рабыней. «Лес о ней позаботится», — заявил он. Да, я не сомневался, что в этом он был прав. Казалось бесспорным, что рано или поздно, её глупый и опрометчивый побег, столь же бессмысленный, сколь и бесполезный, будет резко прерван зубами и когтями пантеры или слина. Я бы дал ей не больше четырёх или пяти дней. Иногда пантера, если она недавно наелась, может в течение двух или трех дней тенью следовать за новой добычей, держа её в поле зрения, если можно так выразиться, сохраняя запас свежего мяса до того момента пока голод снова не потребует своего утоления.

Я предположил, что мне следовало бы возвратиться в корабельный лагерь, как это сделал Аксель. Когда большой корабль отдаст швартовы, я должен быть на его борту. Боюсь, что к этому времени могло бы быть уже слишком поздно.

И тогда я сел со скрещенными ногами посреди покинутого лагеря и задумался. Я вспоминал, как она выглядела, когда купалась в реке. Я вспоминал её в лагере несущей воду, помогающей Туле, ухаживающей за костром, прислуживающей мужчинам. Я пытался понять, что такого было в ней, что так отличало от других? Безусловно, она больше не была той испуганной, угловатой девчонкой, каковой её продали в Брундизиуме. Теперь её движения были красивы. Они быстро учатся таким вещам. Знали ли они о том, какой эффект, спрашивал я себя, такие мелочи могли оказать на мужчин. Я предположил, что знали. Казалось, у неё неплохо получалось справляться с обслуживанием, по крайней мере, на фоне других рабынь. Она была послушна, покорна, приятна, привлекательна, красива, робка и отчаянно надеялась понравиться, отлично понимая, что следствием малейшего дефекта в обслуживании могла бы быть встреча с плетью. Теперь я знал, что она побывала в рабском бараке, хотя сам я её там ни разу не видел. Не то, чтобы я её искал, да и какое для меня могло бы иметь значение была она там или нет. Вы должны понять, что она меня совершенно не интересовала. Да и не интересует теперь. Если бы я обнаружил её там, на цепи, в темноте, осветив её лампой, сомневаюсь, что я снизошёл бы воспользоваться её услугами. Несомненно, я прошёл бы мимо, отдав предпочтение другим рабыням, лучшим рабыням. И всё же у меня не было никаких сомнений в том, что рабский барак кардинально изменил её. Он зачастую оказывает такое воздействие на женщин. Она больше была не в состоянии ничего поделать с собой. К настоящему времени, несмотря на любые отговорки, которые она могла бы придумать, несмотря на деланные безразличие или незаинтересованность, несмотря на любые торжественные заявления об обратном, горючий трут уже тлеет под её тонкой, откровенной туникой, и для того, чтобы он вспыхнул, порой может быть достаточно взгляда или прикосновения. Мы делаем их рабынями, и они быстро учатся просить. Теперь я уже не думал о ней, как о низкосортном рабском товаре, разве что, по-прежнему относясь к ней, как варварскому мясу в ошейнике. Помнится, Аксель относился к ней без особого презрения. Я представил её, выставленной голой на сцену аукциона, в цепях, пританцовывая двигавшейся под мелодию флейты и барабана, послушную плети аукциониста. Какое невыразимое удовольствие обещал бы её живот тому мужчине, который её купит. Нет, подумал я, она не была совсем уж непривлекательной. Ничуть. Возможно, прикинул я, она могла бы принести целых два с половиной тарска серебром. Пока что мне было трудно сказать это наверняка. Мне вспомнился тот первый раз, когда я увидел её, давно, в проходе огромного магазина, поражённую, испуганную, однозначно рабыню, просто ещё не носящую ошейника. Не без усмешки вспомнил я те диковинные, скрывающие фигуру предметы одежды, в которые она тогда была одета.

Как посмела она, рабыня, так скрывать себя? Разумеется, она должна была быть раздета и выпорота за такое нарушение правил приличия! Почему мужчины Грязного Мира не оценивают своих женщин, не делят их на рабынь и свободных, почему они не проследили за тем, что те, которые были рабынями и должны быть рабыни, не были одеты и украшены соответственно тому, кем они были? Уверен, всем было бы гораздо приятнее, видеть их настолько отличающимися. С какой стати им нужно было разрешать смелость без разбора смешиваться со свободными женщинами? Неужели они не понимали, что были рабынями?

Впрочем, разве не все женщины — рабыни, выведенные таковыми в течение более чем тысячи поколений?

Но я заключил, что в тот момент она ещё не знала того, что принадлежала тунике и ошейнику, в которых ей вскоре предстояло оказаться, став простой гореанской кейджерой.

Я размышлял, сидя в одиночестве посреди покинутого лагеря.

Я прекрасно понимал, что с каждым аном, вероятность обнаружения рабыни, прежде чем до неё доберётся какой-нибудь из лесных хищников, быстро уменьшалась.

С какой стати меня это должно было волновать?

Но я не знал, где её искать, или хотя бы начинать поиски.

Потребовались бы сотни мужчин, чтобы прочесать тысячу пасангов этих необъятных лесов. А у меня был всего лишь один мужчина, я сам, который мог последовать за сотней ложных следов.

Даже будь в моём распоряжении Тиомен, где бы я смог найти для него однозначный запах?

Есть такая игра, которую называют Слепой Каиссой. Её используют при обучении высоких офицеров в Аре и Треве, в Касре и Джаде, и даже в далёкой Турии. У неё примерно те же правила, что и у обычной Каиссы, за исключением того, что используются две доски, отделённые одна от другой непрозрачной перегородкой, не позволяя игрокам видеть позицию на доске и ходы противника. Только арбитр может видеть обе доски. Его задача состоит в том, чтобы предотвращать запрещённые ходы, объявлять о захвате фигур, угрозах Домашнему Камню и так далее. В этой игре, поскольку ни один из игроков не может видеть ни своего противника, ни его ходов, ни общей позиции на доске, победа зависит от интуиции, чувствительности, умения прочитать характер и намерения противника и, вероятно, от удачливости. Подобные ситуации часто имеют место на войне, где ты зачастую не можешь знать диспозиции врага, имеющихся в его распоряжении сил, его планов, направления его передвижения и удара, и так далее. Игра, как правило, ведётся на деньги. Но на доске можно потерять всего лишь фигуру, а на поле боя теряют целые города.

Я допустил, что рабыня была очень умна. Если бы это было не так, её, по всей видимости, не выбрали бы для ошейника. Но при этом, продолжил размышлять я, вряд ли она является большим знатоком леса, и уж тем более не стоит ожидать от неё навыков сокрытия следов. Я сомневался, что она, не будучи девкой-пантерой, умеет читать знаки, даже такие столь очевидные как метки, которыми хищники метят свою территорию. Я предположил, что она в лучшем случае окажется способна развести костёр. Уверен, её знаний должно быть достаточно, чтобы сделать это, поскольку нет ничего сложного в том, чтобы добыть огонь трением или найти камни, с помощью которых можно высечь искры и поджечь сухую листву. В большинстве лагерей, конечно, обычно пользуются простыми зажигалками, которые более удобны. Зажигалка хранится у свободного человека, он же поджигает хворост, который натаскала рабыня, которая в свою очередь далее ухаживает за костром, не давая ему прогореть. Рабыне редко разрешают самой пользоваться таким устройством. Точно так же, конечно, ей не позволено прикасаться к оружию. Это может быть сочтено преступлением, караемым смертью. Я пришёл к выводу, что она вряд ли пойдёт на восток вдоль Александры, поскольку в том направлении находился корабельный лагерь. Потом я отбросил и западное направление, ведь двигаясь в ту сторону она могла бы прийти прямо в руки морякам и наёмниками, напавшим на лагерь Генсериха. Соответственно, самым логичным для неё, по-видимому, было бы сначала попытаться максимально удалиться от Александры. Одна беда, направление от реки подразумевало великое множество путей. Наверняка она планировала затем, позже, возвратиться к реке, чтобы рано или поздно переправиться на другой берег, и двигаться на юг. А куда собственно, можно было ещё планировать идти, учитывая приближающуюся зиму? Конечно, можно было бы остаться у реки и ожидать её возвращения, но это было бы ставкой на удачу. Кто мог сказать, как скоро и в каком месте, она могла бы выйти к реке? Лично у меня не было никакого способа узнать это. Но любая игра подразумевает наличие наиболее вероятных ходов. Конечно, ведь противник имеет определённую цель, и играет, чтобы победить. К настоящему времени, учитывая малое время прошедшее со времени её побега, и вероятность быстрого обнаружения её исчезновения, она, несомненно, должна ожидать немедленного преследования, если таковое будет организовано. Соответственно, если позади неё никаких признаков преследования обнаружено не будет, это может быть принято как доказательство того, что никакой погони организовано не было, следовательно, её побег был успешен. Если бы он не был успешен, учитывая то время, что миновало с момента оставления лагеря, преследователи уже шли бы за ней по пятам, возможно, отставая от беглянки всего на несколько енов. Разумных наблюдений через определённые интервалы времени было бы вполне достаточно, чтобы установить, имеет ли это место, или нет. К настоящему времени она должна быть уверена, что погони нет. В таком случае она вполне могла бы захотеть закончить своё рискованное удаление от своей вероятной цели и повернуть обратно к реке. По-видимому, один из особенно уязвимых элементов её плана была переправа через реку, причём тянуть ей с этим не следовало. Как удачно, подумал я, что мы даём им такую лёгкую одежду.

Итак, не имея возможности воспользоваться услугами слина, и не имея ясного следа по которому можно было бы следовать, я поднялся, подобрал свой рюкзак и оружие, и пошёл к реке.

Глава 48

Я присела в кустах. Я была вне себя от радости.

Внезапно мне показалось, что я заметила справа от себя какое-то движение. Я резко повернула голову туда. Но это был только шелест листьев и тени, колышущихся на ветру веток. Время от времени, мне казалось, что в лесу меня кто-то сопровождает, но если там кто-то и был, то я предположила, что он мне не угрожал. По крайней мере, никаких свидетельств указывавших на наличие угрозы я не заметила.

Сквозь ветви кустов передо мной открылся вид на широкую, мерцающую ленту Александры. Я не заметила никаких признаков рыскающих вдоль берега патрулей, которые могли бы направить сюда из корабельного лагеря. На реке не было видно ни одной из маленьких лодок, на которых обычно отправлялись команды для исследования фарватера, и которые могли бы предшествовать неспешному, величественному проходу большого корабля. Либо судно ещё не достигло этой точки, возможно, пока оставаясь пришвартованным у своего причала выше по течению, либо уже прошло. Я не видела причин тянуть с переправой на тот берег, если я вообще смогу сделать это. В любом случае, тем или иным способом, но мне придётся это сделать. Причём, чем раньше я это сделаю, тем лучше.

Я удачно спланировала, и безупречно исполнила свой план. Мне можно было смело поздравить себя. Какой умной оказалась Маргарет Алисса Кэмерон! Но затем я подняла руку и кончиками пальцев прикоснулась к своему ошейнику. Сколь абсурдны были такие мысли! Кто такая эта Маргарет Алисса Кэмерон? Я более не была ни Маргарет, ни Алиссой, ни Кэмерон. Она была свободной женщиной, а я — рабыней. Я не могла быть ею. Я — Лаура, названная так, как это понравилось рабовладельцам. Я — рабыня, как многие другие, принадлежащая воинам пани. Да, я была рабыней. И я знала это. Это было бесспорно. Прежней Маргарет Алиссы Кэмерон больше не существовало, та женщина, которая когда-то была ею, теперь стала Лаурой, просто одной из множества гореанских рабских девок.

Даже на Земле я ощущала себя рабыней, а уж здесь в этом вопросе не осталось никакой двусмысленности. Здесь это было не болью от противоречия между живущем в сердце страстным желанием принадлежать и служить господину и невозможностью не то, что осуществить, но даже показать это, но фактом в его полной и непримиримой реальности, правде и законности. Я была бесправным товаром, имуществом, маленьким, соблазнительным животным в ошейнике, объектом торга или обмена, и сознавала себя таковой!

Но я не была обычной рабыней. Я была чрезвычайно умной рабыней. Я убежала. Я ускользнула из лап рабовладельцев.

Я окинула взглядом другой берег Александры.

Какой умной, какой сообразительной, какой великолепной я была! Я ускользнула от своих владельцев. Какая рабыня сможет похвастаться этим?

А они ещё говорили, что нет, и не может быть никакого спасения для гореанской рабской девки! Но я-то убежала! Им меня никогда не вернуть! У них это не получится. Я слишком умна для них!

Но что мне делать теперь, с клеймом на бедре, ошейником на шее и едва прикрытым рваной туникой телом, легко опознаваемой как женщина и рабыня? Куда я могла пойти?

Но проблемы лучше решать по мере их поступления, и в данный момент моей главной проблемой была переправа через реку.

Я повернула голову влево, и внезапно в поле моего зрения попало нечто, от чего мне сначала стало страшно, а через мгновение волна ужаса накрыла меня с головой. Я застыла на месте не в силах пошевелить даже пальцем. Снова, как это было в первый день моего побега из корабельного лагеря, мне показалось, что я увидела в тени деревьев крупную, широкую, неподвижную голову животного, вперившую в меня свои жадные злобные глаза. Но затем, как и в прошлый раз, присмотревшись повнимательнее, и определила, что это был лишь неверно истолкованный образ, игра воображения, причудливое переплетение веток и листвы, света и тени. Это было не больше, чем существо из моего страха.

Я засмеялась от облегчения.

Но вдруг кусты на высоте примерно моей талии зашевелились и раздвинулись. Мои глаза распахнулись так, что чуть не выпали из орбит. Моя рука застыла перед моим ртом. Я снова замерла как вкопанная. Оно было слева от меня, между мной и рекой. Странно, но оно, казалось, смотрело не на меня, а скорее мимо меня, тем не менее, когда я осмелилась повернуть голову, то ничего там не увидела.

И тогда зверь встал во весь рост, превратившись в грозную, пульсирующую гору, его тёмная шерсть встала дыбом, грудь расширилась, лапы напряглись, большая, косматая голова поднялась к небу, и округу потряс ужасный рёв. Этот рёв был очень похож на те, которые мы когда-то слышали в лагере Генсериха, но тогда это был далёкий, приглушённый расстоянием звук. Услышав такой рёв, даже изданный сидящим в клетке монстром, я думаю, даже мужчины почувствовали бы себя неуютно, если не испуганно, а женщины бы бросились наутёк.

Вдруг справа от меня, откуда-то из кустов донеслось негромкое, но явное, ответное, раскатистое рычание. Порой мне казалось, что я ощущаю чьё-то присутствие, словно некий невидимый компаньон, следит за мною, словно бы тень, скользящую среди деревьев, но я гнала от себя эти предчувствия. И у меня были на то причины. Ан за аном, я пыталась рассмотреть своего невидимого спутника, и даже обследовала местность, но так ничего и не обнаружила. Кроме того, если для моих страхов были какие-либо причины, почему тогда, за всё это время, если это был хищник, я не подверглась нападению? Повалить и загрызть добычу вроде меня, слабой, безоружной кейджеры, совершенно не знающей леса, не составило бы труда любому из здешних хищников. У меня не было ни хитрости и проворства табука, ни рогов и копыт лесного боска, ни клыков хряка тарска. Но теперь для меня со всей очевидностью стало ясно, что я заслужила внимание не одного, а сразу двух зверей, того, что внезапно появился из кустов прибрежной полосы, где, возможно, утолял жажду, и другого, всё ещё остававшегося невидимым, прятавшимся в зарослях справа от меня.

Я по-прежнему оставалась неподвижной. Не надо думать, что это было проявлением мудрости с моей стороны, скорее дело в том, что я просто была неспособна пошевелиться. Полагаю, нет нужды говорить, насколько я была напугана. Но также, на более сознательном уровне, я действительно понимала, что, даже если бы я почувствовала, что могу двигаться, то любое быстрое движение с моей стороны, с большой долей вероятности, может вызвать реакцию преследования, распространённую у большинства хищников. К тому же бегство от одного из монстров, даже если бы я обладала проворством и скоростью маленького, изящного табука, просто привело бы меня лапы другого. Возможно, моё тело, отказав мне в способности к движению, само избрало самую рациональную в данной ситуации манеру поведения.

И вот, наконец, я увидела второе животное. Его пятнистая шкура делала его почти невидимым среди деревьев, в пятнах света тени, позволяя слиться с общим фоном. Здесь, около реки, местность заросла высокой травой и густым кустарником. По-видимому, по причине этого естественного прикрытия, это место использовалось для водопоя. Однако теперь, это прикрытие было раздвинуто, словно занавес, из-за которого высунулась половина зверя. Он припал к земле, почти касаясь её брюхом, но его голова была поднята. Он снова зарычал. Челюсти приоткрылись, показав острые клыки. Мне уже приходилось видеть такие клыки прежде, просверленные и нанизанные на шнурки, они украшали ожерелья и браслеты женщин-пантер. От этого зверя исходило ясное ощущение угрозы и злобы. При этом я отметила, что он заметно меньше, чем тот, который появился от стороны реки.

Более крупный зверь взревел снова, но меньший и не подумал уйти, оставшись на прежнем месте, лишь ещё немного присел и зарычал.

Внезапно меня охватило ощущение своей собственной беспомощности, отчего я почувствовала дикую слабость. До меня вдруг дошло, что меньшее животное по неким причинам следовало за мной, по крайней мере, до настоящего времени, не нападая, но держа в пределах досягаемости. Я даже не сознавала его присутствия. Мне, правда, по-прежнему было непонятно, почему, если оно всё время было поблизости, оно так и не напало. И вот теперь, следуя за мной, меньший хищник вошёл на территорию более крупного своего собрата. Я слышала, что пантера, как и слин, очень щепетильно относится к своей территории, и защищает её предельно жёстко. Размер и ценность такой территории зависит от размера, силы и свирепости зверя. Убарство на той или иной территории не так легко завоевать, и её сложнее удержать. Очевидно, что территория нужна не сама по себе, а из-за тех ресурсов, которыми она может обеспечить хищника. Если бы плотоядные животные, такие как пантеры и слины были более общительны и снисходительны, то живность на их территории очень скоро была бы исчерпана, что стало бы причиной голода. Ларлы могут жить прайдами, но только в тех регионах, где дичь водится в изобилии, где охота группой поднимает конкурентоспособность. Ларлы, как уже было отмечено, нечастые гости в северных лесах. Для них это было бы непрактично. Требование и удержание определённой территории может также играть свою роль в успешном спаривании, поскольку самки различных разновидностей, как правило, предпочитают владельцев более богатых охотничьих угодий, демонстрируют себя им, добиваясь и обольщая, будучи принятыми или отвергнутыми. Самцы, не имеющие устойчивой территории, зачастую остаются без пары. В этом смысле, у некоторых видов, хотя основная борьба ведётся не столько ради продолжения рода, сколько за еду и выживание, удержание территории, вероятно, будет означать доступ к одной или, в зависимости от вида, более самкам.

Первая пантера снова заревела, заставив меня задрожать от ужаса. Мне показалось, что волосы на моей голове встали дыбом.

Я предположила, что целью этой демонстрации угрозы было отпугнуть противника. Ясно, что в интересах владельца территории, везде, где возможно, избегать прямого столкновения. Если есть возможность принудить претендента к отступлению или бегству, просто напугав его, убедив, что его действия опрометчивы, то владелец территории останется без ненужных повреждений, а претендент, также сохранив здоровье и силы, сможет попробовать испытать себя где-нибудь в другом месте, возможно, с более удачно.

Если бой неизбежен, то в его результате фактически пострадают, а то и могут погибнуть оба зверя, но даже если одно из животных выйдет победителем, то будет изранено и ослаблено, став более уязвимым, перед следующим, даже более слабым претендентом.

Несмотря на пугающий рёв более крупного хищника, тот, что поменьше не спешил отступать, скорее наоборот. Зверь полностью вышел из кустов и, грудью раздвигая траву, не отрывая глаз от своего более крупного противника, к моему беспокойству, встал, заняв позицию между мною и другой пантерой, припал к земле, зарычал и принялся стегать себя хвостом по бокам. Затем, к моему ещё большему замешательству и трепету, более крупный зверь обошёл вокруг меня, встав так, что оказался позади меня, между мною и лесом. В результате этого манёвра меньшая пантера теперь занимала позицию между мною и рекой. Любые мысли, что я смогла бы достичь реки или ускользнуть в лес, пока они разбирались друг с другом, испарились. Тогда они начали, не переставая снова и снова угрожающе рычать, не отрывая своих злобных глаз от противника, описывать круги, центр которых отмечала моя дрожащая фигурка.

Я стояла там, оставаясь невольным зрителем происходящего, и старалась как можно меньше шевелиться.

Некоторое время до меня не доходило, почему меньший зверь не уходил. Я сомневалась, что он мог бы быть достойным противником для своего более крупного собрата. И вдруг, меня осенило, и от этого осознания мне чуть не стало дурно. Я знала, что даже маленький хищник будет яростно защищать свой кусок мяса перед лицом более крупного зверя. Есть немало животных, даже обычно верных и дружелюбных, которые превращающихся в разъярённую, опасную фурию, если кто-то встанет между ними и их едой. Никому не придёт в голову пытаться забрать даже у любимого слина бедро тарска, после того, как оно ему было дано. Теперь оно его. Немного найдётся таких животных, которые безропотно отдадут свою еду кому-то другому. Очевидно, природа не одобряет такое поведение. Я подозревала, что меньшая пантера, хотя, конечно, она являлась достаточно крупным, внушающим ужас зверем, сопровождала меня весь вчерашний день, возможно, с того самого момента, как я убежала из лагеря Генсериха. Если хищник так долго держался рядом со мной, скрываясь от моих глаз, мягко ступая по опавшим листьям, тенью скользя между деревьями, не показываясь мне, но, не упуская меня саму из виду, то этому должна была быть веская причина. И вдруг наиболее вероятная причина стала пугающе очевидной для меня. Пантера, как слин или ларл, редко питается ежедневно. В действительности, могут пройти дни, пока им понадобится пища. Я заподозрила, что меньший из хищников, по неким причинам, припасал меня для себя. Он просто ещё не проголодался. Внезапно более крупный зверь, словно выброшенный некой распрямившейся мощной пружиной, спрятанной внутри его тела, прямо через центр круга, в котором стояла я, метнулся на своего противника. Я успела почувствовать его рёбра, скользнувшие по моему плечу, после чего меня сбило с ног и отбросило в сторону. Пантеры сшиблись, покатились по земле, превратившись в воющий клубок мелькающих лап, когтей, зубов, из которого во все стороны летели клочья шерсти и брызги крови. Я едва могла уследить за их движениями, столь быстрыми, столь стремительными они были. Это продолжалось недолго, наверное, всего несколько мгновений, показавшихся мне вечностью, а затем вопли резко оборвались, и на месте путаницы меха и крови появилась более крупная пантера, челюсти которой были сомкнуты на горле меньшего зверя. Бока и плечи обоих были изорваны, покрыты множеством кровоточащих порезов, оставленных когтями. Победитель поднял тело своего меньшее собрата, наполовину оторвав его от земли, и принялся в ярости трясти его, мотать им из стороны в сторону в бессмысленном, спазматическом безумстве убийства. А потом зверь лёг на землю, его окрашенные в алый цвет челюсти, по-прежнему сжимали горло меньшего животного. Победа далась нелегко. Зверь тяжело дышал. Одно ухо было наполовину оторвано. Кожа с одной стороны морды была срезана так, что я могла видеть белевшую сквозь кровь кость. И он смотрел на меня. Правда, я не знала, видел он меня или нет.

Я лежала на животе, на том же месте, на которое упала, отброшенная пролетавшим мимо животным, недалеко от центра того круга, периферия которого недавно была очерчена лапами двух опасных хищников.

Внезапно я почувствовала, как кто-то взял мои руки, потянул их мне за спину, и я услышала щелчки рабских наручников. Потом ошейник поводка окружил моё горло, и был застёгнут на пряжку.

— Убейте его, пожалуйста, убейте его, Господин, — взмолилась я.

— Нет, — послышался мужской голос.

— Он опасен! — простонала я.

— В данный момент он не опасен, — сказал он, и я узнала этот голос. — Возможно, позже он снова станет опасным. Тебе очень повезло, что тебя не съели. Я ведь мог и не подоспеть вовремя.

— Я думаю, что он сопровождал меня со вчерашнего дня, — призналась я.

— Вполне возможно, — согласился мужчина. — Пантера, которую не гонит голод, часто задерживается около потенциальной добычи, или следует за ней на удобном расстоянии.

— Как Вы меня нашли? — спросила я.

— Я прикинул, что Ты решишь, что твой побег из лагеря, как бы абсурдно это не звучало, удался, и тогда, возможно, слишком скоро, постараешься вернуться к реке. Таким образом, мне оставалось только придерживаться береговой линии. Безусловно, некий элемент удачи в этом присутствовал. Я боялся, и достаточно обоснованно, что за тобой могли увязаться пантеры или слины. А потом я услышал этот рёв, типичный предупреждающий сигнал пантеры отстаивающей свою территорию. Разумеется, я догадался, что произошло вторжение на чужую территорию, сознательное или случайное, и я решил исследовать этот вопрос.

— Значит, Вы всё видели? — уточнила я.

— Да, — ответил он.

— Но Вы не вмешались.

— В этом не было необходимости, — объяснил мужчина, а потом встал, отстранился и сказал: — Ты в присутствии свободного человека.

— Простите меня, Господин, — вздохнула я, и поднялась на колени.

Я стояла перед ним на коленях, снизу вверх глядя на него, на гореанского рабовладельца. Мои руки были скованы наручниками за спиной, ошейник его поводка обнимал мою шею, а сам поводок петлями свисал с его руки.

— Возможно, Ты подумала, что тебе удалось убежать, — предположил он.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Ну и как, удалось? — усмехнулся он.

— Нет, Господин, — вынуждена была признать я.

— Так почему Ты убежала? — поинтересовался мужчина.

— Я прошу разрешить мне не отвечать на этот вопрос, — пролепетала я.

— Ну ладно, — пожал он плечами.

— Спасибо, Господин! — облегчённо выдохнула я.

— На ноги, кейджера, — скомандовал он.

Я торопливо встала и, опустив голову, замерла перед ним.

— Ты — рабыня? — спросил мужчина.

— Да, Господин, я — рабыня, — признала я.

— Понимаешь ли Ты это полностью? — уточнил он.

— Да, Господин, — ответила я, про себя добавив, что я осознала это с того самого момента, когда начиналось мой половое созревание?

— Ты доставила неприятности, — констатировал он.

— Простите меня, Господин, — прошептала я.

Его рука потянулась к раздевающему узлу, завязанному на моём левом плеча.

— О да, Господин! — чуть не закричала я от радости. — Пожалуйста, Господин!

— Ты доставила неприятности, — повторил мужчина.

— Господин? — не поняла я.

— Ты будешь наказана плетью, — сообщил мне он.

— Нет, Господин! — простонала я. — Пожалуйста, нет, Господин!

Глава 49

Я полулежал, привалившись спиной к стволу дерева, и слушал потрескивание маленького костерка весело плясавшего посреди крошечной опушки. По пути назад в корабельный лагерь мы остановились на ночёвку.

Я лениво взял в руку поводок и потянул его два раза. Натяжение передалось на металлическое кольцо, вплетённое в ошейник, дважды подняв и опустив его, сигнализируя рабыне, что она должна приблизиться ко мне. Девушка поднялась на четвереньки и через пару мгновений была рядом со мной.

— Ублажи меня, — приказал я.

— Да, Господин, — отозвалась она, склоняясь надо мной.

Позже она вытянулась около меня, положив голову на моё бедро.

Я счёл целесообразным отказать ей в одежде.

— Оставьте меня себе, — попросила она шёпотом.

— Ты — лагерная рабыня, — напомнил я ей, — твоё место в корабельном лагере, и Ты собственность пани.

— Господин собирается вернуть меня в корабельный лагерь? — спросила девушка.

— Пойманная беглая рабыня, — развёл я руками, — должна быть возвращена её владельцам.

— Я боюсь, — призналась она.

— У тебя для этого есть все основания, — усмехнулся я.

— Что они со мной сделают? — спросила рабыня.

— Откуда мне знать? — пожал я плечами.

— Я не хочу умирать, — всхлипнула она.

— Ну, я не думаю, что они могут убить тебя, — успокоил её я. — Они закупили большое количество женщин, и я не думаю, что это сделано только для использования моряками и наёмниками. Скорее это, прежде всего, сделано с прицелом на перепродажу, или для бартера, где-нибудь, хотя я не уверен где именно, по-видимому, во многих местах, где большой корабль сможет подойти к берегу. Не исключено, что это будет один из Дальних островов. Вряд ли кто-то отважится заплывать дальше.

— Я слышала, — прошептала она, — что они собираются искать Конец Мира.

— Это выглядит безумием, — заметил я. — Ни один корабль из тех, что рискнули заплыть дальше Дальних островов, не возвратился обратно.

— Есть один человек, которого зовут Терсит, — сказала девушка, — он главный корабел, и говорят, что он как-то оговорился именно о таких планах.

— Я думаю, что он безумец, — отмахнулся я.

— Говорят, что он мечтает добраться до Конца Мира, — добавила рабыня.

— Я думаю, что пани должны быть озабочены тем, чтобы скрывать фактическое назначение корабля, а потому они распускают множество слухов. Кто может знать, какие курсы они могут прокладывать на своих секретных картах за запертыми дверями какой-нибудь тайной комнаты?

— Возможно, корабль уже отбыл, — предположила она.

— Это не исключено, — признал я, не скрывая своей тревоги.

Она приподнялась на локти и, уставившись на меня своими глубокими глазами, улыбнулась и обрадовано заявила:

— Тогда Вы могли бы оставить меня себе!

— Я продам тебя при первой возможности, — заверил её я.

— Я так не думаю, — покачала она головой.

— Это почему же? — полюбопытствовал я.

— Мне кажется, Господин влюблён в Лауру, — улыбнулась рабыня.

— Лаура — рабыня, — напомнил я ей.

— Даже в этом случае, — не унималась нахалка, снова вытягиваясь рядом со мной.

Я вдруг почувствовал тепло её дыхания на своём бедре. А затем и её мягкость её губ.

— А Лаура любит Господина, — прошептала она.

— Лаура — лгунья, — заключил я.

— Рабыням не разрешено лгать, — в свою очередь напомнила мне девушка.

— Думаю, что стоит продать тебя женщине, — буркнул я.

— Не надо! — отпрянула Лаура. — Я — рабыня мужчины, и предпочла бы оставаться вашей.

— Не бойся, — усмехнулся я. — Я не могу тебя продать. Ты же мне не принадлежишь. Ты — собственность пани.

— Я понимаю, — вздохнула девушка. — А Вы действительно думаете, что пани собираются нас продать или обменять?

— Конечно, — кивнул я.

— Почему? — поинтересовалась она. — Мы ведь очень отличаемся от женщин пани.

— А разве это имеет какое-то значение? — спросил я. — Это всегда удовольствие видеть соблазнительных рабынь на аукционной площадке, независимо от их цвета кожи, волос, глаз и так далее.

— Возможно, у нас могла бы быть некоторая ценность в качестве экзотического товара, — предположила Лаура, — как чего-то необычного или отличающегося.

— Кроме того, — добавил я, — у них просто не было особого выбора. Я не думаю, на торгах в Брундизиуме можно было бы найти много женщин пани.

— Я видела лишь немногих в тарновом и корабельном лагерях, — сказала девушка.

— Я предполагаю, что у пани тоже есть кейджеры, — заметил я, — женщины попадают в плен во время войн и набегов, но, похоже, у них имеется ещё некая необычная для нас традиция, кажется, связанная с какими-то контрактами, которые могут быть куплены и проданы, а женщина сопровождает такой контракт.

— Это как-то отличается от ошейника? — полюбопытствовала Лаура.

— Кажется, это имеет некоторое отношение к престижу или чему-то в этом роде. Предположительно, статус выше. Вероятно, можно ожидать, что к таким женщинам будут относиться с большим уважением и почтением, чем к обычной рабыне. Например, нельзя ожидать, что на них могут надеть ошейник, или публично раздеть, или что-нибудь подобное. Также, они часто обучены музыке, пению, танцам, ведению беседы, чайной церемонии, составлению букетов и так далее.

— Но они всё равно идут за своим контрактом, — заключила рабыня.

— Насколько я понимаю, — подтвердил я.

— Я видела двух из них, — сказала Лаура, — в корабельном лагере. Обе были очень красивы.

— Точно так же, — констатировал я, — как и большинство рабынь, уже не говоря о тех из них, которых приобретают для Садов Удовольствий Убаров, высоких торговцев и прочих богачей.

— А я, правда красива? — спросила она.

— Правда, — не мог не признать я.

— Спасибо, Господин! — поблагодарила рабыня, и я почувствовал мягкое прикосновение её губ к моему бедру.

— В ошейнике Ты стала гораздо лучше, — добавил я. — Он, как правило, оказывает такой эффект на женщину.

— И всё же я думаю, что я вам нравлюсь, — заявила она.

— А что, кому-то может не понравиться такой горячий, активный маленький животик, — хмыкнул я.

— А ещё я думаю, что Господин покинул Брундизиум и отправился на север именно вслед за мной, — продолжила нахалка. — Я думаю, что Господин искал меня в корабельном лагере, а возможно и в тарновом. Господин последовал за мной в лес вместе с Господином Акселем и его зверем. И даже когда остальные отправились назад в корабельный лагерь, Господин остался в лесу. Он искал меня, нашёл и вернул.

— Во-первых, меня долго уговаривали, чтобы я отправиться на север, — решил объяснить я, — и чтобы я согласился, мне хорошо заплатили. Во-вторых, я присоединился к Акселю ради развлечения и участия в приятной охоте. И в-третьих, позднее я последовал за тобой, потому что Ты посмела издеваться надо мной в лагере Генсериха, так что я решил получить тебя на свой поводок и заставить сполна заплатить за это.

— И Вы хорошо заставили меня заплатить, Господин, — прошептала рабыня.

— И теперь Ты стала очень вежливой и предупредительной, — усмехнулся я. — А ещё Ты очень быстро и приятно течёшь.

— Я люблю Господина! — внезапно всхлипнула она.

— Но какой любовью? — поинтересовался я.

— Самой глубокой и самым сильной из всех возможных, — ответила девушка, — беззаветной, презренной любовью рабыни!

Я взял её за волосы, и втугую намотал на руку, её богатое, тёмное, блестящее очарование.

— Причините мне боль, — попросила она. — Покажите мне, что я — рабыня, и что я принадлежу вам.

Её тело дрожало.

Разжав кулак, я напомнил ей:

— Но Ты мне не принадлежишь.

— Так купите меня, — предложила Лаура.

— Только рабыня может просить, чтобы её купили, — сказал я.

— Я и есть рабыня! — улыбнулась девушка.

Существует множество ритуальных фраз, которые часто можно услышать от рабыни. Одной из наиболее распространенных является «Купите меня, Господин». Иногда караван скованных за шеи рабынь может быть остановлен на обочине дороги и поставлен на колени для осмотра потенциальными покупателями и возможной продажи. В таких случаях от рабыни ожидают, что она поднимет голову и, пока её исследуют, произнесёт фразу: «Купите меня, Господин». Эту фразу можно часто услышать на рабских полках, на прилавках невольничьих рынков и в других подобных местах.

— Я помню, — снова заговорила Лаура, — как я впервые увидела Господина.

— И я помню, как увидел тебя, — кивнул я.

— Тогда я была свободна! — заявила она.

— Нет, — покачал я головой, — Ты уже тогда была рабыней, просто пока ещё не в ошейнике.

— Нет! — возмутилась девушка.

— Может, Ты думаешь, что я не могу разглядеть рабыню, когда я её вижу? — нахмурился я.

— Я была свободна! — повторила Лаура.

— Настолько свободна, насколько могла бы быть свободна такая женщина, как Ты, — уточнил я, — женщина, которую ещё ни один мужчина не взял в свои руки, не бросил к своим ногам, не раздел и не надел ошейник.

— Как Вы смотрели на меня! — вздохнула она.

— Цепи, — усмехнулся я, — созданы для таких женщин, как Ты.

— Будучи полностью одетой, перед вами я чувствовала себя голой, — призналась рабыня.

— Тогда я оценивал тебя, — объяснил я, — прикидывая, как Ты могла бы выглядеть, выставленная на сцену аукциона, представленная вниманию покупателей.

— А я тогда испугалась и убежала, — вспомнила она.

— Тебя нашли, и хорошо и тщательно изучили, как я уже рассказывал тебе в лагере Генсериха, во множестве мест и в разных предметах одежды.

— И даже вообще без одежды, — усмехнулась девушка, — когда меня усыпили в моей собственной постели, раздели, и сфотографировали в разных позах, и обмерили вплоть до самых незначительных деталей.

— Конечно, — кивнул я.

— Вы тоже там были? — полюбопытствовала она.

— Да, — не стал отрицать я. — Но не бери в голову. Позже Ты проснулась, хорошо отдохнувшей, и ничего не зная о произошедшем.

— Но это было! — воскликнула Лаура.

— Конечно, — признал я.

— Похоже, что к нашему отбору подходят очень тщательно, — заключила рабыня.

— Верно, — подтвердил я, — причём с прицелом на будущее. На что девушка будет похожа, когда изучит свой ошейник? Во что она превратится, как только станет жертвой неистовых рабских огней, которые мы раздуем в её животе? Чего от неё можно ожидать, когда он научится нравиться мужчинам? Как она будет выглядеть после соответствующей диеты и упражнений?

— Понимаю, — вздохнула рабыня.

— Например, твоё тело, — продолжил я, — теперь в гораздо большей степени похоже на тело рабыни, чем это было на Земле.

— Я рада, если Господин доволен, — промурлыкала эта тарскоматка, придвигаясь вплотную ко мне и прижимаясь своей невыносимой мягкостью.

— Твой гореанский звучит с каждым разом всё приятнее, — похвалил я.

— Мы должны стараться как можно лучше знать язык наших хозяев, — сказала рабыня.

— Так почему Ты убежала? — поинтересовался я.

— Пожалуйста, не заставляйте меня говорить, — просительно протянула она.

— Как скажешь, — снова не стал настаивать я.

— Я боюсь мужчин Гора, — призналась мне Лаура.

— Но они волнуют твой живот, и в их присутствии ты внезапно остро, лучше чем когда либо прежде понимаешь свой пол.

— Да, — согласилась она. — И он внезапно становится очень значимым. Он внезапно кажется самой важной, единственно важной вещью во мне. Как это прекрасно, сознавать, что ты — женщина, а не мужчина.

— Я понимаю, — заверил её я.

— Но это только потому, что здесь есть мужчины, — добавила Лаура.

— В твоём прежнем мире тоже есть мужчины, — сказал я.

— Но как вышло, — вздохнула она, — что гореанские мужчины настолько отличаются от мужчин моего родного мира?

— Я не думаю, что они столь уж отличаются, — пожал я плечами. — Мы все принадлежим к одному и тому же виду живых существ.

— Признаться, мне порой трудно в это поверить, — сказала рабыня.

— Перед каждым из нас лежит множество различных дорог, различных путей, — объяснил я. — Многое зависит от того, какую из них выберет тот или иной человек.

— Мой прежний мир тонет в несчастье, страдание и ненависти, — заявила она.

— Многое зависит от той дороги, по которой пойдёт человек, — повторил я.

— Немногие находят свой собственный путь, — покачала она головой. — Большинство выбирает ту дорогу, по которой им велят идти.

— И очень немногие пробуют пойти по другой, — подытожил я.

— Стаду, — сказала она, — не требуется знать дорогу, ему нужен только пастух.

— Похоже, что Ты права, — вынужден был признать я.

— Даже если он ведёт его на бойню, — добавила Лаура.

— Есть в этом выгода, конечно, — хмыкнул я, — для тех, кто ведёт стада.

— Я не думаю мужчин Гора можно назвать стадом, — сказала она.

— Разумеется, — согласился я, — это не в их культуре.

— А вот мужчины Земли — точно стадо, — заявила бывшая землянка.

— Не все, — не поддержал её я.

— Где же тогда настоящие Господа? — с горечью спросила рабыня.

— Где-то есть, несомненно, — предположил я.

— И где рабыни?

— Где-то есть, несомненно, — повторил я.

— Я не знала ни одного и ни одной, — проворчала она.

— Но Ты могла их знать, — заметил я. — Возможно, Ты знала женщин, которые неведомо тебе и втайне от всего остального мира были рабынями своих владельцев, и даже со всеми атрибутами вроде наготы, плети и ошейника.

Она перекатилась на спину. Её плечо касалось моего бедра.

— У Господина есть рабыня, — вздохнула Лаура, — её зовут Асперич.

— Да, — кивнул я.

— Я ненавижу её, — заявила она.

— Это не твоё дело, — осадил её я.

— Она лучше Лауры? — поинтересовалась рабыня.

— В тысячу раз, — заверил её я.

— Признаться, мне это трудно в это поверить, — сказала она.

— Почему же? — полюбопытствовал я.

— Это не из-за неё Вы покинули Брундизиум, не за ней Вы последовали навстречу трудам и опасностям северных лесов, — пояснила она. — Не ради неё Вы рисковали своей жизнью, оставаясь в одиночку в лесу!

— Уже поздно, — заметил я.

— Чем для вас является Лаура? — спросила она.

— Не больше, чем глупой рабыней, пойманной беглянкой, которую следует вернуть её владельцам, — ответил я.

— И это после всего того, что Вы сделали со мной? — возмутилась рабыня. — После всего того, что Вы заставили меня почувствовать?

— Ты — рабыня, — напомнил я ей.

— Я ненавижу вас, — заплакала девушка.

— Но, конечно, — добавил я, — Ты аппетитный кусочек рабского мяса, вполне заслуженно оказавшийся в ошейнике.

— А плеть она целует так же как Лаура? — осведомилась она. — Может ли она лучше Лауры ползти к вам на животе? А ей губы столь же теплы, мягки и призывны на вашем бедре, как губы Лауры?

Я промолчал, ненадолго задумавшись.

— Уверен, что она очень хороша, — заявила рабыня.

— Она горяча и красива, — сказал я.

— Но, возможно, она не ваша рабыня, — предположила Лаура.

— Рабыня — это рабыня, — пожал я плечами. — Они — взаимозаменяемы.

— У господина есть преимущество передо мной, — буркнула она.

— И какое же? — полюбопытствовал я.

— Рабыня, — ответила девушка, — должна говорить правду.

— Я понял, — кивнул я.

— Вот и скажите мне, почему за одну рабыню платят больше чем другую? Почему за одну рабыню дают столько, что можно купить корабль, а за другую столько, что не хватит и на деревянную миску и ложку? Почему одну рабыню меняют на целый город, а другую на тарскоматку? Почему одну девушку покупают, чтобы приковать цепью у подножия трона Убара, и другую, чтобы носить воду на полях или карьерах?

— Встань на колени, — приказал я, — повернись, опусти голову в листья.

— Да, Господин, — покорно приняла она указанную позу.

Она совсем не казалась раздосадованной.

— Ты быстро и хорошо повинуешься, земная женщина, — констатировал я.

— Я больше не земная женщина, — ответила она. — Теперь я — гореанская рабыня.

— Далеко же Ты теперь от того прохода в большом магазине, в котором я увидел тебя впервые, — усмехнулся я.

— Да, Господин, — согласилась рабыня.

— Могла ли Ты ожидать, что однажды окажешься здесь и станешь такой, какой Ты стала теперь? — спросил я.

— Нет, Господин, — призналась она.

— Но теперь Ты здесь, и именно такая, — сообщил ей я.

— Да, Господин.

И тогда я снова использовал её для своего удовольствия.

Глава 50

Он не рисковал и не предоставил мне ни единого шанса.

Весь путь назад к корабельному лагерю я проделала раздетая, что распространено в случае возвращения беглой рабыне её прежним владельцам. Это не только даёт понять рабыне, что она повела себя неправильно, чем вызвала недовольство, но также привлекает к ней внимания. Одетая в тунику рабыня теряется среди других, одетых точно так же рабынь, на неё никто не обратит особого внимания. Зачем давать ей шанс убежать снова? С другой стороны, голая рабыня сразу выделяется среди своих одетых сестёр, она бросается в глаза на их фоне. Нагота, по-своему, снижает вероятность повторного побега. Более того, всё время пока мы шли к корабельному лагерю, руки мои были скованы наручниками за спиной, он не выпускал из руки поводок, закреплённый на моей шее. В местах, казавшихся опасными, он обычно вёл меня за собой, но в редколесье он зачастую приказывал мне идти впереди, почти как рабыня на прогулке. Останавливаясь на ночёвку, он приказывал мне лечь на живот или на спину и заковывал мои руки в наручники вокруг небольшого дерева.

В пути к корабельному лагерю он не стеснялся использовать меня, как обычно используют рабыню, особенно по вечерам и ночью, но иногда и в течение дня, когда на него накатывали потребности, причём, случалось это довольно часто, так что я много раз была опрокинута в кучи опавшей листвы.

Впрочем, зачастую во время привалов я сама, просительно хныкая, ползла к его ногам. Никогда, в бытность мою свободной женщиной я не подозревала, насколько печальны, непреодолимы и даже болезненны, могут быть потребности рабыни, насколько беспомощной она становится в их власти. Конечно, я предполагала, ещё когда жила на Земле, что я буду готова отдаваться своему господину, и надеяться он останется мною доволен. Но с тех пор как я оказалась на Горе, с тех пор как на меня надели ошейник, выжгли на моём бедре рабское клеймо, и я осознала себя имуществом, домашним животным, всего лишь живым товаром, полуголой рабыней, эти чувства и потребности стали намного острее. А потом, в корабельном лагере, меня отправили в рабский барак и приковали цепью к циновке. Именно там я начала ощущать экстаз и ужас, беспомощность и восторг, которые сопровождают тех, в ком зажжены рабские огни. И вот теперь, после моей очередной поимки, в руках моего захватчика, того самого, чьего прикосновения я так отчаянно и давно, ещё с моего прежнего мира, ещё до моего похищения, жаждала, эти огни, возможно, позабавив его, запылали так, что я нашла себя их пленницей и жертвой. Несомненно, частично это было следствием его безжалостного умению и опыта в разжигании таких огней в животах рабынь, но в немалой степени и потому, что я была почти беспомощна перед ним, даже будучи свободной женщиной на моей родной планете. Он, такой суровый, зрелый, уверенный и сильный, был самым волнующим и привлекательным мужчиной, которого мне когда-либо приходилось видеть. И здесь в этом богатом, зелёном, диком, опасном, экзотичном мире, его мире, я была перед ним уже не в статусе свободной женщины, но простой гореанской рабыней. И к своему страху, огорчению и унижению, учитывая то, что было сделано со мной в этом мире, я обнаружила, и это не могло меня не встревожить, что почти любой мужчина мог бы теперь сделать это со мной, любой, а не только тот, чьего ошейника хотела с таким мучительным желанием. Теперь я не сомневалась, что я не смогу сдержать ответной реакции, и как рабыня отзовусь на прикосновение почти любого из этих высокомерных, властных гореанских самцов. Они великие умельцы в разжигании рабских огней в животе женщины, и они хорошо знают, как надо делать её рабыней.

— Вешки, Господин, — констатировала я.

— Ларлы внутри, — заключил он.

— Иногда их не выпускают, — заметила я, вспомнив, что именно от этого зависел мой первый побег.

— Скорее наше приближение заметили, — предположил мужчина. — Ларлов отозвали, но наблюдение, наверняка, усилено.

— Неужели так обязательно передавать меня пани? — спросила я.

— Конечно, — кивнул он.

— Что будет сделано со мной? — поинтересовалась я.

— Я уже возвращалась к вешкам, — призналась я, — случайно.

— Возможно, не так уж и случайно, — пробормотал мужчина.

— Я не понимаю, — растерялась я.

— Взгляни туда, — указал он сквозь деревья.

— Корабль, большой корабль! — воскликнула я.

— Мы успели вовремя, — прокомментировал он. — Корабль ещё на месте.

Было трудно что-либо разглядеть сквозь листву, но было очевидно, что большой корабль всё ещё пришвартован к своему причалу.

— Но времени до его отхода осталось не так много, — заключил мужчина.

— Господин? — не поняла я.

Тогда он развёл в стороны ветви и, указав на причал, сказал:

— Вон видишь, высокий шест к северу от причала, напротив кормы судна.

— Да, Господин, — кивнула я.

Я была уверена, что, когда я работала на причале, этого шеста там не было.

— На его верхушке, — продолжил он, — на лине, поднят вымпел.

Он указал на длинный, конический, треугольный, полощущийся на ветру лоскут ярко-алого шёлка. Вероятно, его можно было заметить с большого расстояния.

— Сейчас идут заключительные приготовления, — пояснил мужчина. — Спуск вымпела будет означать, корабль отдаёт швартовы и выходит в рейс.

— И за сколько дней до отплытия его должны были поднять? — поинтересовалась я.

— Я слышал что-то насчёт трёх дней, — ответил он.

— Но один или два дня уже могли пройти, — заметила я.

— Верно, — согласился он. — Скоро узнаем.

— Возможно, что он уйдёт уже сегодня, — предположила я.

— Нет, — покачал головой мужчина. — Насколько я знаю, отход планировался на раннее утро, чтобы максимально использовать светлое время суток.

— Тогда, возможно, завтра? — спросила я.

— Очень может быть, — задумчиво проговорил он, отпуская ветви и позволяя им вернуться на прежнее место. — Я не знаю.

— Тал! — раздался радостный голос.

— Аксель! — воскликнул мой сопровождающий.

— Я вижу, что Ты её всё-таки изловил, — сказал Аксель. — Отличная новость! Несомненно, учитывая, что она — варварка, это было делом несложным. Заходи внутрь вешек, а то мы хотим снова выпустить ларлов.

Я почувствовала рывок на кольце своего поводка, и поспешила вслед за своим провожатым. Вскоре мы уже были внутри периметра корабельного лагеря. Там, неподалёку от вешек, несомненно, томясь от ожидания, стояла необычно красивая рабыня, как и я темноволосая и тёмноглазая.

— Господин! — не в силах сдержать радости, воскликнула она и, опустившись на колени перед моим сопровождающим, облобызала его ноги, и подняв голову счастливо уставилась на него. — Мы так боялись за вас!

— И что Ты тут делаешь? — осведомился мой провожатый.

— Это я её привёл, — объяснил Аксель.

— То есть, Ты оказалась здесь вынужденно? — уточнил мужчина.

— Конечно, Господин, — кивнула она, расплываясь в улыбке. — Что я могла поделать? Ведь он — свободный мужчина.

— Так значит, это и есть Асперич? — буркнула я.

— Верно, — подтвердил мой провожатый и жестом дал понять девушке, что она может подняться.

— Она очень красива, — вынуждена была признать я.

— А это значит та самая Лаура? — не осталась в долгу Асперич.

— Да, — кивнул мой похититель.

— Она, кстати, тоже очень красива, — заметил Аксель.

— Ох? — у Асперич, похоже, перехватило дыхание.

— Конечно, — добавил Аксель.

— Я ожидала, что она будет другая, — заявила девица.

— В каком смысле? — полюбопытствовал Аксель.

— Более красивая, — пожала плечами Асперич.

Я знала, что была не из тех девушек, которые шли за пригоршни серебра или даже за золото. Тем не менее, я была уверена, что была достаточно красива. По крайней мере, некоторые мужчины считали именно так. Не говоря уже о том, насколько я популярна была в рабском бараке.

Асперич уставилась на меня. Почувствовав себя оцениваемой, я выправила тело. Рабыня прошлась вокруг меня, а затем снова встала передо мной.

— Ну да, пожалуй, Ты не лишена привлекательности, Лаура, — заключила она. — Неплохо выглядишь на поводке и в наручниках.

— Спасибо, — буркнула я.

— Правда, тебе не хватает одежды, — добавила она.

— Да, — не могла не признать я.

— А на мне туника, — похвасталась Асперич.

— Довольно короткая, — не удержалась я от колкости.

— Моему хозяину нравится показывать меня, — пожала она плечами. — Я принадлежу к тому виду рабынь, которым рабовладельцам не стыдно похвастаться, к тому виду, который они любят выставлять напоказ.

— У тебя красивая фигура и лицо, — польстила ей я.

— А Ты, должно быть, очень глупая, — заявила Асперич. — Это же надо додуматься, убежать. Ты — кейджера. Неужели Ты не знала, что у кейджеры нет ни единого шанса на побег? Впрочем, Ты — варварка, а все варварки глупы.

— Вовсе я не глупая, — возмутилась я.

— Уверена, Ты должна чувствовать себя глупо, — сказала рабыня, — ведь тебя привели обратно на привязи, голой и закованной в наручники, словно стреноженного верра.

— Да, я действительно чувствую себя глупо, — не стала отрицать я.

— Ты сделала очень глупую вещь, — покачала она головой.

— Да, — признала я. — Это было очень глупо.

— Возможно, Ты не так уж глупа, — констатировала Асперич. — Возможно, Ты просто была дурочкой.

— Да, я была дурой, — согласилась я.

— И возможно, теперь Ты больше не дура, — подытожила она. — Возможно, теперь Ты осознала, что Ты — рабыня, и что нет для тебя никакого спасения.

— Да, — кивнула я, — теперь я знаю, что я — рабыня, и что для меня нет никакого спасения, Госпожа.

— «Госпожа»? — удивлённо переспросила девушка.

— Да, — сказал я, — Вы выше меня. Вы — частная рабыня, а я — всего лишь лагерная рабыня.

— Мы — обе всего лишь рабыни, Лаура, — сказала Асперич.

— И я хочу быть рабыней! — призналась я.

— Все мы хотим быть рабынями, — прошептала она.

— Ну всё, хватит с нас бессмысленной болтовни порабощённых шлюх, — проворчал Аксель и, повернувшись к моему сопровождающему, сказал: — Я пойду в штаб лагеря, доложу о поимке рабыни, а Ты пока присмотри за ней.

— Присмотрю, — кивнул мужчина.

— А мне можно сопровождать Господина Акселя? — поинтересовалась Асперич.

— Можно, — разрешил он, — только следуй за ним как положено, красиво и изящно.

— Обязательно, — пообещала девушка, светясь от счастья.

Как охотно и радостно, подумала я, рабыня последовала за Господином Акселем. Конечно, мой сопровождающий должен был заметить это. Неужели его это нисколько не заинтересовало? Это заставило меня почувствовать неловкость. Конечно, помимо набегов, войн и других насильственных методов приобретения женщин, имеет место и обмен кейджерами в цивилизованной манере, с переговорами, покупкой и продажей. Но иногда, и мне об этом рассказывали, такие вопросы решаются посредством звона стали, особенно на большой дороге или в поле вне стен, вне юрисдикции архонтов и преторов. Я рискнула предположить, что навыки владения оружием у моего похитителя и Господина Акселя были примерно равны. Уверена, очень немногие из тех мужчин, которые были наняты и прибыли на север, возможно, за исключением рабочих и моряков, не обладали теми или иными из тёмных умений. Я предположила бы также, что некоторые из здесь присутствовавших даже могли быть из касты Воинов, хотя в данном случае, это, вероятно, были отступники или изгои, возможно, мужчины, которые приняли участие в мятежах, и даже те, которые отказались от Домашних Камней или предали свои кодексы, люди отчаянные и опасные. И я не считала, что поймавший меня человек, мог быть из тех, над кем можно было бы шутить безнаказанно. Тогда почему его ничуть не обеспокоило поведение его рабыни? Какой рабовладелец отнёсся бы к такому равнодушно? А может, Асперич уже была продана? Так нет же! Она встала на колени перед ним, изловившим меня, поцеловала его ноги и обратилась к нему как к Господину. Не мог ли он подумывать о том, чтобы избавиться от неё? Не мог ли он интересоваться некой другой рабыней? И не могла ли я быть ею? Но Асперич была настоящей красавицей! А с другой стороны гореанские мужчины, в зависимости от их средств, вполне могли позволить себе иметь и больше чем одну рабыню. В садах удовольствий Убаров и высоких торговцев могло находиться неисчислимое множество рабынь, и даже рабынь, купленных агентами, рабынь, о существовании которых их владельцы могли даже не иметь представления. Я слышала о Минтаре из Ара, которому принадлежали больше тысячи рабынь, правда большинство из них были прикованы цепями к станкам на его мануфактурах. А в высоких полисах были ещё и рабыни города, которых часто можно было увидеть на улицах в их коротких серых туниках и серых же металлических ошейниках. Мне очень хотелось надеяться, что мой похититель хотел меня. Уж я бы приложила все силы, чтобы понравиться ему, я не упустила бы ни одного из способов бессмысленной, презренной рабыни, чтобы он остался мною доволен! Как я стремилась бы оставаться единственной невольницей частного рабовладельца! Я не думала, что смогла бы перенести наличие соперницы, что смогла бы разделить своего владельца с какой-нибудь другой девкой. Я надеялась, что красотка Асперич не станет причиной кровопролития между Господином Акселем и поймавшим меня мужчиной. Как странно, подумала я, что гореанские рабовладельцы, для которых мы незначительны, в чьих ногах мы — ничто, относящиеся к нам с высокомерным презрением свободного человека к животному, готовы убивать за обладание нами. Действительно ли мы так уж бессмысленны для них? Впрочем, успокоила я себя, они с Господином Акселем — друзья. К чему им обнажать сталь друг против друга. Но Асперич была девушкой очень красивой, а ведь даже ради менее достойных женщин отточенная сталь могла внезапно разделить друзей. Но не могло ли быть так, что мой похититель не имел интереса оставлять Асперич для себя. Разве она, как и любая рабыня не была безделушкой, которую можно было подарить, стоит только у хозяина появиться такому желанию? Однако моему похитителю, я была уверена, рабыня понадобится. Он был таким мужчиной. Были ли в состоянии, спрашивала я себя, многие из мужчин моего родного мира хотя бы представить себе, что на свете существуют мужчины столь властные, столь мужественные и зрелые, столь страстные и похотливые, столь доминирующие и сильные, столь бескомпромиссные и требовательные, что они превращают женщин в рабынь, поскольку они хотят видеть их таковыми, своей собственностью, товаром, животными и ничем иным. И они хотят владеть своими женщинами, категорически и абсолютно. Мы — их бесправное имущество. Я предположила бы, что очень немногие из мужчин моего прежнего мира, равнодушного и серого, могли бы, не то что понять, но хотя бы представить себе такое. Уверена, что и немногие из женщин моей прежней планеты когда-либо находили себя объектом такой страсти, столь интенсивной, жестокой и требовательной, что утолить её не могло бы что-либо иное, кроме как абсолютное обладание ими, как собственностью, как вещью, ничто иное как, видеть их полностью принадлежащими их господину. По-видимому, они не смогли бы даже понять такую страсть, такое желание, возможно, до того момента, когда они нашли бы себя в ошейнике, бесправным объектом этой страсти. Пусть, оказавшись в ошейнике, они понимают, что принадлежат, как может принадлежать любой предмет, полностью и безоговорочно. Пусть они теперь стремятся быть подходящей собственностью, приемлемым имуществом. Пусть они из всех сил стараются быть приятными, полностью приятными, всеми доступными рабыни способами, поскольку если они не смогут этого достичь, их ждёт плеть, а она не приятна.

— Господин Аксель, — решилась заговорить я, — пошёл к моим владельцам пани, чтобы сообщить им о моей поимке?

— Да, — кивнул мой конвоир.

— А Вы, значит, должны присмотреть за мной и доставить к куда следует? — спросила я.

— Совершенно верно, — ответил он.

— Как и подобает поймавшему и вернувшему меня? — уточнила я.

— Это ожидается, — подтвердил мужчина.

— То есть, я должна снова оказаться в своей конуре, — заключила я, вспомнив длинное, низкое, бревенчатое здание, в котором меня, вместе с несколькими другими лагерными девушками приковывали на ночь.

Он посмотрел на меня, и не смог прочитать выражение его лица.

— Я надеюсь, мне разрешат тунику, — предположила я.

— Маловероятно, — покачал он головой.

— Но ведь это будет оскорбительно для меня, — заметила я. — Мне же будет стыдно перед моими подругами рабынями.

— Они же не убегали, — развёл он руками.

Мы заметили рабыню, проходившую мимо с корзиной, полной влажных мужских туник, на голове. По-видимому, она возвращалась либо от реки, либо от одного из корыт прачечной, которые заполнялись дождевой водой.

— На ней кандалы! — прошептала я.

— И не на ней одной, — сообщил мне мужчина. — Вероятно, она из одного из портовых городов. Там люди имеют некоторое представление о Тассе. Ты же в курсе тех слухов, что ходят по лагерю, очень надеюсь, что они ложные, о том, что безумный Терсит вместе с пани намереваются направить свой большой корабль мимо Дальних островов и отправиться на поиски Конца Мира. Так что нет ничего удивительного в том, что точёные, соблазнительные лодыжки некоторых кейджер, наиболее вероятно тех, кто больше остальных знают об опасностях такого путешествия, теперь украшены браслетами, соединёнными меньше чем футом цепи.

— Понимаю, — кивнула я.

— Не бери в голову, — усмехнулся он. — Такие браслеты красиво смотрятся, да и цепь не тяжёлая. Это — женская цепь. В целом всё вместе выглядит довольно привлекательно.

— Вам нравится видеть нас в цепях, не так ли? — осведомилась я.

— Конечно, — не стал отрицать мужчина. — Любая женщина прекрасна в цепях.

— Я поняла, — вздохнула я.

— Хотя цепи эффективны сами по себе, впрочем, как и в случае любого другого животного, — сказал он, — не стоит забывать про эстетические и психологические аспекты этого. Твёрдый, неумолимый металл предоставляет прекрасный контраст с мягкой, уязвимой, беспомощной плотью, которой он ограничивает свободу. Рассмотри вовлеченные цвета, структуры, различия в сущности. Представь его тяжесть на её конечностях. Даже звук звеньев, может быть содержательной, сияющей музыкой. Разве женщина не прекрасна в цепях? В действительности, большинство таких аксессуаров разработано, чтобы увеличить красоту женщины, например сирик. То же самое касается и психологических аспектов. В конечном итоге, закована она в цепи или нет, у рабыни нет ни единого шанса на побег, на спасение. Но мужчинам нравится видеть её столь уязвимой, беспомощной, лишённой свободы передвижения, для мужчин естественно любить, чтобы столь красивое и желанное животное было полностью зависимо от его милосердия. Точно так же, конечно, цепи оказывают свой психологический эффект и на женщину, делая для неё абсолютно ясным тот факт, что она — рабыня, полностью и беспомощно находящаяся во власти своих владельцев, чего она, собственно, желает сама.

Я не стала отвечать на речь своего провожатого. Ему совершенно не нужно было знать, насколько сексуально стимулирующим был для меня ремешок в его руке, который, казалось, объявлял меня взятым на поводок животным, и рабские наручники, державшие мои руки за спиной, и вес цепей, которые я иногда носила, и даже цепь на моей лодыжке, которой меня приковывали на ночь в конуре. Как возбуждали меня прутья клетки, верёвки на моём теле, команды хозяина, лёгкость и краткость туники, моя нагота! Да и сама неволя, сам по себе мой статус, как я того и ожидала ещё на моём родном мире, то что я должна принадлежать, то, что от меня ждут беспрекословного повиновения, было мне в радость. Как я теперь жалела свободных женщин, и как понимала, почему они нас так ненавидели. Мы были самыми радостными и самыми истинными среди женщин, рабынями наших владельцев.

— Значит, Вы отведёте меня к моей конуре, — заключила я.

— Нет, — сказал он.

— Я не понимаю, — удивилась я.

— Вы будешь содержаться другим способом, — пояснил мужчина.

— Пожалуйста, — попросила я, — оставьте Лауру себе, сохраните для себя!

— Ты мне не принадлежишь, — напомнил он.

— Она должна быть вашей, — настаивала я. — Она ваша рабыня!

— Мне казалось, что Ты меня ненавидела, — усмехнулся он.

— Я люблю вас! — заплакала я.

Моя левая щека взорвалась болью, голова мотнулась в сторону. Пощёчина была внезапной, жестокой, злой. Меня развернуло, я покачнулась и, наверное, упала бы, если бы не его левая рука, перехватившая поводок прямо у ошейника и удержавшая меня на месте. Слезы брызнули из моих глаз. Щека горела. Я опустилась на колени, лишь только он ослабил свой захват. Я стояла перед ним на коленях, вынужденная смотреть на него, вдоль натянутого втугую поводка, намотанного на его кулака.

— Простите меня, Господин, — всхлипнула я.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах светился дикий, злой, свирепый огонь презрения, того презрения, с которым свободный человек может смотреть на рабыню.

— Даже животное может любить своего хозяина, — глотая слёзы, прошептала я.

— Не смей говорить о любви, Ты, грязная тарскоматка, — процедил он. — Ты не свободная женщина, Ты — та кто Ты есть и кем должна быть, Ты — никчёмная рабыня. Ты — вещь, которую будут использовать, товар, купленный для работы и удовольствий, для необузданных восторгов неописуемых удовольствий, которые будут получены из твоего тела всякий раз, когда и как твоему хозяину может захотеться.

— Так используйте меня! — взмолилась я и тут же сжалась, увидев его занесённую для нового удара правую руку. — Пожалуйста, не бейте меня, Господин!

Удара не последовало, мужчина опустил руку, но продолжал держать поводок туго натянутым, не позволяя мне опустить свою голову.

— Неужели Господин не хочет Лауру? — спросила я.

— Тебя следует скормить слинам, — заявил он.

— Вы часто и подолгу ласкали меня в лесу, — всхлипнула я. — Вы сделали меня такой, что я не могла не ответить вам, как рабыня отвечает своему владельцу.

— Точно так же Ты ответила бы на прикосновение любого мужчины, — презрительно бросил он.

— Мы — рабыни, — вздохнула я.

— У меня просто никого другого не было под рукой, — объяснил он.

— Да, Господин, — не стала настаивать я.

Тогда мужчина ослабил натяжение поводка, и я с благодарностью опустила голову.

— Я думала, что Господин мог бы хотеть Лауру, — прошептала я.

— Лаура, — процедил он, — никчёмная и ничего не стоящая шлюха.

— И тем не менее.

— Я должен отвести тебя к месту твоего хранения, — напомнил мне он.

— Купите меня, — попросила я.

Он рассмеялся, но меня это ничуть не укололо. Попросив купить, женщина признает, что она может быть куплена, тем самым признавая, что она — рабыня. Но с какой стати это должно было волновать меня? Я и так была рабыней. Я узнала об этом очень давно, ещё в те времена, когда в моём теле начали происходить некие изменения и преобразования, и последствием этого стала моя нынешняя реальность, в которой я принадлежала ошейнику мужчины.

— Неужели, кто-то может хотеть ничего не стоящую рабыню? — усмехнулся он.

— Я думаю, что многие из мужчин, — ответила ему я.

— Твоё лицо вполне приемлемо, — признал он, — и твоя фигура неплоха.

— Уверена, — сказала я, — в полу вашей хижины найдётся рабское кольцо, к которому я могла бы быть прикована цепью.

— К тому же самому кольцу, к которому я приковываю Асперич? — уточнил он.

— Если таково было бы желание Господина, — ответила я.

— Я не приковываю к рабскому кольцу что попало, — заявил мужчина.

— Уверена, что многие из мужчин нашли бы меня вполне приемлемой для такого кольца. И разве это не Господин был тем, кто привёл меня к ошейнику?

— Ты — наглая самка слина, — прорычал он.

— Ваша плеть быстро бы научила меня робости и уважению, — намекнула я.

— На ноги, — скомандовал он.

— Я не должна быть возвращена к мою конуру? — уточнила я, поднявшись на ноги и, стоя перед ним не поднимая головы.

— Нет, — буркнул мужчина.

— И в вашу хижину дорога мне тоже заказана?

— Разумеется, — кивнул он.

— Тогда я не понимаю, — сказала я.

Он тогда отвернулся, и я последовала за ним, послушная натяжению поводка. Мы начали спускаться к реке. По пути нам встречалось множество рабынь, некоторые из них высокомерно улыбались, глядя, как меня ведут мимо них.

— Дура, — усмехнулась одна.

— Пойманная рабыня, — констатировала другая.

Я старалась не обращать на них внимания, уставившись на берега широкой Александры. Остатки стапеля, в котором был построен корпус большого корабля, возвышались слева от меня, а справа, приблизительно в сотне шагов, находился восточный конец длинного причала, к которому был пришвартован сам корабль. К северу от причала, среди мастерских и хижин рабочих, я видела высокий флагшток, на котором колыхался на ветру длинный, с несколько ярдов длиной, алый шёлковый треугольник, который, как мне объяснили, являлся «сигналом готовности», то есть вымпелом, поднятым за три дня до отплытия. Однако в данный момент ни я, ни мой конвоир, не знали, когда именно он был поднят на своё место. Он-то, несомненно, скоро это узнает, тогда как для меня, если мне придёт в голову спросить об этом свободного человека, дело может закончиться оплеухой. Любопытство, как говорится, кейджере не подобает. Стоя на воды, я могла видеть на том берегу реки, несколько строений и таинственный частокол, который давно привлекал моё внимание и разжигал любопытство. Я пришла к выводу, что там могли хранить некие особо ценные материалы, и даже сокровища. По одной из версий там держали рабынь, которые были слишком красивы, чтобы рисковать держать их в тарновом или корабельном лагере, поскольку мужчины могли бы взбунтоваться и передраться из-за них. На мой взгляд, было вполне возможно, что там могли бы быть размещены некие высокие рабыни, возможно, необычно красивые девушки, или экзотики, или кто-то в этом роде, но я не думала, что будет столь уж большая разница между ними и остальными девушками, выведи нас на сцену торгов. Необычные цены обычно — результат необычного товара, или необычной ситуации на рынке. Например, можно было бы ожидать, что за необычайно умелую танцовщицу, обученного врача, дочь побежденного генерала и так далее, могли бы дать больше, чем за других рабынь, даже если другие рабыни, для большинства прочих намерений и целей, могли бы быть равными или даже лучше. Две из моих подруг, сестёр по конуре, Релия и Янина, на мой взгляд были очень красивы, и я не ожидала, что нашлось бы много рабынь, которые будут красивее их. Кроме того, мужчины могут видеть красоту по-разному. Рабыня, которая может быть мечтой об удовольствии для одного, может вызвать только отвращение у другого. У кромки воды к столбам, вкопанным в грунт, было привязаны несколько лодок, от баркасов, приводимых в движение несколькими вёслами, до совсем маленьких челноков, у которых была всего одна пара вёсел. Эти лодки использовались только для переправы через реку. На них не было оборудования вроде лотов, циркулей и штурманских столов в водонепроницаемых кабинетов для составления карт и диаграмм, используемых товарищами, которые регулярно отправлялись для разведки и промеров речного фарватера.

— Господин? — позвала я его, пристально глядящего на тот берег через широкую, мерцающую гладь воды. — Ой!

Я вскрикнула от неожиданности и боли. Он схватил меня за волосы и бросил спиной на землю. Я заёрзала, пытаясь сползти с острого камешка, впившегося в мою кожу.

— Господин! — простонала я.

Но несколько петель верёвки затянулись на моих лодыжках, и затем ещё новые петли легли на мои икры и бёдра. Потом но перекатил меня на живот, и я поняла, что маленький ключик был вставлен в замки рабских наручников. Стальные браслеты были сняты и, я предполагаю, убраны в его кошелёк или рюкзак. Но вместо них мои запястья были связаны верёвкой, а потом он начал перекатывать и поворачивать меня, накладывая виток за витком, притягивая к телу мои предплечья и даже плечи.

Это не были красивые, шелковистые шнуры, мягкие и приятные на ощупь, яркие разноцветные рабские аксессуары, подходящие для того, чтобы беспомощно связанная ими рабыня выглядела привлекательно. Это были обычные грубые верёвки, похожие, на те же самые, которыми были привязаны к столбам лодки.

— Пожалуйста, Господин! — взмолилась я, ёрзая на берегу, обмотанная грубыми петлями.

Я была смущена и озадачена.

— Пожалуйста, Господин, — пожаловалась я, — верёвки очень грубы. Они царапают кожу. Я слишком туго связана. Я едва могу пошевелиться.

Ошейник поводка, вместе с его ремнём пока оставался на мне, и посредством него мужчина, не обращая внимания на мои жалобы, поднял меня в сидячее положение.

— Пожалуйста, освободите меня, Господин! — попросила я.

— Ты — тарскоматка, — обозвал меня он. — И что же, тарскоматка будет возражать против того, что её связали как ту, кто она есть, как самку тарска?

— Господин! — попыталась протестовать я.

И тогда он, снова воспользовавшись поводком, поставил меня на ноги. Сама я стоять вертикально не могла. А вы попробуйте стоять на скрещенных и туго связанных ногах! Если бы не его левая рука, придерживающая меня за плечо, и не его правая рука, сжимавшая поводок у самого горла, я бы просто рухнула на земь.

— Я всего лишь рабыня, — попробовала разжалобить его я. — Я намного меньше и слабее вас. Пожалуйста, окажите мне милосердие!

Но с тем же успехом табук мог умолять о милосердии голодного ларла. Мужчина сгрёб меня в руки и, легко подняв, отнёс к одной из привязанных по соседству маленьких лодок, той из них, что была оснащена только парой вёсел, и грубо бросил меня спиной на доски, днищевого настила. Потом он уложил меня так, что нижняя часть моего тела оказалась бы между его ногами и частично под банкой гребца.

Он прошёл вдоль борта и, должно быть, отвязал лодку от столба, после чего навалился и, столкнув судёнышко реку, запрыгнул внутрь, уселся, установил вёсла в уключины и начал грести. Он сидел лицом ко мне и к тому берегу, от которого мы отплыли, и естественно, не мог видеть, куда шло его маленькое плавсредство без того, чтобы не оборачиваться. С другой стороны, я лежала так, что если бы смогла принять сидячее положение, то вполне могла бы видеть противоположный берег.

Я попыталась немного приподняться и выглянуть из-за него, но его нога прижала снова меня к доскам. Ну конечно, обиженно подумала я, любопытство не подобает кейджере! Так что, волей-неволей, мне пришлось откинуться на доски и лежать неподвижно. Всё, что мне оставалось, это смотреть вверх и любоваться небом, необыкновенно голубым и безоблачным.

Спустя несколько енов, я почувствовала, что он смотрит на меня.

— Аппетитная из тебя получилась упаковка, частично засунутая под банку, — усмехнувшись, сказал он, поймав мой взгляд.

— Куда мы идем? — поинтересовалась я. — Что Вы собираетесь со мной сделать?

В ответ он лишь криво улыбнулся.

— Да, да, — понимающе кивнула я, — но нам всё равно любопытно!

— Тем не менее, это вам не подобает, не так ли? — уточнил он.

— Так, Господин, — буркнула я от досады и беспомощного расстройства.

Доски подо мной были грубыми и горячими, нагретыми полуденным солнцем. Наши жизни, наши судьбы, наше будущее в руках наших хозяев! Но с какой стати они думают, что нам не может быть интересно то, что происходит вокруг нас, то, что должно быть сделано с нами? В отчаянии я закрутилась в верёвках и под его ногой, но всё было бесполезно, я так и осталась без ответа и информации.

— Что-то не так? — насмешливо осведомился он.

— Почему Вы мучаете нас! — воскликнула я.

— В каком смысле? — поинтересовался мужчина.

— Куда мы идем? Что будет сделано со мной? — закричала я.

— На тебе ошейник, — напомнил мне он.

— Да, Господин, — вынуждена была признать я.

— Люди не объясняют что-либо своим животным, — сказал он. — Надеюсь это Ты понимаешь?

— Да, Господин, — буркнула я.

Разумеется, в эту практику вовлечено множество причин и следствий. Например, чем меньше объясняют рабыне, тем яснее ей становится, как будто она нуждается в дальнейших доказательствах, что она незначительна, что она — рабыня, животное, имущество. Стал бы кто-нибудь, к примеру, чувствовать себя обязанным объяснять что-либо слину, кайиле или верру? Кроме того, держа свою рабыню неосведомлённой или не информированной, хозяин, естественно, имеет намного больше власти над нею. Чем меньше она знает, тем она беспомощнее, тем глубже в его милосердии. И, конечно, рабовладельцам нравится рассматривать нас как рабынь, которыми мы являемся, тысячей мельчайших способов. Разве это не часть удовольствия доминирования, находить развлечение в содержании нас в неведении, в отказе нам в желании знать? А с другой стороны, почему мы должны что-либо знать? Ведь мы — рабыни! Это — мелочь, но это очень реально. Так пусть мы страдаем в нашем смущении, беспокойстве и беспомощном расстройстве. Да будет так, ведь мы — рабыни! Но при этом, размышляла я, лежа связанной перед ним, разве мы сами не хотим, чтобы всё так и было, и разве это по-своему не приятно, найти себя беспомощной от того, что тебя подвергли этому лишению и мучению. Это ли не дополнительное заверение нас в том, что мы действительно то, чем мы хотим быть, что мы — рабыни?

Спустя ещё несколько енов я почувствовала, как днище лодки коснулось прибрежной отмели. Весла были убраны и уложены рядом со мною, а мужчина, выпрыгнув из лодки, вытащил её на берег.

Поскольку я лежала на спине, как, очевидно, желал мой конвоир, я могла видеть только борта лодки и небо. Единственное, что я знала наверняка, это то, что мы теперь находились на южном берегу реки. Итак, с грустью подумала я, мне, наконец-то, удалось переправиться через реку! Правда, совсем не так, как я планировала.

Мужчина переступил через борт и, снова оказавшись в лодке, избавил мои ноги и лодыжки от стягивавшей их верёвки, которую он тут же, несколькими тугими петлями, накрутил вокруг моей талии. Подняв на руки и, перенеся через борт маленькой лодки, он поставил меня на берег. Под моими босыми ногами был песок и мелкие камешки.

Впервые мне представилась возможность рассмотреть южный берег Александры столь близко. Здесь, точно так же, как и на северной стороне к столбам вкопанным в грунт, были привязаны несколько небольших лодок. Немного в стороне начинались широкие ступени крутой деревянной лестницы, ведущей от пляжа туда, где виднелись верхние части стен и крыши нескольких небольших строений и заострённые концы частокола.

Наверху лестницу охраняли двое часовых, очевидно знакомых с моим конвоиром. Я не знала, какой статус он имел в корабельном лагере, но не думала, что он мог быть высокопоставленным офицером, поскольку таковых было немного, и в большинстве своём такие посты занимали пани. Впрочем, я также не думала, что он был обычным наёмным пехотинцем или тарнсмэном. И при этом, его знали здесь, в одном из наиболее загадочных, секретных и охраняемых мест. Кроме того, было очевидно, что у него не возникло трудностей с тем, чтобы стать сопровождающим Господина Акселя, когда тот отправился в лес на мои поиски. Вероятно, предположила я, внутри структуры лагеря могла быть некая группа, или группы стоящие вне этой структуры, или даже над ней.

Натяжение на кольце моего поводка недвусмысленно дало мне понять, что я должна была следовать за своим конвоиром, который, к моему облегчению, направился именно к деревянным ступеням.

Взбираясь по лестнице, я поначалу как-то не особенно задумывалась над причинами такой её ширины. Но когда задумалась то, к своей неловкости, я поняла, каково могло быть наиболее вероятное объяснение такой ширины ступеней. Просто по ней было бы удобнее вести караваны связанных, ослеплённых рабынь.

Вскоре мы добрались до вершины лестницы, широкой, деревянной платформы, с каждой стороны которой имелся столб с увесистым рабским кольцом. Я была подведена и поставлена на колени около правого столба, а мой поводок был привязан к рабскому кольцу. Мой конвоир и оба часовых отошли на несколько шагов, где о чём-то некоторое время переговаривались. Чуть позже мой похититель вернулся ко мне, а двое других направились к частоколу.

— На ноги, рабская девка, — скомандовал мужчина, отвязывая поводок от кольца, а когда я со стоном поднялась, бросил: — На колени, и встань ещё раз, как положено.

— Да, Господин, — вздохнула я, опускаясь на колени, а потом поднялась снова, максимально изящно, как меня когда-то учили, и, опустив голову, замерла перед ним, всем своим видом демонстрируя покорность.

Мужчины много чего могут потребовать от рабыни, но, если у неё нет веской причины поступать иначе, или ей приказано поступить как-то иначе, то рабыне следует говорить мягко и почтительно, быть внимательной, послушной и покорной, очень покорной, совершенно покорной. В конце концов, она ведь не свободная женщина, она — рабыня, собственность.

— Ты — посредственная рабыня, — прокомментировал он.

— Простите меня, Господин.

У ворот частокола, я думаю, произошло что-то вроде обмена условными сигналами. Как бы то ни было, но ворота открылись.

Я снова почувствовала рывок на кольце поводка и вскоре меня уже вводили внутрь. Один из охранников окинул меня оценивающим взглядом.

— Ноги у шлюхи неплохие, — наконец, выдал своё заключение он.

— А вот насчёт остального сказать трудно, — проворчал второй часовой.

— Не беспокойся, — усмехнулся мой конвоир, — скоро верёвки снимут, и всё увидишь.

Я оглянулась назад, и с высоты берега окинула взглядом реку. Отсюда даже огромный корабль не выглядел столь уж впечатляющим. Я смогла рассмотреть даже «вымпел готовности» поднятый на флагштоке, на таком расстоянии казавшийся не более чем тонкой, трепещущей алой нитью.

— Вводите, — сказал третий охранник, встречавший нас за воротами, а когда я оказалась внутри частокола, заметил: — Клеймо отменное.

Моим клеймом был маленький, элегантный, но безошибочный «Кеф», «жезл и ветви», «красота под дисциплиной». На Горе существует множество клейм для клеймения рабынь, но «Кеф» — наиболее распространённое. Часто шутят, что это обычное клеймо для обычной девушки, однако я знала, что многие из самых высоких, самых дорогих и красивых девушек носили именно его. В любом случае это — красивое клеймо, и обычно считается, что оно значительно увеличивают ценность и привлекательность товара, им отмеченного. «Кеф», как мне сообщили, является первой буквой в гореанском слове «Кейджера». Хотя я теперь говорю по-гореански, как мне и проложено, поскольку это — язык моих владельцев, никто не озаботился тем, чтобы научить меня читать на этом языке. В этом нет ничего необычного. Варварок, а также изначально неграмотных рабынь, обычно представительниц низших каст, грамоте обычно не обучают. Кому придёт в голову учить читать слина, кайилу или верра? К тому же таких рабынь можно использовать для доставки сообщений, которые они всё равно не в состоянии прочитать. Зачастую, в качестве дополнительной меры безопасности, сообщение помещается в запечатанный тубус, который вешается на шею рабыни. Снять тубус она не может, поскольку её руки скованы за спиной. Рабыне нельзя учиться читать без разрешения её хозяина. Как бы то ни было, в гореанском я была и остаюсь неграмотной. И разве это не делает меня рабыней ещё больше? Пройдя через ворота, я увидела у задней стенки частокола, что-то вроде барака или конуры, мало чем отличающейся от той, в которой в корабельном лагере меня и других девушек приковывали и запирали на ночь. Перед строением имелась небольшая площадка, которая, как я предположила, могла служить для упражнений, осмотра, продажи и так далее. Внутри частокола, справа от ворот, если смотреть входя внутрь, стоял низкий, плоский, круглый резервуар, по-видимому, для воды, и корыта для кормления. Я предположила, что их разместили так близко к воротам, чтобы мужчинам было легче их пополнять водой и пищей, принесёнными снаружи. Также на площадке перед конурой я увидела группу девушек, которых я сразу определила как кейджер. По крайней мере, они были раздеты и в ошейниках, и, я не сомневалась, что, если бы я подошла поближе, то разглядела бы и соответствующие отметины на их бёдрах. Они обернулись и оценивающе уставились на меня. Также я отметила высоту ограды. Глядя на неё с той стороны реки, я даже представить себе не могла, настолько высокой она была. Колья, по крайней мере, в два раза превышали рост мужчины, и каждый был хищно заострён. Итак, подумала я, значит вот они какие, те особенные, драгоценные рабыни, о которых в лагере ходило столько слухов и пересудов, мол из-за них мужчины могли бы устроить мятеж, мол, они могли стать причиной раздоров и кровопролития среди мужчин тарнового или корабельного лагеря. «Да, — признала я, — они красивы, но я не вижу в них чего-то экстраординарного или выдающегося». В тарновом лагере и особенно в корабельном лагере, где я провела большую часть времени, мне приходилось видеть много рабынь, которые, на мой взгляд были как минимум равны им, если не превосходили. Если и была какая-то причина для их изоляции, пришла к выводу я, то она должна быть более веской, чем та, о которой говорилось в слухах. Возможно, эти слухи распространялись в лагере сознательно. Вот только какова могла быть настоящая причина для того, чтобы держать этих рабынь изолированно от остальных? Оба часовых, дежуривших на лестнице, ведущей сюда с берега, внутрь заходить не стали и, по-видимому, вернулись на свой пост. Третий охранник, встретивший нас внутри, закрыл ворота и опустил на скобы два массивных засова. Эти засовы были настолько тяжелы, что для их подъёма и опускания была предусмотрена система противовесов. Кроме того, я заметила, что для крепления засовов на месте имелись толстые цепи, которые запирались мощным замком. В данный момент, однако, тяжёлые цепи петлями свисали с большого крюка, вбитого справа от ворот, теперь, если смотреть изнутри частокола. Там же висел и замок, пока открытый. Я с интересом осматривала интерьер частокола, и особенно рабынь, которые в данный момент были на виду. Я предположила, что в конуре могли бы быть и другие. Возможно, лишь такому количеству было разрешено выходить на солнечный свет и свежий воздух за один раз.

Мой конвоир начал сматывать верёвку с моего тела, и затем даже развязал мои руки. С каким наслаждением я снова почувствовала желанный воздух на своём теле. «Итак, — подумала, растирая запястья, — я была связана как тарск. Уж не думает ли он, что я должна его поблагодарить за это?» На мне всё ещё оставался ошейник его поводка и собственно сам поводок.

— Воистину приемлемая, — заключил охранник.

Я стояла красиво, как меня когда-то обучали, как и должна стоять рабыня. Я встала так, даже не задумываясь. Спустя какое-то время все мы привыкаем делать это автоматически. Через некоторое время всё что делает кейджера, стоит на ногах или на коленях, идёт или позирует, сидит или лежит, она делает предельно изящно. Как кейджера, она должна быть красивой. В этом вопросе ей не предоставлено ни выбора, ни поблажки. Плеть всегда маячит где-то неподалёку. Ей не позволены неловкость и неуклюжесть, грубость или небрежность движений, неряшливость приемлемая от свободной женщины. Я предполагаю, что в этом есть что-то от танцовщицы. Ранее у столба на верхней площадке лестницы я совершила оплошность, но мне было довольно трудно встать изящно, учитывая, как я была связана. К счастью, я не была наказана, мне всего лишь дали шанс исправиться и встать снова, на этот раз должным образом.

— Обычно мы отбираем у них туники, когда они оказываются внутри, — заметил охранник.

— Это беглая рабыня, — объяснил мой конвоир.

— Я понял, — протянул охранник, с интересом уставившись на меня.

Пойманных рабынь, как уже было упомянуто ранее, обычно возвращают их владельцам голыми. Нагота, по-своему делает повторный побег менее вероятным. Практически сразу после моей поимки он забрал у меня одежду. Теперь у меня появились подозрения, что подобное соображение могло бы объяснить отсутствие одежды у кейджер, изолированных внутри частокола. «Действительно ли они настолько особенные, — размышляла я, — что подобная предосторожность показалась необходимой, или это — часть некого плана, должного усилить ауру особенности и таинственности, которой, казалось, было окружено это место, возможно, вполне сознательно?»

— Как её назвали? — осведомился охранник.

— Лаура, — ответил мой конвоир.

Тогда охранник вытащил из своего кошелька маркер, и я почувствовала, как его мягкий кончик заскользил по моей левой груди. Посмотрев вниз, я увидела там несколько символов, которые мне были совершенно неизвестны.

— Там написано, — снизошёл до пояснений охранник, — «Лаура».

— Другие, насколько я могу судить, не подписаны, — заметил мой конвоир.

— Они — призовые рабыни, — пожал плечами охранник. — Это отличит её от остальных.

— Мне кажется странным, — хмыкнул мой конвоир, — что потребуется какая-то маркировка, чтобы дать это понять.

— Уверяю тебя, — усмехнулся охранник, — твоя красотка ни в чём им не уступит.

Признаюсь, я была несказанно рада, услышать эту непрошенную, независимую оценку. Какая женщина, хоть рабыня, хоть свободная, не хочет, чтобы её признали красивой? «Ах, если бы только он мог бы видеть меня такой», — подумала я. Как я надеялась, что он мог бы найти меня интересной, тем интересом, который мужчина испытывает к женщине, которую он мог бы купить. Конечно, он получил от меня немало удовольствия по пути к корабельному лагерю, того самого удовольствия, которое рабовладелец получает от своей рабыни. Но также он хорошо научил меня тому, что я была бессмысленным объектом удовольствия, и хотя сам он всего лишь использовал меня, порой с небрежностью и безразличием, я кричала от потребностей, экстаза и беспомощной страсти. А что он мог поделать? В лесу кроме меня никаких других доступных ему рабынь не было, я была единственной на много пасангов вокруг. Я была не больше, чем имевшимся под рукой удобством для его жажды, удобством, находившимся от него не дальше длина его поводка. Могла ли я заинтересовать его, как рабыня желает заинтересовать владельца? Будь я свободной женщиной, возможно, я могла бы мучить его, заставлять его жаждать меня, флиртовать, позволять приближаться и затем отталкивать от себя, требовать внимания и торговаться, дразнить и язвить, намекать на свою благосклонность, а затем, возможно, с притворным удивлением или презрением, отказывать в них. Разве я не смогла бы сделать своё компаньонство, если бы я интересовалась этим, призом в игре, в которую играли многие, и из которой я, по своей прихоти, могла выйти в любой момент? Разве я не смогла бы продать себя на моих собственных условиях, когда я сочла бы это целесообразным, лицу, предлагающему самую высокую цену, за статус и богатства? Но в таких делах нельзя спешить. Соблазнение, кажущиеся обещания, а затем отказ. Какая власть имеется в расположении свободной женщины! Разве это не самое приятное времяпрепровождение, одно из наиболее захватывающих развлечений, со всеми его эпизодами, историями и забавами, причём дважды восхитительными, сначала в исполнении, а затем, ещё раз в воспоминаниях и пересказах? Смакование таких деяний, конечно, является фабулой большинства разговоров на посиделках свободных сестёр. Кто окажется самой квалифицированной в этой игре, на чьём счету больше всего побед, которая из них записала в свой актив больше всего разбитых сердец, кем будут восхищаться на этой неделе, чьему примеру будут подражать и кому больше всех завидовать? Но я не принадлежала к сомну таких женщин. Я была рабыней. Ничто из такой тактики, уловок и хитростей не может быть моим оружием. Мы в полном распоряжении свободных людей. Мы должны повиноваться, без промедлений и без сомнений. Простого слова, жеста или щелчка пальцев достаточно, чтобы командовать нами. Разве я плохо изучила это в лесу? Мы торопимся исполнить любое желание наших владельцев. Нам можно только надеяться, что мы сможем им понравиться, что мы будем им приятными, что нами будут довольны, ведь в противном случае мы должны ожидать наказания. Так что, игры свободной женщины далеки от рабыни. Впрочем, я и сама не жажду играть в них. Более того, такие игры могут быть опасными. Гореанские мужчины не любят, когда с ними шутят. Та же самая свободная женщина, которая ещё недавно могла бы дразнить небрежно надетой вуалью, или мельканьем туфель под подолом, позже может найти себя раздетой и в ошейнике у ног некого товарища, которого утомили её игры. Почему они ведут себя так, спрашивала я себя? Может, они хотят ошейник?

— Обычная, посредственная шлюха, среднее рабское мясо, не знаю как заслужившее ошейник, — проворчал мой конвоир.

— Может, тут вовлечены некие другие соображения? — предположил охранник.

— Политические соображения? — уточнил мой конвоир.

— Возможно, — пожал плечами охранник и сменил тему: — Вымпел всё ещё поднят?

— Да, — кивнул мой конвоир.

— Напои её, — указал охранник в сторону резервуара, — а потом отведи в конуру и закрепи, как тебе хочется. Позже я пришлю рабыню, чтобы накормить её.

И меня подвели к резервуару.

— На четвереньки, — скомандовал мой конвоир. — Пей.

Опустившись на четвереньки у края резервуара, я наклонилась и припала губами к воде. Поводок свисал с кольца на моём ошейнике и поднимался к руке мужчины. Я хорошо знала, как меня поставили и как поили. Разве не также могли бы поить слина или верра? Такими тонкими способами рабыне часто напоминают о том, что она — животное, которое, при этом, вероятно, представляет некоторый интерес для мужчин.

Потом меня отвели к канаве около стены, где позволили облегчиться.

— А теперь, — сказал он, — снова вставай на четвереньки и ползи в конуру.

Мужчина шёл рядом со мной, вплоть до того момента, когда я, по-прежнему оставаясь на четвереньках, вползла в полумрак конуры. Мне вспомнилось, «присмотр» за мною был передан в его ответственность.

Моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы приспособиться к сумраку конуры. Подо мной был крепкий пол, сбитый из толстых плах, а вокруг бревенчатые стены. Внутри было несколько рабынь, но и свободных мест хватало. Насколько я могла сказать, ни одна из девушек не была прикована. Моё внимание, когда мои глаза окончательно привыкли к тусклому свету, привлекла одна из рабынь. Девушка сидела в стороне, низко опустив голову, её длинные тёмные волосы рассыпались по коленям, которые она обхватила обеими руками. Она казалась воплощением безнадежности и страдания. Но, что поразило меня больше всего, так это то, что она, единственная из всех рабынь внутри частокола, была в платье. Конечно, платье это было без рукавов, как и подобает рабской одежде, но его длина, если бы она встала, вероятно, прикрыла бы её ноги по самые щиколотки. Несомненно, это был предмет одежды рабыни, но это не была туника, не обычный, короткий предмет одежды из тех, в которые рабовладельцы так любят наряжать своих девушек, чтобы напомнить им, что они — рабыни, и которые, к удовольствию мужчин, оставляют немного места для полёта фантазии относительно их прелестей и их очарования, или намного более откровенный камиск, в некоторых городах даже запрещённый для публичного ношения. Тем не менее рабыня будет жалобно выпрашивать разрешить ей носить любой их этих предметов одежды, и будет несказанно благодарна, если ей это позволят. Скорее это был тот вид рабской одежды, в который почтенна матрона могла бы одевать своих рабынь, если бы она решила развлечь своих сыновей. Я была уверена, что это был единственный предмет одежды, который носила та странная рабыня. К тому же, это платье, несомненно, не имело никакого закрытия снизу. Единственный предмет рабской одежды, о котором я знала, у которого такое закрытие имелось, был турианский камиск. Я не понимала, почему именно этой рабыне, и никому из других, разрешили носить одежду, причём столь изысканную и скромную.

Одна из рабынь как раз проходила мимо неё и сказала ей что-то, что заставило девушку поднять свою голову. Сквозь занавес волос сердито сверкнули глаза. Её реакция вызвала смех у двух других невольниц. Похоже, статус одетой рабыни в табеле о рангах этой конуры, занимал не самую высокую строчка. Разумеется, подумала я, тот факт, что ей единственной позволили одежду, должен был вызвать презрение и насмешки со стороны её сестёр по конуре, если не зависть и враждебность. Возможно, предположила я, её одежда была своего рода шуткой, пародией. Само собой, одетая рабыня, очевидно очень одинокая и презираемая, не могла меня не заинтересовать. А что же тогда насчёт наготы, должной уменьшить вероятность побега призовых рабынь, спросила я себя? Почему тогда она не раздета как все остальные? Но потом мне пришло в голову, что она тоже выделялась, и даже в чём-то больше, чем все остальные. В таком платье она выделялась бы даже среди других рабынь, одетых в туники и камиски. А, если бы попыталась просто снять его, то ничего другого у неё всё равно не было, и она по-прежнему выделялась бы на общем фоне, теперь уже как любая другая раздетая кейджера.

— Ой! — пискнула я.

Резко натянутый поводок отбросил меня назад, спиной к стене конуры. Мой конвоир бросил на пол рядом со мной связку цепей и, расстегнув пряжку ошейника поводка, снял его с моего горла и отложил в сторону. К моей тревоге мужчина поднял с пола большой тяжёлый ошейник и защёлкнул его на моей шее. Сзади на этом ошейники имелось кольцо и через мгновение цепью и двумя навесными замками, я была прикреплена к массивному кольцу, вбитому в стену позади меня. Затем настала очередь моих запястий. На каждом их них был замкнут браслет, а их короткие цепи были пристёгнуты к кольцам на стене, так что мои руки теперь были разведены в стороны. Я даже не могла бы поесть самостоятельно! Потом та же судьба ждала мои лодыжки, с той лишь разницей, что они были прикованы к кольцам в полу, слева и справа. Теперь я окончательно была прикреплена к этому месту. Мой конвоир тогда подобрал с пола кожаный ошейник, сложил и, медленно смотав на него поводок, встал, отступил на шаг и окинул меня взглядом. Я не могла толком рассмотреть выражение его лица, поскольку он стоял на фоне открытой двери конуры, свет падал на него сзади и фактически я видела только его контур.

В расстройстве я встряхнула цепями, и недоверчиво посмотрела на него. Я попыталась наклониться вперёд, но мой порыв был остановлен прикреплённым к стене ошейником.

— Ну давай, шлюха, — процедил он, — попробуй убежать теперь!

— Я сделала глупость, — признала я. — Это, действительно было ужасно глупо с моей стороны. Мне очень жаль.

— О чём Ты думала, чего Ты хотела достичь? — осведомился мужчина. — Ты была в одной тунике, фактически полуголой, да ещё и в ошейнике. На тебе клеймо. Куда Ты собиралась пойти? Что Ты собиралась делать?

— Я была в расстроенных чувствах, — попыталась объяснить я. — Я плохо понимала, что я делаю.

— У таких как Ты нет ни единого шанса убежать, — сказал он.

— Так ли необходимо было приковывать меня так? — спросила я.

— Радуйся, — усмехнулся он, — что на тебя не надели строгие цепи.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

— В этих цепях, — заявил мужчина, — так нравящихся мне, Ты, варварская шлюха, чрезвычайно хорошо размещена и получишь замечательный урок. Учись у них. Посиди в них и обдумай на досуге тщетность бегства.

— Да, Господин, — вздохнула я.

Пожалуй, я действительно была дурой. Теперь я узнала, что у гореанской рабской девки нет никаких шансов убежать.

Мужчина уже начал отворачиваться, когда я окликнула его:

— Господин!

— Что? — поинтересовался он.

— Я знаю, что не могу убежать, — сказала я.

— Это хорошо, — кивнул он.

— Но я и сама не хочу убегать, — призналась я.

— О-о-о, — удивлённо протянул он.

— Правда! — поспешила заверить его я.

— И почему же? — полюбопытствовал он.

— Потому, что я хочу ошейник! — заявила я. — Я принадлежу ему! В течение многих лет я боролась с этим, но это так. Некоторые женщины не желают, быть чем-то большим, чем рабыней, и я одна из них! Назовите меня опозоренной и деградировавшей, если вам так будет угодно, но это правда, это столь же верно как мой пол и цвет моих глаз. И что плохого в том, чтобы быть той, кем ты хочешь быть? Чем женщины были для мужчин, а мужчины для женщин на протяжении тысяч поколений? Разве за нас не сражались, разве на дрались за то, чтобы увести нас на верёвках в гаремы и бараки, разве не обменивали нас, не покупали и продавали в течение многих тысячелетий? Разве мужчины не выбирали самых привлекательных из нас, чтобы владеть нами? Разве все мы, мужчины и женщины, самцы и самки, в результате естественного отбора, длящегося бесчисленные тысячелетия, не были выведены как господин и рабыня? Разве в самих наших генах не заложено, что мы должны быть у ног наших владельцев? Конечно, я — рабыня! Я знала это с самого детства. В скольких снах и необузданных фантазиях я стояла на коленях перед своим господином! Я — рабыня! Это — то, чем я являюсь в глубине своего сердца, и чем желаю быть. Я жажду безжалостного доминирования господина. Я принадлежу ошейнику мужчины, моё место у его ног, он может делать со мной всё, что он пожелает! Презирайте меня, ненавидьте и осуждайте, если вам так хочется, но я жажду стоять на коленях, носить ошейник и принадлежать! Я хочу господина!

— Ничего не стоящая шлюха, — бросил он.

— Купите меня! — попросила я. — Владейте мной! Будьте моим господином!

— Я? — делано удивился мужчина.

— Только вас я хочу видеть своим господином! — призналась я.

— Желания рабыни бессмысленны, — отрезал он. — Она — рабыня.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

Как верны были его слова!

— Она пойдёт с тем, кому она продана. Она не выбирает цепи, которые нагрузят её соблазнительные конечности.

— Всё верно, Господин, — согласилась я.

— Тебе подойдёт любой мужчина, — усмехнулся он.

— Я должна служить любому мужчине, которому я буду принадлежать, и прилагать к этому лучшие из моих способностей, — признала я, — и я пойду за монетами, которые за меня заплатят, но только вас я хочу видеть своим владельцем. Я хочу этого с того самого момента, как впервые увидела вас, давно, на Земле, в проходе большого магазина.

— Ты отвернулась и убежала, — напомнил мне мужчина.

— Я была напугана, — объяснила я. — Я не знала, что мне делать! Никогда прежде меня не рассматривали так, не рассматривали как рабыню!

— Ты хорошо выглядела на складе, — заметил он, — когда лежала у моих ног, голая и связанная по рукам и ногам.

— Мы — рабыни, — сказала я. — Мы хотим принадлежать владельцам.

— И как Ты думаешь, у тебя получится убежать теперь? — осведомился он.

— Вы думаете, что я смогу убежать от железа на шее и конечностях? — спросила я.

— Так почему же Ты убежала из корабельного лагеря? — поинтересовался мужчина.

— Пожалуйста, не заставляйте меня говорить, — взмолилась я.

— Похоже, Ты выпрашиваешь порки, — проворчал он, разматывая ремешок поводка.

— Нет, Господин! — вскрикнула я.

— Говори, — потребовал он.

— Пожалуйста, — простонала я.

— Команду следует повторить? — спросил он.

— Нет, Господин, — всхлипнула я. — Я жаждала вас, хотела так, что этого не передать словами. А потом Вы осмотрели меня в выставочной клетке в Брундизиуме и отвернулись. К своей надежде и радости, я столкнулась с вами на причале в корабельном лагере, но Вы посмотрели на меня с презрением. Вы ушли! Я была ничем! Меня презирали! Я чувствовала себя несчастной, обезумевшей, опустошённой, разъярённой, беспомощной. Все мои надежды пошли прахом, мой мир рухнул! Всё моё упрямство, которым зарядил меня мой мир, вскипело и прорвалось наружу. Вся ложь и ошибочность моего прежнего мира, казалось, были подтверждены, объявляя природу ошибкой, а отказ от неё потребностью и достоинством. Шипение и вопли наносного знания своим шумом умудрились заглушить песни природы, сообщения несомые наследственными генами, голос действительности. И я решила показать рабовладельцам! Я была в состоянии убежать, и я убегу! Им никогда не поймать меня! И я ненавидела вас, ненавидела от всего своего сердца за то, что Вы презирали меня! И я знала, что должна бежать при первой возможности, ведь кто мог знать, когда должен был отплыть большой корабль? Как можно было бы убежать, когда тебя посадили на цепь в одном из его трюмов? Куда можно было бы бежать, когда вокруг только глубокая, жестокая Тасса? Поэтому я с таким беспокойством и нетерпением ждала своего шанса. Поэтому, стоило ему представиться, я с таким пылом ухватилась за него.

— Почему же Ты тогда возвращалась к корабельному лагерю? — полюбопытствовал мужчина.

— Я заблудилась, — призналась я. — Это было не нарочно.

— Ты торопилась назад к своей цепи, — заявил он.

— Нет! — заверила его я.

— То же самое произошло с девками-пантерами, когда они преждевременно ослабили свою бдительность в лесу.

— Конечно, нет! — попыталась убедить его я.

— Итак, — подытожил мужчина, — Ты хотела бы видеть меня своим владельцем?

— Да, — с вновь вспыхнувшей надеждой воскликнула я. — Купите меня!

— Нет, — отрезал он.

— Но неужели то, что Вы сделали со мной, что Вы заставили меня чувствовать по пути к корабельному лагерю, не значит ничего?

— Ничего, — подтвердил он.

— Я поняла, — вздохнула я, а затем, с опаской, добавила: — Господин.

— Просто в тот момент никого другого у меня под рукой не было, — развёл он руками. — Я тебе это уже говорил.

— Вы хорошо развлеклись со своей пленницей, — признала я.

— Конечно, — согласился мужчина.

Всё было так, как я и боялась. Я для него ничего не значила. Но разве рабыня, спросила я себя, могла ожидать от свободного мужчины чего-то большего? Ещё во время моего обучения, нам вбивали в голову, что мы — ничто, только рабыни.

— Господин! — позвала я.

— Не вздумай убежать ещё раз, шлюха, — процедил он сквозь зубы и отвернулся.

— Господин! — зарыдала я.

Но он даже не оглянулся. Сквозь открытую дверь я видела, как ворота частокола открылись, а потом закрылись снова. Два засова опустились на место.

Чувствуя себя покинутой и разбитой, я прислонилась к стены конуры.

— Тебя надёжно приковали, — прокомментировала одетая рабыня. — Можно подумать, что Ты была важной персоной.

— Я никогда не была важна, — глотая слёзы призналась я.

— Это верно, — сказала она.

— Она — варварка, — заметила одна из других девушек.

— Это очевидно, — кивнула одетая рабыня.

Несомненно, это было заметно по моему акценту.

— Какая Ты у нас умная, — презрительно усмехнулась другая девушка.

— Попадись Ты мне раньше, — прошипела рабыня в платье, — тебя бы сварили в тарларионовом жире.

— Не кипятись, а то они уберут твоё платье, — засмеялась третья рабыня.

— Её тщеславие уступает только её тухлому остроумию, — констатировала четвёртая.

— Она безумна, — отмахнулась пятая.

— Я не безумна! — возмутилась одетая рабыня.

— Она думает, что она важная персона, — пояснила мне вторая.

— Я важна, — заявила одетая рабыня и, смутившись, добавила: — Я была важна.

— И кто же Ты? — полюбопытствовала первая из заговоривших девушек.

— Никто, — сердито буркнула рабыня в платье.

— Она безумна, — повторила пятая, — отморожена на всю голову. Именно поэтому они называют её «Убара».

— Это жестоко, — заметила я.

— Это просто шутка, — успокоила меня одна из девушек.

— Я ненавижу варваров! — крикнула одетая рабыня.

— Они глупы и невежественны, — сказала вторая девушка, — но с какой стати тебе их ненавидеть?

Одетая рабыня насупилась и промолчала.

— Как тебя назвали? — поинтересовалась у меня третья из девушек.

— Лаура, — ответила я.

— Симпатичное имя, — признала она. — Но если Ты — варварка, то почему они не дали тебе варварское имя?

— Я думала, что это и есть варварское имя, — удивилась я.

— Это — известный город на Лауриусе, южнее этих мест, — пояснила девушка.

— Возможно, это просто совпадение, — пожала я плечами, хотя лично у меня имелись вполне обоснованные причины сомневаться в случайности этого.

Конечно, я нашла в гореанском множество слов, которые имелись и в моём родном языке, или были очень похожи на них, и даже означали примерно то же самое. Вероятно, такие слова появились под влиянием нашего языка или были напрямую заимствованы. Я предположила, что в гореанском, как и в большинстве сложных языков, могло быть много таких заимствований, причём из множества языков. Конечно, гореане, по крайней мере, большинство из них, казались мне, совершенно человеческими существами и, несомненно, прямо или косвенно должны были происходить из моего родного мира, с Земли. Возможно, думала я, ключ от этой загадки мог лежать в далёких, огромных Сардарских Горах, в которых предположительно обитали легендарные Царствующие Жрецы. В любом случае, в этих вопросах очень многое оставалось для меня неясным.

— Возможно, — не стала спорить со мной девушка.

— Ты — очень неплохо выглядишь, Лаура, — заметила другая рабыня. — Почему тебя так приковали? Они что, думают, что Ты собираешься перепрыгнуть через частокол? Что Ты такого натворила?

— Я убежала, — вздохнула я.

— Вот видите, — усмехнулась та девушка, с которой мы говорили ранее, — варварка. Все они глупые.

— Вовсе мы не глупые, — ответила я ей. — Мы можем быть не осведомлены о ваших реалиях, и поэтому делать глупости.

— Например, убежать? — уточнила одна из девушек.

— Да, — кивнула я.

— Эй, Убара! — прилетел внутрь конуры мужской голос.

Одетая в платье рабыня, у которой были нелады то ли с остроумием, то ли с рассудком, должно быть, уже подвергалась наказанию за нерасторопность, судя по тому с какой скоростью она подскочила и поспешила наружу, где опустилась на колени перед охранником. Первым делом она склонила голову к его ногам, и лишь после этого выпрямилась, чтобы внимать его словам.

Признаться, увидев эту рабыню на свету, я была поражена. До сего момента, она сидела далеко от двери в самом тёмном углу конуры. Только теперь я смогла рассмотреть, что она была невероятно красивой женщиной. Торги за такие лицо и фигуру могли дойти до золота. У неё были длинные тёмные волосы и гладкая смуглая кожа. Может, она и была безумной, подумала я, но она была такова, что я легко смогла бы представить её прикованной цепью у подножия трона Убара. Она могла бы быть женщиной адмирала или рабыней полемарка. Если все здешние рабыни были такими как она, пришло мне в голову, то это полностью подтвердило бы слухи, ходившие об этом месте, насчёт того, что частокол предназначался, чтобы обезопасить необычайно красивых рабынь, призовых рабынь. Её внешность и выражение лица намекали на то, что в дни своей свободы она могла входить в высшую касту. Конечно, теперь, как у рабыни, у неё нет никакой касты. Она — собственность, животное, имущество.

— Нет! — воскликнула она. — Я не буду!

— То есть как не будешь? — поинтересовался охрана.

— Конечно, я повинуюсь, Господин! — тут же пошла на попятный рабыня. — Но не заставляйте меня делать это! Не надо настолько оскорблять и унижать меня, прошу вас! Я — высокая рабыня! Я была из высшей касты! За меня могут дать золото! Возможно, меня сочтут достойной сандалий!

— Иди, возьми миску, — приказал ей мужчина. — Пойди к корыту, зачерпни из неё и накорми варварку.

— Пожалуйста, нет! — попросила девушка.

— Живо, — прорычал охранник.

— Да, Господин.

Некоторые из рабынь, как остававшихся в конуре, а также и те, которые гуляли снаружи, обрадовано засмеялись, очевидно, удовлетворённые замешательством красивой, смуглокожей рабыни.

Спустя несколько енов, очевидно, кипя от недовольства, но с маленькой миской в руке, которую она на мгновение сердито сунула в корыто с едой, одетая рабыня, называемая здесь Убарой, то ли в качестве оскорбления, то ли шутки, вернулась в конуру. Некоторые из её сестёр по неволе снова прыснули смехом.

— Самки слина! — прошипела вошедшая девушка.

— Давая, корми варварку, низкая рабыня! — смеясь, бросила ей одна из её соседок.

— Сумасшедшая в прекрасном платье, достойная быть компаньонкой высокого торговца, самая низкая среди нас! — прокомментировала другая.

— Эй, варварка тебя заждалась, — подразнила её третья. — Пора сломить свою гордость и кормить её!

— Простите меня, Госпожа, — попросила я. — Это не было моим желанием.

Даже при том освещении, что бы было в конуре, я смогла рассмотреть, что глаза у рабыни были тёмными, очень подходившими к короне её великолепных блестящих волос, ниспадавших на её плечи и спину. В тот момент, когда она выходила из конуры, я обратила внимание, что её волосы, несмотря на их длину, были подрезаны «рабским пламенем». Это довольно необычно. «Рабское пламя», как правило, используется, когда волосы средней длины, чуть ниже плеч. А когда она подошла вплотную ко мне я увидела, что её глаза были ещё и глубокими и красивыми, но я также не могла не отметить, что в данный момент они потемнели от гнева. У меня не возникло ни малейших сомнений, что тому, кто захотел бы забрать этот приз со сцены аукциона, пришлось бы расплачиваться золотом.

— Вот, — буркнула одетая рабыня, поставив миску на пол передо мной.

— Госпожа! — возмутилась я. — Я же не смогу дотуда дотянуться.

— Какое невезение, — усмехнулась она.

Прикованная так, я не могла ни соединить руки, ни поднять их ко рту.

— Тебе не стоило убегать, — бросила она.

— Я голодна, Госпожа, — объяснила я.

— Ну так ешь, — пожала плечами рабыня.

— Пожалуйста, Госпожа! — попыталась разжалобить её я.

— Корабль скоро отходит, — сказала она. — Я слышала, что вымпел готовности поднят. Возможно, на корабле тебя накормят.

— Эй Ты, низкая рабыня, а ну корми её! — потребовала одна из девушек.

— А то мы сейчас позовём охранника! — предупредила другая.

— Не надо звать охранника, — тут же заозиралась одетая рабыня, явно напуганная этой угрозой. — Я всего лишь разыграла её. Это — всего лишь невинная шутка.

— Корми её, — прикрикнула на неё третья девушка.

— Да буду я, буду, тарскоматки, — буркнула рабыня в платье.

Что бы там ни говорили остальные обитательницы конуры, лично я не думала, что эта рабыня страдала дурным остроумием, или, тем более, безумием. Я не заметила ни малейших признаков этого. Не знаю, как другие, а я разглядела в ней высокий интеллект и ум. Я бы сказала, что в её манерах сквозил некий аристократизм. Насколько я поняла, её происхождение для остальных оставалось тайной. В том, что она была представительницей одной из высших каст, я нисколько не сомневалась. То, что ей поручили кормить меня, вероятно, должно было оскорбить её, унизить, и помочь ей лучше понять тот факт, что она, точно так же как и все остальные, была рабыней. Конечно, понять это было не столь уж трудной задачей. Неужели она не знала об ошейнике, окружавшем её шею? И у меня не было ни малейших сомнений в том, что под её платьем я нашла бы маленькую, выжженную там букву, на левом бедре, чуть ниже ягодицы. Возможно, у неё действительно имелись амбиции или претензии. Конечно, она могла грозить ужасами, причинить которые, была совершенно не в состоянии, могла притворяться, что однажды, если не теперь, была очень важной персоной, могла презирать других рабынь как низших. Но как она могла не признавать себя рабыней, или не думать о себе как о рабыне? Неужели она могла думать о себе как о кардинально отличающейся от других, как если бы она могла бы быть свободной, а они простыми рабынями? Неужели она решила, чтобы может поставить себя на свободную сторону неизмеримой пропасти, отделяющей людей и граждан от собственности и животных? Несомненно, это не могло не вызвать негодования среди её сестёр по цепи. Но такое поведение не казалось мне признаком безумия, и, разумеется, не являлось основанием для возможных амбиций или претензий.

Одетая рабыня положила руку на мой затылок и, придерживая мою голову на месте, сунула маленькую миску к моим губам.

— Жри, варварская тарскоматка, — процедила она.

Я чуть не задохнулась. Но в конечном итоге мне в рот попало очень немного, большая часть каши стекла по щекам.

— Ну вот, — констатировала рабыня, убирая миску, — всё закончилось.

Мне вспомнилось, как быстро и неглубоко она опустила миску в корыто с едой. Миска, кстати, и так была очень маленькой, простой, сделанной из глины и просто обожжённой в печи, даже неглазурованной. К тому же кусок был отколот, так что и без того невеликий объём уменьшился дальше некуда. По-видимому, одетая в платье рабыня намеренно выбрала именно эту миску.

Она встала и несколько раз провела пальцем по дну миски, собирая остатки каша, которые тут же слизала. Затем она отвернулась и покинула конуру, чтобы вернуть миску куда-нибудь снаружи.

А я так и осталась голодной.

— Мы всё видели, Лаура! — возмущённо сказала одна из рабынь.

— Тебе же почти ничего не досталось, — заключила другая.

— Позови охранника и пожалуйся, — посоветовала третья.

— Нет, — отказалась я, — он же Господин!

У меня не было никакого желания испытать на себе ещё и его плеть.

— Мы поддержим тебя, — пообещала четвёртая. — Зови, не бойся!

— Нет, — покачала я головой.

— Тогда мы сделаем это сами, — заявила пятая.

— Смазливую Убару разденут и как следует выпорют, привязав в дверном проёме, — сказала вторая.

— И это будет не в первый раз, — засмеялась пятая.

— Не надо, — попросила я, — не делайте этого! Пожалуйста, не надо этого делать!

— Что здесь произошло? — спросил охранник, входя внутрь и грубо сжимая своей рукой плечо одетой в платье рабыни.

Рядом с ним девушка казалась маленькой и испуганной.

— Убара не накормила варварку! — ответила ему одна из рабынь.

— Нет же, она съела свою еду! — не поддержала её другая.

— Говори! — потребовал охранник, встряхнув несчастную рабыню так, что та чуть не потеряла равновесие.

— Я хорошо накормила её, как мне было приказано! — заявила рабыня, явно испуганная донельзя. — Полную миску, как вы и приказали! Я не ела её еды.

«Итак, красотка, — подумала я про себя, — при всей твоей прошлой причастности к высшей касте, или чему бы то ни было ещё, при всех твоих претензиях и превосходстве, теперь Ты всего лишь испуганная рабыня, притом ещё и лживая».

Охранник, подтащив одетую в платье рабыню ко мне, коротко бросил:

— Говори.

Было очевидно, что он относился к красивой, смуглкожей рабыне, как минимум, с презрением. Я видела, что она для него была не больше, чем одной из кейджер, а возможно даже такой, которая постоянно вызывала его недовольство. Пожалуй, подумала я, он не увидел бы ничего неправильного в том, чтобы раздеть и примерно наказать её. Я бы не исключала, что это именно ему пришла в голову идея нарядить её в платье, чтобы сделать из нё объект для зависти и насмешек. Разумеется, это дело рабовладельца, решать, должна ли рабыня быть одета, и если одета, то как и до какой степени. Такие мелочи, как и многие другие, помогают рабыне крепко держать в памяти, что она — рабыня.

— Я поела, Господин, — сказала я. — Я довольна.

Некоторые из рабынь, находившихся в тот момент в конуре протестующее вскрикнули. Одетая рабыня, чью руку охранник отпустил, удивлённо уставилась на меня, а затем, когда мужчина ушёл ей взгляд наполнился презрением.

— Ты не донесла на меня, — констатировала она.

— Верно, — кивнула я.

— Ты побоялась так поступить, — заключила рабыня в платье.

— Нет, — отказалась я.

— Почему Ты не отправила её под плеть? — спросила друга девушка.

— Она просто побоялась, — презрительно бросила одетая рабыня.

— Нет! — воскликнула я.

— Тогда, почему? — настаивала другая девушка.

— Плеть — это очень больно, — объяснила я.

Одетая рабыня, лицо которой исказилось от ярости, склонилась надо мной и прошептала:

— Ты — дура. Я тебе ничего не должна!

— Я ничего и не ожидаю, более того, я ничего не хочу от такой как Ты, — сказала я.

— От такой как я? — удивлённо переспросила она.

— Возможно, Ты родилась в высшей касте, — сказал я, — возможно, нет, откуда мне знать, но я вижу в тебе немного, что могло бы указывать на высшую касту. Может быть Ты красива, но теперь Ты — рабыня, маленькая, мелочная, жестокая, амбициозная, эгоистичная и к тому же лживая.

— Замолчи, рабыня! — прошипела она.

— Рабыня имеет право говорить так с рабыней, — ответила я.

— Я не рабыня! — закричала она.

— Рабыня! — усмехнулась я.

И тут одетая в платье рабыня с криком бросилась ко мне. На меня посыпались удары кулаков, потом в ход пошли ногти. Другие рабыни вскочили на ноги и помчалась к нам, торопясь защитить меня. Когда они схватили Убару, она уже вцепилась в мои волосы и яростно трясла мою голову. Я пыталась отстраниться насколько позволяли цепи. В какой-то момент я испугалась что задохнусь, поскольку тяжёлый ошейник, прикованный к стене, вдавился мне в горло. Наконец, девушки смогли разжать пальцы Убары, и вынудить её отпустить мои волосы. Она вскрикнула от боли, поскольку теперь её саму оттаскивали от меня за волосы.

— Отпустите меня! — потребовала она, но две девушки крепко удерживали её за руки, а ещё одна тянула её за волосы, причём так сильно, что голова одетой рабыни была запрокинута назад, вынуждая её смотреть в потолок конуры.

Другие рабыни тоже были рядом. Они столпились вокруг, зло сверкая глазами на возмутительницу спокойствия. Я заметила, что несколько девушек заглядывали внутрь через дверной проём.

— Очень надеюсь, что у неё останутся шрамы, — сказала одна из рабынь, обращаясь к Убаре, — тогда тебе точно отрежут нос!

— Нет, нет! — закричала та, заметно бледнея. — На ней нет шрамов, даже следов нет!

— И кто Ты теперь, после того как Ты напала на прикованную рабыню? — осведомилась другая девушка.

— На ней нет следов! — крикнула одетая рабыня.

Зато на мне осталось множество царапин, к счастью, явно поверхностных. Я не думала, что мне был нанесён какой-либо непоправимый ущерб. Это происшествие не столько повредило мне, сколько разозлило. Моя противница била меня боковыми поверхностями кулаков, и к счастью её силы были всего лишь силами женщин. Да и мои спасительницы подоспели вовремя, не дав ей нанести мне сколь-нибудь серьёзного вреда. Её укус на моём плече болел, но не кровоточил. Вкус крови я всё-таки почувствовала, но это я сама в суматохе случайно прикусила губу.

— Пусть ей отрежут нос! — мстительно сказала одна из рабынь.

— Нет! — заплакала Убара.

Рабовладельцы, как известно, редко вмешиваются в ссоры своих рабынь, однако, с другой стороны, они озабочены тем, чтобы ценность товара не упала. Девушке не может быть сделано что-либо, что могло бы понизить ту цену, которую она могла бы принести на торгах. Например, пять упругих ремней рабской плети специально сделаны такими широкими, чтобы наказать проштрафившуюся рабыню, и наказать сурово, но при этом не оставить после себя долго незаживающих следов своего внимания. К счастью для женщин и, я предполагаю для их хозяев, если они принадлежат, их ссоры очень редко, в отличие от разногласий мужчин, приводят к появлению каких-либо постоянных шрамов или увечий. Свободные женщины могут порвать друг дружке вуали или потерять туфли, рабыни могут разорвать или лишиться туники. Максимум, что может иметь место, в результате женской ссоры, это неприятности вроде оскорблённого достоинства, царапины, укусы и вырванные волосы.

— Было бы неплохо отрезать ей ещё и уши! — предложила какая-то из девушек стоявших в дверном проёме.

— Нет, нет! — заплакала одетая рабыня, которую уже принудили опуститься на колени.

Она пыталась вырываться, но была совершенно беспомощна в руках своих сёстер по цепи, державших её за руки и за волосы.

— Эх, вот был бы у нас кинжал, — проворчала одна из рабынь.

— У охранника есть, — заметила другая.

— Так позови его! — предложила ей первая.

— Нет, нет, нет! — замотала головой рабыня в платье.

— Давайте предоставим Лауре решать этот вопрос! — предложила вторая.

— Нет! — взмолилась Убара. — Нет! Только не ей!

— Проси у неё прощения! — потребовала та из девушек, которая держала её за левую руку.

— Она — варварка! — попыталась протестовать одетая рабыня.

— Живо! — рявкнула та девушка, что держала её за волосы, и потянула голову рабыни к доскам, склоняя передо мной.

Одетая в платье рабыня взвыла от боли.

— Прости меня, прости меня! — прорыдала она.

— Называй её Госпожой, — потребовала державшая её за правую руку девушка.

— Госпожа! — всхлипнула Убара.

— Я не Госпожа, — сказала я. — Отпустите её.

Её волосы отпустили, тем самым разрешая ей поднять голову, но при этом ей продолжали, как прежде, удерживать на коленях передо мной.

— Покажи своё раскаяние, — потребовала одна из окружавших нас девушек. — Проси у неё прощения, как та, кто Ты есть, низкая, жалкая рабыня.

— В этом нет необходимости, — попыталась протестовать я.

— Живо, — прикрикнула другая рабыня.

— Она меня даже не поранила, — сказала я.

— Я раскаиваюсь, Госпожа, — всхлипнула Убара. — Пожалуйста, простите меня, Госпожа.

— Я прощаю тебя, — отозвалась я.

— А мы нет! — сердито заявила державшая ей за руку рабыня.

— Пожалуйста, оставьте её в покое, — попросила я.

— Ну что, важна ли Ты теперь? — спросили у одетой в платье рабыни.

— Нет, Госпожа, — ответила та.

— Кто Ты? — задали ей следующий вопрос.

— Рабыня, Госпожа, — признала она.

— Какая рабыня? — поинтересовалась одна из девушек.

— Никчёмная рабыня, Госпожа, — ответила Убара.

— Лучше ли Ты нас? — спросила другая.

— Нет, Госпожа, — заверила её рабыня.

— Так может, Ты ниже нас? — не отставала она.

— Да, Госпожа, — не стала спорить одетая рабыня.

Некоторые из рабынь засмеялись.

— Наконец-то она говорит правду, — хмыкнула одна из них.

— Давайте снимем неё платье, — предложила другая.

— Нет! — взмолилась Убара.

— Охранник не обрадуется, — заметила третья.

— А сейчас посмотрим! — сказала предложившая и поспешила к выходу из конуры.

— Нет, не надо! — замотала головой Убара.

Спустя пару мгновений рабыня, выскочившая наружу, вернулась и, лучась от радости бросила:

— Можно!

— Нет! — простонала одетая рабыня, но через мгновение уже была такой же раздетой, как и все остальные.

Её потащили к двери, где было светлее.

— Клеймо Трева! — воскликнула одна из рабынь, указывая на бедро своей, удерживаемой товарки.

Итак, как я и думала, она была заклеймена. Я мало что знала о Треве, кроме того факта, что по общему мнению это был разбойничий город, скрытый где-то далеко на юге среди необъятных, могучих гор Волтая.

— Я надеюсь, что наши владельцы выжгут на её ноге дюжину клейм, — заявила другая девушка.

— Было бы неплохо, — поддержала её третья.

— Отпустите её, — попросила я. — Пожалуйста, оставьте её в покое.

Наконец, рабыни разошлись по своим облюбованным местам. Та, которая ещё недавно был одета, отползла назад в тёмный угол конуры и легла там на пол, опустив голову на руки.

Одна из рабынь приблизилась ко мне и спросила:

— Ты в порядке?

— Да, — кивнула я.

— Ворота открываются! — сообщила девушка, стоявшая в дверном проёме.

— Оставаться в конуре, — приказал охранник.

Внутрь частокола вошли четверо мужчин. Двое из них держали небольшие ящики, а двое других несли длинную цепь с ошейниками.

— Что это? — испуганно прошептала какая-то девушка.

— Караванная цепь, — ответила ей её соседка.

— Похоже, нас собираются куда-то уводить! — заключила другая.

— Вымпел готовности спустили? — поинтересовалась третья.

— Отсюда не видно, — сказала четвёртая.

— А что может находиться в ящиках? — спросила девушка, стоявшая у дверного проема.

— Не знаю, — пожала плечами её соседка.

— Через открытые ворота видно реку! — воскликнула другая рабыня. — И тот берег! Я не вижу вымпел готовности! Его спустили!

— А ну все внутрь! — прикрикнула охранник, подкрепляя свой приказ хлопком плети.

— Завтра корабль отплывает! — заключила одна из рабынь, явно напуганная.

— Назад, назад! — настаивал охранник, ещё дважды взмахнув плетью. — А ну убрались от двери!

Снова, заставив меня вздрогнуть, снаружи выстрелила плеть. Рабыни торопливо отошли от дверного проёма, однако дверь осталась открытой, и мы продолжали наблюдать за происходящим снаружи.

— Я не хочу плыть к Дальним островам, — заявила какая-то девушка. — В это время года это слишком опасно. Тасса не позволить это сделать.

— А я слышала разговоры о Конце Мира, — сказала другая.

— Это ерунда, — отмахнулась третья. — Это было бы безумием.

— Тем более, я ничего не хочу слышать ни о каком Конце Мира!

— Как будто нас кто-то спросит, — буркнула вторая.

— Не бойтесь, — попыталась успокоить их третья. — Этого просто не может быть.

— Мужчины идут, — услышала я. — Охранник закрывает ворота.

— К корыту! — крикнул охранник, и рабыни, за исключением меня и Убары, оставшейся лежать на полу в углу конуры, поспешили к корыту.

Одна из них на мгновение задержалась около меня и пообещала:

— Я принесу тебе что-нибудь.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я.

Рабыни столпились у корыта. Им разрешили пользоваться руками. Спустя некоторое время девушка, добровольно вызвавшаяся накормить меня, вернулась в конуру, принеся с собой всё ту же маленькую миску, из которой меня якобы накормили ранее. Она аккуратно поднесла миску к моему рту, а в конце, поскольку сама я этого сделать не могла, собрала пальцем остатки каши со дна и стенок миски и сунула палец мне в рот.

— Спасибо, — сказала я.

Девушка унесла миску назад к корыту, но потом вернулась.

— Я очень благодарна.

— Ты не захотела вредить Убаре, — констатировала она. — Почему?

— Она — рабыня, — ответила я.

— Не ожидай, что она будет благодарна, — предупредила девушка.

— Я и не ожидаю, — заверила её я.

— Понятия не имею, почему Убара ведёт себя так, — проворчала рабыня.

— Возможно, когда-то она была свободной, — предположила я.

— Точно так же как и все мы, — усмехнулась моя собеседница. — Среди нас нет ни одной потомственной рабыни, если не считать, что, все мы — женщины.

— Ты думаешь, что все женщины рождаются рабынями? — спросила я.

— Мы не завершены, пока мы не рабыни наших владельцев, — сказала она.

— Даже Убара? — уточнила я.

— Она очень боится того, чего она больше всего жаждет, — объяснила девушка.

— Ты думаешь, что из неё получилась бы хорошая рабыню? — поинтересовалась я.

— Она очень красива, — напомнила мне она.

— Но ведь этого не достаточно, — заметила я.

— Она просто ещё не изучила свой ошейник, — пожала плечами моя собеседница.

— Я понимаю, — кивнула я.

— Мужчины смогут ей это преподать, — заверила меня кейджера.

— Я уже изучила свой ошейник, — призналась я.

— Но Ты убежала, — усмехнулась она.

— Зато теперь я знаю свой ошейник, — вздохнула я, — хочу его и люблю его.

— Даже притом, что тебя будут презирать свободные женщины? — уточнила она.

— Пусть они будут сами по себе, — сказала я, — а мы сами по себе.

— Они — хозяйки, — покачала головой моя собеседница.

— Почему они нас так ненавидят? — поинтересовалась я.

— Потому, что это нас мужчины раздевают и заключают в ошейник, это нас они связывают, покупают и продают, это ради нас они устраивают набеги и войны, это нас они захватывают и бросают к своим ногам, это нас они хотят, — ответила она.

— Честно говоря, я даже чувствую себя в чём-то виноватой перед свободными женщинами, — призналась я.

— Не советую жалеть их, — предупредила она. — Они часто носят с собой хлыст или плеть.

— Но насколько при этом они должны быть обездолены и одиноки, — покачал я головой, — в своей гордости и страдании.

— Они завидуют нам из-за наших ошейников и нашей радости, — пояснила рабыня.

— Боюсь, что так и есть, — вздохнула я.

— Тебя уже покорили? — полюбопытствовала она.

— Я — рабыня, — грустно улыбнулась я. — Любой мужчина может справиться с этим.

— Но, вероятно, Ты надеешься на определённого хозяина? — уточнила девушка.

— О, да! — выдохнула я. — Но почему Ты спрашиваешь?

— Тебя слишком хорошо приковали цепями, — заметила она.

— И что, — не поняла я.

— Подумай, — усмехнулась девушка. — Тебя не просто привели и оставили за частоколом под строгой охраной, но и приковали цепью за шею, руки и ноги. Ты удерживаешься у стены, и не можешь даже соединить руки перед телом или свести ноги. Конечно, Ты сознаёшь свою уязвимость, и с какой безнаказанностью тебя могли бы ласкать.

— Да, — испуганно признала я.

— Ну и как по-твоему, в чём смысл всего этого? — поинтересовалась рабыня. — Каково назначение этих цепей?

— Я думаю, — предположила я, — чтобы проинструктировать меня.

— В чём проинструктировать? — не отставала от меня она.

— Убедить меня в тщетности побега, — сказала я.

— Возможно, — не стала отрицать девушка. — А что ещё?

— Чтобы я могла лучше осознать себя рабыней? — спросила я.

— Несомненно, — кивнула она. — Но вот скажи, разве твоя полная беспомощность и чрезвычайная уязвимость не возбуждают тебя?

Я не осмелилась ей отвечать.

— Но в этом есть и более глубокое значение, — заверила меня она, — чем Ты сейчас понимаешь, и возможно даже чем понимает тот, кто надел на тебя эти цепи.

— Я вообще ничего не понимаю, — призналась я.

— Внутри этого частокола нет ни одной рабыни, — сказала моя собеседница, — которая не была бы прекрасна, которая не была бы превосходной покупкой, которая не стала бы призом для того, кто заберёт её с аукционной площадки, но Ты — единственная, кого приковали цепями.

— Возможно, они просто опасаются, что я снова попытаюсь бежать, — предположила я.

— Перепрыгнув голой через частокол? — усмехнулась рабыня.

— Нет, конечно, — улыбнулась я.

— Если бы дело было только в этом, — пояснила девушка, — хватило бы одной единственной цепи на лодыжке. Она превосходно бы держала тебя на месте, чтобы Ты в чрезвычайной беспомощности ожидала, когда хозяева снизойдут использовать такое удобство.

— Я не могу понять, к чему Ты ведёшь, — призналась я.

— Какого сорта вещи хранят с особыми мерами безопасности? — намекнула рабыня.

— Не знаю, — удивилась я её вопросу.

— Призы, сокровища, драгоценности, — сама же ответила она.

— Наверное, Ты права, — согласилась я.

— А что из этого заслуживает самой большой заботы, — поинтересовалась она, — самых тяжёлых цепей, самых надёжных замков, самых неординарных мер безопасности?

— Я не знаю, — пожала я плечами.

— Что-то, что для кого-то очень важно, — подытожила она, — что-то чего он не мыслит себе потерять, чего он хочет, чего жаждет, от чего он не согласится отказаться, чем он решил владеть.

— Конечно, нет! — прошептала я.

Глава 51

— Мы отплываем рано утром, — сообщил мне Тиртай, явно рассерженный.

— Я понимаю, — кивнул я.

— Уверен, Ты понимаешь и важность секретного груза, который мы доставили и спрятали в трюме несколько ночей тому назад, — сказал он.

— Я понимаю, что это важно, — заверил его я, — но я не понимаю, почему это важно, или насколько это важно.

— Судьбы миров могут висеть на волоске после его доставки на Конец Мира, — заявил Тиртай.

— Мне кажется сомнительным, — признался я, — что этот корабль, каким бы могучим он ни был, сможет достичь Конца Мира, если такое место вообще существует. Что такое корабль, даже такой большой и крепкий по сравнению с беспощадной мощью Тассы?

— Как бы это ни было прискорбно, но это будет проверено, — заявил Тиртай.

— Вспомните о том, какое наступает время года, — напомнил я.

— Ты боишься выходить на нём в море? — уточнил он.

— Конечно, — не стал отрицать я, — как и любой разумный человек, понимающий, чем это может грозить, но я готов это сделать.

— То есть, Ты просто сознаёшь вовлечённые риски, — заключил Тиртай.

— Конечно, — подтвердил я.

— Но здесь речь идёт о большем риске, чем Ты можешь себе представить, — заверил меня мужчина.

— Я понимаю, — кивнул я.

— Но, чем выше риск, тем больше можно получить, — добавил Тиртай.

— Я понимаю.

— Как насчёт несметного богатства, командования флотами и армиями, любых женщин по твоему выбору? — осведомился он. — Не хочешь получить убарат или даже убараты? Что насчёт Коса или Тироса, Ара или Турии, или дюжины городов?

— Признаться, мне трудно в это поверить, — сказал я.

Тогда мой собеседник раздражённо вытащил из своего кошелька монету и швырнул её мне. Я поймал монету на лету и недоверчиво уставился на неё. Это был двойной золотой тарн. Многие из гореан никогда не видели такую монету, а некоторые сомневались, что такие существуют.

— Это тебе, — бросил Тиртай, — и это — ничто. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я.

— И я, и мой начальник недовольны тобой, — сообщил он.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Очень немногим известно об этом секретном грузе, и все они важны, настолько важны, что им либо нужно доверять полностью, либо избавиться от них самым кардинальным способом. И вот Ты, словно очарованный идиот, мчишься в лес по следу никчёмной дурочки, и к тому же варварки.

— Я подумал, что это будет приятная прогулка, — развёл я руками.

— Выбирал бы Ты лучше для своих прогулок менее отдалённые места, — проворчал Тиртай.

— Но я же сопровождал Акселя из Аргентума, — попытался оправдаться я.

— У него было определённое задание, — напомнил он, — определить местонахождение шпионов врага.

— И мы это сделали, — сказал я, — они вряд ли сообщат о результатах своих изысканий, и даже если смогут это сделать, то уже после того как их сведения потеряют всякую ценность.

— Ты должен был оставаться в корабельном лагере, — стоял на своём Тиртай. — Что если бы корабль уже отошёл бы от причала? Что если бы в лесу Ты попался в когти к хищникам, или того хуже в плен к врагам? Или Ты думаешь, что под пытками Ты не рассказал бы о существовании секретного груза?

— К счастью, ничего этого не случилось, — пожал я плечами.

— Но кое-кто теперь опасается, — предупредил меня он, — что Ты ненадёжен.

Моя рука сама собой потянулась к рукояти моего меча.

— Не делай глупостей, — буркнул Тиртай.

— Простите, — сказал я, убирая руку.

— Если бы не я, уже через ан после твоего возвращения в корабельный лагерь, из твоей спины могла бы торчать дюжина стрел, — сообщил мне он.

— Я понял.

— Ты сделал глупость, — подытожил Тиртай, — большую глупость.

— Очевидно, — согласился я.

— Я видел эту рабыню? — поинтересовался он.

— Не знаю, — пожал я плечами.

— Должно быть, она очень красива, — предположил Тиртай.

— Не особенно, — отмахнулся я.

— Я так понимаю, Ты запер её за частоколом, — сказал он.

— Да, — подтвердил я.

— Там место для содержания особых рабынь, — заметил мой собеседник.

— Её пометили, — объяснил я. — У неё на груди написано её имя, так что с особыми рабынями её не перепутают.

— Зачем Ты отвёз её туда? — осведомился Тиртай. — Ведь там место с максимальными мерами безопасности.

— Это самое подходящее место для беглой рабыни, — объяснил я.

— Почему бы просто не скормить её слину? — спросил он.

— У неё приятная фигура, — усмехнулся я.

— Два основных жилых помещения, предназначенных для кейджер на корабле, находятся на палубах Венна и Касра, — сообщил мне Тиртай. — Девки из-за частокола, вероятнее всего, будут размещены на палубе Венна, а более обычных рабынь поселят в на Касре.

— Несомненно, её место будет на цепи на палубе Касра, — заключил я.

— Ты преследовал её в лесу, — сказал Тиртай.

— Я сопровождал Акселя из Аргентума, — уточнил я, — посланного выследить шпионов, которыми оказались девки-пантеры. Предполагалось, что наивную варварку не могли не заметить и не подобрать. Кто отказался бы от дармовой рабыни? Она должна была, если можно так выразиться, привести нас к ним.

— Что и произошло, — констатировал Тиртай.

— Верно, — кивнул я.

— Тем не менее, Ты должен был оставаться в Корабельном лагере, — проворчал он.

— Простите меня, — развёл я руками.

— Что для тебя эта рабыня? — полюбопытствовал мой собеседник.

— Ничто, — отмахнулся я. — Она — всего лишь рабыня.

— К тому же она не твоя, — добавил Тиртай. — Она — лагерная рабыня, общая рабыня лагеря. Она даже какое-то время провела на цепи в рабском бараке.

— Я в курсе этого, — сказал я.

— Значит, она должна быть миловидной, — заключил он.

— Несомненно, некоторые нашли бы её таковой, — согласился я.

— Что насчёт её живота? — уточнил мужчина.

— Сама она немного может сказать о таких вещах, — усмехнулся я.

— То есть, её потребности разгорелись?

— Вполне, — кивнул я.

— Я так понимаю, если её не продать в течение трёх — четырёх дней, она начнёт царапать в стены своей конуры, не так ли? — поинтересовался Тиртай.

— Думаю, да, — ответил я.

— И Ты находишь её интересной? — спросил он.

— Она — варварка, — пожал я плечами.

— Но Ты находишь её интересной? — повторил Тиртай свой вопрос.

— Не особенно, — отмахнулся я.

— Тем не менее, Ты последовал за ней в лес, — заметил мужчина.

— Ради удовольствия от охоты, — в очередной раз пояснил я.

— И Ты её поймал?

— Да, — кивнул я, — на запад отсюда, на берегу Александры.

— А по пути к Корабельному лагерю Ты, значит, часто и богато использовал её как рабыню, — предположил Тиртай.

— Конечно, — не стал отрицать я. — Никаких других рабынь ведь под рукой не было.

— И она, в конечном итоге оказалась у твоих ног, скулящая и выпрашивающая ласки?

— Естественно, — сказал я.

— Рабыня — ничто, — подытожил Тиртай.

— Полностью согласен, — поддержал его я.

— Они ничем не отличаются одна от другой, — заявил он. — Они — животные, товар, собственность, вещи. Они недалеко ушли от самок уртов, и даже по сравнению с ними являются низшими.

— Верно, — поддакнул я.

— И всё же Ты последовал на ней в лес, — вернулся Тиртай к старой теме.

— Ради развлечения, — напомнил я, — только ради развлечения.

— И Ты посадил её за частокол.

— Это самое лучшее место для беглой рабыни, — растолковал я.

— А не хотел бы Ты владеть ей, — спросил он, — иметь её у своих ног, в своём ошейнике, под твоей плетью, твоей беспомощной рабыне?

— Она — варварка, — отмахнулся я.

— А вот мы опасаемся, — сказал Тиртай, — что эта самая варварка представляет для тебя некоторый интерес.

— Нет, — отрезал я.

— Она — отвлекающий фактор, который может поставить под угрозу твою ценность для нашего дела.

— Вот опасаться этого вам точно не стоит, — заверил его я.

— Наше дело слишком важно, — напомнил Тиртай.

— Конечно, — не стал спорить я.

— И мы заплатили тебе два золотых статерия не за красивые глаза, — сказал он.

— Я понимаю, — хмыкнул я.

— Кроме того, — продолжил мой собеседник, — Не забывай о том, что Ты много знаешь, а такое знание — опасное бремя.

— И это я понимаю, — успокоил его я.

— Владеть таким знанием — всё равно, что держать в своей руке живого оста, — предупредил Тиртай.

— Вы можете положиться на меня, — поспешил заверить я его.

— Предлагаешь положиться на твою честь? — спросил Тиртай.

— Нет, — покачал я головой. — Лучше положиться на мою любовь к золоту, и нежелание почувствовать клыки оста в моей ладони.

— Думаю, что Ты легко можешь рассеять наше беспокойство и подтвердить свою добрую волю, надёжность и преданность, — сказал Тиртай. — Мой начальник предложил простую проверку, которая снимет все подозрения.

— Весь во внимании, — насторожился я.

— Пройдя эту проверку, Ты докажешь свою ценность, надёжность, решимость и лояльность.

— Говорите, — кивнул я.

— Остёр ли твой кинжал? — осведомился он.

— Да, — ответил я.

— А его лезвие достаточно заточено? — спросил он.

— Им можно резать утреннюю дымку, — заявил я. — Он может пустить кровь даже туману.

— Отлично, — улыбнулся Тиртай.

— В чём суть проверки? — поинтересовался я.

— Завтра утром, прежде чем большой корабль отдаст швартовы, — сказал он, — прежде, чем на него погрузят рабынь с того берега, Ты должен пересечь реку, войти в конуру за частоколом и перерезать горло одной рабыне. Ты всё понял?

— Да, — кивнул я.

Глава 52

Трудно спать на голом, сыром, холодном полу. Если мне и удавалось заснуть, то ненадолго. В конуре корабельного лагеря у нас, по крайней мере, были одеяла. Если эти рабыни были настолько особенны, думала я, то почему о них не заботятся лучше? Или это должно было внушить им, что они, несмотря на всю свою особенность, оставались только рабынями? Впрочем, учитывая то, как меня приковали, даже будь у меня одеяло, я вряд ли смогла бы им укрыться. Проснувшись в очередной раз, я задумалась, который был ан. Дверь в конуру была закрыта, но мне показалось, что сквозь щель у порога виднеется отсвет искусственного освещения. Вчера вечером, когда дверь закрыли, я отчётливо слышала скрежет двух, поставленных на место засовов. Я решила, что на дворе ещё была ночь.

Где-то слева от меня во сне простонала одна из девушек.

Итак, я убежала, но недалеко. За что была наказана плетью. Поймавший меня мужчина выпорол меня прямо на берега Александры. Я не знала, ждёт ли меня дальнейшее наказание, и если да, то какое. Они не считают нужным ставить нас в известность даже относительно этого.

Вчера я слышала, что вымпел готовности был спущен с флагштока. Следовательно, корабль полностью подготовлен к отплытию и началу похода вниз по течению Александры. Я предположила, что рабынь, которых держали за частоколом, должны будут незадолго до отхода переправить на ту сторону реки. Вероятно, будет их ожидать лодка, или даже несколько лодок. Мне вспомнилось, что я видела лодки как на северном, так и на южном берегу.

— Они придут за нами! — услышала я испуганный голос рабыни, донёсшийся откуда-то из темноты.

И снова наступила тишина.

Теперь я была уверена, что мне не показалось, и в щели под дверью действительно видны отблески света. А потом я ясно услышала мужские голоса и топот снаружи. Спустя некоторое время, с той стороны двери послышался скрежет. Один за другим оба засова были выдвинуты из своих скоб. Дверь качнулась, отворилась наружу, и я увидела четыре или пять мужских фигур в сопровождении охранника, державшего лампу в поднятой руке. Также я услышала звон цепей.

— Рабыни на выход! — раздалась команда. — Встать в колонну по одной. Лицом к воротам. Первой самая высокая девка, остальные по росту.

На дворе было ещё совсем темно. Рассвет даже не начинался.

Порядок построения караван был обычным. Рабынь чаще всего выставляют по росту в порядке убывания. У гореан развито чувство меры, гармонии, уместности и красоты, и это может проявляться в неисчислимом количестве нюансов, от проектирования городов с их яркими зданиями и стенами, подъездами и колоннами, длинными, в пасанг длиной, аллеями, наполненными музыкой ароматов и мелодией цветов, до формы ваз и ламп, от орнамента на щите или пряжки на сбруе кайилы, до замысловатой, тонкой резьбы на ручке обычного инструмента или скромной деревянной ложки.

Вскоре я осталась в конуре одна. Дверь закрывать не стали, и я видела в свете висевшей снаружи лампы, мужчин и девушек. Та рабыня, которая ещё недавно носила платье, стояла ближе к концу колонны.

Я видела, как рабынь заковывали в караван, а когда с этим закончили, я узнала, что было в одном из маленьких ящиков, принесенных вчера зашедшими в частокол мужчинам. Там оказались наручники, которыми рабыням сковали руки за спиной. Ещё немного позже, выяснилось и то, что было содержимым второго ящика. Рабские капюшоны. Один за другим, их натянули на головы рабынь. Какой беспомощной чувствуешь себя в таком капюшоне, какой смущённой и дезориентированной, насколько во власти рабовладельцев!

Потом ворота частокола открыли и я увидела, что снаружи ожидали двое мужчин с факелами.

— Приготовиться к движению, — объявил охранник, державший лампу над головой.

— Нет, нет! — услышала я. — Пожалуйста, Господа! Не уводите меня, Господ!

Это был голос той, которая ещё недавно была одета в платье. Какой испуг звучал в её голосе. Чего она так боялась? Куда она думала, что её могла бы отвести? По-видимому, на корабль. Или её могли отвести куда-то в другое место? Что она думала, могло бы быть сделано с нею? Уж не думала ли она, что её судьба может отличаться от того, что ждёт любую из них? Что в ней могло быть такого особенного? Или она, действительно, была не простой рабыней?

— Куда вы нас ведёте? — кричала рабыня.

— Успокойся, — шикнула на неё другая рабыня, — они отведут нас на корабль!

— На большой корабль! — добавила её соседка.

— Нет! — закричала Убара.

— Только не на корабль! — присоединилась к её истерике ещё одна рабыня.

— Я не хочу на Конец Мира! — выкрикнула другая девушка.

— Избейте нас, продайте, увезите нас в любое другое место! — взмолилась третья. — Только не на корабль.

— Пощадите нас! — стенала четвёртая. — Мы всего лишь рабыни!

— Вперёд, — скомандовал охранник, не обращая внимания на их истерики. — Идти осторожно.

— Господа! — крикнула я им вслед.

Я была растеряна, я не могла взять в толк, что происходило. Казалось бы, вымпел готовности был спущен, и большой корабль мог отдать швартовы в любой момент.

Конечно, девушки моей прежней конуры в корабельном лагере боялись попасть на большой корабль. Похоже, что рабыни, содержавшиеся за частоколом, тоже испытывали подобный трепет. Мне казалось довольно очевидным, что рабынь, как здешних, так и из корабельного лагеря, должны были погрузить на большой корабль. В конце концов, разве они не были рабынями, живым товаром, который можно было продать или обменять хоть на Дальних островах, хоть на Конце Мира, хоть где-то ещё, в зависимости от того, где могло лежать место назначения той могучей конструкции, что замерла в готовности к походу вниз по реке к Тассе?

Почему, задавалась я вопросом, их закрыли капюшонами? Уверена, с точки зрения мер безопасности в этом не было никакой необходимости. Они были скованны в караван, а их руки надёжно удерживались за спиной наручниками. Тогда я предположила, что это могло бы быть сделано, чтобы ещё больше прояснить им тот факт, что они были рабынями. Но с другой стороны, размышляла я, так ли нужно было для этой цели скрывать их лица? Версию относительно того, что их скрывали из-за того, что их красота могла иметь некий непредвиденный эффект на сильных мужчин, я всерьёз не рассматривала, поскольку, хотя они и были красавицами, но в корабельном лагере мне случалось встречать немало девушек, которые ни в чём им не уступали, а то и превосходили. Итак, пришла я к выводу, скорее капюшоны были нужны для того, чтобы их не отличили одну от другой, чтобы их не опознали. Но был ли какой-нибудь смысл, спросила я себя, в том, чтобы скрывать обличие этих рабынь? Какая разница, опознают кого-либо из них или нет?

Я увидела, как караван начал медленно двигаться к воротам частокола. Один из мужчин, сопровождавших охранника, вёл за левую руку девушку, стоявшую в колонне первой. Сам охранник, по-прежнему державший лампу в руке, шёл слева от каравана. Два его товарища с наружного поста повернулись и, освещая путь факелами, направились к широкой лестнице, ведущей вниз к реке.

— Господа! — в отчаянии позвала я.

Но никто даже не обернулся.

Караван продолжал движение.

— Господа! — крикнула я.

Корабельный лагерь, судя по всему вот-вот будет оставлен, а вместе с ним и частокол, и строения на южном берегу Александры. А как же я? Обо мне что, забыли? Я же сама освободиться не смогу!

— Господа! — снова закричала я. — Господа!

Я встряхнула цепи. Натянула их. Всё было бесполезно.

Наконец, я осталась одна, не только в конуре, но и в пределах частокола.

Я — беглая рабыня.

Неужели, спрашивала я себя, меня в наказание оставили здесь, одну, прикованную цепями, без еды и воды? Уж лучше, подумала я, быстрое внимание слина или, более медленное, но менее болезненное кустов-пиявок.

— Господа! — что было сил закричала я. — Пожалуйста, я здесь! Не оставляйте меня! Не оставляйте меня! Пощадите меня!

Я снова и снова тянула и трясла цепи.

— Господа! — всё более отчаянно кричала я. — Господа!

Вскоре небо посерело. Тор-ту-Гор, «Свет над Домашним Камнем», общая звезда двух миров, Земли и Гора, приближался к горизонту. Начиналось холодное, промозглое утро. Спустя несколько енов я смогла различить заострённые концы кольев палисада, а ещё чуть позже, в предрассветной серости, проявились контуры площадки за дверью конуры, продуктовое корыто у стены и небольшой резервуар с водой, из которого мне вчера разрешили напиться, пусть и стоя на четвереньках и на поводке. Я видела, что ворота оставили открытыми. Несомненно, это было потому, что они решили, что внутри частокола никого не осталось.

— Господа! — заплакала я. — Господа!

И вдруг меня накрыла холодная волна ужаса. Я почуяла запах дыма. Похоже, местные строения решили предать огню! Вероятно, частокол, также будет сожжён! Собираются ли, пришла мне в голову совершенно несвоевременная мысль, точно так же поступить и с корабельным лагерем по ту сторону реки?

Мужчины наверняка приготовили всё так, чтобы огонь распространялся от дома к дому, и, возможно, к частоколу. А что если сам частокол уже был подожжён с внешней стороны? И тут я услышала треск огня. Я кричала, звала, снова и снова, вопила, пытаясь привлечь к себе внимание, но если меня кто-либо и услышал, то я не заметила ни малейших признаков этого. Как я кричала! Какой беспомощной я была в этих цепях. Я чувствовала тепло, разливавшееся за моей спиной, столь аномальное и пугающее этим холодным утром. Возможно, задняя стена конуры уже была охвачена огнём. Через дверь я видела дым, вздымавшийся тёмными, страшными, удушливыми облаками, а затем внезапный порыв ветра на мгновение разорвал пелену дыма и взметнул вверх фонтан искр, многие из которых, как только ветер стих, словно горячий, яркий дождь, посыпались на площадку перед конурой. Стало трудно дышать. По щекам бежали слёзы, удушливый дым резал глаза, лёгкие рвал кашель. Я отчаянно тянула цепи. Вдруг в дверном проеме выросла крупная, тёмная фигура. Её чёрный контур смутно обрисовывался на фоне огня полыхавшего за его спиной. Он кашлял и озирался. Думаю, что одну руку он держал перед лицом.

— Господин! — из последних сил закричала я.

Он, неуверенно, выставив руку перед собой, направился ко мне. Я с надеждой и отчаянием следила за приближающейся фигурой. Я едва могла держать свои глаза, залитые слезами глаза, чуть приоткрытыми. Наконец, я почувствовала его прикосновение и поняла, что он вставляет ключ в замок кандалов. Потолочный брус, горя и разбрасывая искры, рухнул справа от меня. У меня уже даже не было сил кричать от ужаса. Но вот сильная рука сомкнулась на моём, освобождённом от браслета запястье и рывком поставила меня на ноги. Меня потащило вперёд, прочь из конуры. Я едва успевала переставлять ноги, боясь только споткнуться. Сначала мы миновали дверной проём, потом площадку, и вот позади остались ворота.

— Господин! — рыдала я.

Моя рука по-прежнему оставалась зажатой в его кулаке.

Мы остановились в нескольких шагах от частокола, на полпути к верхней площадке лестницы, ведущей вниз к реке. Стоило мужчине разжать руку, как я тут же упала на колени, склонившись головой к самой в траве и хватая воздух открытым ртом. Он присел около меня, его голова тоже была низко опущена. Он кашлял. Это был именно он, тот, кто приковал меня к стене цепями там, кому было поручено охранять меня. Даже здесь воздух, наполненный дымом, резал глаза и лёгкие. Пламя поглощало частокол и конуру, оставшиеся позади нас. Бросив взгляд через реку, я увидела, что корабельный лагерь тоже был охвачен огнём. Сзади раздался оглушительный треск. Вероятно рухнула крыша конуры.

— Господин рискнул своей жизнью, чтобы спасти жизнь рабыни, — борясь с удушьем, с трудом проговорила я.

— Ты представляешь ценность, — прохрипел он и зашёлся в кашле.

— Ценность для Господина? — уточнила я.

— Конечно, — кивнул мужчина. — Ты могла бы принести пару серебряных тарсков.

— Вы слишком многим рисковали ради двух серебряных тарсков, — прошептала я.

— Я сделал бы тоже самое для стреноженного верра, — заявил он, — или для урта попавшего в силок.

— Рабыня благодарна, — прокашляла я. — Может ли она своими губами отплатить Господину?

— Выпрашиваешь оплеуху? — поинтересовался он.

— Нет, Господин! — испугалась я.

— У рабыни нет ничего, чем она могла бы заплатить или что-то возместить. У неё просто берут то, что могут пожелать, всякий раз, когда и как пожелают.

— Да, Господин, — вынуждена была согласиться я.

Наконец, откашлявшись, он встал и посмотрел через реку.

Я же осталась стоять на коленях. В крайне редких случаях рабыне было бы мудро, встать в присутствии свободного человека, если она не получила на то разрешения. Я даже встала на четвереньки, что казалось более приемлемой позой для животного, и вслед за ним уставилась на другой берег реки.

— Корабельный лагерь горит, — прокомментировала я.

Мужчина опустил взгляд на меня, а потом растянул горловину своего кошеля и бросил мне маленький лоскуток свёрнутой ткани.

— Оденься, — велел он.

— Да, Господин! — воскликнула я, с радостью и благодарностью.

— У меня было мало времени, — сказал он, — ничего более подходящего я не нашёл.

Мне хватило мгновения, чтобы накинуть тунику и завязать на левом плече раздевающий узел.

— Слишком длинная, — прокомментировал мужчина, — но мы всегда можем её значительно укротить.

Лично я думала, что туника была коротковата, пожалуй, даже слишком.

— Рабыня благодарит Господина за привилегию одежды, — проговорила я, вспомнив мой прежний мир и про себя подумав, и том, как странно, что девушке приходится почти со слезами на глазах благодарить за столь крошечный лоскут ткани, за тунику гореанской рабыни, в которой она была почти что голой.

Гореанская свободная женщина, подумалось мне, могла бы умереть от стыда от одной мысли о том, что может надеть на себя такой предмет одежды. Впрочем, она быстро научится ценить это, стоит только на её шее появиться рабскому ошейнику.

Мой спасатель, которого я предпочла бы в дальнейшем именовать моим похитителем, поскольку это именно он похитил меня из моего родного мира, а потом выследил и поймал меня в лесу, а потом отконвоировал сюда, внезапно насторожился и бросил взгляд вправо от нас.

— На живот, — скомандовал он, — руки за спину.

Я немедленно растянулась на земле, как мне было приказано. Гореанскому рабовладельцу следует повиноваться не мешкая, без сомнений и вопросов.

— Лицом к реке, — велел он.

Я повернула голову в влево, туда, где медленно катила свои воды Александра, и в следующий момент почувствовала, как на моих запястьях сомкнулись рабские наручники.

— Хо! — раздался мужской голос. — И что это у нас здесь?

— На ноги, — приказал мой похититель, а когда я торопливо встала, не осмеливаясь поднимать голову, сказал: — Рабыня.

К нам приблизились двое. Мужчины. Каждый держал факел. Несомненно, это именно они поджигали строения и частокол.

— Корабль скоро отходит, — предупредил один из них. — Где Ты её нашёл?

— За частоколом, — ответил мой похититель.

Я почувствовала большой палец под моим подбородком. Мою голову потянули вверх.

— Смазливая, — прокомментировал мужчина, отпуская мой подбородок.

Я тут же снова опустила голову. Рабская девка, если ей разрешают стоять в присутствии свободных людей, обычно держится кротко, скромно, держит голову склонённой, всем своим видом демонстрируя уважение и покорность.

— Но ведь девок из-за частокола уже отвезли на тот берег, — удивился первый из подошедших мужчин.

Его факел всё ещё горел. Я слышала, как потрескивало пламя.

— Её должны были спрятать под капюшоном и приковать к каравану, — заметил его товарищ.

— Она находилась внутри частокола, но не была одной из тех девок, — объяснил мой похититель.

— Беглая? — угадал первый мужчина.

— Было дело, — подтвердил мой похититель.

— Тупая шлюха, — буркнул второй мужчина.

— Она — варварка, — пожал плечами мой похититель, хотя я думала, что это было лишним.

— А почему она одета? — поинтересовался первый из них.

— Я предпочитаю доставить её на корабль без инцидентов, — пояснил мой похититель. — Если к ней начнут приставать, насмехаться или бить, может возникнуть задержка.

— Её следовало скормить слину, — заявил второй мужчина

— Да ладно, — отмахнулся мой похититель. — Взгляни на неё. Уверен, Ты сможешь придумать кое-что получше, что можно с ней сделать, чем просто скормить слину.

— Что верно, то верно, — усмехнулся первый. — Жаль только времени нет совсем. Нас ждут в лодке. Тебе тоже лучше пойти с нами.

— Мы последуем за вами чуть позже, — пообещал мой похититель. — Желаю всего хорошего.

— И тебе того же, — кивнул один из мужчин, и они начали спуск по длинной лестнице, ведущей к берегу реки.

Некоторое время мы смотрели им вслед. Прежде чем сесть в лодку они погасили свои факелы, опустив их в вода. А позади нас пламя с рёвом поглощало частокол.

— Нам тоже пора бы спуститься к реке, — пробормотал мой похититель. — Несомненно, будут и другие.

— Могу ли я говорить? — осторожно поинтересовалась я.

— Говори, — разрешил он.

— Рабыня благодарна Господину за то, что он счёл целесообразным спасти ей жизнь, — сказала я.

— Она ещё не спасена, — покачал головой мужчина, — как и моя.

— Я не понимаю, — растерялась я.

— Это вопрос политики, — отмахнулся он. — Не задавай лишних вопросов.

— Пожалуйста, Господин, — попросила я.

— Неприятно держать в руке живого оста, — вздохнул он.

— Я не понимаю, — ещё больше запуталась я.

— Уверен, Ты не думаешь, что это было бы приятно, не так ли?

— Конечно, Господин, — согласилась я.

— Ступай аккуратно и смотри под ноги, — посоветовал мне мой похититель. — Ступени широкие, но, учитывая наручники, осторожность лишней не будет.

— Да, Господин.

— Ты что, не знаешь, как следовать за мужчиной? — остановил меня он.

— Простите меня, Господин, — пролепетала я.

— Хотя нет! — внезапно сказал он. — Иди передо мной. Предпочитаю не выпускать тебя из виду.

— Я рада, что Господин будет смотреть на меня, — заявила я. — Надеюсь, что ему понравится то, что он увидит.

— Я просто не хочу, чтобы Ты убежала, — проворчал мужчина.

— Боюсь, что Господин не искренен, — улыбнулась я. — На мне ведь наручники.

— Продолжай движение, — процедил он, — а то я сниму свой ремень и придам тебе скорости, ударами по заднице.

— Да, Господин, — сказал я, но так и не смогла стереть с лица довольную улыбку.

— Только не думай, — буркнул мужчина, — что я нахожу тебя интересной.

— И всё же Господин ради меня рисковал своей жизнью, — напомнила я. — А ещё он пошёл за мной в лес. И я думаю, что он следовал за мной от самого Брундизиума.

— Я прибыл сюда за приключениями и золотом, — настаивал он.

— И возможно за рабыней, — добавила я.

— Уж не за той ли неблагоразумной рабыней, которая выпрашивает плети? — осведомился он.

— Простите меня, Господин, — тут же отозвалась я, довольная донельзя.

Сзади послышалось его гневное ворчание.

— Видишь маленькие лодки слева, — бросил он, когда мы добрались до подножия лестницы, — поворачивай туда.

На берегу, кстати, суетилась группа мужчин, главным образом наёмников, грузившихся в шести и восьмивёсельные баркасы, и в маленькие челноки со всего одной парой вёсел. Некоторые лодки уже покачивались на воде, другие только готовились столкнуть в реку. Несколько мужчин стояли с оружием в руках, не участвуя в этой суматохе, и контролируя берег.

От реки тянуло холодом, клочья тумана порхали над поверхностью воды, в небе висели клубы дыма, медленно дрейфовавшие на запад, в сторону Тассы. Сюда, к кромке воды искры не долетали. А на том берегу виднелись объятые пламенем строения корабельного лагеря.

— Стоять! — окрикнул моего конвоира наёмник, долговязый бородатый товарищ, шлем которого был увенчан щёткой волос слина.

— Да, Капитан? — отозвался мужчина.

— Получен сигнал с причала, — сообщил офицер. — Это был первый свисток.

— Я понял, — кивнул мой похититель. — Значит, мы должны поспешить к нашей лодке.

— Займите место с этой, — приказал наёмник, ткнув пальцем в восьмивёсельный баркас.

— Но мой рюкзак находится в той лодке, самой дальней на берегу, — попытался протестовать мой похититель, указывая на запад вдоль реки, где, действительно виднелись несколько приткнувшихся к берегу челноков.

— А Ты вообще, что делаешь на этой стороне реки? — осведомился капитан.

— Да вот, забрал рабыню, — указывая на меня сказал мой похититель.

— Это лагерная рабыня, грузи её сюда — потребовал офицер, кивая в сторону указанного ранее плавсредства. — Какая разница, на чём её переправлять.

— Нет, — отрезал мой похититель. — Она — частная рабыня.

— Это — ошейник лагеря, — указал офицер.

— Его просто ещё не успели заменить, — объяснил мой похититель.

— Грузи её сюда, — приказал наёмник, уже явно проявляя нетерпение.

— Её конфиденциально приобрёл один высокий офицер, — понизив голос сообщил ему мой похититель.

— Кто? — спросил капитан.

— Ей интересовались и другие, — сказал мой похититель. — Так что не хотелось бы обнародовать факт её продажи, пока её ошейник не будет заменён.

— С какой стати я должен верить этому? — осведомился офицер.

Краем глаза я отметила, что трое или четверо из его мужчин, возможно ощутив некоторую напряжённость, начали смещаться в нашу сторону.

— Её нужно доставить незаметно, конфиденциально, — настаивал мой похититель.

— Усаживай её вон на ту банку! — потребовал капитан, раздражённо ткнув пальцем на скамью в ближайшем баркасе.

— Конечно, как прикажете, — вдруг пошёл на попятный сказал мой похититель. — Но могу я поинтересоваться вашим именем?

— Для чего? — насторожился офицер.

— У меня нет никакого желания брать это на свою ответственность, — пожал плечами мой похититель. — Я должен буду сообщить об этом.

— Кому? — уточнил капитан наёмников.

Мой похититель наклонился вперёд и негромко сказал:

— Лорду Окимото, коменданту корабельного лагеря, высокому лорду пани.

— Ах вон оно что, — протянул офицер. — Тогда продолжайте движение.

— Благодарю, Капитан, — слегка поклонился мой похититель и поспешил на запад к маленьким лодкам, привязанным у берега где-то в сотне шагов ниже по течению.

— Поторапливайтесь! — крикнул капитан. — Мы должны отплыть со вторым свистком, который прозвучит в любой ен.

Я предположила, что такой свист распространяется на довольно большое расстояние, и его можно было бы услышать на обоих берегах Александры, но те наёмники, что собрались на этой стороне, очевидно, получали сигналы, сообщавшими им о времени отплытия, передаваемые флагами или как-то ещё.

— Здесь должна была быть только одна лодка, — встревожено сказал мой похититель, — моя лодка.

Когда мы дошли до места, то обнаружили здесь два небольших челнока. Ещё два виднелись дальше на запад, но они были вытащены на берег.

Мужчина подошёл к одной из лодок и забрал из неё свой рюкзак.

— Господин! — предупреждающе крикнула я, заметив вооруженную фигуру, отделившуюся от края леса.

— Я ждал тебя, — сказал вновь прибывший. — Именно этого Тиртай и опасался.

— Тиртай очень умён, — проворчал мой похититель.

— Я тоже так думаю, — согласился Аксель из Аргентума.

— Он мало что оставляет на волю случая, — заметил мой похититель и, положив свой рюкзак на камни, отступил от него и от маленькой лодки.

— Очень немногое, — хмыкнул Господин Аксель.

— Мы вместе с тобой охотились в лесу, — напомнил мой похититель.

— Верно, — кивнул Господин Аксель.

— Что Ты здесь делаешь? — спросил мой похититель.

— Уверен, это ясно и без лишних вопросов, — пожал плечами Аксель.

— Похоже, — вздохнул мой похититель, — что я действительно держу в руке живого ост.

— Не понял, — удивлённо уставился на него Аксель.

— Не бери в голову, — отмахнулся мой похититель.

— Ты должен был перерезать горло этой рабыне и прибыть на корабль, — сказал Аксель.

— А я забыл, — развёл руками мой похититель. — Или я не пожелал пачкать лезвие своего прекрасного кинжала, или предпочёл избежать необходимости его чистки, или что-то ещё.

— Скорее всего, «или что-то ещё», я так думаю, — усмехнулся Аксель.

— А я думал, что Ты был моим другом, — вздохнул мой похититель.

— Кажется, — покачал головой Аксель, — эта рабыня перевесила нашу дружбу.

— Я, кстати, подумал о том, что было бы неплохо иметь её у своего рабского кольца, — признался мой похититель.

— Господин! — не удержалась я от восторженного крика.

— Помалкивай, — бросил мой похититель.

Мужчин разделяло примерно пять или шесть шагов. Я предположила, что это давало достаточно времени каждому из них, чтобы обнажить меч и, не торопясь, соблюдая осторожность приступить к решению вопроса их противостояния.

— И что же, значит меч? — уточнил мой похититель.

— Всё что нужно сделать, — напомнил Аксель, — это перерезать горло рабыне и вернуться на корабль.

— А я не хочу этого делать, — заявил мой похититель.

— Тогда, это означает меч, — заключил Аксель.

— Да будет так, — кивнул мой похититель.

— И Ты готов рискнуть своей жизнью ради рабыни? — удивился Аксель.

— Скорее ради развлечения, — поправил его мой похититель.

— Я понял, — усмехнулся его оппонент.

— Полагаю, наши навыки примерно равны, — предположил мой похититель. — Но предупреждаю, у меня немалый опыт.

— Как и у меня, — заверил его Аксель. — Как и у многих, кому заплатили за прибытие на север.

— Признаться, мне кажется странным, — заметил мой похититель, — что Тиртай доверил это дело одному единственному мужчине.

— Ничего странного, — пожал плечами Аксель. — Он просто не хочет расширять круг посвящённых в эти дела.

— И он посчитал, что одного человека будет достаточно? — поинтересовался мой похититель.

— Очевидно.

— И всё же мне как-то не верится, что Ты пришёл сюда один, — покачал головой мой похититель.

— А я и не один, — признал Аксель и, не поворачивая головы, негромко свистнул.

Спустя мгновение, почти стелясь животом по земле, извиваясь почти по-змеиному, из кустов вынырнуло длинное тело охотничьего слина.

— Похоже, — хмыкнул мой похититель, — что одного человека всё же не посчитали достаточным.

— Лично я думаю, что одним можно было бы обойтись, — заметил Аксель.

— Но благородный Тиртай не прочь иметь дополнительную гарантию, — усмехнулся мой похититель.

— Возможно, — уклончиво отозвался Аксель.

— Или это Ты? — уточнил мой похититель.

— Почему нет, — развёл руками Аксель, — ведь я не знаю твоих навыков.

— Тиомен, старый друг, — позвал мой похититель. — Уверен, Ты помнишь меня по нашей прогулке по лесу.

— Я вернулся в корабельный лагерь первым, — напомнил Аксель. — Мы были не вместе в течение нескольких дней. Этого промежутка достаточно.

— Я понял, — кивнул мой похититель.

— Мне будет необходимо, — продолжил его оппонент, — всего лишь держать глухую оборону. Если твои навыки таковы, как я предполагаю, то Ты наверняка знаешь, насколько трудно достать бойца, который исключительно защищается. А тем временем тебя может атаковать Тиомен. Если Ты повернёшься, чтобы защититься против него, то откроешься для моего удара.

— Но если Ты натравишь слина на меня, — сказал мой похититель, — скорее всего он нападёт первым, следовательно, у меня будет шанс разобраться с ним прежде, чем Ты сможешь дотянуться до меня. А уж я постараюсь, чтобы его тело всё время оставалось между нами. Так что мы снова будем один на один.

— Сила его удара такова, что даже если Ты сможешь с первого раза попасть ему в сердце, что довольно трудно, он просто снесёт тебя с ног, и Ты станешь лёгкой мишенью, — парировал Аксель.

— Возможно, — не стал спорить мой похититель. — В таких делах трудно что-либо предсказать заранее.

— Верно, — согласился Аксель.

— Так что, начинаем игру? — осведомился мой похититель.

— Очевидно, придётся, — развёл руками его оппонент.

— Мне жаль, — вздохнул мой похититель.

— Так же как и мне, — сказал Аксель.

— Могу я привязать рабыню? — поинтересовался мой похититель.

— Конечно, — не стал возражать Аксель.

— Я не убегу! — поспешила заверить его я.

— Само собой, не убежишь, — усмехнулся мужчина.

Аксель отступил на несколько шагов. У него не было при себе арбалета, по крайней мере, под рукой. Его кинжал, как и меч, обычный гладий, оставались в ножнах.

«Насколько уверенно он выглядит», — подумала я.

Мой похититель вытащил из своего кошелька короткий шнур и, указав пальцем на берег, скомандовал мне:

— На живот, скрести лодыжки.

Через мгновение мои щиколотки стянули несколько петель шнура. Нечего было и думать о том, чтобы подняться на ноги. Как только он встал и отошёл от меня, я повернулась так, чтобы видеть мужчин. Я даже приподнялась, оперевшись на левый локоть.

— Не надо драться, Господа! — жалобно попросила я.

— Кажется, я приказал тебе помалкивать, — напомнил мой похититель.

— Простите меня, Господин, — всхлипнула я.

Мне оставалось только молча наблюдать за происходящим. Они замерли, казалось, осторожно оценивая друг друга. Ни один из них пока не обнажил своего оружия.

— Ты готов? — спросил Аксель.

— Да, — кивнул мой похититель.

Я задёргала руками и ногами, борясь с браслетами шнуром. Всё было тщетно. Я даже не могла встать. Я могла только лежать там, где меня оставили. Как рабыня, я и должна была ждать результата. Разве не то же самое было бы с кайилой или верром?

Внезапно я услышала крики мужчин, долетевшие сюда от лестницы. На таком расстоянии было невозможно разобрать, о чём они кричали. Я извернулась и посмотрела туда. Некоторые указывали на большой корабль.

— Похоже, прозвучал второй свисток, — заключил Аксель. — Времени осталось совсем немного.

На холме позади нас горели здания, чадил частокол. Клубы дыма вздымались над корабельным лагерем на той стороне реки. К своему ужасу я увидела, что и причал уже был охвачен огнем.

— Это — твой последний шанс, — предупредил Аксель, и в его голосе прозвучала нешуточная угроза.

— Я рад этому, — пожал плечами мой похититель.

— Прирежь её, и возвращаемся на корабль, — предложил его противник.

— Я отказываюсь, — объявил своё решение мой похититель.

Как стремительно и беззвучно два клинка покинули свои ножны! Тиомен зарычал.

Позади нас, выше по течению реки, последние лодки отчаливали от берега.

— Почему Ты спрятал в ножны свой меч? — удивлённо спросил мой похититель.

— Игра закончена, — пожал плечами Аксель.

— Не понял, — ещё больше удивился мой похититель.

— Я выяснил всё что мне было нужно, — сказал его оппонент, — Собственно, за этим я сюда и приплыл. Мне нужно было убедиться, что Ты не креатура Тиртая.

— Что-то я совсем ничего не понимаю, — признался мой похититель.

— Как и я, — развёл руками Аксель.

— Кажется, что предательства здесь ходят толпой, — хмыкнул мой похититель.

— На большой корабль, — сказал Аксель, — без ведома для большинства, была пронесена контрабанда.

— Два больших ящика, — кивнул мой похититель, — которые спрятали в трюме.

— Чтобы тайно доставить и выгрузить на Конце Мира, — добавил Аксель.

— Скорее всего, — согласился мой похититель.

— Ходят слухи, что на Конце Мира будет иметь место некое соревнование, от которого могут зависеть судьбы миров.

— Я слышал кое-какие намёки на это от нашего друга Тиртая, — сказал мой похититель.

— Но кажется, что кому-то пришло в голову, что в игре можно использовать краплёные карты или нагруженные кости, — заключил Аксель.

— Очень похоже на то, — согласился мой похититель.

— А что находится в тех больших ящиках? — поинтересовался Аксель.

— Откуда мне знать, — пожал плечами мой похититель.

— Уверен, что-то, что могло бы тайно и нечестно повлиять на результат игры на Конце Мира.

— Боюсь, что всё так и есть, — кивнул мой похититель.

— Вот только в чью пользу? — спросил он.

— Понятия не имею, — ответил мой похититель.

— Впрочем, маловероятно, что большой корабль доплывёт до Конца Мира, — сказал Аксель. — До настоящего времени этого не смог сделать ни один корабль. Если бы это было возможно, это было бы сделано тысячу раз.

— Вероятно, — предположил мой похититель, — у Тассы есть не только свирепость, но и свои тайны, которые она ревностно охраняет.

— Опасное нам досталось знание, — констатировал Аксель.

— Это — ост, — добавил мой похититель, — которого мы держим в ладони.

— Тиртай? — уточнил Аксель.

— Совершенно верно, — подтвердил мой похититель, — наш приятель Тиртай.

— Пожалуй, нам пора отправляться на юг, — предложил Аксель.

— Я бы отдал тебе Асперич, — сказал мой похититель, — если, конечно, Ты нашёл бы её интересной, но, боюсь, она уже погружена на большой корабль.

— Погружена, — усмехнулся его товарищ, — только не на большой корабль, а в маленькую лодку.

Тогда он подошёл к одной из двух маленьких лодок, приткнувшихся к берегу, очевидно, не к той, которую использовал мой похититель, и из которой он достал свой рюкзак. Из лодки Господин Аксель поднял брезент и отбросил его в сторону. На дне челнока, связанная по рукам и ногам, едва прикрытая своей короткой туникой, лежала Асперича. Похоже девушка была без сознания.

— Порошок Тасса, — прокомментировал Аксель.

Мне доводилось слышать о порошке Тасса ещё во время моего обучения в работорговом доме. Наставницы с восхищением отзывались о его свойствах. Этот порошок можно незаметно подсыпать в любой напиток, чаще всего в ка-ла-на, и в итоге человек, который выпьет этот напиток, быстро засыпает. Длительность сна частично зависит от самого человеком и частично от количества использованного снадобья. Чтобы рассчитать дозу препарата, необходимую для желаемого времени пребывания в бессознательном состоянии, необходимо знать приблизительный вес человека. Этот порошок — излюбленное средство работорговцев. Восхищение моих наставниц, рассказывавших нам об эффектах порошка Тасса, должно быть, было связано с тем, что в основном его применяют для похищения свободных женщин. Какой рабыне не понравилось бы представить, как некая свободная женщина могла бы на некой встрече или свидании тет-а-тет, осторожно пригубив вино под своей вуалью, заснуть в своих богатых одеждах сокрытия, а позже проснуться голой, в цепях, возможно, перед пылающим горном, из горящих углей которого, торчат рукояти тавродержателей.

Аксель поднял Асперич из лодки и окунул её в холодную воду у краю берега. Девушка вскрикнула и задрожала. После столь бесцеремонной побудки, ошарашено озирающуюся рабыню снова подняли и уложили на спину, неподалёку от меня. Она была связана шнурами. Признаться, я не слишком обрадовалась, увидев её здесь, так близко ко мне. Что и говорить, девушка была очень красива. И она принадлежала моему похитителю.

— Развяжи её, — попросил мой похититель. — Посмотрим, к чьим ногам она побежит.

Аксель наклонился и, избавив Асперич от шнуров, отошёл в сторону. Девушка испуганно посмотрела на моего похитителя, а потом прошептала:

— Простите меня, Господин.

А потом она, подбежав к Акселю из Аргентума, опустилась перед ним на колени и склонила голову к его ногам. Было заметно, что она дрожит.

— Вот, — сказал Аксель, доставая из своего кошелька, жёлтый кругляш, монету, золотой тарск, возможно Беснита или Харфакса, где такие монеты были в ходу, и бросая его моему похитителю.

Мужчина поймал монету на лету.

— Этого достаточно? — поинтересовался Аксель.

— Я отдал бы её тебе просто по дружбе, — сказал мой похититель.

Трудно описать насколько я была рада тому, что он избавился от неё! Но хотел ли он меня?

— Нет, нет, ни в коем случае, — отказался Аксель. — Так этого достаточно?

— Да, — кивнул мой похититель. — Этого более чем достаточно. Это — в несколько раз превышает её ценность. Она — твоя.

Асперич прижалась головой к ногам Акселя и зарыдала от облегчения и радости.

Как, спрашивала я себя, моему похитителю могло прийти в голову, отказаться от такой красоты, пусть и за некоторое количество золота? Впрочем, напомнила я себе, она, как и я, была собственностью, которая стоит той монеты, или монет, которые будут оговорены рабовладельцами.

Насколько рада была Асперич! Она светилась от счастья, она нашла своего господина. Она, но не я.

— Освободите мои ноги, — взмолилась я, — и вы увидите, к чьим ногам побегу я!

Тогда Аксель развязал шнур, которым были связаны мои лодыжки, и я, не обращая внимания на закованные в наручники за спиной руки, вскочила на ноги, метнулась к моему похитителю, упала перед ним на колени, и склонила голову к его ногам.

— Я жажду быть вашей, — призналась я.

— Ты и так его, — усмехнулся Аксель. — Он — твой хозяин.

— Увы, он не мой хозяин! — всхлипнула я.

— Твой, твой, — сказал Аксель. — Он вчера выкупил тебя у пани.

— Господин? — ошеломлённо уставилась я на него.

— Да, никчёмная шлюха, — не скрывая раздражения признал он. — Ты теперь принадлежишь мне!

Внезапно, меня охватил испуг от осознания того, что я теперь была его, что я принадлежала ему. Я принадлежала ему, как могла бы принадлежать пара сандалий или слин. Он ошеломил меня с первого взгляда, одним своим видом. Как часто в своих фантазиях я представляла себя рабыней, и как глубоко ощущала, что была таковой. Я знала, что я принадлежала ошейнику. И вот, впервые в своей жизни, к своему трепету и испугу, я почувствовала на себе пристальный, оценивающий взгляд, рассматривавший меня как ту, кем я себя так часто представляла. Я вдруг поняла, что значит, когда тебя рассматривают и оценивают как рабыню, буквально, как рабыню. В тот раз я в ужасе убежала. Следующим моим воспоминанием было то, как я, беспомощная лежала у его ног, голая и связанная, на полу какого-то склада, среди множества других женщин. Потом мы встретились снова, по разные стороны решётки выставочной клетки в Брундизиуме. Нас разделяли стальные прутья, и я уже не была столь напугана. Но он отвернулся, и я почувствовала себя несчастной и отвергнутой. Когда меня продавали, я не могла разглядеть толпу. На подиуме меня крутили и ставили в различные позы, демонстрируя и нахваливая перед покупателями, голую, освещённую факелами. И всё это время меня интересовал лишь один вопрос, был ли он где-то там, в толпе? Я не думала, что он мог бы предложить за меня цену. А потом я была продана, как выяснилось, агенту, работавшему на пани, за сорок восемь медных тарсков. После этого я долго не видела его, вплоть до той встречи на причале корабельного лагеря, когда он облил меня, стоявшую перед ним на коленях презрением. В гневе и страдании, чувствуя себя оскорблённой до глубины души, я сбежала, чтобы оказаться в руках женщин-пантер, которые, в свою очередь, угодили в плен к Генсериху и его отряду, уже арестовавшим моего похитителя и Господина Акселя. Как оказалось, и Генсерих, и Господин Аксель, независимо друг от друга искали женщин-пантер. Генсерих прибыл с юга, из окрестностей Лауриуса, чтобы предотвратить передачу полученной ими информации собранным в устье Александры силам. А Господин Аксель, в поисках неизвестных шпионов пришёл с севера, чтобы определить их местонахождение и, в случае успеха своей миссии и если будет необходимо, вызвать на помощь отряд моряков и наёмников, прибывший с побережья и размещённый в лесу на всякий случай. Господину Акселю, каким-то образом, удалось связаться с этой последней группой, введя её в игру. В конечном итоге, Генсерих, путь и не так как он ожидал, выполнил свою задачу и возвратился назад к Лаурису. Захваченные им женщины-пантеры достались морякам и наёмникам. Господин Аксель, со своим слином по кличке Тиомен, отправился назад в корабельный лагерь с докладом о результатах его расследования, пусть без пленных, но зато с уверенностью в гарантированной безопасности корабельного лагеря. Мой похититель, до сего момента сопровождавший Господина Акселя, как он утверждал, чтобы развеять скуку, сопровождать его в корабельный лагерь отказался, по той причине, что я снова сбежала, встревоженная и испуганная тем, что знатно оскорбила его, пока он был беспомощен. Но я ведь не ожидала, что он так скоро окажется на свободе. Как бы то ни было, он продолжил преследовать меня в лесу. Сделал ли он это ради развлечения, или из мести? В любом случае очень скоро я снова была схвачена, и начала свой путь обратно в корабельный лагерь, к моим владельцам пани. По дороге он хорошо отомстил себе мне за то неуважение, с которым я отнеслась к нему в лагере Генсериха. Вскоре, в результате его мести, в моём животе запылали рабские огни, доводя меня почти до грани безумия. Я больше не боялась, что он мог дотронуться до меня, теперь меня охватывал ужас от одной мысли, что он может не дотронуться до меня. Как я хотела его ненавидеть, это высокомерное, жестокое животное, но очень скоро я лишь отчаянно надеялась на то, что он разрешит мне облизать и поцеловать его ноги. Вернувшись в корабельный лагери, я оказалась за частоколом, в месте из которого побег был практически невозможен. С какой целью это было сделано? А когда большой корабль был полностью готов к отплытию, корабельный лагерь, как и строения и частокол на южном берегу реки, были преданы огню. Он спас меня из горящей конуры. Он рисковал своей собственной жизнью, спасая меня из огня. Возможно, он сделал бы то же самое для стреноженного верра или урта. Я не знаю. Мне кажется, что он мог бы. Но, спрашивала я себя, не сделал ли он это, потому что любил меня, или, вероятно, лучше сказать, хотел меня, поскольку, как я теперь знала, я была красивой рабыней. Возможно, он рассматривал меня с коммерческой точки зрения, просто как товар, который он мог бы продать, и с которого он мог бы получить прибыль. Я не знаю. А может, он купил меня, чтобы надеть на меня свой ошейник и выплеснуть на мою клеймёную плоть всё своё презрение и ненависть ко мне, припомнив то публичное оскорбление, которому я его подвергла, воспользовавшись его беспомощностью в бывшем лагере бывших женщин-пантер? Как позабавило это наблюдавших за нами мужчин Генсериха!

— Будьте добры ко мне, Господин, — прошептала я.

— Ты — рабыня, — бросил мне он.

— Простите меня, Господин, — всхлипнула я.

— Смотрите! — воскликну Аксель, указывая за реку.

Большой корабль отходил от пылающего причала, выплывая из клубов дыма, висевших над корабельным лагерем.

— Путешествие начинается, — прокомментировал мой похититель.

— В устье Александры сосредоточены немалые силы, которым поставлена задача остановить его, — заметил Аксель.

— С тем же успехом солома могла бы изо всех сил пытаться остановить катящийся с горы валун, — усмехнулся мой похититель.

— Но впереди его ждёт неистовая Тасса, — напомнил Господин Аксель, — и её зима.

— Я не думаю, что он сможет достичь Конца Мира, — покачал головой мой похититель. — Но, если это должно произойти, странный груз, контрабанда, может склонить чашу весов войны, возможно, решив судьбы двух миров.

— Есть ли какой-либо способ, которым можно было бы привлечь к этому внимание пани? — осведомился Аксель.

— Слишком поздно, — вздохнул мой похититель. — Путешествие началось.

Большой корабль уже вышел на середину реки. Я отметила небольшие движения огромного руля, единственного у этого корабля. Большинство гореанских судов, с которыми я успела познакомиться, имело по два больших рулевых весла. Шесть высоких мачт возвышались над кораблём, но ни один парус не был установлен. Судно несло течение.

— Тал, — сказал мой похититель, чуть не сбитый с ног, грубой нежностью слина, ткнувшегося в его бедро своей клыкастой мордой и потёршегося своим длинным мохнатым телом.

— Ты ему нравишься, — прокомментировал поведение своего товарища Аксель.

— Прежде я этого не заметил, — проворчал мой похититель.

— Мы же вместе ходили по лесу, — напомнил ему Аксель.

— Он был готов напасть на меня, — заметил мой похититель. — Ты не заметил его угрожающего рычания?

— Ты плохо знаешь слинов, — развёл руками Аксель. — Это было рычание узнавания.

— А выглядело достаточно угрожающе, — покачал головой мой похититель.

— Только для того, кто не знаком со слином, — пояснил Аксель.

— То есть, он не напал бы на меня? — уточнил мой похититель.

— Нет, — заверил его Аксель.

— И Ты об этом знал? — заключил мой похититель.

— Конечно, — кивнул Аксель.

— А вот я нет, — буркнул мой похититель.

— Как и Тиртай, — усмехнулся Аксель. — В противном случае, он, скорее всего, отправил бы сопровождать меня ещё кого-нибудь.

— Ты же утверждал, что прошедшего времени достаточно, — сказал мой похититель.

— Я хотел, чтобы Ты этому поверил, — признался он.

— Я понял, — кивнул мой господин.

— Слин — ужасный зверь, — сказал Аксель, — но у него хорошая память, и это способен к привязанности.

— Оказывается, я очень многого не знаю о слинах, — вынужден был признать мой похититель.

— К счастью для меня, — улыбнулся его друг.

— А как Ты узнал, что я не собираюсь следовать распоряжению Тиртая и возвращаться на корабль?

— А я этого и не знал, — пожал плечами Аксель.

Я задрожала, почувствовав противный холод пробежавший через моё тело.

— А я знала, — вдруг заявила Асперич. — Он сходил с ума от желания обладать этой рабыней.

— Ничего подобного! — возмутился мой хозяин.

— Он следовал за ней от самого Брундизиума, — продолжила девушка, — и в течение многих дней пытался разыскать её в тарновом лагере. А потом нашёл в корабельном.

— А ну заткнись, — нахмурился мой похититель.

— Только мой владелец, благородный Аксель из Аргентума, — торжествующе заявила она, — может приказать мне замолчать, а не Вы, Господин. Вы мне больше не хозяин. Вы меня продали за золотой тарск.

Здесь Асперич насмешливо посмотрела на меня, послав мне победную улыбку.

— Намного больше, чем Ты стоишь, — бросил мой владелец.

— Не больше, чем я стою для Акселя из Аргентума, — парировала она.

— Его заблуждения мне малоинтересны, — проворчал мой похититель.

— Моё суждение, как не печально это признавать, славится необъективностью, — развёл руками Аксель.

— Господин! — возмутилась Асперич.

— Но лодыжки у неё действительно прекрасные, — улыбнулся её хозяин.

— Я всегда находил их таковыми, — поддержал его мой похититель.

Я взглянула на лодыжки девушки, потом на свои. Мне говорили, что кандалы и шнуры хорошо на них смотрятся.

— А что, если бы я всё же сделал то, что Ты, казалось, требовал от меня, — полюбопытствовал мой похититель, — убил рабыню и вернулся на корабль?

— На корабль Ты бы не вернулся, — покачал головой Аксель. — Я бы ударил тебя в спину, когда Ты садился в лодку и не ждал нападения.

— Почему? — поинтересовался мой похититель.

— Чтобы в его распоряжении у Тиртая стало на одного миньона меньше, — объяснил Аксель.

— И Ты позволил бы мне убить рабыню? — спросил у него мой похититель.

— Я попытался бы вмешаться, — ответил тот.

— Честь? — предположил мой похититель.

— Ты что-то слышал об этом?

— Мне что-то вспоминается, — усмехнулся мой похититель.

— Я так и подумал, — кивнул Аксель. — Ещё в лесу. Однако, помимо вопросов чести, есть много лучших вещей, которые можно было бы сделать с рабыней, чем просто перерезать ей горло. Уверен, Ты согласишься со мной. Итак, у нас здесь две прекрасных рабыни. Было бы абсурдно убить их. Это всё равно, что выбрасывать монету в море. У рабынь есть своё предназначение.

— Предназначение рабынь, — добавил мой похититель.

— Конечно, — согласился с ним Аксель. — Но если Ты не хочешь ту или иную, это же не повод её убивать, тем более, что её можно продать.

Внезапно меня накрыла волна испуга. При всём моём страхе перед ним, я не хотела, чтобы мой господин меня продал. Но я знала, что он мог это сделать. Я должна попытаться понравиться ему так, чтобы у него даже мысли не возникло о моей продаже!

— На ноги, — приказал Аксель своей рабыне, и Асперич буквально вскочила с колен.

— Поднимайся, — буркнул мой владелец, и через мгновение я тоже стояла.

Оценивающие взгляды мужчин скрестились на нас, и мы замерли, стоя как рабыни, которых оценивают. Мне вспомнилось, что Аксель говорил о двух прекрасных рабынях. Асперич держала голову поднятой, так что, я тоже подняла свою. Очевидно, мужчины сравнивали нас, с точки зрения имущества.

— Превосходно, — наконец, выдал своё заключение Аксель. — Но моя лучше.

— По-моему, это очевидно, — согласился мой похититель.

Я сердито дернула руками, но рабские наручники надёжно держали их за моей спиной.

— А я думаю, Господин, — влезла в их обсуждение наших достоинств Асперич, — что мы должны признать, что Лаура, для варварки очень привлекательна.

— Многие варварки привлекательны, — поддержал её Аксель. — Просто они глупы.

— Могу ли я говорить, Господин? — кипя от негодования, поинтересовалась я.

— Нет, — запретил мой владелец. — Дело в том, что варварок находят не на руинах павшего города, или отбивают в набеге на караван, хватая первых попавшихся, да ещё и скрытых под вуалями. Их тщательно отбирают исходя из их красоты и интеллекта.

Я выпрямила тело и ещё чуть-чуть приподняла голову.

— И за их страстность, — добавил он, заставив меня густо покраснеть.

Я ничего не могла поделать с природой своего живота, с потребностями тела, с беспомощностью своих реакций на прикосновение мужчины. Но с другой стороны, почему, спросила я себя, мне нужно смущаться или стыдиться этих признаков и очевидных последствий моего здоровья, жизненной энергии, гормонального богатства? Разве не природа создала меня такой, сделала меня рабыней отдающейся рукам владельцев? И в ошейнике, и в неволе, и на Горе разве это не природа освободила меня, позволив быть собой в тысяче нюансов? Разве природа не процветает в мире, живущем по законам природы?

— Обе — превосходные рабыни, — констатировал Аксель.

— Одна, по крайней мере, — проворчал мой хозяин.

— Если спрятать любую из них в толпе раздетых свободных женщин, — сказал Аксель, — и любой сможет определить её как рабыню.

Возможно, он прав, подумала я. Мне трудно было судить. Конечно, я была рабыней. Я часто думала, что мой господин, когда впервые увидел меня на моей родной планете, рассмотрел во мне таковую, причём немедленно, даже не задумываясь.

Мужчины повернулись к реке, и мы, обе рабыни, продолжая стоять в подобающих позах, последовали за их взглядами. Большой корабль почти скрылся из виду. Ещё мгновение и он достиг бы поворота реки, полностью исчезнув из нашего поля зрения.

— Тиртай обещал хорошо заплатить, — сказал Аксель.

— Золото, женщины, флоты, города, убарат и даже убараты, — добавил мой господин.

— Мы могли бы стать могущественными людьми, — усмехнулся Аксель, потрепав косматую голову Тиомена.

— Это сомнительно, — покачал головой мой владелец, — поскольку Конец Мира, скорее всего, так и останется недостижимым.

— Тасса, — вздохнул Аксель, — непостоянна, глубока и жестока.

— И это путешествие может подтвердить эти истины, как никакое другое, — сказал мой господин.

— Терсит, — продолжил Аксель, — решил бросить вызов ветрам и морю, яростной Тассе, в самое жестокое и безжалостное из времён года.

— Он безумец, — покачал головой мой владелец.

— Возможно, — не стал спорить Аксель, — но единственный из всех, кто, если можно так выразиться, строит большие корабли.

— Ты доверял Тиртаю? — поинтересовался мой владелец.

— Нет, — ответил Аксель. — Он из тех, кто, получив требуемое, платит сталью, а не золотом.

— Тем не менее, — сказал мой владелец, — мы могли здорово разбогатеть.

— В таком случае, кажется, мы поступили опрометчиво, решив дезертировать, — заключил Аксель.

— Возможно, Господа очень многим пожертвовали, — поддакнула Асперич.

— И получили за это очень немного, чем можно было бы похвастаться, — добавил Аксель.

— Да, двух рабыни! — рассмеялась Асперич.

— А твоя рабыня высокомерна, — заметил мой хозяин. — У неё вообще есть разрешение говорить? Ты ей давал такое разрешение?

— Она всегда свободно говорила передо мной, имела она это разрешение или не имела, — усмехнулся Аксель. — Мне нравится слышать, как она говорит то, что думает.

— Я вижу, — хмыкнул мой владелец, по его взгляду, брошенному на меня, я поняла, что мне можно было не надеяться на то, что он будет со мною столь же снисходителен, как Господин Аксель.

— После этого ещё приятнее, — пояснил Аксель, — вернуть их снова на их колени.

— Я понял, — кивнул мой хозяин, явно удовлетворённый таким объяснением.

— Когда привилегия предоставлена, но не заслужена — она не очень ценится, — сказал Аксель, — зато, когда привилегия отобрана, её начинают ценить по-настоящему.

— Разумеется, — поддержал его мой владелец.

Как известно, мы красиво говорим, и мы любим поговорить. Это — одно из удовольствий нашей жизни. Соответственно немногое может больше прояснить нам нашу неволю, чем том факт, что наша речь, как все другие аспекты нашего существования, зависит от желания наших владельцев. Если у нас нет постоянного разрешения говорить, которое, кстати, может быть отменено в любой момент, от нас ожидается, что мы не будем говорить, прежде не спросив разрешения, каковое может быть дано или не дано в зависимости от настроения владельца. Насколько болезненно это, и как тяжко, хотеть говорить, страстно желать сделать это, и не иметь на то разрешения! Но это не нам, а хозяину решать такие вещи. Они не всегда хотят слышать то, что мы хотели бы им сказать, соответственно мы вынуждены держать рот на замке. Возможно, подумала я, красотке Асперич это могло бы послужить хорошим напоминанием о том, что она — рабыня. Плеть, конечно, тоже полезна в этом отношении.

Наконец, большой корабль, построенный Терситом, окончательно скрылся из виду.

— Теперь и нам пора в путь, — сказал Аксель. — И думаю, будет лучше, если мы разделимся.

— Пожалуй, соглашусь, — поддержал его решение мой господин. — Послушай, Аксель.

— Да? — выжидающе посмотрел на него тот.

— Генсерих, — продолжил мой господин, — рассуждал о возможности наличия двух многочисленных и сложных сил, у каждой из которых могли иметься шпионы в лагере другого, возможно даже занимающие довольно высокое положение.

— Что-то такое припоминаю, — кивнул Аксель.

— Почему то я думаю, что Ты — один из таких шпионов, — намекнул мой владелец.

— Возможно, — не опроверг, но и не подтвердил Аксель.

— И на кого Ты работаешь? — полюбопытствовал мой господин.

— Понятия не имею, — пожал он плечами.

— То есть, тебя наняли через агентов, — заключил мой владелец.

— Конечно.

— А какую перед тобой поставили задачу? — спросил мой хозяин.

— Чтобы присматривать за действиями Тиртая и других, — ответил его товарищ, — проверить, есть ли обман, определить, нет ли среди пани предателей, узнать, не помечены ли карты, не нагружены ли кости.

— И как? — поинтересовался мой похититель.

— Как Ты и подтвердил, — хмыкнул Аксель.

— И что же теперь с этим делать? — спросил мой владелец.

— Теперь ничего, — развёл руками Аксель. — Слишком поздно. Корабль уже идёт по реке.

Все повернули головы в том направлении, в котором уплыл корабль. Но перед нами теперь расстилалась только пустая гладь реки, тихая на утреннем солнце, обрамлённая поросшими густым лесом берегами. Тишину нарушали лишь крики птиц, ловивших рыбу, скользивших над поверхностью воды, иногда камнем падая вниз и выныривая с блестящей, серебристой, трепещущей добычей в клюве. А ещё был дым, тут и там поднимавшийся над горящими строениями и медленно уплывавший вслед за ушедшим в неизвестность кораблём.

— А что насчёт тебя? — осведомился Аксель. — Ты тоже шпионил здесь для кого-то?

— Нет, — покачал головой мой владелец.

— Желаю тебе всего хорошего, — сказал Аксель.

— И тебе тоже всего хорошего, — ответил мой господин.

Асперич поспешила ко мне и, поцеловав на прощанье, пожелала:

— Всего хорошего, Лаура. И Ты очень красивая.

— Желаю тебе всего хорошего, Асперич, — сказала я, целуя ей в подставленную щёку. — Ты тоже очень красива.

К сожалению, я не могла обнять её, поскольку мои руки по-прежнему были скованны наручниками за спиной.

— Подними мой рюкзак, — велел девушке Аксель.

— Да, Господин, — светясь от счастья, сказала она, и набросила лямки на свои плечи.

Вскоре Аксель уже входил в лес росший вдоль берега. Его путь лежал на юг. Его рабыня торопливо семенила за ним. Тиомен потёрся мордой, головой и мохнатым боком о бедро моего господина, а затем, пару раз обернувшись, поспешил вслед за Акселем и его Асперич.

Мой господин повернулся ко мне лицом.

— Нет, — остановил он меня. — Не вставай на колени. Повернись.

Я почувствовал, что он вставляет ключ в браслет, и через мгновение мои запястья были свободны. Не дожидаясь команды, я повернулась и встала к нему лицом.

Мужчина указал на землю, и я опустилась на колени.

— Ты что думаешь, что Ты — рабыня башни? — спросил он.

— Но я пока не знаю, какой рабыней я буду, — пролепетала я.

— Расставь колени в стороны, — приказал мой хозяин. — Широко! Ещё шире!

— Да, Господин, — сказала я.

— Ну что, теперь-то Ты знаешь, какой рабыней тебе предстоит быть? — усмехнулся он.

— Да, Господин, — улыбнулась я.

Теперь у меня не осталось никаких сомнений в этом вопросе. Конечно, я была немного напугана, но одновременно взволнована и возбуждена. Это довольно пугающе, знать что тебя хотят, причём хотят не как свободную женщину, но жаждут как рабыню, со всей властностью, силой и бескомпромиссностью, с какими только могут жаждать рабыню! Но всё же, какая женщина хотела бы меньшего? Какая женщина не хочет быть настолько желанной, что ею хотели бы владеть полностью и без остатка, хотели бы видеть в своём ошейнике? Рабыня многим является для своего владельца. Среди всего прочего, она его домашнее животное, его игрушка и любовница. Я надеялась, что у меня не возникнет трудностей с тем, чтобы понравиться ему. Я же не хотела снова испытать на себе его плеть.

— Я даю тебе постоянное разрешение говорить, — объявил он.

— Спасибо, Господин, — первым делом поблагодарила его я. — Я благодарю вас за спасание моей жизни. Я благодарю вас за то, что сняли с меня наручники.

— Ты часто будешь их носить, — заверил меня мой хозяин.

— Как пожелает Господин, — улыбнулась я.

— Может, Ты снова думаешь о том, чтобы сбежать? — осведомился он.

— Нет, Господин, — мотнула я головой. — На моей шее ошейник, я одета в тунику, которая едва прикрывает клеймо на моём бедре. Мне некуда бежать.

— Ты боишься меня? — спросил мужчина.

— Да, Господин, — призналась я.

Какой маленькой, беспомощной и слабой чувствовала я себя, стоя перед ним на коленях. Я была плотью далёкого мира, стоящей на коленях перед гореанским рабовладельцем.

— Это хорошо, — констатировал он, — это страх рабыни перед её господином.

— Да, Господин, — согласилась я.

— У тебя хорошо получилось оскорбить меня в лагере Генсериха, — припомнил он мне. — Это были пытки провоцирующей рабской девки.

— Простите меня, Господин, — попросила я.

— Парни Генсериха тогда от души позабавились, — проворчал он.

— Я была рассержена, — попыталась объяснить я. — Вы отвернулись от меня! Вы презирали меня. Я вас ненавидела. У меня вспыхнуло дикое желание заставить вас страдать! Я хотела отомстить вам!

— Теперь Ты уже не кажешься столь же смелой, наглой и высокомерной как тогда, — заметил мой хозяин.

— Так и есть, Господин, — поспешила заверить его я. — А это правда, что Вы купили меня?

— Правда, — не стал отрицать он.

— А могу я узнать за какую сумму?

— Ах Ты тщеславная тарскоматка, — усмехнулся мужчина.

— Господин Аксель заплатил за Асперич золотой тарск, — надула у губы я. — Неужели Лаура не стоит столько же?

— Не льсти себе, — осадил он меня.

— Так сколько Вы заплатили? — не отставала я.

— Стандартную цену, назначенную пани за смену ошейника лагерной рабыни, — пожал он плечами. — Два серебряных тарска.

— И не было никаких предложений цены или переговоров? — спросила я.

— Нет, — ответил мужчина. — Впрочем, они, конечно, предполагали, что я отправлюсь в путешествие вместе с ними. В противном случае, они не продали бы тебя мне. Скорее они бы меня убили.

— Это — больше чем сорок восемь медных тарсков, — улыбнулась я.

— Больше чем в четыре раза больше, — добавил мой господин, — если считать тарски по курсу Брундизиума.

Я знала, о существовании значительных отличий в чеканке монет от города к городу. Гореанские государства ревностно относятся к своей независимости, и во многом изолированы друг от друга. Именно поэтому в денежных расчётах обычно полагаются на весы, по крайней мере, когда речь идёт о золоте и серебре. Например, в некоторых городах медный тарск состоит из восьми бит-тарсков, а в других, например в Брундизиуме, крупном торговом порту, сто бит-тарсков составляют один медный тарск. Такое разделение, казалось бы, могло облегчить учёт тонких различий в оценке того или иного товара.

— А за сколько я пошла бы на открытом рынке? — поинтересовалась я.

— Это во многом зависит от рынка, сезона, доставки и других нюансов, — объяснил он. — На такой вопрос не может быть однозначного ответа. Но я бы предположил, что на среднем рынке, за тебя могли бы дать около двух с половиной серебряных тарсков.

— Так много? — удивилась я.

— Возможно, — пожал он плечами.

— Кажется, — улыбнулась я, — что я стала красивее.

— В ошейнике все женщины со временем становятся такими, — сказал он.

— А как высоко Вы могли бы пойти, если бы на тогах за меня началась жестокая конкуренция?

— Это моё дело, — буркнул мужчина.

— Как насчёт золотого тарска? — полюбопытствовала я.

— Ты считаешь меня слабаком? — нахмурился он.

— Ничуть, — поспешила успокоить его я.

— Я мог бы купить тебя ещё в Брундизиуме, — признался мой хозяин. — И даже до Брундизиума у меня была возможность оставить тебя себе.

— Но Вы этого не сделали, — вздохнула я.

— Нет, — развёл он руками.

— Но почему? — поинтересовалась я.

— Сам не знаю, — сказал он.

— Я не понимаю, — удивилась я.

— Что произошло? — вдруг спросил мужчина. — Что Ты сделала со мной?

— Ничего, Господин! — заверила его я.

— Может Ты меня околдовала, или чем-то опоила? — осведомился он.

— Нет, Господин, — покачала я головой.

— Тогда почему я так хотел тебя? — спросил он.

— Я не знаю, — пожала я плечами.

— Безусловно, — сказал мой господин, — я подумал, что Ты будешь хорошо смотреться в верёвках и ошейнике. Иначе Ты, смущённая земная шлюха, ничего не знающая о твоём месте и твоей природе, не оказалась бы на Горе. Возможно, тебя нужно было оставить тосковать и томиться в твоём мелочном, фригидном мире, оставить робкому, вежливому, неловкому вниманию кастрированных психологически псевдомужчин, приученных с младенчества отрицать их собственную природу, и отрёкшихся от их собственной крови, созданий патологического мира, где природе и правде противопоставляются законы, созданные теми, кто отрицает и правду, и природу.

— Это — большая честь, — заявила я, — для меня, как женщины моего мира, такого мира, быть признанной достойной гореанского ошейника.

— «Достойной»? — переспросил он, и мне показалось, что в его голосе прозвучала угроза.

— Простите меня, Господин, — пролепетала я.

— Может Ты думаешь, что женщины вашего мира, что любая женщина того мира, достойна быть рабыней гореанского мужчины?

— Нет, Господин, — прошептала я. — Мы, женщины того мира, настолько обработаны и вышколены, настолько мелочны и тривиальны, что даже не достойны быть рабынями гореанских мужчин.

— Тем не менее, — усмехнулся мой хозяин, — вы хорошо выглядите на сцене торгов и в цепях.

— Нам остаётся только надеяться, что наши владельцы будут довольны нами, — сказала я.

— Никчёмные рабыни не нужны никому, — заявил он, — Мы хотим владеть только красивыми рабынями, хотя и они по своей сути являются столь же никчёмными, именно от таких рабынь мы можем получить максимальное удовольствие, и от них мы требуем работать и служить.

— Да, Господин.

— Конечно, для мужчин нет ничего необычного в том, чтобы хотеть рабынь, — не стал отрицать мой владелец.

— Как и для рабыни — хотеть своего господина, — сказала я.

— Ты уже знаешь, что я последовал за тобой их Брундизиума.

— Когда я увидела вас на причале корабельного лагеря, во мне вспыхнула надежда, что именно так всё и было, — призналась я.

— «Надежда»? — повторил он.

— Я хотела видеть вас своим господином, — попыталась объяснить ему я, — с той самой нашей первой встречи, когда, испугавшись своих чувств, убежала от вас.

— Лгунья! — крикнул мужчина.

— Нет, Господин! — испуганно отшатнулась я.

— Я ничего не понимаю в том, что происходит, — проворчал он, сердито сжимая кулаки. — Может я — дурак, посмешище, слабак, предатель кодексов?

Он посмотрел на меня сверху вниз, и меня накрыло холодным страхом. Что могло его рассердить, да ещё и рассердить настолько? Меня ужаснула ярость, сверкавшая в его глазах. Что я такого сделала? Имело ли это отношение к нему, или ко мне, или к нам обоим? Как потемнело его лицо, каким тяжёлым стал его хмурый взгляд!

— Ты — простая рабыня, — задумчиво пробормотал он, — простая рабыня!

— Да, Господин, — неуверенно кивнула я.

— Ты ничего не стоишь, — добавил мой хозяин.

— Да, Господин, — не стала отрицать я.

— И ничем не отличаешься от бесчисленного множества других, — заключил он.

— Да, Господин, — согласилась я, напуганная до слабости в животе.

— И всё же, — покачал он головой, — как я боролся с желанием заполучить тебя!

— Господин? — удивилась я ещё больше.

— Сколько сил я потратил, пытаясь выбросить мысли о тебе из своей головы! Какие бури ненависти и отрицания я вызывал в себе, чтобы выгнать тебя из моего сердца! Но мысли о тебе всё равно терзали меня. Твой образ преследовал меня повсюду, я видел его в тёмных углах комнат, в облаках, в дожде, в трепещущих на ветру листьях, в высокой, зелёной траве! Что Ты сделала со мной, Ты просто одна из многих земных женщин, такая же бессмысленная как и все остальные варварские рабыни доставленные сюда для наших рынков? И вот теперь Ты принадлежишь мне! Но я не пойму, что заставило меня владеть тобой, стать твоим хозяином? Какие течения, какие приливы побудили меня искать тебя? Уж не думаешь ли Ты, что я смогу простить тебя за то, что Ты сделала со мной, Ты всего лишь рабыня, со мной, свободным мужчиной! Это Ты заставила меня последовать за тобой! И я следовал за тобой, начиная от далёкого мира, от Брундизиума, в тёмные, зелёные, безбрежные ужасы северных лесов, чтобы получить тебя на свою цепь, чтобы увидеть тебя у своих ног, моей собственностью! Может, Ты всё ещё не можешь понять, почему я так ненавижу тебя, после всего того, что Ты сделала со мной?

— Я слышала, что на большом корабле, — сказала я, пытаясь сменить тему и отвлечь его, — есть два основных помещения для содержания бывших лагерных, а теперь корабельных рабынь, на палубах «Венна» и «Касра».

— Так и есть, — подтвердил мужчина. — И что?

— В котором из этих помещений меня бы содержали? — поинтересовалась я.

— Палуба Касра находится ниже, — пояснил мой господин. — Естественно, лучшие рабыни размещены выше, на следующей палубе, на палубе Венна. Асперич, не будь она частной рабыней, была бы размещена на палубе Венна, а Ты в трюме на палубе Касра.

— Я поняла, — вздохнула я.

— Какая теперь разница! — возмутился мужчина. — Для тебя что, не имеет никакого значения, что Ты сделала мной?

— Конечно, меня это волнует, — поспешила заверить его я. — Ведь это в ваших руках находится плеть.

— Что за власть, — раздражённо спросил он, — прячется в этом маленьком, мягком, фигуристом теле, в лодыжках, плечах, движениях рук, подъёме головы, взгляде, в мягком блеске глаз, в дрожании губ.

— Рабыня ничего не может поделать с тем, кем она является, — сказал я.

— То есть для тебя это ничто, — спросил он, — то, что Ты вывернула наизнанку моё сердце, то, что Ты мучила меня по ночам и изводила днём, то, что Ты порвала меня пополам, заставив меня бороться с желанием?

— Рабыня не может возражать против того, чтобы быть желанной, — заметила я.

— Какую власть Ты имеешь надо мной! — в гневе закричал мой похититель.

— У меня нет никакой власти, — ответила я. — Я на коленях перед вами.

Мужчина взвыл от ярости, схватил свой рюкзак и, к моей тревоге, выхватил из него плеть. Он швырнул этот атрибут футов на пятьдесят, если не дальше и приказал:

— Принеси её так, как положено приносить плеть!

Встав на четвереньки, я подползла к плети, опустила голову и, взяв зубами длинную рукоять, рассчитанную, чтобы можно было держать её двумя руками, вернулась к нему и подняла голову. Когда он забрал у меня плеть, я снова встала на колени, откинувшись на пятки, выпрямив спину, втянув живот, расправив плечи, подняв голову, положив руки ладонями вниз на бёдра и широко расставив колени, как подобает рабыне того вида, которой, как я узнала, я теперь была.

— Я думаю, — сказала я, глядя на него снизу вверх, — Господин просто влюблён в свою рабыню.

Он замахнулся плетью, и я в страхе зажмурилась, ожидая удара. Но удара не последовало. Когда я открыла глаза, я увидела, что его рука дрожит от гнева, но затем он опустил плеть. Он выглядел угрюмым и насупленным. Я вовсе не хотела разозлить его. И уж тем более я не хотела оскорбить или унизить его. Но настолько ли это невероятно, что свободный мужчина мог бы полюбить рабыню? Должны ли его за это высмеивать его товарищи и презирать свободные женщины? Почему мужчина может испытывать приязнь к слину или кайиле, но не к рабыне? Впрочем, подумала я, рабыня это другое. Её следует презирать, пренебрегать и держать в бесчестье, поскольку она — рабыня.

Он грубо сунул плеть к моим губам.

Я была напугана.

Разумеется, это не было действием того, кто мог бы испытывать тёплые чувства к рабыне. Насколько глупым теперь казалось моё замечание мне самой. Я что, забыла о том, что была рабыней?

— Тебя что, не обучали? — процедил мой похититель.

И я принялась проявлять внимание к плети, целуя и облизывая её упругую кожу. Я делала это мягко, медленно, нежно, тщательно, покорно, почтительно и, боюсь, обольстительно. Наконец мужчина убрал плеть от моего лица, и я откинулась назад, приняла прежнее положении и замерла в ожидании. Если девушка недостаточно хорошо обслужит плеть, то ей следует быть готовой к тому, что плеть хорошо обслужит её.

К моему облегчению он спрятал, так и не применённый и даже не развёрнутый инструмент дисциплины, назад в свой рюкзак.

Церемония целования плети может быть прекрасным ритуалом, к котором рабыня признает свою покорность, своё подчинение доминированию мужчины. Это может быть очень красиво. Плеть, конечно, сама по себе, является символом доминирования. Судя по тому, с какой грубостью плеть была поднесена к моим губам, у меня не осталось никаких сомнений в том, что мои предположения относительно того, что мой хозяин мог бы питать к своей рабыне некие тёплые чувства, имели мало общего с реальностью. Фактически, это действие было больше выражением раздражения или презрения, признаком того, что владелец мог бы отнестись неодобрительно, и быть не в состоянии терпеть недозволительную самонадеянность со стороны своей собственности, простого животного.

Я должна была бы лучше думать, прежде чем что-то сказать.

— Ты думаешь, что в рабыню можно влюбиться? — спросил он.

— Простите меня, Господин, — попросила я.

— Рабыню, — сказал мужчина, — следует доминировать, подчинять, использовать для работы и удовольствий, пока она не заплачет и не закричит от потребностей.

— Да, Господин, — не стала спорить с ним я.

— А тебя следовало бы выпороть, — добавил он.

— Так выпорите меня, — предложила я, — чтобы я смогла ещё лучше уяснить, что я — ваша.

— Я наговорил много чего, о чём я не хотел говорить, хотя, наверное, должен был это сказать, — вздохнул он. — Я раскрыл те истины, которые тревожили меня и казались постыдными. Да, я признал наличие необоримого желание к тебе, жестокого как шторма Тассы, и столь же непреодолимого, сколь и неизменного, с которым я боролся, пытаясь избавиться от этой необъяснимой, мучительной жажды, и справиться с которой я оказался не в состоянии. Все мои намерения исчезли как дым, вся моя решимость рассыпалась, стоило мне увидеть тебя. А значит, Ты должна быть моей. И я не знал бы отдыха, пока Ты не стала бы моей. Ты должна была принадлежать мне. И теперь Ты, глупая земная шлюха, смеешь говорить о чувствах? Лучше дрожи и говори о подчинении, обладании и владении, да-да, владении, как любым другим предметом, товаром или животным. Именно этим Ты являешься, и только этим, предметом, товаром и животным, и именно этим Ты и будешь, разве что теперь в моём ошейнике! Да, Ты желанна, спору нет, и потому тебя хотят и жаждут, но тебя хотят и жаждут как ту, кто Ты есть, как рабыню, никчёмную, бессмысленную рабыню!

— Да, Господин, — сказала я.

Я видела, что он будет моим повелителем. Но какая рабыня хотела бы чего-то иного?

— Может, Ты хочешь быть свободной женщиной? — осведомился он.

— Нет, Господин, — ответила я ему. — Я — рабыня. Это то, чем я хочу быть.

— Жаль, — протянул мой владелец. — Если бы Ты заявила, что хотела бы быть свободной женщиной, то было бы приятно держать тебя как самую презренную из рабынь.

— Я думаю, Господин, — сказала я, — что такая женщина очень скоро начала бы просить, чтобы Вы оставили её своей рабыней, и боялась бы только того, что Вы могли бы продать её.

— Это интересное воздействие ошейника на женщину, — заметил мужчина.

— Мы принадлежим ему, — признала я.

— Я ненавижу тебя, — бросил он.

— Я попытаюсь сделать всё возможное, чтобы понравиться вам, — пообещала я.

— Ты будешь принадлежать мне, как немногие из рабынь принадлежали самым суровым хозяевам, — предупредил он меня.

— И именно так я хотела бы принадлежать, — заверила его я.

— Я слишком долго ждал, — сказал мужчина, — когда Ты станешь моей.

— И я тоже, — прошептала я, — так долго ждала этого момента.

— Нам пора отправляться, — сообщил мне он.

— Да, Господин, — вздохнула я.

Он повернулся и внезапно напрягся. Его взгляд был направлен в небо. Я тоже повернула голову туда и затенила глаза ладонью. Я не сразу смогла разглядеть то, что его взволновало. Но вот, наконец, я увидела это. Чёрную точку далеко в небе.

— В кусты, — коротко скомандовал он.

Я вскочила и метнулась к зарослям кустарника, из которых не так давно появился Господин Аксель. Мой хозяин подхватил свой рюкзак и через мгновение присоединился ко мне. Мы оба замерли, присев на корточки.

— Вероятно, вернулся разведчик, — пробормотал мужчина. — Ищет отставших и дезертиров.

— Может быть, всего лишь проверяет, не сопровождается ли корабль? — высказала своё предположение я.

— Не шевелись, — предупредил мой похититель.

Мне оставалось только пожалеть, что мне досталась белая туника. Насколько уместнее была бы в такой ситуации одежда женщин-пантер, сливавшаяся с окружающим фоном, терявшаяся среди теней, ветвей и листвы.

Мужчина медленно извлёк свой кинжал из ножен, и взял его за лезвие.

— Не двигайся, — повторил он своё предупреждение.

Мне не раз случалось видеть, как мужчины состязались около причала, метая ножи в вертикальную доску или столб с нарисованным крошечным кругом. Победителем становился тот, чей клинок воткнулся ближе всего центру этого круга.

Спустя несколько инов мы видели гигантскую тень, скользнувшую по берегу.

— Он улетел, — прошептала я.

— Нет, — не поддержал мой хозяин моего оптимизма.

— Где же он тогда? — спросила я.

— Ушёл вверх по течению, наверное, кружит над корабельным лагерем, остатками причала или частоколом. Откуда мне знать?

— Так может, нам было бы лучше зайти в лес, и начать свой путь? — предложила я.

— Подождём, — решил мужчина.

— Он на спине тарна, — сказала я. — Он ведь не сможет преследовать нас в лесу.

— Если он нас обнаружит, — объяснил он. — То может доложить о нашем существовании и приблизительном местоположении.

— Вы думаете, что он приземлится? — полюбопытствовала я.

— Как раз этого я и не думаю, — покачал мой господин головой. — Отставшие, дезертиры, беглецы — люди опасные.

— Но он может приземлиться, — заметила я.

— Для него было лучше, этого не делать, — сказал он.

— Вы бы его убили? — спросила я.

— Или он нас, — пожал он плечами.

— Мне страшно, — вздрогнула я.

— Пусть он боится, — процедил мой владелец.

— А где он? — снова поинтересовалась я.

— Не знаю, — ответил мужчина.

Прошло ещё где-то четыре ена.

Вдруг мощный порыв ветра встряхнул кусты вокруг нас. Я испуганно посмотрела вверх.

— Не шевелись! — прошипел мой владелец.

В этот момент огромная птица опустилась на берег, в каких-то нескольких ярдах от нас.

Никогда прежде я не видела тарна так близко. Даже на тренировочном поле к востоку от тарнового лагеря, по пути к Корабельному лагерю, тарнсмэн приземлил свою птицу не настолько близко. Каким маленьким казался человек рядом с этим ужасным, крылатым монстром, на фоне его широких крыльев. Голова птицы, вооружённая пугающим клювом, крутилась высоко над землёй, большие, злобные, круглые, блестящие на солнце, чёрные глаза обшаривали местность.

Всадник спустился по верёвочной лестнице и настороженно осмотрелся вокруг себя.

Мой господин немного привстал, отведя руку с зажатым в ней ножом, назад. Обычно такой нож метают резким кистевым движением сверху вниз. Но, я боялась, что расстояние было слишком велико для точного броска и для подходящего проникновения. Мужчины около причала, соревновавшиеся в метании ножа, иногда играя на деньги, делали это с дистанции в половину меньшей.

— На нём не серая униформа кавалерии пани, — прошептала я.

— Он должен быть из их кавалерии, просто он здесь не по делам кавалерии, — так же шёпотом сказал мой владелец.

— Тогда по чьим делам он здесь? — не удержалась я от любопытства.

— Заговорщиков из корабельного лагеря, — ответил мужчина. — В таких делах униформу лучше не носить.

— А что он делает? — спросила я.

— Боюсь, — покачал головой мой владелец, — ищет меня. Именно я держу в руке живого оста.

— Я не понимаю, — прошептала я.

Тарнсмэн подошёл к двум челнокам, привязанным к берегу и осмотрел их, но, по-видимому, не нашёл в них ничего представляющего интерес. Что, в конце концов, можно найти интересного в лодках, очевидно, брошенных за ненадобность на берегу. Он даже поднял и отбросил брезент, под которым скрывалось бесчувственное тело, привезённой Акселем Асперич. Затем мужчина забросил в реку три весла, а оставшимся пробил днища обеих лодок, после чего столкнул в реку и их, отправив последнее весло вслед за предыдущими. Закончив с лодками, тарнсмэн повернулся и снова осмотрел берег на восток и запад, а потом уделил внимание зарослям кустов на юге.

Я до ужаса испугалась, что он нас заметит.

— Нам следовало самим избавиться от лодок, — пробормотал мой владелец.

— Они казались брошенными, — заметила я. — В них нет ни вещей, ин продовольствия. Никаких признаков подготовки к отплытию.

— Будем надеяться, что он тоже придёт к такому выводу, — покачал головой мой хозяин.

— Вы его узнаёте? — поинтересовалась я.

— Нет, — ответил он, — но я боюсь, что это — человек Тиртая.

Я вздрогнула.

— Я слышала это имя, — прошептала я. — Мужчины обычно произносили его шёпотом.

— Вероятно, моё отсутствие на большом корабле заметили, — предположил он.

— Но не так же скоро, — попыталась успокоить его я.

Меж тем тарнсмэн поднялся в седло, свернул верёвочную лестницу и закрепил её на месте. Закончив с этим, он ещё один раз окинул окрестности долгим внимательным взглядом.

— Какой же я дурак, — вдруг прошептал мой владелец.

— И вовсе мой господин не дурак, — проворчала я.

Я давно поняла, что он был мужчиной не только богатырских размеров и силы, мужества и желания, но и огромного интеллекта. Меня бы бросило в дрожь от одной мысли солгать ему, и не просто потому, что я была рабыней, но потому что у меня был понимание того, что я беспомощно прозрачна для него, что ему достаточно просто взглянуть на меня, чтобы немедленно уличить в малейшей крупинке обмана или недомолвки. Кроме того, с него бы сталось без долгих размышлений, выжечь на моём бедре ещё одно клеймо, клеймо лгуньи, отметив меня как лживую кейджеру.

Наконец, тарнсмэн потянул один из ремней, проходивших через кольцо спереди на его седле, и огромная птица, издав пронзительный крик, от которого у меня зазвенело в ушах, ударила воздух своими могучими крыльями. Порыв ветра разбросал гальку, поднял тучу песка и пыли. Тарн подбросил себя в воздух на несколько футов, полетел низко над рекой.

— Да нет же, — воскликнул мой владелец, — дурак! И ещё какой! Ты видела, что у него на седле висел арбалет и сумка с болтами?

— Я не обратила внимания, — призналась я.

— Если бы сейчас тарнсмэны корабельного лагеря патрулировали окрестности, — сказал он, — этот парень побоялся бы подлететь к этому месту ближе пятидесяти пасангов. Его бы убили над лесом.

— Я не понимаю, — растерялась я.

— Наши тарнсмэны, — снизошёл он до разъяснений, — по-другому вооружены. У них короткие седельные луки. Они хоть и небольшие, но благодаря усилениям из роговых пластин, очень мощные и скорострельные, к тому же очень удобные для использования с седла. Такой лук можно легко направить в любую сторону, вплоть до того что назад.

— Зато я заметила, — похвасталась я, — что перед седлом зачем-то прикреплена широкая кожаная подушка, а по бокам седла есть несколько колец.

— И как по-твоему, моя маленькая смазливая варварка, для чего они нужны? — с усмешкой поинтересовался мой похититель.

— Не знаю, Господин, — пожала я плечами.

— Подушка, — объяснил он, — предназначена для того, чтобы укладывать на неё раздетую пленницу, хоть на спину, хоть на живот. А к кольцам по обе стороны седла привязывают её запястья и лодыжки.

— Я поняла, — кивнула я, живо представив себе эту картину и почувствовав охватившее меня беспокойство.

— Таким образом, тарнсмэн, если пожелает может скрашивать свой досуг во время полета, лаская свою добычу.

— Я поняла, — смущённо повторила я.

— К концу полета, — усмехнулся мужчина, — она уже будет полностью готова к железу.

— Несомненно, — не могла не согласиться я.

— Кроме того к кольцам по бокам седла, — добавил мой господин, — можно крепить добычу, в том числе и раздетых, связанных женщин.

— Ясно, — вздрогнула я.

— Тарнсмэны довольно часто устраивают набеги для поимки женщин, — сказал он.

— Чтобы сделать их рабынями? — уточнила я.

— Конечно, — подтвердил мужчина, — а разве не для этого нужны женщины?

— Но крайней мере, некоторые, — улыбнулась я.

— Такие как Ты — точно, — хмыкнул мой хозяин.

— Да, Господин, — и не подумала отрицать я, — такие как я.

С самого начала моего созревания как девушки, я жаждала владельца и рабских цепей.

— Я рада, — призналась я, — что тарнсмэн улетел.

— И я тоже, — кивнул мой похититель.

— Вы были слишком далеко, чтобы убить его, — покачала я головой. — Вам пришлось бы выскакивать из кустов и нападать на него с мечом, надеясь, что он не успеет среагировать.

— У меня был нож, — сказал он, озадаченно уставившись на меня.

— Я видела, как мужчины состязались около причала, — объяснила я. — Боюсь, Вы были слишком далеко, чтобы надёжно поразить врага. С такого расстояния нож не вошёл бы достаточно глубоко, даже если бы долетел и попал в него.

— А я и не знал, — заметил мой господин, — что Ты разбираешься таких вещах.

— Но я же смотрела, — пожала я плечами.

— Ну тогда, — усмехнулся он, — сейчас Ты посмотришь ещё раз.

— Господин? — не поняла я.

— Встань перед тем деревом, — указал он, — лицом ко мне и не шевелись.

— Вот это дерево? — уточнила я, охваченная тревогой настолько, что задрожали колени.

— Это тоже подойдёт, — махнул рукой мужчина.

— Разве я не должна стоять к дереву лицом, — спросила я, — с привязанными к нему руками, чтобы меня было удобно пороть?

— Я не собираюсь тебя пороть, кейджера, — успокоил меня он, — по крайней мере, не в этот раз, хотя твоя гладкая кожа просто напрашивается на плеть.

— А что Господин собирается делать? — поинтересовалась я, но мужчина не ответил, а только повернулся и сделал несколько шагов от меня.

— Сейчас я так же далеко, — уточнил он, — как был от нас тот тарнсмэн на берегу?

— Даже дальше, — ответила я. — Так что Господин собирается делать?

И тут слова застряли у меня в горле. Он вытащил из ножен свой кинжал.

— Не надо, Господин! — вскрикнула я, когда способность говорить ко мне вернулась.

— Не бойся, — усмехнулся мой хозяин. — Ведь нож даже не долетит до тебя с такого расстояния, а если и долетит, то не попадёт, а если попадёт, то не сможет нанести смертельную рану.

Я с ужасом смотрела, как он занёс руку.

— Не надо! — завизжала я.

— Оставайся на месте, — рявкнул он. — Не вздумай дёрнуться. Тебе не грозит ни малейшая опасность, если Ты не будешь шевелиться.

— Пожалуйста, нет, Господин! — взмолилась я.

— Клинок, — сообщил мне он, — войдет в дерево в трёх — пяти хортах слева от твой шеи. Закрой глаза, если тебе так будет легче.

Я послушно зажмурилась, дрожа всем телом. Казалось, что я простояла так, с закрытыми глазами очень долго, хотя, рискну предположить, что фактически, времени прошло совсем немного. Я уже решила, что он смилостивился и передумал бросать свой нож, когда, наконец, близко, слева от меня, на уровне моего горла, раздался внезапный, резкий, безошибочный звук, удар металла, втыкающегося в дерево, сопровождаемый гулом вибрирующего лезвия.

Я открыла глаза. Мне хватило времени ровно настолько, чтобы увидеть дрожащую рукоять, не дальше ширины ладони от моего горла, а потом свет погас. Боюсь, я потеряла сознание и упала рядом с деревом.

Глава 53

— Я хочу надеяться, — отдышавшись, промурлыкала я, — что Господину понравилась его рабыня.

— Нам понадобится ещё два дня, — не обращая на меня внимания, сказал мой владелец, — чтобы добраться до Лауриуса. В Лауру мы заходить не будем. Боюсь, что там могут оставаться те, кто дежурил в устье Александры. На другой берег Лауриуса переберёмся, воспользовавшись паромной переправой. Там всегда много народа, так что, смешаться с толпой будет не сложно. Дальше пойдём на юг. В конечном итоге, я планирую выйти к Воску где-то в районе Виктории.

Я лежала на одеяле своего хозяина. Мою левую лодыжку охватывало стальное кольцо, лёгкая цепь от которого бежала к небольшому дереву, вокруг которого и была заперта. Кроме этого браслета и ошейника на мне ничего не было. Мой господин обычно предпочитал держать меня в таком виде.

— Кажется, — припомнила я, — Виктория это небольшой город, но один из главных невольничьих рынков, где процветает оптовая и розничная продажа рабынь, не так ли? Говорят, там много рабынь переходит из рук в руки. Покупатели съезжаются туда не только из бассейна Воска, но и со всего Гора.

— Да, — подтвердил мужчина, — это действительно главный невольничий рынок на Воске.

— Рабыня волнуется, — призналась я.

— И у неё есть для этого основания, — усмехнулся он.

— Я сделаю всё возможное, чтобы понравиться моему господину, — вздохнула я.

— Конечно, — кивнул он, — ведь Ты же рабыня.

— Я боюсь, — призналась я, — что Вы нуждаетесь в средствах, и у вас особо нечего продать.

— У меня есть Ты, — напомнил мой хозяин.

— Рабыня отлично знает об этом, — сказала я, — именно это её и пугает.

— Ты знаешь, что это такое? — поинтересовался он, достав из своего кошелька жёлтый диск размером почти с его ладонь.

— Похоже на монету, — ответила я, — но кажется слишком большой для этого.

Он протянул этот предмет мне.

— Я могу дотронуться до этого? — осторожно уточнила я.

— Можешь даже подержать, — разрешил он.

— Тяжёлая, — прокомментировала я.

— Это, действительно, монета, — сообщил мой господин. — Золото. Двойной тарн чеканки монетного двора Ара.

Он протянул руку, и я торопливо, с облегчением, вернула монету.

— Она должна быть ценной, — заметила я.

— Верно, — подтвердил он. — Простой труженик мог бы работать многие годы, но так и не смог бы заработать столько, чтобы хотя бы приблизиться к её эквиваленту. Есть торговцы, которые никогда не держали в руках такую монету. Признаюсь, я и сам впервые увидел её, когда получил от Тиртая, как намёк на богатство, которое может получить тот, кто будет его верным сторонником.

— Значит, у моего господина нет проблем со средствами, — подытожила я.

— Верно, — кивнул мужчина.

— И ему нет нужды продавать Лауру, — улыбнулась я. — Он даже мог бы купить много рабынь, таких как она.

— Десятки, — сказал он.

— Я очень хочу надеяться, что он не станет этого делать, — сказала я.

— А Ты ублажи меня, — хмыкнул мой хозяин.

— Да, Господин, — промурлыкала я.

* * *

Я вытянулась на одеяле рядом со своим господином, положив голову на его бедро. Моя лодыжка по-прежнему была прикована цепью к ближайшему дереву.

— У реки, — припомнила я, — Господин сказал странную фразу. Что-то про живого оста, которого он держит в руке.

— Ты знаешь, кто такой ост? — осведомился он.

— Это — крошечная змея, обычно ярко оранжевая, — ответила я. — Ядовитая.

— Это — самая маленькая и самая смертоносная змея на Горе, — добавил мужчина. — Она очень быстрая, и может прятаться где угодно. Её укус — смерть. Спастись можно только отрезав конечность, причём немедленно, не позднее нескольких инов. Смерть, крайне неприятная, наступит в пределах нескольких енов. Укушенный обычно умоляет о том, чтобы ему помогли умереть и прекратили его мучения.

— Я боюсь, что господину грозит опасность, — прошептала я.

— Я стал хранителем опасной информации, — вздохнул он, — я знаю о пугающих, важных вещах, хотя и не до конца их понимаю. Чтобы сохранить эту информацию, предотвратить её утечку, люди готовы убивать. Немногим позволено обладать такими знаниями, и, я боюсь, немногим в течение долгого времени. Подозреваю, что к этому моменту со многими из тех, кто был по необходимости привлечён к участию в этой операции, использовался в определенных действиях вроде транспортировки, доставки, связи, сокрытии, уже покончено, и даже с существами, не такими как мы. Именно это я и имел в виду, говоря про живого оста в руке. Есть вещи, знать которые столь же опасно, как держать в руке змею.

— Должно быть, — сказала я, — речь идёт о содержимом двух больших ящиков, настолько тяжёлых, что для их переноски потребовалось несколько мужчин.

Он внезапно сел и пристально посмотрел на меня.

— Два таких ящика, — пояснила я, — о содержимом которых мне ничего неизвестно, были выгружены с той же галеры, которая доставила меня и других девушек на север. Дальше их несли через лес по суше, по крайней мере, до тарнового лагеря.

— И даже дальше, — сообщил он, — ох доставили в корабельный лагерь, а потом тайно хранили на южном берегу реки. Теперь они находятся в одном из трюмов большого корабля, замаскированные под обычный груз.

— Корабль уже в пути, — заметила я, — и, я боюсь, судя по тому, что я слышала, даже если он сможет выйти в Тассу, ему никогда не достичь Конца Мира.

— А я боюсь, — вздохнул он, — что если он всё же сможет добраться до Конца Мира, то этому миру будет грозить опасность, а может даже нескольким мирам.

— Но Вы сделали свою работу, — сказала я. — Не мне судить, хорошо это или плохо. Корабль в пути. Теперь Вы можете безнаказанно поделиться своим знание со всем миром.

— Думаю, что тех, кто держит руку на пульсе этих вопросов, немного, — предположил мой хозяин, — да и те немногие, несомненно, находятся на борту корабля.

— Корабль отбыл, — напомнила ему я. — И вряд ли он вернётся. Игра началась. Тарн взлетел. Ваша информация теперь не имеет никакого значения.

— Но я должен об этом рассказать, — заявил мужчина.

— Кому? — спросила я.

— Да, действительно, — задумчиво пробормотал он, — кому?

Тогда я поднялась на колени, взяла его правую руку, аккуратно отогнула его пальцы и, поцеловал ладонь, сказала:

— Смотрите Господин, я поцелуем сняла оста с вашей руки.

В следующее мгновение я уже была опрокинута на спину, а мой владелец, обхватив меня руками, подмял под себя.

* * *

— Тебе известна моя каста? — поинтересовался он.

— Работорговцы, — ответила я. — Конечно, Господин член касты Работорговцев.

— Я Торговец, — поправил меня мужчина. — Работорговцы — подкаста Торговцев. Разница лишь в том товаре, которым мы торгуем. Работорговцы имеют дело с мягким, живым товаром.

— Я бы предпочла, — призналась я, — чтобы Господин занимался кожей или железом, фруктами или зерном, медью или оловом, веррами или кайилами.

— Но для тебя же не секрет, — ухмыльнулся он, — почему мои товарищи предпочитают покупать и продавать женщин.

— Полагаю, что да, — улыбнулась я.

— Признаться, теперь я подумываю, — сказал он, — о чём-нибудь из других товаров, например, о ка-ла-на или шёлке.

— Я рада, что Господин задумался об этом, — улыбнулась я.

— Правда, я пока не понимаю, с чего бы это такие мысли приходят мне в голову, — глубокомысленно произнёс он.

— Как-то раз, — припомнила я, — Господин предположил, что моё возвращение к корабельному лагерю было не столько следствием моей невнимательности или случайностью, а скорее выражением моего желания вернуться к цепям, которых я сама хотела и в которых нуждалась, так сказать, к ошейнику.

— Мне кажется, что это очевидно, — пожал плечами мой владелец.

— Может быть для вас, — не стала спорить я, — но у меня не было никакого понимания этого.

— Скорее Ты просто отвергала саму мысль об этом, — рассмеялся он.

— Я очень немногое понимала в самой себе, — вздохнула я.

— Немногие из нас могут похватать, что понимают это, — сказал мой владелец.

— А ещё Вы говорили о женщинах-пантерах, которые преждевременно ослабили бдительность в лесу, — продолжила я.

— Недовольные собой, лишённые господина, — объяснил он, — они стали небрежными и вскоре уже стояли голыми на коленях перед мужчинами с ошейниками, взявшими на прицел их шеи, о чём они сами втайне надеялись.

— А что насчёт вас, Господин? — полюбопытствовала я.

— Не понимаю твоего вопроса, — удивился мужчина.

— Вы могли честно трудиться в сфере интересов Работорговцев, заниматься поиском и перепродажей самого привлекательного из всех возможных товаров, но, учитывая, что Вы, кажется, теперь задумались над идеей переключиться на другие товары, я думаю, что в это было вовлечено нечто большее. В действительности, я подозреваю, что знаю, почему вас интересовал бизнес Работорговцев, бизнес, конечно, весьма рискованный, полный тревог и опасностей, и даже связанный с путешествиями на другую планету.

— О-о? — заинтересованно протянул он.

— Вы искали особую рабыню, вашу рабыню, — заключила я.

— И Ты, значит, думаешь, что теперь я её нашёл? — уточнил он.

— Я надеюсь, что Вы это сделали, — призналась я.

— Мне принадлежали многие женщины, — заметил мой владелец. — Что насчёт Асперич?

— Она — красавица, — не могла не признать я.

— Причём гораздо красивее тебя, — добавил он.

— Несомненно, — согласилась я. — Но почему тогда Вы позволяли ей уйти, и оставили себе Лауру?

— Тарскоматка, — буркнул мужчина.

— Бесспорно, Асперич прекрасна, — сказала я. — Но я думаю, что встань перед вами необходимость выбирать между Лаурой и Асперич, то, по неким причинам, Вы предпочли, чтобы это я, а не она, ползла к вам по земле голой, умоляя о вашем прикосновении.

— Пожалуй, тебя стоило бы как следует выпороть, — раздражённо заявил мой владелец.

— Господин может сделать со мной всё, как ему захочется, — кивнула я. — Я — его рабыня.

— Ты — ничего не стоящая тарскоматка, — проворчал он. — Ты не представляешь никакого интереса. Ты — ничто!

— Вообще-то, некоторая конечная ценность у меня имеется, — заметила я, — и даже в серебре. Но мне трудно поверить, что я не представляю интерес для Господина, который последовал за мной аж из Брундизиума, несмотря на многие опасности, преследовал меня в лесу, и особенно рисковал перед самым отплытием большого корабля.

— Ты — ничто! — повторил он.

— Да, Господин, — не стала спорить я, — потому что я — рабыня.

— Ты — домашняя тарскоматка! — прорычал мой хозяин.

— Я — красивая рабыня, Господин, — парировала я. — И теперь я это знаю. А ещё я знаю, что в ошейнике стала ещё красивее, поскольку я осознала себя женщиной и рабыней. Я видела, какими глазами смотрят на меня мужчины. Уж не думаете ли Вы, что рабыня не знает, когда мужчины жаждут иметь её в своих руках? Во мне нет ничего, из-за чего Вы могли бы стыдиться. Я знаю, что я красива.

— Да, шлюха, — крикнул он, вскакивая на ноги, — Ты красива!

— Рабыня рада, — сказала я, — тому, что она нравится её господину.

— Ты — самая захватывающая и красивая женщина из всех, кого я когда-либо видел! — в ярости выкрикнул мой владелец. — С того самого первого момента, как я увидел тебя, я хотел тебя, хотел видеть тебя такой, какой вижу сейчас, моей, голой, на моей цепи, в моей собственности, моим имуществом, моей рабыней!

— А я ждала вас многие годы! — призналась я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

— А я многие годы искал тебя! — сердито буркнул мужчина.

— Не сердитесь на свою рабыню, — попросила я. — Она полностью в вашей власти. Она — ваша.

— Я должен ненавидеть тебя! — воскликнул он.

— Нет! — выкрикнула я. — Любите меня!

— Любовь? — скривился мужчина. — К рабыне!

— Простите меня, Господин, — всхлипнула я.

Казалось, мой похититель был вне себя от ярости. Он резко шагнул к своему рюкзаку, рывком открыл его и выхватил плеть. Ремни, освобождённые из зажима, хищно развернулись.

— Я люблю вас, Господин! — простонала я. — Пожалуйста, не бейте меня!

Он, сжав рукоять обеими руками, поднял плеть над головой.

— Разве даже самка слина не любит своего хозяина? — спросила я, сжавшись и каждое мгновение ожидая удара.

Мужчина опустил плеть и отвернулся от меня. Я не сводила глаз с его напряжённой спины, когда он прятал плеть в рюкзак. Потом он выдернул из-под меня свои одеяла и, расстелив их в стороне, улёгся и завернулся в них. Я попыталась подползти к нему, но цепь на лодыжке остановила меня. Я протянула к нему руку, но не смогла дотянуться.

— Пожалуйста, простите Лауру, Господин, — заплакала я. — Позвольте вашей рабыне загладить её вину.

— В Виктории я тебя продам, — объявил он.

Глава 54

В леса, раскинувшиеся к северу от Лауриуса, пришло промозглое холодное утро. Луч солнца, пронзив кроны деревьев, коснулся моего лица, заставив открыть глаза. К моему удивлению, проснулась я в тепле, укрытая его одеялом.

— Господин, — прошептала я.

Мужчина склонился надо мной, и я с радостью обхватила его руками.

— Я решил не продавать тебя в Виктории, — проворчал он.

— Почему? — не веря своему счастью, спросила я.

— Я решил избавить себя от беспокойства, связанного с необходимостью выкупать тебя обратно, — ответил мой господин.

— Рабыня просит об использовании, — прошептала я, и к моей радости он не отказался.

* * *

Цепь и кандалы уже лежали в рюкзаке. На моих плечах, поверх туники была накинута его куртка.

— Приготовься, — бросил мне господин. — Скоро выступаем.

— Куда мы направляемся, Господин? — полюбопытствовала я.

— В Викторию, конечно, — ответил он.

— Но если Вы не собираетесь меня продавать, — сказала я, — почему мы идём в Викторию?

— Это — город моего Домашнего Камня, — объяснил он.

— У вас есть Домашний Камень? — удивилась я.

— Конечно, — ещё более удивлённо уставился он на меня.

— А вот у меня нет, — вздохнула я.

— Разумеется, — усмехнулся мой владелец. — Ты же рабыня, товар, животное. У животных не бывает Домашних Камней.

— Я понимаю.

— Виктория — один из самых крупных речных портов на Воске, — сказал он. — Каждый день в него заходит до сотни галер.

— Представляю, какое там столпотворение, — покачала я головой.

— В городе много рабынь, — добавил мой похититель.

— Я по-прежнему ношу ошейник лагерной рабыни, — напомнила я.

— А кто об этом знает? — пожал он плечами. — К тому же этот мы снимем при первой возможности.

— И у меня будет новый ошейник? — спросила я.

— Конечно, — кивнул мужчина. — А почему Ты спрашиваешь?

— Ну, я подумала, — ответила я, — Господин мог бы освободить меня.

— Освободить тебя? — опешил мой владелец.

— Конечно, — сказала я, — а затем предложить мне заключить компаньонство, как это принято, а я могла бы принять, или отклонить предложение.

— С ума сошла? — осведомился он.

— Уверена, — продолжила я, — точно так же, как компаньонки могут стать рабынями, так же и рабыни могли бы стать компаньонками.

— Только глупец, — проворчал мужчина, — может освободить рабыню.

— Это — пословица, я права? — спросила я.

— Да, — подтвердил мой похититель.

Конечно, мне было это известно.

— Значит, Ты думаешь, что я — глупец? — уточнил он.

— Нет, Господин, — поспешила заверить его я. — Значит, на меня снова будет надет ошейник?

— Само собой, — кивнул он, — Ты же рабыня.

— И Вы не собираетесь освобождать меня?

— Нет, — отрезал мой владелец. — Ты не свободная женщина. Ты — рабыня. Твоя шея принадлежит ошейнику.

— Я поняла, — кивнула я.

— Тому или иному ошейнику, — добавил он.

— Но не обязательно вашем, — констатировала я.

— Конечно, — подтвердил мой владелец. — Ты принадлежишь к тому виду женщин, которые должны быть в ошейнике, которые принадлежат ошейнику. Таким подойдёт ошейник любого мужчины.

— Но Вы же будете держать меня в своем ошейнике? — уточнила я.

— Да, — ответил он.

— Вы хотите меня именно такой?

— Да, я хочу тебя такой, и Ты будешь у меня такой.

— В ошейнике?

— Да, — кивнул мой господин.

— Имуществом, бессмысленной рабыней?

— Конечно.

— То есть, Вы оставите меня себе?

— По крайней мере, пока Ты мне не надоешь, — пожал он плечами. — Вот когда я утомлюсь от тебя, тогда и продам.

— Я поняла, — вздохнула я.

— Уверен, это нетрудно понять, — усмехнулся мой похититель.

— И у меня нет никакой возможности как-либо повлиять на это? — спросила я.

— Не больше, чем у верра, тарска или кайилы, — сказал он.

— Я сделаю всё возможное, чтобы не наскучить моему господину, — пообещала я. — Я постараюсь, чтобы он был всегда мною доволен.

— Конечно, — хмыкнул мужчина. — Ведь Ты — рабыня.

— Просто я подумала, что могла бы быть для вас особенной.

— Как рабыня может быть особенной? — осведомился он.

— Я не хочу, чтобы Вы меня продавали, — призналась я.

— У тебя нет права голоса в этом вопросе, — напомнил мне господин.

— Я попытаюсь быть такой, чтобы Вы не захотели меня продавать.

— Возможно, я и не захочу тебя продавать, — пожал он плечами.

— Я очень надеюсь, что такого желания у вас не возникнет.

— Ты, конечно, и я это могу утверждать с полной уверенностью, принадлежишь к тому виду шлюхи, которые превосходно выглядят у ног мужчины, — заявил мой похититель.

— Мне остаётся только надеяться, что у меня получится сделать так, что Господин будет доволен мною, — сказала я.

— Получится, — ухмыльнулся мужчина, — в противном случае, Ты будешь наказана.

— И Вы стали бы бить меня плетью, — спросила я, — если бы я вам в чём-то не угодила?

— Разумеется, — заверил меня он, — причём немедленно и без жалости.

— А что будет написано на моём ошейнике? — полюбопытствовала я.

— То, что захочу я, — отмахнулся от меня мой владелец.

— Жаль, что я не умею читать, — вздохнула я.

— И тебя не будут этому учить, — сообщил мне он. — Ты больше нравишься мне такой, какая Ты есть, неграмотной. Это даст мне больше власти над тобой.

— Я даже не буду в состоянии прочитать свой собственный ошейник? — спросила я.

— Нет, — подтвердил он. — Но я скажу тебе, что там будет написано.

— А что там будет написано? — не унималась я.

— Возможно, что Ты — никчёмная тарскоматка, — буркнул мужчина.

— И кому будет принадлежать эта никчёмная тарскоматка? — поинтересовалась я.

— Мне, — отрезал он.

— Уверена, на моём ошейнике должно быть указано имя моего хозяина, — предположила я.

— Оно там обязательно будет, — пообещал мой господин. — Ты будешь ясно идентифицирована как моя собственность.

— И что же там можно будет прочитать, Господин? — снова спросила я.

И тогда, наконец, он сказал мне, что какова будет надпись на моём ошейнике, и я впервые услышала имя моего владельца, которое, по очевидным причинам, не должно появиться здесь.

— Красивое имя, — признала я.

— Оно не красивое, — буркнул он. — Оно сильное.

— В любом случае, — улыбнулась я, — это — имя моего Господина.

— Вот и не забывай об этом, — нахмурился мой похититель.

— Я вряд ли смогу забыть об этом, — заверила его я, — поскольку оно будет заперто на моей шее.

— Теперь Ты можешь поцеловать мои ноги, — намекнул он, — и поблагодарить меня за привилегию ношения моего ошейника.

— Рабыня, — сказала я, стоя на коленях и, снова и снова, прижимаясь губами к его ногам, — благодарит своего Господина за его ошейник.

— Продолжай, — велел мой владелец. — Мне приятно.

— Я ваша, покорная и принадлежащая, — объявила я. — И я хочу, чтобы это было так и никак иначе.

— Никак иначе не будет, — заверил меня он.

— Да, Господин, — прошептала я.

Какой счастливой я чувствовала себя у его ног. Как радостно было сознавать себя рабыней у ног своего Господина. Могут ли это понять, спрашивала я себя, свободные женщины? Дано ли свободным женщинам понять, что значит отдаться полностью, безоговорочно сдаться, любить и служить, не прося ничего и надеясь отдать всё? Впрочем, подумала я, не исключено, что многие из свободных женщин вполне могут понять это, а некоторые так наверняка, ведь что есть свободная женщина, как не рабыня на которую пока не надели её ошейник?

— Ещё, — потребовал мой господин, — ещё изысканнее, красотка кейджера.

— Да, Господин, — прошептала я.

Я не знаю, что на меня нашло в следующий момент, какой безумный импульс охватил меня. Я подняла голову и посмотрела на него, радостно и дерзко.

— Что случилось? — удивился мой владелец.

— Я не желаю для себя ничего иного, не хочу никакого другого пути, — заявила я. — Но что насчёт Господина?

— Не понял, — уставился на меня он.

— Быть может, Господин предпочел бы освободить меня, как я ранее предположила, а затем предложить мне заключить компаньонство, каковое предложение я могла бы, принять, если это меня устроит, или если прихоть возобладает надо мною, отвергнуть?

— Опять хочешь поиграть со мной? — осведомился мужчина.

— Значит, я могу заключить, — подытожила я, — что Вы намерены держать меня как рабыню.

— Ты действительно думаешь, — поинтересовался он, — что я позволил бы рабыне убежать от её цепей, любой рабыне, в том числе и такой рабыне, какой являешься Ты?

— Я не знаю, — пожала я плечами, а затем, решив, что это не будет лишним, добавила: — Господин.

— Ты — слишком рабыня, чтобы быть свободной, — усмехнулся мой похититель. — Вы слишком красива и возбуждающа для свободной.

— О-о? — удивлённо протянула я.

— Каждая клеточка твоего тела — клеточка рабыни, — заявил он.

— Да, мой Господин, — согласилась я.

— Ты — рабыня, — констатировал мой владелец.

— Да, мой Господин, — подтвердила я.

— И твой поведение стало причиной моего неудовольствия, — сообщил мне он.

— Я очень надеюсь, что я не сделала ничего, что было бы неприятно моему Господину, — пролепетала я.

К моему испугу мужчина рывком поставил меня на ноги, сдёрнул с меня свою куртку меня и потянул кончик раздевающего узла на моём левом плече. Туника мягко соскользнула вниз и легла вокруг моих лодыжек. И тогда он взял длинный шнур и связал им мои запястья, после чего толкнул меня на колени, а свободный конец шнура, привязал к стволу дерева, росшего примерно в ярде от меня.

— Господин? — дрожащим голосом произнесла я.

— Кто Ты? — спросил он.

— Рабыня, Господин, — ответила я.

— Уверена ли Ты в этом? — осведомился он.

— Я не знаю! — сказала я.

— Скоро Ты в этом убедишься, — пообещал мой похититель.

— Что собирается делать Господин? — спросила я, бросая взгляд через плечо.

К своему ужасу я увидела, что он достаёт из своего рюкзака плеть.

— Пожалуйста, не бейте меня! — взмолилась я.

Но он не стал слушать свою рабыню, обрушив на её спину град ударов.

После этого мой владелец опрокинул меня на спину и, схватив лодыжки, оттащил от ствола дерева так, чтобы мои связанные запястья повисли высоко над моей головой. А потом я была использована для его удовольствия, как рабыня, которой я была.

Закончив с этим, мужчина отвесил мне две пощёчины. Никакой жалости. Моя голова дважды мотнулась из стороны в сторону.

Наконец, он развязал мои запястья и бросил мне тунику, которую я тут же натянула на себя. Затем снова накинул куртку на мои плечи.

Сразу стало теплее.

— Ну что, Ты всё ещё думаешь, что я тебя освобожу, соблазнительная кейджера? — поинтересовался мой владелец.

— Нет, Господин, — ответила я.

У меня теперь отпали все сомнения относительно моей неволи. Я теперь сознавала себя рабыней, и только ею. Мною были недовольны, что ж, я была наказана за это, «немедленно и без жалости». Если до этого у меня и были какие-либо сомнения относительно моей неволи, то теперь они были рассеяны окончательно. Вопрос был прозрачен и прост. Я была рабыней, и только этим. Моё поведение не понравилось моему господину? Его плеть моментально дала мне это понять. Бесполезно уговаривать плеть, её тугая кожа неумолима.

Что интересно, хотя плеть внушала мне ужас, и я пошла бы на многое, лишь бы избежать её жгучих поцелуев, в этот раз я не был рассержена её вниманием. В данном случае это было полезно для меня. Я должна была быть наказана, и я была наказана. Его плеть заверила меня, что я была рабыней, причём его рабыней.

Я была рада принадлежать такому мужчине. Я была благодарна и горда, что была рабыней такого мужчины.

Украдкой рассматривая его, я задавалась вопросом, найдётся ли среди мужчин моего мира, столь многие из которых ослаблены, унижены, повреждены, запутаны в противоречиях, приучены сомневаться в себе и отрицать свои собственные гены, кто-нибудь кто смог бы хотя бы начать понимать такого мужчину. Пусть они дрожат и прячутся, и боятся даже думать о таком. Пусть они сколько угодно осуждают таких мужчин, если им это нравится, но в своём осуждении его, они осуждают, прежде всего, самих себя, если там, внутри них, ещё осталось что-либо, что можно было бы осудить.

Но гореане, и это было ясно с первого взгляда, принадлежали к человеческому роду.

Разве они нам не братья, не наши близнецы?

Так ли уж они отличаются от землян? Я так не думала. Разве что они не научились загрязнять почву и воду, не стали отравлять атмосферу, отказались унижать и позорить себя, не проявили никакого интереса к техническому прогрессу с его однообразным механическим трудом, отказались создавать ничто посреди ничего, идти по пути, ведущему в никуда.

Можно ли повернуть вспять путешествие по ложному пути? Можно ли жить, противореча природе, и не ответить за неизбежные последствия? Не лучше ли жить в согласии с природой и пользоваться всей её щедростью. Цветы и звезды не могут быть злыми.

— Приготовься, мы выступаем, — бросил мне мой владелец.

— Да, Господин, — отозвалась я, и он вручил мне свой рюкзак, уже надлежащим образом закрытый.

— Следуй за мной, — приказал мой похититель, — на два шага позади и слева.

— Да, Господин.

— Через пару дней, при некотором везении, — сказал он, — мы должны выйти к Лауриусу.

— Я — рабыня, — напомнила я. — Я не смогу выдерживать темп Господина.

— Тогда три дня, — заключил мой хозяин. — Это не имеет значения. Мы можем придумать, чем занять себя в пути.

— Я волнуюсь за большой корабль, — вздохнула я.

— К настоящему времени, — сказал мой владелец, — он либо остановлен и уничтожен в устье Александры, либо прорвался через заслон и находится где-нибудь на просторах Тассы, держа курса в направлении Дальних островов, и, боюсь, за них, на Конец Мира.

— А что насчёт таинственного груза? — поинтересовалась я.

— Приближается зима, не самое лучшее время для путешествий по широкой, бурной, жестокой Тассе, — покачал он головой. — Это время холода и льда, непроницаемых туманов и коротких тёмных дней, штормов и волн, настолько высоких, что в состоянии соперничать с летящим тарном, и столь же могучими, как горы. Тасса покончит с этим кораблём.

— Но что, если корабль выдержит, — спросила я, — что если он не потонет?

— Тогда, боюсь, — сказал мой господин, — он достигнет Конца Мира, и исполнит своё предназначение.

— То, от которого зависят судьбы миров?

— Есть такое мнение, — вздохнул он, а потом повернулся и зашагал среди деревьев.

Я торопливо семенила позади него, неся за спиной его рюкзак. Я была непередаваемо счастлива. Счастлива от того, что теперь у меня был господин, о котором я так давно мечтала. Он хорошо преподал мне, что я была его, не оставив мне ни малейших сомнений в этом.

Он был гореанином, мужчиной того вида, быть купленной которым, была бы счастлива любая женщина, тем, кто будет для неё сильным и превосходным господином, кто будет защищать её, заботиться о ней, кто покорит её и никогда не позволит ей забыть о том, что она — его рабыня. Есть такие мужчины, которые так хотят и жаждут женщину, что их не удовлетворит что-то меньшее, чем абсолютное обладание ею. Она должна им принадлежать. Она должна быть их собственностью. Они будут владеть ею и держать её только на своих условиях, на условиях господина, как свою бесправную, беспомощную рабыню.

Есть такие мужчины, и они — наши владельцы.

Я была довольна. Я была счастлива. Я шла за своим господином.

Content

Джон Норман
Контрабандисты Гора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54